Олег Кен и Александр Рупасов

Западное приграничье. Политбюро ЦК ВКП(б) и отношения СССР с западными соседними государствами, 1928–1934 гг.

Издание второе: исправленное, дополненное

Рецензенты

Заместитель директора Санкт-Петербургского института истории РАН д.и.н. Александр Николаевич Чистиков

Заместитель директора Института истории, языка и литературы Карельского научного центра РАН д.и.н. Ольга Павловна Илюха

Предисловие

Последнее десятилетие положило начало исследованию деятельности Политбюро ЦК ВКП(б), являвшегося средоточием небывалой власти. Пало многоярусное табу («секретно», «строго секретно», «совершенно секретно», «особая папка», «хранить на правах шифра» и главное из заклинаний – неформальное «только для членов партии»), некогда наложенное Политбюро на всякий живой интерес к его «трудам и дням», и контуры этого загадочного феномена прояснились. Из тумана выступили общие очертания[1], началось детальное исследование механизма функционирования и политической роли довоенного, в особенности сталинского, Политбюро[2]. За открытием доступа к некоторым архивным коллекциям Политбюро последовали первые научные публикации его документов[3].

Бесспорно, обращение к россыпям материалов Политбюро позволило приблизиться к научно обоснованному ответу на многие поставленные ранней историографией вопросы об обстоятельствах и механизмах политической эволюции СССР. Не менее важно, что новые источники позволили начать формулирование новых задач исторического исследования. Появилась возможность исследования международной политики СССР через призму деятельности Политбюро 1920-х – 1930-х гг. Одним из первых заметных шагов в этом направлении явилась публикация постановлений Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) по вопросам советско-польских отношений[4]. Авторским коллективом (Г.М. Адибеков, М.М. Наринский, О.В. Хлевнюк и др.) завершена подготовка давно ожидаемой работы о решениях Политбюро, определявших политику СССР в отношении европейских держав в 1923–1934 гг.

Предлагаемая работа представляет собой попытку расширить пространство исследования как деятельности Политбюро, так и советской внешней политики. Ее составной частью и отправным пунктом является публикация новой серии документов Политбюро. Из протоколов Политбюро (как «обычных», так и отнесенных к категории «особая папка») нами были выделены и тематически сгруппированы постановления, посвященные различным проблемам взаимоотношений СССР с западными соседними государствами. Представление постановлений – фрагментов протоколов Политбюро ЦК ВКП(б) – предваряется их описанием и обсуждением специфики этих протоколов как исторического источника. Во вступительной статье подвергнуты анализу своеобразные черты протоколов Политбюро ЦК ВКП(б), намечены подходы к тому, как «разговорить» этот то обескураживающее лаконичный, то страдающий банальным многословием источник, обнаружить, за набором клишированных текстов, участников подготовки и существо принимавшихся решений, понять, какие реальные обстоятельства скрываются за термином «решение Политбюро». Эта часть работы опирается как на достижения российских историков, так и на собственный исследовательский опыт и разыскания авторов.

Основная часть книги отведена комментариям, отражающим попытки реконструкции различных аспектов каждого из публикуемых постановлений Политбюро. Функциональная модель такой реконструкции включает установление событий и действий, приведших к внесению данного вопроса на рассмотрение Политбюро; определение мотивов инициаторов принятого решения и самого Политбюро; выявление того, что в каждом конкретном случае стояло за понятием «Политбюро» (большинство членов этого органа, группа руководителей или один из секретарей ЦК ВКП(б; обрисовка существа принятого решения в контексте двусторонних отношений и европейской политики СССР; наконец, как осуществлялось и к каким последствиям для Советского Союза и его международных связей привело рассматриваемое решение Политбюро. Выполнение этой исследовательской «программы-максимум» осложнялось несколькими обстоятельствами, совокупное действие которых побудило нас назвать полученный результат «опытом комментария». Главным из них являлось то, что, как и прежде, «разорванность архивов Политбюро, закрытость значительной их части создают для историков многочисленные трудности, а нередко непреодолимые препятствия»[5]. Эта печальная констатация не утратила своей актуальности, что, пожалуй, особенно ощутимо при обращении к внешнеполитическим аспектам деятельности Политбюро, изначально отнесенной к разряду особо секретных материй. Эти зияющие информационные пробелы авторы стремились восполнить путем использования документации других партийных инстанций и государственных ведомств СССР, зарубежных архивов. В наибольшей степени эти усилия были вознаграждены при обращении к материалам наркомата по иностранным делам; архивные учреждения, хранящие материалы не только подразделений ОГПУ (погранохрана, разведка и контрразведка), но и наркомата внешней торговли, оказались для нас закрыты. Общая характеристика использованных нами архивных источников содержится во вводных замечаниях. В тех нередких случаях, когда анализируемое решение Политбюро не находило внятного отражения в доступных материалах или оказывалась явно недостаточной наша профессиональная эрудиция, комментарии составлялись в урезанной форме (или вовсе не составлялись) – с надеждой, что новые обстоятельства и усилия коллег позволят в будущем преодолеть неполноценность предложенных трактовок. Оказываясь перед выбором – очевидная скудость комментария или неполнота публикуемых документов, мы неизменно отдавали предпочтение первому варианту. В представленной выборке из протоколов Политбюро воспроизводятся все выявленные постановления этого органа по проблемам взаимоотношений СССР с его западными соседями – Финляндией, Эстонией, Латвией, Литвой, Польшей, Чехословакией и Румынией. Те решения высшей партийной инстанции, которые, на наш взгляд, не имели самостоятельного значения либо лишь косвенно затрагивали обозначенную в заглавии тему, были помещены (изложены) в тексте комментария, а также во вступительных статьях к разделам. Первый и наиболее объемный из них посвящен постановлениям о государственных отношениях СССР с названными странами – дипломатических, экономических, культурных. Вторую проблемно-тематическую группу образуют документы о деятельности коммунистических и советских общественных организаций в западных соседних государствах, тогда как в третьем разделе собраны основные материалы о международных аспектах политики Москвы в пограничных районах и республиках СССР, а также по отношению к национальным меньшинствам (преимущественно польскому). Два последних раздела образуют постановления и комментарии о механизме подготовки, принятия и осуществления внешнеполитических решений и о кадровых перемещениях советских дипломатических (в том числе торговых и военных) представителей в соседних западных странах.

Установка на полноту публикации материалов Политбюро по проблеме отношений с западными соседями СССР и возможно детальное объяснение каждого постановления, сколь бы малозначительным оно ни представлялось, вызвана как потребностями адекватного изучения деятельности высшей властной структуры, так и второй основной задачей исследования – раскрытия механизмов рождения внешнеполитических решений, их воздействия на взаимосвязь СССР с внешним миром.

Научное понимание внешней политики России и СССР остается актуальной междисциплинарной проблемой. В то время, как наиболее важные исторические исследования советской внешней политики опирались на реконструкцию основных узлов международных отношений («external context»)[6], главные политологические усилия по ее теоретическому осмыслению были ориентированы на изучение «domestic context», построение системы внутренних детерминант внешней политики СССР[7]. Предлагаемая работа не является традиционным историческим сочинением или исследованием в одной из специальных областей международных отношений. Она была задумана как способ углубить наше понимание истоков современных политических процессов – задача, родственная обеим этим областям. Характеризуя внешнеполитические обстоятельства и дилеммы, ставшие предметом постановлений Политбюро, мы стремились с возможной полнотой представить мотивации и процедуры принятия решения, а в некоторых случаях – и реконструировать связи между международными акциями Москвы и явлениями и тенденциями, традиционно относящимися к внутренней политике государства. С другой стороны, «самосознание» советской внешней политики, восприятие большевистской элитой международных процессов мы, насколько это позволяли наши возможности, стремились сопоставить с подходом к этим вопросам со стороны партнеров Москвы, опереться на дополнительные источники – информацию, которой располагали дипломаты, разведчики и журналисты третьих стран.

История Советского Союза – во многом история восстановления, расширения и удержания статуса великой мировой державы. Неудивительно, поэтому, что специалисты по внешней политике СССР сосредоточивали свое главное внимание на его взаимодействии с великими державами, тогда как изучение советской политики в отношении «малых» восточноевропейских государств 20—30-х гг. оказалось на периферии исследовательских интересов. Последующее включение этих государств в состав республик или сателлитов СССР принижало значимость «предыстории» советского блока. В сочетании с господством «реалистической» парадигмы в понимании международных отношений, эти обстоятельства исключали государства Восточной Европы из числа значимых факторов довоенной политики СССР. Распад Варшавского блока и СССР возвратили Восточную Европу к неопределенности и плюрализму международных отношений межвоенного периода. На ее карте появились новые, в том числе ранее никогда не существовавшие, государства; как и в начале 20-х гг. Москва неожиданно оказалась перед проблемой выстраивания взаимоотношений со своими западными соседями (включая поиск ответа на старый вопрос – являются ли те ««настоящими» западными странами»[8]), а они – перед задачами внешнеполитической самоидентификации и устойчивого развития. Трудность осмысления сегодняшних проблем Восточно-Центральной Европы сочетается со сравнительной бедностью комплексного анализа взаимоотношений между СССР и его европейскими соседями в 20—30-е гг., составлявшими с точки зрения советского руководства некую общность – «санитарный кордон», отделяющий СССР от остальной капиталистической Европы, «буфер» между двумя полюсами основных мировых сил или «плацдарм» для агрессии против СССР (в конце рассматриваемой исторической эпохи превратившийся в плацдарм для советского продвижения в Центральную Европу и создания там сферы советского контроля). Все из рассматриваемых в предлагаемой работе государств (за исключением Чехословакии) в недавнем прошлом образовывали часть Российской империи (страны Балтии и Польша) или включили часть ее территории в свой состав (Румыния). Эстония и Латвия впервые утвердили свое государственное существование. Многонациональные Польша и Румыния, даже по очертанию своих географических границ, мало чем напоминали Первую Республику (будь то эпоха ее расцвета или конца XVIII в.) и довоенное Румынское королевство. Независимая полиэтничная Литва возродилась как национальное государство. Если отношения СССР с большинством других стран опирались на старый каркас договорных отношений и хозяйственных связей с наложенной на них тканью дипломатических и культурных традиций, то в Восточной Европе инфраструктура политических и экономических связей рождалась одновременно с выстраиванием политических комбинаций и определением своего места в них. СССР и другие новые государства, пережив радостное изумление по поводу своего появления на свет, быстро ощутили неуютность существования в новых границах, определившихся под влиянием военного и дипломатического случая, иллюзорных политических расчетов, временной беспомощности или неприкрытого насилия. Как в Восточной, так и в Западной Европе было широко распространено неверие в способность трех малых балтийских государств сохранить свою независимость после того, как Советская Россия преодолеет послевоенную немощь[9]. Чехословакия Масарика и Польша Пилсудского рассматривали друг друга как «Saisonstaaten». С середины 30-х гг. в политических кругах соседних с СССР государств (за исключением Польши) росли ожидания, которые У. Буллит уподобил настроениям в Афинах, Спарте и Коринфе, следившими за военными приготовлениями Филиппа Македонского[10].

Существовала ли у руководства СССР целенаправленная политика в отношении их западных соседей, или поведение Советского Союза являлось преимущественно следствием меняющихся международных комбинаций, образовывало совокупность ситуативных ответов на возникающие внешние вызовы? Являлись ли, следовательно, перемены в подходе СССР развитием или эволюцией изначальных установок или эту динамику формировало преимущественно изменение международной конъюнктуры? Какую роль в состоянии и трансформации сношений СССР с соседними государствами играли соображения внутриполитического плана (от чисто хозяйственных до вызванных борьбой течений в ВКП(б)?

Вторая группа возникающих вопросов связана с тем, какое место занимали соседние государства в контексте международной деятельности СССР, его отношений с великими европейскими государствами. Существовала ли осознанная или функциональная корреляция между советской политикой на Северо-Западном и Юго-Западном направлении (в отношении стран Балтии и Малой Антанты)? Какую роль в ее определении и осуществлении играла озабоченность Москвы взаимоотношениями с занимавшей центральное положение Польшей? Являлись ли перемены в отношениях СССР с этими странами в конце 20-х – первой половине 30-х гг. функцией образования сгустков напряжения – «очагов войны» на Востоке и Западе, или же воздействие каждого из них носило более опосредованный и сложный характер?

Наконец, как формировалась советская «внешняя политика» и какова была ее внутренняя структура, включая военно-политические, торгово-экономические, идеологические составляющие. В какой степени при решении международных проблем высшее политическое руководство следовало рекомендациям уполномоченных органов – дипломатических, внешнеторговых, военных и других, и каковы были процедуры межведомственного согласования различных интересов? Как отразились в международных действиях центральных властей запросы и давление руководителей республиканских и местных органов, партикулярные интересы и унификаторские тенденции? Как строился процесс принятия решений и насколько существенные перемены в нем произошли со вступлением СССР в «сталинскую эпоху»?

Эти проблемы, многие из которых на протяжении более полувека будоражили сознание современников и историков межвоенной эпохи, государственных деятелей и политических аналитиков, находились в фокусе внимания авторов предлагаемой книги. Читатель не найдет в ней окончательных, тем более однозначных ответов – уже хотя бы потому, что массив использованной документации образует малую толику материалов, необходимых для убедительного, всесторонне выверенного заключения. В обобщенном виде свое видение ключевых проблем советской внешней политики и отношений СССР с западными соседними государствами авторы пытались сформулировать в специальных статьях, предваряющих каждый из пяти тематических разделов книги и основанных, наряду с собственными разысканиями, на обширной и разноликой исторической литературе.

Мы надеемся, что материалы книги – будь то проблемное изложение, публикуемые документы или конкретные комментарии к решениям советского Политбюро – будут способствовать исследованию истории СССР и Восточно-Центральной Европы и размышлениям о новом «великом перемещенье сроков», малой частью которого нам выпало быть.

Основные комплексы документов (краткие пояснения)

Использованные копии протоколов Политбюро представляют собой микрофильмы машинописного текста, заверенного факсимиле Секретаря ЦК ВКП(б) (как правило, И.В. Сталина, в период его отсутствия – Л.М. Кагановича либо В.М. Молотова). Отдельные протоколы не заверены. Все протоколы снабжены порядковым номером (данного созыва) с указанием точной даты заседания Политбюро. Постановления, принятые Политбюро вне рамок заседания и после подписания предыдущего протокола, включены в протокол после воспроизведения решений, принятых на заседании, и приводятся в хронологической последовательности под рубриками «Решения Политбюро» и «Опросом членов Политбюро» с указанием даты. В отдельных случаях дата принятия постановления опросом включает два дня. Каждое постановление имеет порядковый номер и название, как правило, с указанием докладчика (докладчиков) на Политбюро, автора представленной в Политбюро записки данного вопроса либо инициатора возбуждения данного вопроса. В том случае, если в повестку дня был включен вопрос, решение по которому (или по отдельным его аспектам) принималось ранее Организационным бюро и Секретариатом ЦК ВКП(б) либо самим Политбюро, в протокол вносилось указание на номер и дату соответствующего протокола и порядковый номер постановления. Подобных точных сведений о предшествующем рассмотрении поднятого вопроса комиссиями Политбюро, республиканскими и местными партийными организациями либо центральными государственными органами в протоколах Политбюро не приводится. Большинство протоколов снабжены «Приложениями», каждое из которых имеет собственный порядковый номер и отсылку к соответствующему постановлению. Приложение состояло из проекта развернутого постановления, внесенного Политбюро и одобренного им полностью или «в основном». Доклады, представляемые в Политбюро записки, а также проекты отвергнутых им решений в изученной версии протоколов Политбюро отсутствуют. Небольшая их часть (в том числе, по некоторым внешнеполитическим вопросам), а также отдельные листы голосования опросом, проекты постановлений с внесенной в них правкой представлены в оригиналах протоколов Политбюро, составляющих дела отдельной описи[11]. Иные сопроводительные и делопроизводственные материалы к постановлениям и их оригиналы хранятся в Архиве Президента РФ и не могли быть использованы в настоящей работе.

В протоколах Политбюро с грифом «строго секретно» часть вопросов повестки дня приведена без текста принятого постановления с указанием «Решение – особая папка», что означало отнесение этого решения к категории «совершенно секретно». Принятые на заседании и в период между заседаниями Политбюро «совершенно секретные» решения оформлялись в отдельный «особый протокол». Большинство «особых протоколов» Политбюро ХIII – ХV созывов имеет, наряду с общим, дополнительный порядковый номер, в 30-е гг. эта делопроизводственная практика прекратилась, поскольку фактически на каждом заседании Политбюро рассматривались вопросы, относимые к категории «особая папка». «Особый протокол» не включал в себя ссылок на иные («строго секретные») решения и записи о присутствующих на заседании (см. ниже), в остальном не отличаясь от обычных («строго секретных») протоколов Политбюро.

В начальной части «строго секретных» протоколов Политбюро приведены сведения о присутствующих на заседании членах и кандидатах в члены Политбюро, членах и кандидатах в члены ЦК ВКП(б), членах Президиума ЦКК, а также представителей заинтересованных ведомств. Вместе с тем эти приводимые в протоколах данные носят заведомо односторонний характер, поскольку неизвестно, присутствовал ли упомянутый в протоколе партийный или государственный деятель при обсуждении конкретного внешнеполитического вопроса, включенного в его повестку дня, или же его участие в заседании носило более ограниченный характер. Соответствующая протокольная запись по существу позволяет лишь утверждать, что то или иное лицо отсутствовало на интересующем нас заседании Политбюро, так как оно не было включено в перечень присутствующих. В своих комментариях авторы учитывали эти данные (как и содержащиеся в протоколах Политбюро сведения о пребывании его членов в отпусках или длительных командировках), однако сочли излишним расширять общий объем предлагаемой работы за счет введения в его документальную часть списков присутствующих на заседаниях Политбюро. Такой подход представляется тем более оправданным, что большинство рассматриваемых решений было принято вне заседания Политбюро (путем «опроса», либо «решения»). К тому же полные списки присутствующих на заседаниях Политбюро членов и кандидатов в члены Политбюро ЦК ВКП(б), ЦК и ЦКК ВКП(б) за 1930–1940 гг., почерпнутые из протоколов Политбюро, приведены в сборнике документов «Сталинское Политбюро в 30-е годы»[12].

Фрагменты из машинописных копий протоколов Политбюро (номер и название постановления с указанием докладчика либо органа, вносящего проект решения, текст постановления, указание на направление выписки) приводятся в точном соответствии с использованным документом, включая сохранение орфографии (в том числе при передаче фамилий, политико-географических названий), пунктуации и особенностей оформления (подчеркивание, используемые сокращения). На протяжении 20-х гг. оформление постановлений Политбюро в беловых экземплярах (машинописных копиях) протоколов прошло несколько стадий с небольшим варьированием в рамках каждой из них. В 1928 г. в делопроизводстве Политбюро отказались от традиционных подзаголовков «Слушали» (с указанием пункта повестки дня и докладчиков) и «Постановили» (с изложением решения). При этом в протоколах конца 1928 – начале 1929 г. сохранялось характерное для предшествующей системы фиксации разделение на два столбца основных элементов – пункта повестки дня и собственно текста постановления. С весны 1929 г. структура протокола обрела окончательную форму сплошного изложения с абзацными отступами при фиксации каждого элемента, акцентированной подчеркиванием названия пункта повестки дня и формулы «выписки(а) посланы(а)[13]». В результате тематическое название пункта окончательно обрело функцию названия постановления Политбюро. Поскольку эти различия лишены содержательного характера, при публикации фрагментов протоколов Политбюро конца 1928 – начала 1929 г. деление на столбцы не воспроизводится.

При оформлении машинописных копий протоколов заголовок постановления (название пункта повестки дня) и указание на лица или органы, внесшие вопрос на рассмотрение Политбюро, как правило, давались в одну строку (без абзацного разделения), в некоторых случаях в две, еще реже фамилии авторов инициативных документов перечислялись в столбик (по одной в строке). Аналогичное различие наблюдается в «особых» протоколах при оформлении перечня лиц, внесших представление в Политбюро или которым «выписки посланы»: перечисление давалось столбцом либо в один абзац через запятую. При воспроизведении в тексте соответствующих фрагментов протоколов Политбюро эти особенности не учтены; как и в большинстве изученных копий, имена лиц и названия учреждений даны в том же абзаце, что и пункт постановления, адресаты выписок перечислены в строку через запятую[14].

Комментарии к решениям Политбюро основаны на привлечении материалов самого Политбюро и переписки его членов (Сталина, Ворошилова, Кагановича), Оргбюро и Секретариата ЦК ВКП(б), органов ЦКК ВКП(б), а также центральных органов исполнительной власти – наркомата по иностранным делам, наркомата торговли (с 1930 г. – внешней торговли), наркомата по военным и морским делам (с 1934 г. – наркомата обороны) и Штаба РККА и отдельных документах других ведомств (наркомата рабоче-крестьянской инспекции, ОГПУ (с 1934 г. – НКВД), наркомат путей сообщения и др.). Большую часть из них составляют документы НКИД СССР, хранящиеся в Архиве внешней политики Историко-документального департамента МИД РФ, а также отложившиеся в фондах высших партийных органов в РГАСПИ. Корпус этих материалов складывается из следующих групп.

– Записки и доклады наркома НКИД и членов Коллегии НКИД, направленные в Политбюро ЦК ВКП(б) («сессию», или «инстанцию», согласно терминологии, принятой в дипломатической переписке). Большинство использованных исходящих документов НКИД представляют собой незаверенную машинописную копию с делопроизводственными (в некоторых случаях – и с содержательными) пометами. Представленные в Политбюро записки с 1930 г. были адресованы Генеральному секретарю ЦК ВКП(б) И.В. Сталину либо Секретарю ЦК ВКП(б) Л.М. Кагановичу, в отдельных случаях – Секретарю ЦК ВКП(б) П. П. Постышеву. Несмотря на то, что в некоторых случаях Секретарь ЦК ВКП(б) В.М. Молотов председательствовал на заседаниях Политбюро и подписывал соответствующие протоколы, адресованных ему записок и докладов НКИД выявить не удалось. Как правило, обращение к Секретарю ЦК ВКП(б), в тот момент руководившему работой Политбюро, сопровождалось указанием «Копии – членам Политбюро» либо «копии тт. Молотову и Ворошилову», «копии т. Кагановичу и Молотову» и т. д. (соответствующее указание в заголовке записки приводится в примечаниях к цитируемому документу).

– Запросы членов Коллегии НКИД и руководителей Отделов НКИД в ОГПУ (с 1934 г. – НКВД) СССР («ближним соседям») и НКВМ (НКО) СССР (точнее, в подчиненное ему IV (Информационно-статистическое) Управление Штаба РККА – «дальним соседям»), а также руководителям иных высших органов управления (ВСНХ, НКВТ, НКФ, НКЛес, Госбанк СССР и т. д.). В тех случаях, когда предлагаемое НКИД решение непосредственно затрагивало интересы другого ведомства, либо было инициировано им, копия записки НКИД в Политбюро ЦК ВКП(б) направлялась руководителю соответствующего наркомата или органа власти.

– Выписки из протоколов заседаний Коллегии НКИД, содержащие постановления по конкретным вопросам взаимоотношений СССР с зарубежными странами. В связи с отсутствием доступа к материалам Коллегии НКИД, ее аутентичные протоколы получить не удалось. В связи с этим, сведения о решениях Коллегии получены из хранящихся в фондах референтур НКИД СССР выписок (в некоторых случаях содержащие секретарские записи об «особом мнении» ее членов по отдельным обсуждавшимся вопросам), а также из дипломатической и ведомственной переписки.

– Политические письма наркома, его заместителей (членов Коллегии), а также заведующих Отделами НКИД полпредам СССР. Наряду с шифрованной телеграфной перепиской (неопубликованные материалы которой использовать в настоящей работе не удалось), эти письма являлись основным каналом передачи указаний как НКИД, так и высших партийно-государственных органов для исполнения полномочными представителями СССР. Согласно распределению обязанностей между руководителями НКИД СССР, курирование 1 Западного отдела (до 1929 г. – Отдела Польши и Прибалтики) возлагалось на Б.С. Стомонякова. Руководство деятельностью 2 Западного отдела (сфера ответственности которого включала отношения СССР с Румынией и Чехословакией) до официального назначения на пост наркома осуществлял М.М. Литвинов, с осени 1930 г. эта функция была передана новому первому заместителю наркома Н.Н. Крестинскому. Большая часть текущих указаний НКИД формулировалась и (или) передавалась полпредам СССР в упомянутых странах Б.С. Стомоняковым и Н.Н. Крестинским, подписывавшими инструктивные письма (проекты писем обычно составлялись в соответствующих Отделах НКИД). В случае отсутствия курирующего отношения с данной страной члена Коллегии, директивные письма полпредствам исходили от другого члена Коллегии. Письма полпреду направлялись и от имени заведующего Отделом, однако, обычно они не были посвящены политическим вопросам. В таких случаях, как правило, письмо обязательно подписывал и один из референтов Отдела. Если отправляемый в полпредство документ подписывался заведующими разных отделов, подписи референтов не требовалось. Реже заведующий Отделом подписывал письмо вместо члена Коллегии (например, в случае, когда отправление почты совпадало со срочным вызовом члена Коллегии в Кремль).

– Политические письма, доклады, отчеты, дневники, обзоры печати, справки из полпредств СССР за рубежом. Наряду с наркоматом по иностранным делам, получателями информации из полпредств в некоторых случаях являлись другие союзные наркоматы и партийные органы, а также члены Политбюро ЦК ВКП(б. Эти материалы не только содержат сведения о процессе выполнения постановлений Политбюро и их влиянии на взаимоотношения СССР с зарубежными государствами и международную политику, но и в некоторых случаях являются бесценным источником информации о механизме выработки и мотивах принятия этих решений.

– Личная переписка полпредов и ответственных работников полпредств с руководством НКИД, содержавшая конфиденциальную информацию, в том числе об исполнении наиболее деликатных поручений (как политического, так и личного характера). Такого рода письма, как правило, являлись ответами на личные письма представителей руководства НКИД и изготавливались в одном (реже в двух) экземплярах лично отправителем. Полпред был обязан уничтожать подобные письма после прочтения, хранить копии собственных отправлений ему также воспрещалось. Содержащаяся в этих письмах полпредов информация зачастую уникальна и расширяет представления о способах достижения советской дипломатией конкретных внешнеполитических задач.

Для целей настоящего исследования дополнительный интерес представляли сообщения («информации») в НКИД и руководству других союзных наркоматов и хозяйственных органов (в основном экспортно-импортных организаций) о действиях ответственных работников, командированных ими для работы за границей, протоколы (отдельные экземпляры) межведомственных совещаний, созываемых по инициативе НКИД, разнообразные рабочие материалы Отделов и Секретариатов членов Коллегии НКИД СССР.

Незаменимыми источниками, раскрывающими процесс подготовки и осуществления решений высшей советской инстанции, явились коллекции наркомата внешней торговли (РГАЭ), наркомата рабоче-крестьянской инспекции (ГАРФ), управления делами наркомата обороны (РГВА), органов Коммунистического интернационала (РГАСПИ), местных и республиканских органов (ЦГА СПб, ЦГА РК и др.), хотя далеко не всегда нам удавалось преодолеть преграды, порожденные особенностями организации материалов различных советских ведомств и партийных органов, разорванность их фондов между различными архивохранилищами, наконец, продолжающейся обработкой значительной части документальных коллекций.

Протоколы Политбюро ЦК ВКП(б)как исторический источникпо проблемам формирования и проведениясоветской внешней политикиконца 1920-х – 1930-х гг.

Он привык внимать словам приказов как особым словам, не похожим на человеческую речь. Они имели не смысл, не значение, а собственную жизнь и власть. Дело было не в том, исполнен приказ или не исполнен. Приказ как-то изменял полки, улицы и людей, даже если его и не исполняли.

Ю. Тынянов

Историкам повезло. Материалы советского Политбюро 20—30-х гг., прежде всего – копии его протоколов, оказались первоклассным историческим источником: многообещающим и вместе с тем скрытным, тусклым и непонятным.

Никаких следов докладов Сталина «о работе стихов» в протоколах Политбюро не обнаружилось. Инициатива обсуждения на Политбюро исходила, как правило, не от его руководителей, а от нижестоящих партийных и государственных органов. За редким исключением предметом решений служили не общие проблемы, а частные вопросы. Совокупность постановлений не являет непосредственному восприятию ни их мотивов, ни системы принятия, а сами резолюции, повествуя о несостоявшейся поездке наркома, ассигновании 200 (или 2) тыс. рублей, целесообразности приезда студенческой делегации и т. д., лишь намеком касаются основных задач и механизмов формирования внешнеполитического курса.

Это обусловливает необходимость рассмотрения некоторых своеобразных черт протоколов Политбюро как исторического источника, способов подготовки и процедур принятия его решений, перспектив изыскания новых документов о внешнеполитической деятельности Политбюро.

I

Отправным пунктом для анализа протоколов Политбюро конца 1920-х – 1930-х гг. может явиться очевидная лаконичность большинства зафиксированных в них решений по внешнеполитическим делам. Как правило, подробные постановления принимались Политбюро при определении инструкций относительно переговорной позиции СССР, либо утверждении предназначенных для последующего обнародования деклараций. (Так, в протоколах Политбюро можно «обнаружить» утвержденные им тексты интервью Чичерина и Литвинова или «Законы юных пионеров»[15]. В тех случаях, когда рассматривалась целесообразность пересмотра отношений с теми или иными странами, тексты постановлений Политбюро обычно приобретали урезанную или сжатую форму[16], в них опускались указания на мотивы и международно-политический эффект, ожидаемый в результате выполнения предписываемых действий. Одной из причин тяготения к краткости являлось стремление обеспечить секретность принимаемых Политбюро решений. Болезненным уроком для высших партийных и государственных органов стало вторжение китайских спецслужб в помещение представительства СССР в Пекине (апрель 1927 г.), приведшее к захвату (и, позднее, обнародованию) секретных материалов НКИД и Коминтерна. По следам этой акции и проведенного в Москве разбирательства Политбюро 5 мая приняло обширное постановление «О пользовании секретными материалами». Оно открывалось напоминанием о «старом испытанном принципе, что секретные дела должны быть известны лишь тем, кому это абсолютно необходимо знать». Порядок пользования материалами высших партийных органов ужесточался. Для протоколов Политбюро и Пленумов ЦК устанавливался «не более, чем 3-дневный срок их возврата», а для выписок из протоколов – семидневный. Выписки из «особой папки» подлежали возврату в 24 часа; впрочем, трем государственным органам (НКИД, НКВМ, ОГПУ), а также ИККИ, являвшимся основными получателями подобного рода документов, разрешалось «оставление этих материалов на более продолжительный срок под личную ответственность руководителя учреждения». Постановление категорически запрещало хранить секретные материалы на правах личных архивов; Секретному отделу ЦК поручалось «затребовать от всех товарищей имеющиеся у них секретные материалы ЦК»[17]. Недоверие к сложившейся системе, ощущение недостаточности мер по обеспечению секретности сказалось и в некоторых формулировках Политбюро. Одно из его решений (по вопросу «тт. Молотова и Пятницкого»), зафиксированное в «особом», т. е. «совершенно секретном», протоколе, дополнительно помечено «совершенно секретно»[18]. Начиная с 1927 г. эвфемизм «инстанция», широко употреблявшийся в переписке НКИД, стал порой применяться в «совершенно секретных» решениях Политбюро (в качестве самоназвания)[19]. На протяжении последующих двух-трех лет режим секретности решений ЦК ВКП(б) продолжал совершенствоваться. В апреле 1929 г. вероятно, в связи с началом нового тура внутрипартийной борьбы, Объединенный пленум ЦК и ЦКК принял постановление, которым предписывалось: «Установить специальные меры, – вплоть до исключения из ЦК и из партии, – могущие гарантировать секретность решений ЦК и ПБ ЦК»[20]. Резолюция пленума вскоре отозвалась развернутым решением «О конспирации», принятым Секретариатом ЦК ВКП(б) по указанию Политбюро (и утвержденным им). «Институт доверенных по 2-й категории (т. е. получающих секретные документы ЦК без права вскрытия)» ликвидировался, доверенные лица, обладающие правом вскрытия таких документов, оставлялись только у членов и кандидатов в члены Политбюро, Оргбюро, Секретариата ЦК и членов Президиума ЦКК, выделенных для присутствия на заседаниях Политбюро и Оргбюро[21].

Несмотря на принятые Политбюро меры, руководящие деятели партии и государства продолжали хранить в своих личных секретариатах постановления Политбюро с грифом «особая папка», возможно, с молчаливого согласия коллег[22]. Однако на распространение важных решений Политбюро реагировало остро. В декабре 1928 г. «за рассылку по шести адресам архисекретного решения Политбюро ЦК ВКП(б) об Афганистане» заместитель наркома по иностранным делам Карахан получил выговор высшей партийной инстанции[23]. По всей вероятности, обычным явлением стала задержка адресатами протоколов Политбюро на срок свыше трех дней. Подтверждая установленный в 1927 г. порядок, Политбюро двумя годами позже распорядилось не посылать следующего протокола до возврата предыдущего, тем самым фактически санкционировав увеличение этого срока вдвое[24].

Усиление режима секретности в конце 20-х гг. в значительной мере вдохновлялось решимостью перекрыть каналы утечки сведений о международных акциях Москвы. Об этом свидетельствует принятое в августе 1928 г. постановление «О пакте Келлога» в связи с предложением исполняющего обязанности наркома по иностранным делам дать интервью об отношении СССР к Парижскому договору. «Никаких письменных документов по этому вопросу не допускать, – гласила вторая часть решения Политбюро. – Подготовка решения этого вопроса должна быть максимально конспиративна»[25]. «Решение Политбюро», принятое двумя годами позже по докладу А.И. Микояна («О Германии»), повторяло ту же мысль: «Установить, как правило, по секретным вопросам никакой переписки не вести»[26]. В соответствии с пафосом постановления, запись в протоколе оставляла неясным, относилась ли эта директива к переписке московских ведомств и их агентств в Германии, других странах или распространялась на ведение делопроизводства в центральных государственных и партийных органах.

В этих постановлениях коллективный разум Политбюро как будто нащупывал наиболее радикальное решение – вести важные международные дела на основе непосредственных устных указаний для обеспечения максимальной гарантии сохранения секретности. Эта установка, органично соединившая традиции военизированной конспирации с безусловным авторитетом диктатора, эффективно использовалась Ю. Пилсудским на всем протяжении его пребывания у власти. Однако принцип коллегиальности высшего партийного руководства и бюрократизированность подчиненных ему управленческих звеньев не позволяла последовательно провести подобную «реформу» в Советской России, по крайней мере, до конца 30-х гг. В рассматриваемый период советское руководство отыскивало собственный, промежуточный путь вариантов выработки и фиксации внешнеполитических решений, удаленный как от британского («Cabinet minutes»), так и польского («Rozmowy z Pilsudskim»). Он был найден, во-первых, в таком формулировании решений Политбюро, при котором его протоколы содержали минимальную информацию относительно дискуссий по наиболее важным международным делам. Дополнительным шагом в этом направлении стало, начиная с 1933 г., исключение из протоколов упоминаний лиц, вносивших соответствующие предложения, и докладчиков на Политбюро. Не только у современного читателя, но и у получателя машинописных протоколов стало еще меньше возможностей для разгадывания содержания или даже темы отдельных постановлений по внешнеполитическим вопросам, скрывавшихся к тому же за общими заглавиями – «Об Америке», «О Польше», «Вопросы НКИД» и проч. Во-вторых, многие важные вопросы были либо выведены за рамки рассмотрения Политбюро, либо переданы в его комиссии, либо обсуждались членами Политбюро (возможно, и на заседаниях этого органа) без каких-либо отметок в протоколе (см. ниже). Судя по доступной документации центральных ведомств, с конца 20-х гг. многие вопросы, связанные с оказанием «финансовой поддержки» политическим деятелям, оплатой услуг зарубежной прессы, согласованием военных поставок и др., в Москве вообще перестали фиксировать на бумаге.

Навязчивое стремление к «конспирации» граничило с отношением к ней как к самостоятельной ценности[27]. На практике связь между пафосными требованиями «конспирации» и рутинными операциями по охране тайны решений Политбюро была, как показывает сводка по «учетным секретным материалам ЦК XVI созыва», удивительно слабой[28]. Размышления над аксиологическими схемами, лежащими в основе древних и современных деспотических режимов, привели исследователя идеологии Китая В.А. Рубина к пониманию секретности как одного из присущих им атрибутов. Деятельность Цинь Шихуанди по строительству стен, окружавших дороги к дворцам вана, дабы сохранить в полной тайне свое местопребывание, вдохновлялась двумя различными политико-мировоззренческими доктринами. Согласно легистской концепции Шэнь Бухая, «умному правителю» следует вести себя загадочно: «он укрывается в бездействии, прячет свои мотивы и скрывает следы». Легистская секретность и тактика обмана окружающих уживалась у Циньского руководства с даосской идеей таинственности, вытекающей из недоступности и невыразимости всеобъемлющего начала[29]. Продолжая параллель, намеченную крупным синологом, можно отметить, что недоговоренность, присущая постановлениям коллективного Цинь Шихуанди совмещала соображения секретности с сознательным уклонением от попыток охватить взглядом и непротиворечиво представить в своих постановлениях общие начала проводимой политики[30]. Соответственно, смысловая структура резолюций Политбюро уровень их детализированности и степень краткости определялись существом рассматриваемых групп вопросов, отношением к ним со стороны Политбюро, и, наконец, кругом лиц, которым письменное постановление адресовалось, одним словом – широко понимаемой функциональной направленностью записей в протоколах высшего партийного органа.

В конце 20-х – начале 30 гг. происходило лавинообразное разрастание потока дел, требовавших разрешения в Политбюро[31], а его значимость как органа, коллективно вырабатывающего решения, снижается. Преобладание получают задачи санкционирования (или запрета) мер, предлагаемых представителями партийных, государственных организаций и ведомств[32] (включая Оргбюро), контроля за исполнением принятых решений, а в случае, когда принятие окончательного решения представлялось самому Политбюро нецелесообразным, – определение порядка согласования и выработки предложений, которым Политбюро давало свою санкцию. В высшей степени характерно, что оригиналами протоколов являлись серии отдельных карточек (листов), а оформление протоколов – объединение индивидуальных записей в виде единого целого, осуществлялось главным образом для удобства пользования и рассылки[33]. Под стать небольшим листам стандартной или произвольной формы был и содержательный формат преобладающей части направляемых в Политбюро предложений о развитии взаимоотношений с внешним миром – текущих вопросов дипломатии, торговли, пропаганды, культурных связей и т. д. Повторяющееся разнообразие конкретных запросов находило естественное завершение в кратких резолюциях с преобладанием ограниченного набора безусловных формул – «принять», «отложить», «передать», «назначить», «вопрос снять».

Эти императивы служили своего рода гарантией четкости передачи повеления, предупреждали возникновение двусмысленности при интерпретации решений высшей инстанции исполнителем (партийным органом, ведомством, лицом). Политбюро конца 20-х – 30-х гг. обладало авторитетом, при котором не требовалось убеждать исполнителей в целесообразности принятого им решения. Мотивирование и подробное разъяснение постановления, напротив, содержали потенциальную возможность такого истолкования директивы со стороны исполнителя, которое привело бы к действиям, противоречащим намерению Политбюро. С другой стороны, краткость решения, отсутствие в нем аргументации редуцировали возможность критической оценки путем оспаривания тех или иных тезисов постановления, более того – затрудняли само понимание его резолютивной части для всех тех, кто не был непосредственно причастен к подготовке, принятию или осуществлению постановления (включая некоторых членов Политбюро, например отсутствовавших на заседании).

В редких случаях Политбюро приходилось делать уступку обстоятельствам. В начале 1930 г. назначенный полпредом в Варшаве В.А. Антонов-Овсеенко отказался выполнить решение Коллегии НКИД о вручении верительных грамот. Ссылаясь на общий смысл ранее полученных им указаний, он апеллировал к «Сессии». Политбюро предписало полпреду «пойти к министру и вручить верительные грамоты», но при этом поручило «указать» ему, что «мы не заинтересованы в обострении отношений с поляками». Такое косвенное раскрытие мотивов решения Политбюро (очевидных, впрочем, из первой части постановления) было продиктовано, на наш взгляд, обстоятельствами более существенными, чем неуступчивость Антонова-Овсеенко. Развертываемые в УССР антипольские акции пришли в начале 1930 г. в противоречие с потребностями стабилизации отношений с Польшей: на Правобережной Украине вместе со сплошной коллективизацией начались массовые протесты крестьян. Не отказываясь от прежних установок, высшее партийное руководство тем самым давало «сигнал» московской, харьковской и минской элите проявлять сдержанность, не доводя свое рвение до обострения советско-польских отношениях[34].

Другим примером – исключением, подтверждающим правило функциональной краткости, – является важное политическое постановление «О поездке т. Литвинова», принятое опросом в конце октября 1933 г. (накануне визита наркома по иностранным делам в Париж, ознаменовавшегося секретными договоренностями с министром иностранных дел Франции о возрождении франко-русского союза)[35]. В нем говорилось:

«а) Считать целесообразной остановку т. Литвинова в Берлине и не отказываться от бесед с Нейратом, а если пожелает Гитлер, то и с ним.

б) В случае, если немцы будут предлагать подписать протокол о том, что все конфликты улажены, то идти на это можно при условии, если они публично в той или иной извиняющейся форме выразят сожаление по поводу ряда неправильных действий германских властей в конфликте о журналистах. Если же они протокола требовать не будут, то ограничиться беседой в тоне, дающем им понять, что мы не намерены углублять конфликт и готовы сделать все необходимое для восстановления прежних отношений.

в) Считать целесообразным при проезде через Париж встречу т. Литвинова с Поль Бонкуром, если соответствующее предложение т. Литвинову будет сделано»[36].

Составители этой резолюции не могли не быть осведомлены об обстановке, возникшей после окончательного выхода Германии из Лиги Наций 14 октября 1933 г. Сложившееся к середине октября англо-французское единство взглядов на недопустимость «немедленного перевооружения Германии» распалось. Решения лондонского кабинета 23 октября пока оставались тайной для Москвы, однако «исключительно дружественная» встреча британского госсекретаря с немецким послом (20 октября) и действия рейхсканцлера, впервые удостоившего английского посла в Берлине официального приема (24 октября), нашли адекватное отражение в сообщениях мировых информационных агентств: Великобритания начинала новый раунд усилий по достижению двусторонней договоренности с Германией по проблемам безопасности и вооружений. Уже по этой причине Гитлер был, менее чем когда бы то ни было заинтересован в публичном примирении с Советами и изъявлении сожалений по поводу действий властей Германии, предпринятых месяцем ранее в отношении советских корреспондентов; выступление Гитлера 24 октября содержало авансы по адресу Польши, но отнюдь не Советского Союза.

В конце сентябре Гитлер передавал через посла Дирксена и статс-секретаря Бюлова, что «хотел бы… заявить о своем твердом намерении наладить дружественные отношения с СССР кому-либо из руководящих людей из центра», поведать им, что «как политические, так и географические условия требуют безусловной дружбы между СССР и Германией и это должно быть осуществлено, как бы другие государства ни стремились создать между ними конфликт». Протянутая рука национал-социалистского рейхсканцлера была тогда отвергнута без церемоний: советские представители отвечали, что заместитель наркома Крестинский передумал ехать к немецким врачам и решил показаться венским профессорам, отчего принять приглашение Гитлера ему недосуг. Немцам дали даже понять, что Крестинский нарочно изменил свои планы, чтобы избежать общения с канцлером[37]. Для большинства получателей протоколов Политбюро эти германские обращения и ответ на них советского руководства оставались неизвестными, равно как и отказ Гитлера подвергнуть малейшей критике исполнителей его директивы о недопущении советских журналистов в Лейпциг. Будь они осведомлены об этих фактах, «читатели» «особых папок», вероятно, признали бы совершенной фантастикой директивы Литвинову относительно переговоров в Берлине[38].

Столь же лукаво было сформулировано предположение о встрече наркома с Ж. Поль-Бонкуром. Растущее одиночество Франции в кругу великих держав, сотрудничество Литвинова с Поль-Бонкуром в Женеве и, наконец, сообщение полпреда Довгалевского о том, что французский министр в беседе с ним 20 октября (т. е. до рассматриваемого здесь решения Политбюро) заявил о заинтересованности Франции в заключении с СССР договора о взаимной помощи[39], не оставляли никаких сомнений в том, что Ж. Поль-Бонкур пригласит Литвинова для дискуссии на сообщенную им ранее тему.

Практическое существо резолюции Политбюро состояло, таким образом, в признании «целесообразности» обсуждения, о котором Поль-Бонкур предупредил Москву, и в желании подготовить «общественное мнение» узкого правящего слоя к повороту в советской внешней политике. Выбор руководителей Политбюро в пользу сближения с Францией следовало объяснить более широкому кругу высокопоставленных функционеров, продемонстрировав, что вина за разрыв рапалльских отношений лежит на немцах. Рассмотрение несуразностей и асимметричности постановления «О поездке т. Литвинова» показывает, что именно эти задачи решало постановление Политбюро, на первый взгляд столь чистосердечно раскрывавшее готовность «сделать все необходимое для восстановления прежних отношений» с Германией. Напротив, принятое двумя месяцами позже постановление «О Франции», открывавшее путь сближению СССР с будущими союзниками по антигитлеровской коалиции, было лишено указаний на какие-либо мотивы, побудившие его «не возражать» против заключения «регионального оглашения о взаимной защите от агрессии со стороны Германии»[40]. Было бы, однако, опрометчиво использовать сопоставление буквального смысла этих постановлений в качестве аргумента в нескончаемой (и в значительной мере бесплодной) дискуссии о том, насколько «искренним» был «антигитлеровский курс» СССР в 30-е гг. и т. д.[41].

Проблема, думается, лежит в иной плоскости. Предложенный выше краткий критический анализ предостерегает против непосредственного восприятия «кремлевских тайн», зафиксированных в протоколах Политбюро. «Откровенность» и «красноречивость» немногих постановлений Политбюро обладала тем же общим функциональным смыслом, что и клишированность и лапидарность основной массы его решений. Во всех рассмотренных вариантах – подробная мотивация, косвенное указание на мотивы и полное отсутствие такого компонента в постановлениях Политбюро – этот смысл определялся не столько непосредственной информационной насыщенностью сообщения, сколько его социально-коммуникативными аспектами, и был связан с феноменом «сталинских сигналов» (как назвала его Ш. Фитцпатрик). Она отмечает парадоксальность положения, при котором режим, известный требовательностью к исполнению директив Центра, избегал «ясности в формулировании политической линии». «Фактом является, однако, то, что важные изменения в политике скорее «сигнализировались», чем сообщались в форме ясной и детальной директивы. Сигнал мог быть дан в выступлении и статье Сталина, или в редакционной статье, или обзоре в «Правде», или же посредством показательного процесса, или в форме опалы заметной фигуры, связанной с определенными тенденциями политического курса», – констатирует американский историк[42]. Предназначенные для распространения в среде правящей элиты[43], протоколы Политбюро выполняли сходное предназначение. Они подавали сигнал исполнителю и более широкому кругу «читателей». Если, например, сжатое «багажа не вскрывать» было адресовано руководителям ОГПУ и НКИД, ждавшим указаний относительно имущества г-жи Озолс[44], то почти одновременно принятая директива «в разговоре с румынами исходить из решения правительства СССР по бессарабскому вопросу о плебисците, обусловленном всеми гарантиями для свободного выявления населением его отношения к этому вопросу», имело в виду более широкие потребности. Партийно-государственной верхушке, встревоженной непредвиденным исходом кампании за подписание Московского протокола, Политбюро «сигнализировало», что на новые уступки Румынии оно не пойдет. Пышная фраза о гарантиях свободного волеизъявления, исходившая из круга признанных специалистов по самоопределению народов, подавала иронический знак, понятный партийному общественному мнению. Не будь нужды в расширении поля принятия этого «сигнала», Политбюро, в соответствии с обычной практикой, несомненно, поставило бы точку вместо запятой в середине фразы[45].

Новые исследования и наблюдения позволяют подтвердить издавна существовавшее представление о том, что практика «конспирации» и «сигнализации» «сознательно или бессознательно» использовалась правящим режимом для укрепления и освящения своей власти, придания ей сакральных свойств[46]. Применительно к сухим протоколам ПБ ЦК ВКП(б) эти характеристики, думается, чрезмерно метафоричны. Несомненно, однако, что поиски устойчивой легитимации и организации власти, занимавшие Сталина и его коллег по Политбюро, во многих важных отношениях следовали проложенными (и замшелыми) историческими тропами. Отрицание принципов, на которых основывались современные государственные институты, заставляло большевистский режим подкреплять властные механизмы архетипическими ритуальными нормами. Архаизация методов управления экономикой в конце 20-х – начале 30-х гг. дала сильный импульс «опрощению», примитивизации способов осуществления власти в целом[47]. Почти одновременно завершилось изгнание из правящей элиты «инородных» групп, оппозиционная деятельность которых являлась попыткой, в частности, заставить партийное большинство уважать современные, «парламентские» методы борьбы[48]. Осуществлявшиеся под лозунгом «модернизации» перемены обескровили современные элементы культуры большевизма; дискуссия об «азиатском способе производства» и взаимоотношения Петра и Ивана с боярством оказались ближе к актуальной политической проблематике режима, чем французский коммунальный эксперимент 1871 г. Неудивительно поэтому, что официальные записи высшего органа власти несли на себе отпечаток забот, во многом характерных для возносящихся элит традиционных обществ – укрепление социального престижа высшей инстанции, стабильное функционирование иерархически подчиненных уровней власти при одновременном демонстрировании лояльности к старинным родоплеменным институтам (или уставу и традициям большевистской партии – коллективности руководства, партийной демократии и проч.)[49].

Особенности языка протоколов Политбюро не только отражают их прикладное назначение и бюрократическую рутину, но и свидетельствуют о формировании дискурса – особого использования языка для выражения устойчивых психоидеологических установок «инстанции». Этот дискурс предполагал и создавал особого «идеального адресата», un Destinaire idéal, по определению П. Серио[50], – такого типа «воспринимателя» высказывания, который «принимает все пресуппозиции каждой фразы, что позволяет дискурсу осуществиться; при этом дискурс-монолог приобретает форму псевдодиалога с идеальным адресатом, в котором (диалоге) адресат учитывает все пресуппозиции»[51]. Тенденция к сжатию смысловых компонентов, являющихся условием истинности суждения (например, анализа международной ситуации), в текстах протоколов возмещалась широкой эксплуатацией прагматической пресуппозиции. Утверждения типа «считать целесообразным при проезде через Париж встречу т. Литвинова с Поль-Бонкуром, если соответствующее предложение т. Литвинову будет сделано» дарили адресату подсознательную уверенность в том, что такое решение является единственно правильным, поскольку смысловое обоснование подменялось прагматической суппозицией – чем-то само собой разумеющимся для источника высказывания (в самом деле, странно было бы отказываться от приглашения встретиться и поговорить, если оно исходит от представителя страны, с которой установились неплохие отношения!). Практика умолчаний приглашала адресата, принявшего эти правила игры, к сотворчеству, достраиванию отсутствующих в тексте компонентов по аналогичному образцу. Желающий «понять» резолюцию «багажа не вскрывать» мог легко дополнить это высказывание известными ему «ввиду нецелесообразности», «мы не заинтересованы в обострении отношений с латышами» и прочими прагматическими (или псевдосемантическими) пресуппозициями. В результате отрывистые монологичные постановления трансформировались в «псевдодиалог» авторов с читателями. Осуществляемые через систему рассылки протоколов и ознакомления с ними, систематические упражнения в заочных вертикальных собеседованиях (в разных формах проходящих через всю советскую эпоху) вырабатывали поистине «идеального» участника социально-языковой игры[52].

«Дискурс Политбюро» приглашал адресатов к «диалогу» с «инстанцией» и вместе с тем вводил его в жесткие рамки. На такое социальное значение языковых клише, столь характерных для языка протоколов Политбюро, еще в 30-е гг. обратил внимание академик А.Д. Сперанский. Начав с утверждения, что Сталину «чужды заботы стилиста», он нечаянно пришел к заключению: «Он не боится повторений. Мало того, он ищет их. Они у него на службе. Он, как гвоздем, прибивает к сознанию то, что является формулой поведения»[53]. «Формула поведения» исполнителей и даже участников принятия решений Политбюро, культивировавшаяся стилем его протоколов, состояла в старательной ограниченности – добровольном отказе от видения общих задач, издании и буквальном исполнении частных директив[54]. Протоколы Политбюро свидетельствуют, что в его недрах уже в конце 20-х гг. (когда Генеральному секретарю еще приходилось выступать с длинными полемическими речами) рождалось понимание таинственной краткости как средства повышения авторитета власти. Описывая присущую «архетипу высокой престижности» сдержанность во всех проявлениях жизненной энергии, исследователи отмечают: «Обычно говорят, что царь с трудом двигался, так как на нем была тяжелая одежда, однако можно сказать и наоборот: царь надевал тяжелую одежду для того, чтобы не иметь возможности быстро двигаться»[55]. С не меньшим основанием можно утверждать, что неясность резолюций Политбюро была вызвана не столько функциональной необходимостью заключить их в броню краткости (в нее облачали и самые тривиальные решения), не только обремененностью множеством дел (в приложения к протоколам Политбюро нередко включались проекты постановлений и дипломатических нот, которые на следующий день должны были распространяться миллионными тиражами), но и стремлением придать всей процедуре decision-making величавость, достойную древнего Кремля, окружить ассигнование 30 тыс. рублей ореолом эзотерической недосказанности и, в конечном счете, утвердить социальную дистанцию между источником верховной власти и иерархически соподчиненными сферами исполнителей ее воли.

Широкое понимание функций официальных записей Политбюро как социально-культурного феномена позволяет лучше понять их некоторые делопроизводственные особенности, в частности параллельное составление «обычных» и «особых» протоколов, направление выписок из «особых протоколов», отсутствие стенограмм заседаний Политбюро.

Начиная с 1923 г., в преддверии развязки национально-революционного кризиса в Германии, Политбюро ЦК РКП(б) перешло к новой системе фиксации своих решений[56]. Они крайне неполны, и отсутствие в них, в числе прочих лакун, сопроводительных документов и постановлений «особой папки» может быть вызвано позднейшей обработкой дел в архиве ЦК КПСС. Наиболее масштабные секретные постановления стали исключаться из корпуса «строго секретных» протоколов и заноситься в протоколы Политбюро с грифом «особая папка» («совершенно секретно») с оставлением в исходном протоколе пометы «Решение – особая папка». Несмотря на различный уровень секретности, между «особыми» и «обычными» протоколами существовало полное совпадение в формулировках вопроса и указании лиц или учреждений, представивших его на усмотрение Политбюро[57]. Обозначенные в «совершенно секретных» протоколах одним или двумя инициалами, докладчики и лица, деятельность которых стала предметом решения Политбюро, не расшифровывались и в «особых» протоколах[58]. Как правило, все содержание принятого решения относилось к одному из двух видов протоколов, и оно заносилось в него целиком[59]. Постепенно практика придания части постановлений более высокой степени секретности привела к образованию двух параллельных систем записи постановлений, при которой решения, принятые на заседании Политбюро и в промежутках между заседаниями, распределялись между «обычными» и «особыми» протоколами, так что к началу 30-х гг. количество «особых протоколов» фактически совпало с числом заседаний Политбюро и необходимость в дополнительной нумерации отпала.

Число документов, относимых к наиболее конфиденциальным, быстро росло; «особая папка» пополнялась в значительной мере за счет перенесения в нее большинства внешнеполитических дел. Если не считать вопросов о назначениях представителей СССР за рубежом (полпредов, торгпредов, военных атташе, руководителей и членов делегаций на международных конференциях и т. д.[60]), то в «особую папку» направлялись все иные постановления Политбюро по проблемам взаимоотношений СССР с внешним миром, независимо от того, насколько важным или секретным было существо конкретного решения. Часть внешнеполитических постановлений, однако, продолжала фиксироваться в «обычных» протоколах, копии которых подлежали более широкому распространению, нежели «особые папки». Выявить определенные правила, которыми руководствовалось Политбюро (или Секретарь ЦК ВКП(б), руководивший провесом подготовки и принятия решений, подписывавший протокол) при распределении своих постановлений между двумя видами протоколов, оказалось невозможным. Можно констатировать лишь, что все решения по экспортно-импортным операциям, осуществлявшимся сверх ранее утвержденного валютного плана, – будь то, например, закупка свиней на 30 тыс. рублей или приобретение картин за 2 тыс. рублей[61] – никогда не заносились в рассылочные «обычные» протоколы. Этот подход отчасти объяснялся тем, что финансовые аспекты самих валютных и экспортно-импортных планов относились к категории повышенной секретности, источником дополнительных ассигнований являлся, как правило, «торгово-политический контингент» – резервный фонд валюты, о существовании и тем более размерах которого знал крайне узкий лиц, отчасти – в стремлении избежать ревнивых претензий со стороны ведомств, которым в дополнительных тратах отказывалось[62]. Среди постановлений по международным делам, включенных в обычные протоколы, удельный вес решений о снятии с повестки дня или откладывании поставленного вопроса был выше, чем других (о принятии предложений ведомств, внесении в них изменений и т. д.)[63]. Четкой содержательной или тематической границы при распределении внешнеполитических решений между двумя видами протоколов не существовало. Так, в сентябре 1933 г. – январе 1934 гг. Политбюро четырежды рассматривало вопросы об организации воздушного сообщения между Польшей и СССР. Два из них, имевшие принципиальное политическое значение, – о принятии предложений НКИД на этот счет (сентябрь 1933 г.) и об отказе от продолжения переговоров с Польшей (январь 1934 г.) – вошли в «обычные» протоколы ПБ. Два других постановления, касавшиеся хода авиационных переговоров (ноябрь 1933 г.) – были отнесены к категории «особая папка»[64]. 26 и 27 июля 1934 г. Политбюро утвердило решения под одинаковым названием («О посылке хлеба пострадавшим от наводнения в Польше»), причем одно из них как «строго секретное» вошло в «обычный» протокол, а другое – в «особый»[65]. Вряд ли можно объяснить деловыми мотивами (в том числе, соображениями конфиденциальности) тот факт, что два решения 1933 г. о советско-польских торговых соглашениях оказались доступны всем получателям протоколов Политбюро, а постановление вступить в переговоры с Польшей о координации продаж двойных шпал из лиственницы было заключено в «особую папку»[66]. Не исключая элементов делопроизводственного произвола, приходится признать, что параллельное ведение двух видов протоколов ПБ имело некие дополнительные функции, а распределение между ними вопросов внешнеполитической проблематики вызывалось мотивами, лежащими в иной сфере. Вероятно, эта практика отражала и конструировала определенный тип взаимоотношений Политбюро с адресатами его протоколов. Для представителей правящего слоя, получавших «обычные» протоколы, поддерживалась иллюзия их «причастности» к международной деятельности Политбюро. Значение имело не существо тех или иных частных решений, которые сохранялись в этих протоколах, а сам факт наличия в них записей о проводимых внешнеполитических акциях – перечней вопросов повестки дня и немногих содержательных постановлений. Вместе с тем перенесение в «особые папки» подавляющего большинства внешнеполитических резолюций подтверждало исключительность положения группы избранных, знакомившихся с их содержанием. Иерархичность протоколов Политбюро воспроизводила и акцентировала статусные различия внутри узкого правящего слоя[67].

О решении Политбюро, включенном в «обычный протокол», его исполнитель должен был узнать из посылаемой ему выписки, но также и из рассылаемого общего текста. При этом должностное лицо (или лица), ответственное за осуществление решения Политбюро, в протокольной записи не указывалось; неясно поэтому, кем и как определялся адресат направляемой выписки (вероятно, Секретный отдел направлял ее либо руководителю соответствующего органа, либо докладчику или автору записки в Политбюро). Фиксация постановления в «особом» протоколе влекла за собой персонализацию ответственности исполнителя перед Политбюро: большинство резолютивных записей сопровождалось указанием «Выписка послана т…». В тех случаях, когда постановление содержало несколько пунктов, относившихся к сфере деятельности различных партийных и государственных органов, представителю каждого из них направлялась выписка из соответствующей части постановления. Как правило, выписки по международным делам адресовались наркомам, их заместителям, членам Коллегии. Выписка могла отправляться как в московское учреждение, так и, в виде шифровки, в республиканские партийные органы (например, в Минск или Киев). В тех случаях, когда прямым исполнителем директивы Политбюро оказывалось должностное лицо, находившееся за рубежом (будь то полпред или находящийся в служебной поездке нарком), выписка была адресована одному из находившихся в Москве руководителей наркомата. Пересечь границу Союза ССР могла шифрованная телеграмма НКИД в зарубежное полпредство (текст которой мог быть утвержден на заседании Политбюро), но ни в коем случае не «выписка», сколь бы внешне бессодержательной она ни была. Единственный известный факт направления за пределы СССР выдержки из протокола Политбюро относится к началу 20-х гг. и связан с весьма специфической обстановкой. В 1922 г. нарком Чичерин в своем письме полпреду в Финляндии полностью воспроизвел фрагмент протокола с постановлением Политбюро, рекомендуя адресату не предпринимать шагов к выполнению некоторых из намеченных в нем мер[68]. Отмеченная выше краткость большинства постановлений Политбюро означала, что выписка из протокола лишь условно выполняла функцию передачи исполнителю информации о существе директивы, особенно если он лично присутствовал на заседании Политбюро. Так, выписка, направленная Литвинову (с соблюдением, надо полагать, всех мер предосторожности) по итогам «решения Политбюро» «О Чехо-Словакии» гласила: «Вопрос снять»[69]. Если Литвинов, представивший свои соображения на этот счет, присутствовал при принятии решения, выписка не несла для него полезной информационной нагрузки, если же дело разбиралось в его отсутствие, она ничего не сообщала о политических мотивах решения, об отношении Политбюро к существу поставленных в инициативной записке проблем.

Создается впечатление, что система рассылки выписок являлась в значительной мере символической процедурой. Направлением выписки Политбюро утверждало прямую – поверх институциональных барьеров – связь между своей волей и обязанностью избранного им в исполнители лица. По следам решения о начале торговых переговоров с Латвией (август 1932 г.), Б.С. Стомонякову, назначенному Политбюро руководителем советской делегации, была направлена выписка, включавшая только пункт о его назначении. Другая часть постановления («довести до сведения Лат[вийского] пра[вительства], что мы готовы приступить к переговорам в Москве в середине сентября») была сообщена только М.М. Литвинову[70]. Разумеется, Стомоняков был осведомлен о сроке начала переговоров, а Литвинов – о том, что его заместитель назначен главой советской делегации. Тем не менее, Политбюро сочло нужным демонстративно вмешаться в распределение ролей между наркомом и его заместителем при осуществлении своего решения. Информационная незначительность выписки для того, кто уже получил устное распоряжение Политбюро, восполнялась другими ее функциями: напоминанием о фиксации буквальных обязанностей получателя перед «инстанцией»; подтверждением положения адресата на нетвердых ступеньках иерархической лестницы и, наконец, установлением взаимосвязи между полученным указанием и статусом получателя в политико-бюрократической системе. В феномене «выписок» дополнительно раскрывалась символическая насыщенность «постановлений Политбюро»; прозаическая «выписка» функционировала как жест власти, неоспоримый по определению[71].

В контексте высказанных соображений о конспиративности и функциональности протоколов ПБ ЦК ВКП(б) и их символической природе представляется симптоматичным неуспех попыток обнаружить стенограммы заседаний Политбюро конца 20-х – начала 30-х гг.[72]. Регламент работы Политбюро предусматривал стенографирование докладов и заключительных слов, а в некоторых случаях – и выступлений в прениях. Известно, что в начале 20-х гг. при обсуждении важнейших внешнеполитических дел на заседаниях Политбюро велись если не стенографические, то подробные секретарские записи, в которых излагались мнения его членов[73]. Однако единственное в конце 20-х гг. упоминание в протоколах Политбюро о его стенограммах имеет негативный отпечаток: «Воспретить всем, получающим оригиналы стенограмм заседаний Политбюро и пленумов ЦК для исправления, снятие с них для себя каких бы то ни было копий»[74]. Вероятно, после подавления «правого уклона»[75] запись дебатов в Политбюро прекратилась. На заседаниях Оргбюро (по крайней мере, до 1931 г.) такие записи изредка велись, с указанием в протоколе, что «вопрос стенографировался»[76]. Подобные отметки делались и в протоколах Политбюро середины 20-х гг. Нельзя исключать, что такого рода пометы и даже сами стенограммы могут быть обнаружены в пока недоступных коллекциях материалов Политбюро. Однако механизмы фиксации решений, отраженные в протоколах Политбюро конца 20-х – начала 30-х гг., делают крайне маловероятным существование массива официальных стенограмм или секретарских записей («конспектов») его заседаний этого периода, в особенности, посвященных обсуждению проблем внешней политики. Более перспективным для реконструкции дискуссий в Политбюро представляется поиск личных записей, сделанных в ходе заседания[77] или непосредственно после него[78], а также анализ сопроводительных материалов, изучение исправлений, внесенных в проекты решений, и других помет в черновых протоколах Политбюро[79].

II

Рассмотрение особенностей протоколов Политбюро с точки зрения их социально-знаковой природы позволяет обратиться к процедурам и реальным обстоятельствам, предшествовавшим фиксированию его решений, – внесению вопросов в Политбюро, формированию его повестки дня, способам принятия решений, распределению ролей между членами руководства, участвовавшими в этом процессе.

Внесение предложений в Политбюро. Инициатива рассмотрения Политбюро международных дел в большинстве случаев исходила от центральных советских ведомств. В некоторых случаях с предложениями, носящими международно-политический смысл, выступали нижестоящие партийные инстанции. На протяжении 20-х гг. процедура внесения в Политбюро таких запросов и предложений вполне определилась и в 1929–1931 гг. подвергалась лишь частичному пересмотру. По мере увеличения объема и разнообразия дел, подлежавших представлению в Политбюро (что отчасти объяснялось стремлением партийно-государственной бюрократии сложить с себя часть ответственности), необходимость соблюдения ригористических процедур подачи предложений в Политбюро усиливалась. Для получения санкции Политбюро заинтересованное ведомство должно было представлять по вносимому вопросу «письменный материал», включавший объяснительную записку и проект постановления Политбюро. В конце 1929 г. разрешенный объем такой записки был увеличен до 5—10 страниц. Материал должен был поступить к полудню 9, 19 и 29-го числа каждого месяца (т. е. за шесть дней до дня заседания)[80]. В ноябре 1931 г. Политбюро распорядилось уменьшить размер представляемых материалов до 4–5 страниц[81]; через десять дней это решение было пересмотрено, и их объем увеличен до 8 страниц[82]. В 1929–1930 гг. утвердилось правило «не ставить в повестку ПБ» вопросы, по которым получены устные обращения или даже письменные просьбы без приложения «материала по существу вопроса». Политбюро отступало от него «в особо исключительных срочных случаях»[83].

Образцом следования этой процедуре можно считать документ, представленный в Политбюро заведующим Агитационно-пропагандистским отделом ЦК ВКП(б) А.И. Криницким, т. е. исходивший из аппарата ЦК ВКП(б). Записка, размноженная литографическим способом (с нумерацией экземпляров), была адресована «в Политбюро ЦК» и снабжена грифом «с. секретно». На трех страницах убористой машинописи излагалась предыстория вопроса и принятые ранее «решения ЦК» (т. е. Политбюро), новые обстоятельства, цели предлагаемой акции, доводы оппонентов вносимого предложения, пояснение о практических шагах, которые повлечет его принятие и, наконец, проект постановления Политбюро[84].

Изучение около ста записок такого рода (исходивших, по большей части, из НКИД, а также из НКВТ, НКВМ и НКЛеса) позволяет утверждать, что обычно руководители ведомств ориентировались на стереотипную структуру обращения в Политбюро, прослеживаемую в записке Криницкого. Вместе с тем, в резолютивной части документа учитывался стиль постановлений Политбюро, их тяготение к односложности; этим, надо полагать, в значительной мере объясняется частое отсутствие проектов решения в составе «письменных материалов», особенно когда оно «напрашивалось»[85]. Применительно к вопросам, инициировавшимся НКИД, порядок часто не соблюдался, в особенности, когда записки в Политбюро исходили от М.М. Литвинова. Так, в письме (на полутора страницах) секретарю ЦК ВКП(б) Л.М. Кагановичу 19 сентября 1933 г. он предложил Политбюро принять постановление по двум вопросам (лишь отчасти связанным между собой) – о целесообразности заключения пакта о ненападении между СССР и Грецией и об отношении СССР к многостороннему договору ненападения с участием Турции, Персии, Ирака и Великобритании (Саадабский пакт). Литвинов не только не предложил формального проекта решения, но и уклонился от изложения сути вопроса, сославшись на то, что она известна адресату «из шифровок»[86]. Двумя днями позже М.М. Литвинов направил Кагановичу записку «О воздушной линии Варшава – Москва», которая, несмотря на отсутствие проекта постановления, в целом соответствовала стандартной форме вносимых в Политбюро материалов. По всей вероятности, структурные и стилистические различия записок-предложений в Политбюро объяснялись не столько авторством, сколько кругом их адресатов. Если первый из названных документов был посвящен политико-дипломатическим вопросам, находившимся в исключительной компетенции НКИД, и потому мог быть санкционирован руководством Политбюро (например, путем проведения опроса членов Политбюро) без выслушивания иных мнений, то второй материал имел межведомственное значение, и его рассылка была произведена в тринадцати экземплярах – всем членам Политбюро, Тухачевскому и Алкснису (НКВМ), Ягоде (ОГПУ)[87].

Как явствует из приведенных примеров, адресация и рассылка инициативных документов, требовавших решения Политбюро, в рассматриваемый период варьировались в широких пределах. Если записка Криницкого 1929 г. была адресована «в Политбюро» и первоначально изготовлена в небольшом количестве экземпляров, а затем с нее было отпечатано не менее 29 копий, то подавляющая часть известных нам аналогичных документов НКИД (1931–1934) была составлена на имя Генерального секретаря ЦК ВКП(б) либо (во время его продолжительных летних отпусков) Секретаря ЦК Л.М. Кагановича, иногда с дополнительным персонализированным указанием «копия тов. Молотову», «копия тов. Кагановичу». Более полная информация о получателях обращения указывалась в столбце рассылки. Если поднимаемый вопрос требовал межведомственного согласования (или ставился после его достижения), записка направлялась также руководителю соответствующего государственного органа[88]. В некоторых случаях записки также адресовались Е.М. Ярославскому, являвшемуся представителем Президиума ЦКК на заседаниях Политбюро, однако установить, стало ли это обычной процедурой, не удалось. Два экземпляра записки в Политбюро почти во всех случаях направлялись Сталину вероятно, для личного пользования и для приобщения к тематическим делам архива ПБ (в случае отсутствия Сталина, в качестве получателя иногда указывался А.Н. Поскребышев). Возможно, в большинстве случаев не формальная адресация и даже не общее количество копий, а указание в перечне рассылки числа копий, предназначенных для сталинской канцелярии, является показателем того, предполагал ли отправитель, что записка станет предметом официального решения Политбюро (а не является лишь информационным сообщением либо запросом к Генеральному секретарю о его личной санкции по тому или иному делу)[89]. Возможно, это объяснялось тем, что в записке предлагалось срочно созвать заседание комиссии Политбюро (в которую вошли Сталин, Молотов, Литвинов и Стомоняков), и одна копия документа НКИД предназначалась для соответствующего делопроизводства. Кроме того, записки в Политбюро по вопросам, имевшим широкое международно-дипломатическое значение, или же направляемые по официальному заключению Коллегии НКИД, сообщались в копиях ее членам (с указанием об этом в заголовке или, чаще, в рассылке). Например, документ 1931 г. об обмене сведениями о состоянии вооруженных сил, адресованный Сталину (находившемуся в Сочи) и в копии членам Политбюро, был изготовлен в НКИД в девятнадцати экземплярах, из которых два были посланы Сталину, двенадцать – другим членам и кандидатам в члены ПБ, а остальные пять переданы в Секретариаты членов Коллегии и общее делопроизводство наркомата по иностранным делам[90].

Эти наблюдения являются лишь попыткой наметить некоторые характерные черты структуры, оформления и рассылки инициативных записок по внешнеполитическим делам. Трудность заключается не только в сравнительной узости использованной источниковой базы, но и в чрезвычайном разнообразии такой документации, даже исходящей из одного ведомства. В рамки сделанных замечаний не укладывается, например, подробная записка, включающая раздел «НКИД просит ПБ» (т. е. проект постановления), направленная Крестинский Секретарю ЦК Кагановичу для получения санкции на обмен политзаключенными с Польшей[91]. В документе упоминаются переговоры НКИД с ОГПУ и Представительством ЦК КПП в Москве, однако ни Менжинскому, ни представителю ИККИ в ПБ ЦК ВКП(б) Мануильскому, ни, наконец, самим членам Политбюро копии направлены не были. Их получили лишь сам Каганович (два экземпляра), члены Коллегии[92] НКИД Карахан и Стомоняков; официально информировать наркома (находившегося в Женеве) и Генерального секретаря (пребывавшего в Сочи) Крестинский как будто не намеревался. Не исключено, разумеется, что и.о. наркома действовал таким образом в расчете, что при необходимости Каганович сам распорядится о снятии копий для членов Политбюро и других причастных к этом делу лиц (такая необходимость, несомненно, возникла – вопрос окончательно решился на заседании Политбюро 1 августа 1932 г. В августе 1931 г. тот же Крестинский адресовал свою записку «В Политбюро ЦК ВКП(б) тов. Кагановичу» направил ему два экземпляра, а третий передал «Литвинову-Карахану»[93], через четыре дня аналогичная записка была изготовлена Секретариатом Крестинского в шести экземплярах и вместо сведений о рассылке сообщала «копии чл. Коллегии». Вопреки обыкновению документ имел гриф «секретно» (а не «сов. секретно»)[94]. Иногда авторы записок передавали «коммунистический» или «товарищеский» привет членам Политбюро, порой ограничивались подписью. Видимое отсутствие стандартизации рабочих процедур (адресации, оформления и рассылки письменных материалов в Политбюро) делает опрометчивым любое определенное суждение об их эволюции. Тем не менее, общая тенденция несомненно состояла в постепенном сужении прямой коммуникации между органами, выступающими инициаторами решений по международным делам, и Политбюро как совокупностью его индивидуальных членов, в сосредоточении информации и запросов по внешнеполитическим вопросам в руках Сталина, Кагановича, Молотова и, в меньшей степени, Ворошилова.

Подобное явление в общих чертах обнаруживается и при рассмотрении другой группы обращений к «сессии» – писем, инициативных записок и докладов в Политбюро, поступавшим от полномочных представителей СССР за границей. Некоторые из них являлись в недавнем прошлом крупными партийными работниками либо личными друзьями и приближенными членов Политбюро, что в сочетании с неясностью фактического статуса Литвинова в партийном руководстве и недавним оппозиционным прошлым его первого заместителя (Крестинского) создавало благоприятный фон для вынесения разногласий за пределы ведомства, хотя и в масштабах более скромных, нежели в начале 20-х гг. Считавший себя самостоятельным «пролетарским иностранным политиком» (и ведший интенсивную частную переписку с К.Е. Ворошиловым), полпред в Праге А.Я. Аросев неоднократно жаловался патрону на НКИД и всеми силами стремился попасть в поле зрения Политбюро. «Ведомство не хочет, чтобы полпред имел возможность непосредственно сноситься с П. Б. или его членами, – писал Аросев Сталину после аудиенции у него. – Ведомство хочет, чтобы на всех постах стояли его чиновники»[95]. Отношение руководителей Политбюро к непосредственным рабочим контактам с полпредами было двусмысленным. Сталин, с одной стороны, «неоднократно упрекал» Литвинова за то, что он «не пользуется своим авторитетом Наркома в своих сношениях с Полпредами», с другой – в некоторых случаях поощрял прямые связи между «инстанцией» с тем или иным полпредом, демонстрируя внимание к его соображениям или даже «всецело решая спор в его пользу»[96]. При возникновении разногласий с наркомом или Коллегией НКИД, полпреды (в исключительных случаях – и советники полпредств) заявляли настоятельные пожелания о передаче дела в «сессию» вместе с копиями относящихся к нему писем и телеграмм либо сами направляли туда копии исходящих документов. «Копию направляю в Сессию», – заключал, например, В.А. Антонов-Овсеенко письмо в НКИД с доказательствами того, что «мы оказались несозревшими к сближенью с Польшей»[97]. Нередко членам Политбюро адресовались специальные письма, записки и доклады полпредов.

Обращения полпредов зачастую вызывались кадровыми вопросами или носили личный характер[98], однако в большинстве выявленных случаев касались общих проблем взаимоотношений с отдельными странами или даже советской внешнеполитической стратегии. В декабре 1928 г., «узнав об образовании комиссии Политбюро по вопросу о военном сотрудничестве с немцами», полпред Крестинский направил Сталину, Ворошилову и Литвинову «подробное письмо, в котором изложил свой взгляд на это сотрудничество, высказываясь, в общем, за сохранение и дальнейшее его развитие». Полгода спустя, в письме Ворошилову он подверг критике «целый ряд посылок, из которых делаются те или иные заключения», и предложил свое видение общемировой ситуации (от англо-американских отношений НО положения на Дальнем Востоке)[99]. Его преемник Л.М. Хинчук летом 1933 г. направил Л. М Кагановичу письмо (в единственном экземпляре) о положении в Германии и советско-германских отношениях, главным образом для того, чтобы предостеречь Политбюро: «… сближаясь с Францией, Польшей и другими государствами, не следует прежде времени сбрасывать маску и начинать безудержную антигерманскую кампанию»[100]. Примером обращения к руководству Политбюро с инициативным проектом является предложение полпреда в Праге организовать «Институт советской культуры» в Европе[101].

Наряду с письмами и инициативными записками в «инстанцию», известны факты представления полпредами специальных докладов по поступавшим из Кремля запросам. Так, летом 1931 г. полпред в Хельсинки И.М.Майский направил Генеральному секретарю подготовленный по его указанию обширный доклад о деле Сурена Ерзинкяна (торгпреда-растратчика и невозвращенца, близкого А.И.Микояну)[102]. Письмо-доклад могло быть написано по следам беседы полпреда с руководящим деятелем ЦК. «Дорогой Николай Иванович! В разговоре со мной Вы под конец сказали, чтобы я изложенное мною устно коротко сформулировал на бумаге, для того, чтобы можно было потом проверить, что и как из отмеченного мною поддается практическому осуществлению», – начинал свой доклад Ежову полпред в Чехословакии С.С.Александровский[103]. Призывы Александровского к активизации советской политики в Центральной Европе (1935–1936) встречали понимание руководителей НКИД, которые передавали в Политбюро его доклады и соображения, сопровождая их собственными комментариями[104].

Объем и характер освоенных источников недостаточны для суждения о том, в какой мере предложения и информация, поступавшие от советских представительств за рубежом, влияли на образ действий Политбюро. Однако лишь небольшая часть таких обращений послужила непосредственным поводом для принятия постановлений. В представленной выборке имеются четыре решения Политбюро, применительно к которым можно говорить об этом с большой долей уверенности. Политбюро согласилось с одним таким предложением (в формулировке НКИД)[105], заслушало полпреда и торгпреда наряду с другими докладчиками[106], «сняло вопрос», поднятый НКИД по настоянию полпреда[107], подтвердило правильность директивы НКИД полпреду, апеллировавшему «в сессию»[108]. Общий расклад, таким образом, оказывался не в пользу инициативы с мест. Судя по имеющимся материалам, в конце 20-х – первой половине 30-х гг. Политбюро было склонно считаться с настояниями лишь немногих, влиятельных полпредов (Антонова-Овсеенко, Довгалевского, Сурица, Трояновского), предпочитая работать в тесном контакте с руководством наркомата по иностранным делам.

Формирование повестки Политбюро. Возможность внесения в Политбюро практически неограниченного количества представлений по крупным и частным вопросам, множественность органов и лиц, имевших право (или претендовавших на него) обращаться к высшему органу, придавали большую значимость формированию повестки Политбюро.

При рассмотрении запросов по международно-политическим делам руководство Политбюро учитывало невозможность соблюдения ригористических норм заблаговременного представления письменных материалов и нередко шло навстречу НКИД. В ходе советско-латвийских переговоров о пакте ненападения (Рига, январь 1932 г.) руководитель делегации Стомоняков запросил разрешение отступить от намеченной линии в пользу некоторых уступок латышам. Исполняющий обязанности наркома обратился к Сталину с запиской, указав на желательность «разрешить вопрос сегодня»[109]. Предложение НКИД было включено в повестку дня состоявшегося в тот день заседания Политбюро (окончательного решения, впрочем, принято не было)[110].

Судьба обращений, поступивших в Политбюро, но не подвергнутых его обсуждению, могла быть различной. Так, в июле 1933 г. замнаркома Н.Н. Крестинский направил записку руководителям Политбюро, в которой сообщал о переговорах НКИД с чехословацкой миссией в Москве по поводу перезахоронения останков двух легионеров, погибших во время гражданской войны в России. НКИД потребовал и получил письменные гарантии, что эта акция не будет использована чехословацкой стороной в политических целях. Коллегия НКИД считала возможным удовлетворить просьбу о проведении эксгумации в Челябинске и отклонить дополнительное обращение аналогичного характера. В соответствии с процедурой, к записке Крестинского был приложен проект постановления Политбюро. Тремя днями позже «т. Поскребышев сообщил, что т.т. Сталин и Молотов за принятие предлож[ения] НКИД». После звонка Поскребышева Крестинский дал указания заведующему 2-м Западным отделом об исполнении принятого решения[111]. Таким образом, хотя запрос был оформлен в соответствии с требованиями, предъявляемыми к документам, поступавшим в Политбюро, принятие решения не потребовало ни проведения опроса его членов, ни записи в протоколе. Другой – диаметрально противоположный – вариант реагирования на постановку перед Политбюро вопросов по внешнеполитическим делам освещает документ наркома М.М. Литвинова от 13 мая 1934 г.[112] Оно открывалось заявлением о том, что после продления советско-польского пакта о ненападения НКИД считал целесообразным «рассмотреть и принять решения по всем конкретным вопросам политических, экономических и культурных отношений между СССР и Польшей, которые были поставлены за последний год польским правительством или по инициативе НКИД и по тем или иным причинам не получили еще конкретного разрешения». Литвинов перечислял 11 конкретных вопросов. Один из них (о заключении торгового договора) был поставлен НКИД еще 26 июня 1933 г. в письме Б.С. Стомонякова, после которого последовало еще несколько обращений в Политбюро по этому же вопросу (последним было письмо Литвинова от 16 марта 1934 г.). Просьба разрешить совместную разработку находящихся в советских архивах документов по истории Польши была сформулирована в записке наркома от 5 октября 1933 г. По двум иным, сравнительно мелким, вопросам Литвинов писал в Политбюро 7 апреля 1934 г.[113] Как показывает сопоставление списка перечисленных Литвиновым вопросов с протоколами Политбюро и дипломатической переписки, в последующем в Политбюро был поставлен и разрешен только один (самый малозначительный)[114]. В других случаях повторное внесение вопроса в Политбюро приводило к принятию им соответствующего постановления (например, о соглашении с Мемельским лесным синдикатом)[115].

Таким образом, на стадии формирования перечня вопросов, подлежащих рассмотрению Политбюро, могли быть приняты следующие возможные решения: 1) оперативное удовлетворение запроса ведомства руководящими членами Политбюро без внесения в повестку дня, коллективного обсуждения и проведения голосования в Политбюро; 2) внесение предложения в повестку дня заседания (либо в список вопросов, подлежащих утверждению Политбюро иными путями); 3) откладывание дела на неопределенный срок с последующим включением его в повестку Политбюро (под влиянием заинтересованных органов либо изменившихся обстоятельств); и 4) фактический отказ в рассмотрении поставленного вопроса и принятии по нему какого-либо решения. Кроме того, сроки рассмотрения внесенного предложения иногда оказывались в зависимости от его порядкового номера в повестке дня заседания[116].

Полномочия на формирование повестки Политбюро предоставляли их обладателю исключительное влияние. При распределении обязанностей между Секретарями ЦК ВКП(б) после XIV съезда Политбюро возложило на Сталина, наряду с другими делами, «подготовку вопросов к заседанию Политбюро». Весной 1927 г., по настоянию Генерального секретаря, Секретариат и Оргбюро распределили эти обязанности (как и общее наблюдение и контроль) по ведомственному признаку между несколькими секретарями ЦК. Поэтому с мая 1927 г. по январь 1930 г. Сталин отвечал за наблюдение за работой и исполнением директив партии в НКИД, НКВМ, ОГПУ, НКФ и в банках, а также ИККИ, т. е. практически во всех органах (кроме Наркомторга), связанных с определением внешней политики СССР. 26 января 1930 г. «в связи с реорганизацией аппарата ЦК», Оргбюро расширило полномочия Сталина по определению повестки, «оставив» за ним «подготовку вопросов к заседаниям ПБ и общее руководство работой Секретариата в целом»[117]. Наконец, 4 июня 1934 г. постановлением Политбюро о «распределении работы и наблюдении секретарей ЦК за отделами ЦК ВКП(б)», к Сталину были приписаны «1) Культпроп, 2) Особый Сектор, 3) Политбюро ЦК» (Кагановичу (в числе других) – Оргбюро ЦК, а Жданову – Секретариат ЦК)[118]. Наряду со Сталиным важную роль в этом процессе играл Молотов. 3 конце декабря 1930 г., в связи со сменой главы правительства и реорганизацией работы высших государственных органов СССР, по инициативе Сталина было решено «поручить составление повестки заседаний Политбюро секретариату ЦК совместно с т. Молотовым»[119]. Неясно, как долго продолжал действовать установленный им порядок, и выражало ли это постановление лишь намерение установить тесную смычку в работе ПБ ЦК ВКП(б) и СНК СССР, или являлось «утешительным призом» бывшему Секретарю ЦK. Эти официальные решения также обходят молчанием процедуру составления повестки Политбюро. Несомненно, что голос Сталина обладал особым весом, однако неясно, приходилось ли его вообще подавать при утверждении повестки (как это практиковалось секретарями ЦК перед заседаниями Оргбюро), или Генеральный секретарь был наделен правом единолично либо вместе с Председателем СНК СССР определять круг, сроки и способ рассмотрения дел, которые предстояло решить Политбюро. Постановление Политбюро от 29 мая 1932 г. гласило: «Составление повесток Политбюро приурочить к закрытым заседаниям Политбюро»[120]. Это указание можно интерпретировать и как подтверждение того, что по повестке ПБ проводилось предварительное голосование его членов, так и свидетельство о консультативном характере обсуждения таких повесток. Другое решение 1932 г. содержит упоминание о том, что «проекты повесток заседаний Политбюро» представлялись Секретариатом ЦК[121]. Из этих свидетельств трудно уяснить, рассматривались ли понятия «повестка ПБ» и «повестка заседаний ПБ» как идентичные, и если да, то в каком порядке определялся перечень вопросов, которые Политбюро решало между своими заседаниями. Наконец, некоторое влияние на определение судьбы поступивших в Политбюро запросов могли оказывать процедуры их обработки в Секретном отделе ЦК, который к тому же организовывал голосование опросом. По всей видимости, в конце 20-х – первой половине 30-х гг. повестки заседаний обычно формировались с учетом мнений секретарей ЦК и членов ПБ, а перечень вопросов голосуемых заочно, – Генеральным секретарем (или заменяющим его Секретарем ЦК)[122]. В любом случае, с середины 1920-х Сталин неизменно располагал полномочиями «неполитического» характера, включая руководство Секретариатом и Секретным отделом ЦК, позволявшими контролировать внесение в повестку Политбюро подавляющего большинства вопросов международной политики Советского Союза и уже в силу этого влиять на их судьбу.

Способы принятия решений Политбюро. Акт принятия решения. – важнейший этап многоступенчатой процедуры выработки директивы, «действо», «в результате которого разнобой мнений и подходов нескольких человек пресуществляется в непререкаемую и непогрешимую волю партии»[123], – приобретал разнообразный облик, в зависимости от того, принималось ли оно в рамках повестки заседания, путем опроса членов Политбюро, или в форме «решения Политбюро».

Принятие постановлений на заседаниях Политбюро первоначально являлось преобладающей практикой. Наряду с обычными заседаниями, для рассмотрения отдельных особо важных вопросов (например, о контрольных цифрах на очередной хозяйственный год, состоянии железнодорожного транспорта) иногда проводились «специальные» заседания Политбюро; например, в декабре 1930 г. состоялось его «экстренное» заседание для принятия «предложений Комиссии ЦК» «о приговоре по делу вредителей группы Рамзина»[124]. Однако по внешнеполитическим вопросам подобных «экстренных» или «специальных» заседаний начиная с 1927 г. не созывалось, что позволяет нам сосредоточиться исключительно на «обычных» заседаниях этого органа. Во второй половине 1920-х гг. заседания Политбюро проводились один раз в неделю (по четвергам). В связи с введением в СССР непрерывной рабочей недели, Политбюро 30 сентября 1929 г. постановило «установить с 1 октября периодичность заседаний органов ЦК в десять дней», вслед за этим, днями заседаний Политбюро были назначены 5, 15 и 25-е числа каждого месяца[125]. Секретариат ЦК должен был заседать на следующий день после очередного заседания Политбюро, а Оргбюро – по 10, 20 и 30-м числам. Несмотря на лихорадочную обстановку рубежа 1929–1930 гг., этот ритм строго поддерживался (так, за первую половину 1930 г. Политбюро «XV созыва» внесло лишь одно изменение в график проведения заседаний). Со второй половины мая до декабря 1931 г. регулярные заседания ПБ проводились вдвое чаще (как правило – 5, 10, 15, 20, 25 и 30-го числа каждого месяца). На протяжении этого полугода было проведено 38 заседаний (включая внеочередные). 25 ноября 1931 г. Политбюро рассмотрело внесенное Куйбышевым и Кагановичем предложение о новом расписании заседаний Политбюро, Оргбюро и Секретариата ЦК ВКП(б), а также СНК СССР и Совета труда и обороны. Было решено, что начиная с 1 декабря 1931 г. Оргбюро и Совнарком проводят свои заседания два раза, СТО – три раза, а Политбюро и Секретариат ЦК – четыре раза в месяц. Устанавливалось, что заседания Политбюро проходят с 2 часов дня 1, 8, 16 и 23-го числа месяца[126]. Таким образом, Политбюро вернулось к недельной периодичности заседаний, характерной для 20-х гг. Она фактически соблюдалась, как показывает составленная коллективом историков и архивистов «Хроника заседаний Политбюро», до начала 1933 г. Переносы и отмены заседаний специальными решениями Политбюро привели к тому, что в январе-феврале 1933 г. оно заседало всего три раза; в марте и апреле было проведено по три заседания, в мае – одно. В конце апреля Политбюро постановило проводить заседания три раза в месяц (5, 15 и 25-го числа)[127], т. е. вернуться к графику конца 1929 – начала 1931 г. Это решение осталось мертвой буквой. С июня 1933 г. ПБ стало проводить заседания, как правило, два раза в месяц, обычно отсчитывая две недели от даты последнего заседания (даже если оно проводилось с запозданием на несколько дней). Новый сезон летних отпусков принес перемены[128]: отныне заседания созывались один, изредка – два раза в месяц (восемь заседаний за вторую половину 1934 г., двадцать пять заседаний в 1935–1936 гг.). Протоколы весны-лета 1937 г. обозначают агонию заседаний Политбюро как нормального института принятия решений. В апреле состоялось два заседания, в июне, после двухмесячного перерыва, – еще два. За последующие три с половиной года (середина 1937 – конец 1940 г.) встречи членов Политбюро, зафиксированные в протоколах в качестве его «заседаний», состоялись всего девять раз, т. е. столько же, сколько за полтора месяца осени 1931 г. Эта динамика указывает на внутренние изменения в процедурах и содержании работы Политбюро на протяжении 30-х гг. и на рискованность экстраполирования имеющейся отрывочной информации и наблюдений за пределы узких временных рамок.

Обстановку, в которой проходили заседания Политбюро, кратко воспроизводит в своих воспоминаниях ответственный секретарь «Известий» И.М. Гронский, присутствовавший на большинстве из них в 1929–1934 гг. Политбюро собиралось в Кремле в 11 часов утра, «заседания, как правило, продолжались до 7 часов вечера с одним перерывом на 15–20 минут». «Все докладчики ждут в секретариате – небольшой комнате рядом с залом заседаний. Когда подходила очередь – докладчика вызывали». В конце 20-х гг. (до октября 1929 г.) на заседаниях Политбюро председательствовал А.И. Рыков. Позднее заседания вел Молотов[129], который при обсуждении всегда объявлял, что «слово имеет товарищ Сталин». Сталин располагался на другом конце стола от того места, где находился председательствующий и рядом с которым, стоя, выступал очередной докладчик. «Чуть поодаль, за столом со множеством телефонов, сидела девушка – стенографистка, горбунья, абсолютно бессловесное создание»[130]. Судя по протоколам, заседания обычно были многолюдны, члены Политбюро составляли меньшинство среди участников заседаний – членов и кандидатов в члены ЦК, ЦКК, руководителей местных партийных органов, государственных ведомств и т. д. Установить, кто именно присутствовал при вынесении решения по тому или иному конкретному вопросу и мог повлиять на его результаты, необычайно сложно. Состав присутствующих на заседаниях Политбюро, не всегда фиксировался в протоколах[131], для доклада по какому именно вопросу был вызван представитель ведомства, неясно; сами члены и кандидаты в члены Политбюро могли, надо думать, на короткое время оставлять комнату заседаний. Протоколы Политбюро позволяют скорее судить о том, кто не мог участвовать в обсуждении интересующего нас вопроса повестки дня, чем информируют о подлинном составе присутствующих.

Обсуждение на заседаниях внешнеполитических дел не рассматривалось как имеющее самостоятельную ценность средство взаимной информации и контроля. Об экспериментах в этой области свидетельствует решение, принятое по инициативе Сталина в период активизации переговоров о заключении пакта ненападения с Польшей весной 1927 г. 7 апреля Политбюро постановило «поставить в следующем заседании Политбюро в четверг, 14.IV. с.г., первую информацию НКИД относительно переговоров с поляками». Состоялось ли такое обсуждение, неизвестно, но через две недели НКИД было поручено дать на заседании 28 апреля «точную справку» об освещении советско-польских переговоров в зарубежной печати. Вслед за этим (30 апреля) участники заседания распорядились «представить в Политбюро письменную справку» на этот счет[132]. Эволюция понятий – «информация», «точная справка», «письменная справка» – свидетельствует о стихийном стремлении вывести информационно-контрольные функции Политбюро за пределы его заседаний. Когда речь шла о получении сведений, подлежащих обдумыванию и не требующих немедленного решения, Политбюро предпочитало быть читателем, а не слушателем[133]. Дискуссия на заседании, напротив, подразумевала обязательное принятие постановления[134].

Несмотря на молчаливую установку не тратить времени на обсуждение, не ведущее к принятию содержательного решения (и, быть может, благодаря ей), значительную часть резолюций Политбюро по международным вопросам, в особенности имеющим политический характер, составляли постановления об откладывании решения. В некоторых случаях откладывание решения было вызвано изменением или неопределенностью международной обстановки, появлением новых факторов, значение которых к моменту постановки вопроса на Политбюро могло оказываться недостаточно ясным[135]. Другой причиной являлось следование процедуре, выработанной в первые послереволюционные годы. «…Одного правила в ЦК придерживались строго – если при обсуждении какого-то решения или документа возникали дискуссии, появлялись иные точки зрения, вопрос тут же с обсуждения снимался и отправлялся на доработку, – вспоминал технический секретарь Политбюро в 1925–1926 гг. А.П. Балашов. – Считалось, что он недостаточно подготовлен и незачем тратить время на разговоры. Так было и в ПБ, и в комиссиях»[136]. Вероятно именно в связи с межведомственными и иными разногласиями на протяжении августа 1929 г. на заседаниях Политбюро трижды принималось постановление «отложить» «вопрос о прилете литовской эскадрильи»[137]. Третьим фактором отсрочки (порой завуалированной – когда новое решение Политбюро по сути дублировало предыдущее) являлось отсутствие в Москве наиболее авторитетных членов Политбюро, которым чаще других поручалось формулирование внешнеполитических постановлений (Сталина, Молотова, Ворошилова). График их отпусков составлялся со сдвигом, однако нужный эффект достигался не всегда. Так, в конце августа – первой половине сентября 1931 г., когда советское руководство оказалось перед необходимостью пересмотра политики в отношении Польши (а косвенно – и других сопредельных европейских государств), Сталин и Молотов находились в отпуске, Ворошилов – в длительной командировке, и ответственность за принятие решения пала на плечи Кагановича, Калинина, Орджоникидзе и Рудзутака. Вследствие этого, постановления Политбюро 3 и 10 сентября оказались вариациями его решения от 30 августа и фактически откладывали разрешение вопроса до получения новых директив Сталина из Сочи, возвращения Молотова из отпуска (и Литвинова из Женевы). Наконец, откладывание решений относительно перемещений заграничных кадров было вызвано необходимостью выяснить их отношение (порой переменчивое) к предполагаемым назначениям или трениями между руководителями соответствующих ведомств.

Эти замечания во многом относятся к решениям о передаче поставленного перед Политбюро вопроса во временные комиссии. Такие комиссии создавались как для руководства ведением важных переговоров[138], так и ad hoc – для выработки отдельного решения, составления или редактирования проектов документов (в частности, дипломатических нот или инструкций по ведению переговоров). В комиссии этого типа входили как члены Политбюро, так и представители заинтересованных ведомств, выработанные в них решения могли позднее передаваться на утверждение в Политбюро[139], но в некоторых являлись окончательными и не подлежали дополнительной санкции Политбюро.

Две рассмотренные группы решений – постановления об откладывании вопроса и о передаче его в специально создаваемую комиссию – могут рассматриваться как «подвиды» или «модификации» основных типов процесса выработки постановлений, описанных Н.Н. Покровским. Выработанная им на материалах начала 20-х гг. классификация в целом применима (насколько можно судить без ознакомления с черновыми протоколами) и к внешнеполитическим решениям более позднего времени. Она включает четыре типа ситуаций:

(1) «ПБ без изменений принимает после обсуждения формулировку «становления, содержащуюся в инициативном документе». Как отмечалось выше, в инициативных записках НКИД далеко не всегда содержался проект постановления, распространенной практикой являлось принятие постановлений этого типа в форме «Принять предложение…» (с указанием ведомства или лица, внесшего его в Политбюро).

(2) В постановлении отмечается, какая именно часть проекта постановления или вариант, изложенный в инициативной записке, получил санкцию Политбюро.

(3) «Предложенные в инициативном документе формулы постановления одобряются ПБ, но при этом подвергаются смысловой правке, редактированию».

(4) «При обсуждении на заседании ПБ инициативного документа принимается совершенно иное предложение, сформулированное кем-либо из членов ПБ еще до заседания или непосредственно в ходе его»[140].

По многим вопросам, переданным на усмотрение Политбюро, решения принимались опросом его членов. Опрос проводился путем рассылки членам Политбюро либо специально оформленных опросных листов, либо телефонограмм[141]. Этот метод принятия решений, предоставлявший руководителям и аппарату Политбюро еще большие полномочия в области формулирования текста постановления, применялся как для принятия срочных решений в промежутках между заседаниями Политбюро, так и для разгрузки повестки заседаний Политбюро (известна практика принятия решений опросом на самом заседании[142]). В обращениях по различным вопросам руководства НКИД и НКВТ в Политбюро нередко предлагался именно такой способ рассмотрения дела[143]. В большинстве подобных обращений речь шла либо о том, что по спорному межведомственному вопросу был достигнут компромисс[144], либо о внесении частичных изменений в ранее полученные директивы. Примерная группировка решений Политбюро по способам их принятия и политической значимости в конце 20-х – начале 30-х гг. в основном подтверждает такую корреляцию.

Первоначально опрос, по-видимому, рассматривался как суррогат процесса принятия решения ПБ. В начале 20-х гг. результаты опроса обычно утверждались на последующем заседании с формулировкой: «Подтвердить решение Политбюро от…», что, по всей вероятности, было связано с разногласиями, порой разделявшими членов Политбюро в соотношении 3:4 или даже 4:4[145]. К концу 20-х гг. изменение облика Политбюро и содержания его деятельности, растущая рутинизация сопровождались отказом от процедуры «подтверждения» результатов опроса. Принятие решений «опросом» становится нормальной практикой. С начала 30-х доля постановлений ПБ, принятых опросом, быстро возрастает и вскоре становится преобладающей. К весне 1937 г. эта практика достигает своего апогея, затем внезапно (в течение нескольких месяцев) уступает место иной, отличной от заседаний Политбюро и опроса его членов, рабочей процедуре (или процедур), скрытой за названием решение Политбюро.

Эта трудно постижимая запись отражает, во-первых, внеплановое, проводимое в промежутке между регулярными заседаниями Политбюро, собрание его членов. На это косвенно указывает редкость таких записей в протоколах конца 20-х– начала 30-х гг., когда заседания Политбюро были сравнительно часты. В своеобразном контексте эта запись встречается в нескольких протоколах, относящихся к лету 1931 г.; можно предположить, что тогда в составлении протоколов приняло участие новое лицо, зафиксировавшее факты заседаний в форме, которая отступала от сложившейся традиции делопроизводства и более непосредственно отражала жизненные обстоятельства работы Политбюро[146]. В протоколе № 42 указано, что он относится к заседанию Политбюро «от 8 июня и 10 июня 1931 г.», отдельно приводится список членов Политбюро, присутствовавших в эти дни. Перечень вопросов повестки дня и запись принятых по ним постановлений предваряет формулировка «решения Политбюро» (с указанием дат – 8 июня, 10 июня). Перед разделом, относящимся к 10 июня, дополнительно указано, что он относится к «заседанию Политбюро»[147]. Заглавие другого протокола лета 1931 г. (№ 53) относит его содержание к заседаниям Политбюро 28 и 20 июля. В тексте этого протокола не содержится указания на «решения ПБ» или иных помет, которые отдавали бы предпочтение одной из этих встреч членов Политбюро перед другой[148]. Рассмотренные выше случаи показывают, что, по крайней мере, в некоторых случаях «решения» Политбюро принимались на неформальных встречах, на которых присутствовали не только «вожди», но и «рядовые» члены этого органа. Однако присутствия большинства членов Политбюро было недостаточно, чтобы считать их деловую встречу полноценным заседанием, таковыми оказывались только собрания в специально отведенные дни. В исключительных случаях заседание вне расписания могло быть признано частью регулярного процесса, и лишь в одном из изученных нами протоколов оба эти вида рабочих встреч членов Политбюро документально оформлены как равноправные заседания.

Во-вторых, в рубрике «решения Политбюро» фиксировались договоренности ведущих деятелей ЦК, к которым они приходили на встречах, проводимых по делам других партийных инстанций – Оргбюро и Секретариата. Так, за первые четыре месяца 1930 г. протоколы Политбюро содержат 14 дат принятия «решений». Из них только три даты не совпадают с 10, 20 и 30-ми числами месяца, т. е. с установленными для заседания Оргбюро днями. Естественно предположить, что, собравшись по делам Оргбюро, входившие в него члены Политбюро оперативно разрешали проблемы, которые по тем или иным причинам они не считали нужным откладывать на пять дней – до очередного заседания Политбюро. По мнению О.В. Хлевнюка, в рассматриваемую серию постановлений «попадали решения, принятые Секретариатом ЦК во время предварительного рассмотрения повестки заседаний Политбюро»[149]. В конце 1930 г. руководство Политбюро предприняло попытку придать законный статус такого рода узким собраниям и именовать их «заседаниями Политбюро». «На заседаниях Политбюро по 10-м, 20-м и 30-м числам заслушивать только вопросы ГПУ, НКИД, обороны, валютные (секретные) и некоторые внутрипартийные вопросы», – говорилось в специальном постановлении[150]. Однако этот порядок не прижился. В протоколах Политбюро лишь с мая 1931 г. наблюдается предусмотренная декабрьским постановлением пятидневная периодичность заседаний. Это обстоятельство можно было бы счесть за нежелание оформлять специальные протоколы «закрытых заседаний», однако и «решения Политбюро» в начале 1931 г. отнюдь не всегда датировались указанными числами. Так, в марте 1931 г. «решения» принимались 11, 13, 14, 20 и 30-го числа. Обременительным оказалось и разделение вопросов по срокам рассмотрения, степени их секретности и тематике. Временным выходом из этих затруднений с конца весны 1931 г. стало более частое проведение очередных заседаний, оформлявшихся отдельным протоколом, причем некоторые из постановлений, принятые в день заседаний, фиксировались как «решения Политбюро». Можно предположить, что они принимались в узком кругу (на «закрытом заседании»). К концу 1931 г. сбои в таком порядке стали перерастать в отказ от него[151].

Эти наблюдения над соотносимостью понятий «решение Политбюро» и «закрытое заседание Политбюро» позволяют заключить, что не секретность заседания определяла особый протокольный статус принятых на нем решений, а его внеочередной характер и несоблюдение процедур, характерных для регулярного заседания Политбюро. (К ним, вероятно, относились, порядок подготовки повестки дня, наличие кворума, голосование). В протоколах конца 20-х – середины 30-х гг. нет свидетельств проведения заседаний, в которых участвовало бы менее половины от числа избранных в Политбюро (членов и кандидатов в члены)[152]. По-видимому, эта цифра и определяла правомочность заседания, а невозможность ее достичь автоматически переводила постановления Политбюро в рубрику «Решения Политбюро»[153]. В связи с отсутствием упоминаний о кворуме в предложенном Лениным регламенте Политбюро (1923), Дж. Левенхардт обращает внимание на распространенную практику «проводить так называемые совещания [administrative meetings] в дополнение к заседаниям [plenary meetings]». Так, материалы Совета Труда и Обороны показывают, что на его совещаниях требовалось наличие кворума, но принятые таким путем решения имели силу постановлений СТО, «поскольку они были подписаны председателем Совета»[154]. В таком контексте необычным предстает не столько проведение Политбюро «совещаний» и принятие «решений», сколько предпринятая в конце 1930–1931 г. попытка придать таким им регулярный характер. Подытоживая наши соображения, можно в общей форме отождествить реалии, стоящие за «решением Политбюро», с неформальной встречей или рабочим совещанием членов Политбюро, проводимым по мере надобности и в неполном (или суженном) составе.

Судя по протоколам, обозначаемая этим термином практика, зародившись в 1920-е гг. достигла кульминации в 1931 г., на который приходятся 53 даты принятия «решений». В 1932 г. их число снижается до 29, в 1933–1934 г. – до 9—11. В январе 1935 г., когда заседаний ПБ вообще не проводилось, эта рубрика появляется в протоколах четыре раза, после чего на два года исчезает из них вовсе, будучи вытеснена «опросами». Через две недели после февральско-мартовского Пленума ЦК ВКП(б) 1937 г. запись о «решениях Политбюро» начинает обретать довлеющий характер (18 перечней «решения ПБ» в течение месяца, начиная с 19 марта), пока наконец протоколы высшего политического органа не стали состоять исключительно из таких записей. Наблюдения за меняющимся соотношением заседаний, опросов и решений дозволяют предположить, что по крайней мере с середины 30-х гг. два последних способа принятия постановлений Политбюро в действительности походили друг на друга: существо постановления вырабатывалось и утверждалось на неформальной встрече нескольких руководящих деятелей, после чего аппарат ПБ придавал им законность, проводя опрос остальных членов Политбюро, либо оформляя их в виде «решений».

Ведомственная переписка НКИД содержит также упоминания о решениях «инстанции» («сессии», «правительства»), которые не удалось обнаружить в беловых копиях протоколов Политбюро. Полпреду в Хельсинки, например, сообщалось, что в начале июля 1933 г. в Политбюро обсуждалась советская позиция на переговорах с Финляндией о ее присоединении к Лондонским конвенциям и был согласован текст соответствующих инструкций (направлены полпреду 12 июля)[155]. Можно предположить, что эти решения были приняты в кабинете Сталина 2 июля между 14.10 и 14.45, когда там находились Молотов, Крестинский, Сокольников, а также покинувшие совещание около половины третьего Ворошилов и Орджоникидзе[156], но поиски протокольной записи оказались тщетны. Так же обстоит дело и с фиксацией в протоколах Политбюро некоторых крупных внешнеполитических акций СССР (в частности, заключение Лондонских конвенций об определении агрессии). Не исключено, что часть таких решений была принята комиссиями Политбюро[157]. Однако в документах содержатся недвусмысленные указания на то, что некоторые запросы НКИД разрешались в ином порядке – путем получения устной (беспротокольной) санкции Политбюро[158]. Подозрения, что решения по некоторым важным и второстепенным запросам принимались без занесения в протокол (по крайней мере, беловые копии), усиливаются отрывочными мемуарными свидетельствами. По утверждению И.М. Гронского, в начале 1932 г. «состоялся оперативный пленум ЦК, закрытый – без протокола, без стенограммы», на котором было решено перейти в «активное политическое наступление на Дальнем Востоке». Литвинов на этом заседании «не был и даже ничего не знал о нем»[159]. «Пленум ЦК», на который не приглашен один из его членов, скорее подпадает под определение одного из «заседаний Политбюро», тем более, что документация о пленумах ЦК, на которых бы рассматривались международные проблемы, с конца 20-х отсутствует. Присутствие на заседаниях группы членов ЦК (порой весьма многочисленной[160]), было столь же нормальным явлением, как и замещение на них Литвинова его заместителями. Поэтому свидетельство Гронского представляет ценность главным образом как указание на принятие «инстанцией» (вероятно, Политбюро, а не ЦК) особых, «беспротокольных», постановлений по важным внешнеполитическим делам. Кроме того, известно, что, по крайней мере, до начала 30-х гг. Секретариат и Оргбюро часто прибегали к такой процедуре, используя при голосовании бланк со специальным штампом «без протокола», особенно когда речь шла о мелких рутинных делах (допуск тех или иных лиц к материалам ЦК, отмене или переносе заседаний и т. д.). Это, впрочем, не означало, что решение не фиксировалось в оригиналах протоколов этих органов[161]. С фиксацией «беспротокольных» постановлений в архивах Политбюро дело обстоит, по-видимому, еще сложнее.

Н.Н. Покровский, впервые рассмотревший эту «трудную для источниковеда ситуацию» на материалах 1922–1923 гг., пришел к выводу, что «когда на заседании ПБ принималось постановление «без занесения в протокол», оно не включалось в комплекс документов чернового протокола». Оно записывалось отдельно, в единственном экземпляре и откладывалось в тематических делах Секретного Архива ЦК, причем неизвестно с какой полнотой – «уже сейчас выявляются лакуны». Еще более осторожно крупный источниковед высказывается о мотивах, по которым постановлению Политбюро придавался «беспротокольный» статус[162]. Фрагментарная документация 30-х гг. свидетельствует, что нет оснований отождествлять их с соображениями секретности. Если в протокол Политбюро были включены, например, постановление «О танковой программе»[163] или директивы по мобилизационному планированию и строительству вооруженных сил на 1931–1933 гг., то, если следовать логике «конспирации», непонятно, почему малозначительные коррективы в инструкции Стомонякову по проекту пакта ненападения с Латвией[164] не получили в нем аналогичного отражения. Вероятно, феномен постановлений «без занесения в протокол» отражает не только особый порядок записи решений заседания ПБ, но и своеобразные рабочие процедуры вне рамок таких заседаний, быть может – санкционирование тех или иных решений Сталиным и Молотовым (как в приведенном выше примере с запиской Крестинского об эксгумации останков чехословацких легионеров). В соответствии с заведенным порядком, такого рода малозначительные запросы требовали санкции Политбюро, что вступало в противоречие с физической способностью этого органа к коллективному принятию решений, даже с использованием суррогатной технологии «опроса». Потребности момента побуждали пренебрегать церемониями[165]. Однако легитимность исключения их из сферы полномочий Политбюро наталкивалась на общие соображения централизованного политического контроля, сохранения начал коллективного руководства. Думается, что такого рода дилеммы подталкивали руководство Политбюро к выработке паллиативных решений, одним из которых, вероятно, являлась «беспротокольная» форма фиксирования постановлений, становившихся известными нескольким нескольким руководителям и исполнителям.

Феномен «беспротокольных постановлений», ни тексты, ни само существование которых в 30-е гг. не является твердо установленным, хорошо обозначает пределы постижения механизмов выработки решений на основе доступных источников. При всей важности многокритериальной статистической и содержательной обработки беловых протоколов Политбюро (задачи лишь едва намеченной в работах последних лет), существенное продвижение в этом направлении вряд ли окажется возможным без введения в исследовательский оборот оригиналов протоколов Политбюро, сопровождающих их тематических дел, новых пластов документации из ведомственных архивов. Однако и совокупность этих материалов в некоторых важных случаях неспособна заменить зафиксированного устного свидетельства, независимо от степени его полноты. «По отношению к Польше мы приняли эту политику, – рассказывал руководитель ЦК, оправдывая выбор, сделанный ранее в узком кругу: – Мы решили использовать наши военные силы, чтобы помочь советизации Польши. Мы формулировали это не в официальной резолюции, записанной в протоколе Ц[ентрального] к[омитета], и представляющей собой закон для партии и нового съезда, но между собой мы говорили, что мы должны штыками пощупать – не созрела ли социальная революция пролетариата в Польше?»[166]. Приведенные аргументы (и свидетельство Ленина) побуждают расширять поиск источников, отражающих процесс принятия Москвой политических решений.

III

Материалы о руководстве Политбюро советской внешней политикой в 20—30-е гг. не исчерпываются коллекциями оригинальных документов из фондов ЦК РКП(б) – ВКП(б). В качестве достоверных источников исследователями международных отношений и политики Москвы нередко привлекаются мемуарные свидетельства и архивные коллекции (главным образом, немецкие), которые содержат сведения о мотивах и содержании решений Политбюро, позиции его членов. Эти материалы подкупают яркостью и образностью характеристик, планы советского руководства представлены в них с захватывающей ясностью и полнотой.

Классическим примером является повествование В. Кривицкого (С.Г. Гинзбурга) о заседаниях Политбюро летом 1934 г., на одном из которых Сталин наметил курс на сближение с гитлеровской Германией, а на другом «сделал попытку вынудить Польшу сформулировать свою политику в ущерб Германии». «Для решения проблемы», «какой путь изберет Польша», был созван «пленум Политбюро», «Литвинов, Радек, а также представитель Комиссариата обороны» якобы выступили за сближение с Польшей и только начальник отдела ОГПУ Артузов «выразил мнение, что перспективы польско-советского союза иллюзорны». Автор мемуарных записок дословно цитирует отповедь Сталина, «раздраженного таким откровенным несогласием» Артузова «с мнением Политбюро»[167]. Самый поверхностный анализ показывает, что Кривицкий-Гинзбург безнадежно перепутал все, что мог слышать о дискуссиях «в верхах» на эту тему: после заключения польско-германского соглашения о ненападении 26 января 1934 г. обсуждать перспективы «польcкo-советского союза» не приходилось. Тем не менее, уже в 90-е гг. известный своими архивными разысканиями автор в статье о «польском вопросе в истории советско-немецких отношений» пересказал этот пассаж (без ссылок на источник), сопроводив его комментарием: «Заключение польско-немецкого соглашения вскоре подтвердило правильность его [Артузова] прогнозов»[168]. Несообразность утверждения, что события января подтвердили июльский прогноз того же года, побудила автора в последующем снять указание на дату «заседания Политбюро», заменив его осторожным «тогда»; существо пересказа и комментарий были сохранены[169]. «Исправление источника» продолжил другой историк, который, сверившись с протоколами Политбюро и международной хроникой, почел за благо отнести рассказ Кривипкого к «совещанию в Кремле» и датировал его «летом 1933 г.»; это позволило позаимствовать у своего предшественника тезис о том, что вскоре (в январе 1934 г., когда «антисоветская политика Польши стала достаточно [sic] откровенной») «правота Артузова подтвердилась»[170]. Открывшиеся перед исследователями новые возможности верификации мемуарно-публицистического материала оказались использованы для того, чтобы замаскировать его уязвимость и продлить жизнь легенде, обращение к новейшей истории, в том числе деятельности Политбюро, соединилось с рецидивом средневекового повествовательного метода, согласно которому правдивость известия оценивается с точки зрения его соответствия «здравому смыслу», и, если она может быть «улучшена», известие подправляется. Мемуарных и газетных утверждений, подобных рассмотренному выше, немало, однако, они, как правило, являются источниками по иным проблемам, нежели деятельность Политбюро и советская внешняя политика.

Другим крупнейшим резервуаром сведений о советском Политбюро являются коллекции документов из архивов Веймарской республики и Третьего рейха, которые на протяжении 20-30-х гг. поступали в МИД и военную разведку Германии, а позднее в ведомство Риббентропа и адъютантуру Гитлера. Часть из них, посвященная проблемам международной политики, была широко (и без какой-либо критической проверки) использована некоторыми западными авторами[171]. Специальный анализ этих документов за 1931–1937 гг. («Stojko-Informationen» 1931–1933 гг. – сведения о решениях Политбюро, выписки из докладов и цитаты из выступлений на Политбюро; коллекция 1934–1937 гг. – решения Политбюро, выдержки из выступлений его руководителей) показал, что их нельзя считать фрагментами аутентичных записей, сделанных на заседаниях этого органа. Все поступившие в Берлин материалы были созданы одним человеком (или группой лиц), находившимся в Вене или имевшим налаженную связь с австрийской столицей[172]. Используемые в этих документах формулировки напоминали резолюции низового партийного собрания («По представленному НКИД докладу о международном положении Политбюро ВКП(б) на своем заседании от… пришло к единодушному решению, что…»). Зачастую их авторы оперировали общими тезисами (в июле 1935 г. Политбюро якобы поставило перед наркоминделом задачи «укрепления авторитета Лиги Наций с помощью успешного предотвращения вооруженного конфликта между Италией и Абиссинией»; «расширения полномочий Лиги Наций в вопросе применения санкций против агрессора»; «установления возможно более тесного внешнеполитического контакта между СССР, Великобританией, Францией и Италией на основе осуществления системы безопасности и гарантий оказания помощи» «сближения между Малой Антантой и Италией и ускорение заключения Дунайского пакта» и т. д.[173]). Венские материалы содержат и саморазоблачительные красоты, подобные «выступлению Ворошилова на заседании Политбюро в августе 1937 г.»: «В недалеком будущем чехословацкая земля содрогнется от поступи Красной армии, затем придет черед освобождения пролетариата в Австрии, Венгрии, Румынии и Польше. В случае вступления Красной армии в Чехословакию и восстания пролетариата в соседних с ЧСР странах, следует учредить большую наддунайскую республику (Чехословакия, Румыния, Венгрия, Австрия, север Югославии) под чешским водительством, и Балканскую республику»[174]. Неудивительно, что статс-секретарь МИД Германии Б. фон Бюлов, узнав от Папена, что тот регулярно поставляет в Имперскую канцелярию доклады о заседаниях Политбюро вроде тех, которые в начале 30-х гг. приобретались для нужд внешнеполитического ведомства, вынужден был констатировать неразумность расходов на финансовую поддержку венского автора[175].

Развенчание немецких коллекций «документов Политбюро» и растущий скептицизм по поводу точности мемуарных свидетельств перебежчиков, не исключают, на наш взгляд, возможности привлечения материалов о деятельности высших партийно-государственных инстанций, которые поступали из Москвы по дипломатическим или разведывательным каналам. Как отмечал многолетний корреспондент «Berliner Tageblatt» в Москве Пауль Шеффер (имя которого неоднократно упоминается в протоколах Политбюро), хотя «стены Кремля окутаны непроницаемым облаком», напряжение, с которым устремлены на них взгляды непосвященных, позволяло проницать эту преграду[176]. Быть может, наиболее перспективны в этом отношении государственные архивы Турции, представители которой в 20-х – середине 30-х гг. пользовались в Москве режимом наибольшего благоприятствования. Турецким дипломатам было отведено особое помещение в здании НКИД для просмотра выборок из советской дипломатической переписки, некоторые сведения они получали напрямую от членов Политбюро. Например, в апреле 1935 г., как сообщил посол З. Апайдин своему американскому коллеге, «один из членов Политбюро лично информировал его о том, что на заседании этого органа позапрошлым вечером Литвинов был подвергнут суровой критике за введение своего правительства в заблуждение относительно готовности французов подписать соглашение [договор о взаимной помощи], предусматривающее его автоматическое применение в случае “вызывающей агрессии”». Турецкий посол добавлял, что «несколько членов Политбюро говорили ему о том, что они добиваются замены Литвинова Трояновским на посту комиссара по иностранным делам»[177]. Протоколы ПБ подтверждают факт проведения встречи его членов (или закрытого заседания) в день, указанный З. Апайдином (25 апреля); сопоставление сообщения посла с советскими и британскими документами о переговорах СССР и Франции в апреле 1935 г. (а также со свидетельствами О.А. Трояновского о положении его отца в те годы) указывает на высокую вероятность того, что полученная им информация о позиции членов Политбюро была вполне достоверной. Надо полагать, в бумагах турецкого посольства в Москве и его донесениях в Анкару контакты с членами высшего советского руководства, сведения об их настроениях, мнениях, о дискуссиях на заседаниях Политбюро отражены с гораздо большей подробностью и систематичностью, чем в немногих известных высказываниях турецких дипломатов своим коллегам по дипкорпусу. До настоящего времени внешнеполитические архивы Турецкой республики наглухо закрыты для исследователей; к тому же некоторые аспекты советско-турецких связей межвоенного периода ни в Москве, ни в Анкаре не желали бы сейчас предавать огласке. Нынешнее положение не вечно, и, возможно, документация турецких архивов в будущем станет важным вспомогательным источником при исследовании процесса принятия решений советским руководством.

Государственные архивы стран, отношения которых с Советским Союзом, оставляли желать лучшего, также содержат материалы о деятельности Политбюро, полученные в результате упорных профессиональных усилий дипломатов[178]. Так, видный государственный деятель Финляндии Рудольф Холсти (друг юности Отто Куусинена[179]) в период пребывания на посту посланника в Ревеле (1923–1926) периодически направлял МИД сообщения об обсуждении высшими партийными инстанциями советской политики в Балтийском регионе. В частности, согласно докладам Холсти, в декабре 1925 г. Политбюро дважды рассматривало ближайшие задачи советской политики на Балтике, причем Зиновьев, Сталин, Дзержинский, Молотов и представители НКВМ высказывались в пользу «возврата» портов и даже присоединения прибалтийских государств к СССР военной силой, тогда как Каменев, Рыков, Томский, Сокольников, Рудзутак, а также Литвинов склонялись к расширению советского присутствия на Балтике посредством заключения торговых договоров и таможенных союзов[180]. Для полной критической оценки этой серии финских документов (следы которой уходят в архивные хранилища США, куда позднее эмигрировал Р. Холсти) и других, пока не вошедших в научный оборот иностранных свидетельств о деятельности Политбюро, недостает, однако, материалов из архива Политбюро, «законное» происхождение которых находится вне подозрений. Параллельное расширение круга отечественных и зарубежных документов и выработка методов их критического сопоставления могли бы заставить заговорить (пусть и на иностранных языках), сухие протокольные записи Политбюро, помочь различить индивидуальные голоса в хоре его коллективных решений.

* * *

Завершая рассмотрение механизмов подготовки, принятия, фиксирования и распространения решений Политбюро по внешнеполитическим проблемам, мы хотели бы подчеркнуть, во-первых, недостаточную освоенность документальных пластов, содержащихся в отечественных архивах, в том числе, в общедоступных коллекциях ЦК ВКП(б). Во-вторых, современная Россия – отнюдь не единственная страна, архивы которой хранят важные свидетельства о деятельности Политбюро ЦК ВКП(б). Комплексный анализ и архивные открытия разнообразных документов о деятельности советского Политбюро могут многое изменить в сегодняшнем взгляде на нее и порожденные ею проблемы.

Раздел 1

Решения Политбюро о государственных отношениях с западными соседними государствами

Каковы были стратегия и основные ориентиры международной политики СССР? Располагало ли советское руководство отчетливой внешнеполитической концепцией, планом строительства взаимоотношений СССР с окружающим миром, отдельными регионами и государствами? Поиски ответов на эти вопросы в протоколах Политбюро (в строках постановлений или между строк) дают отрицательный результат. Эта проблема тесно связана с другой, еще в 20-е гг. породившей два противостоящих направления в реляциях западных дипломатов и исследованиях советской внешней политики: является ли она результатом приложения к международным делам восторжествовавшей коммунистической идеологии, или же поведение СССР диктуется характерными для «нормального государства» факторами, потребностью обеспечить свои безопасность и «национальные интересы»?

Анализ решений Политбюро ЦК ВКП(б) (как включенных в настоящую работу, так и посвященных другим аспектам международной политики) и материалов НКИД СССР свидетельствует в пользу того, что этот спор может быть разрешен, исходя из двойственности природы советского политического мышления. Социально-психологические установки большевизма придавали подходу Москвы к внешнеполитическим делам эсхатологическое измерение. Ожидание Второго Пришествия мировой войны и пролетарской революции, обещающего коммунизму окончательную международную победу, диктовало, вместе с тем, решимость избежать преждевременного столкновения родины большевизма с силами мирового зла. Уже в начале 1918 г. в большевистском руководстве возобладало понимание, что в международных делах «государство принуждено делать то, чего не сделала бы партия»[181]. Коммунистическое кредо, открыто заявлявшееся в многочисленных постановлениях Политбюро ЦК ВКП(б) о советизируемой Монголии[182], оказывалось неуместно перед лицом западных государств, несовместимо с проблематикой действительных взаимоотношений с ними. Международное поведение Советской России в целом лишь до середины 20-х гг. соответствовало тому общему правилу, что «революционная держава морально и психологически все время находится в состоянии войны со своими соседями, даже если в правовом отношении между ними преобладает мир, ибо она верит, что обладает миссией трансформировать международное сообщество убеждением или силой [by conversion or coercion], и неспособна признать за своими соседями такое же право на существование, какое она приписывает себе»[183]. Если интернациональное воздействие Российской революции оказалось сопоставимо с преобразующей силой Реформации и Французской революции, то взять на себя роль Швеции Густава-Адольфа II или Франции Бонапарта отсталая и истерзанная страна оказалась не в состоянии. Во второй половине 1920-х гг. перспектива перерастания «перманентного террора» в «перманентную войну» была окончательно изгнана из сферы реальной политики, апостол «перманентной революции» – из социалистического отечества. Опыт первого десятилетия эры Октября не только подтверждал, что «Мессия уже в пути», но и отрезвляюще указывал на неисповедимость его путей. Милленаристские ожидания и режим реального времени, установки коммунистической доктрины и насущные государственные задачи не только не совпадали, но и пришли в видимое противоречие. Однако этот конфликт вовсе не требовал решительного исхода – окончательного выбора в пользу одной из сторон: общие мировоззренческие установки оказывались соотнесены скорее с ценностными ориентациями, предчувствиями и ожиданиями, нежели с задачами практической деятельности. В этом отношении предложенное Р. Ароном понимание советского человека как «двойственного субъекта», применимо к творцам советской политики. Правящая элита конца 20-х – середины 30-х гг. еще сохраняла политические идеалы, но уже отказалась от непосредственного связывания их с повседневными делами. Столкновение между видением будущего и диктатом настоящего породило квазиконцепцию внешней политики СССР на основе общих установок Realpolitik.

Применительно к рассматриваемому периоду эти принципы были наиболее полно изложены в утвержденной Политбюро публичной декларации 1930 г. Первым из них называлась необходимость «обеспечения нашему социалистическому строительству мирных условий и свободы от внешних потрясений». Подобно царскому режиму накануне войны, Политбюро обосновывало свое миролюбие потребностями внутренней реконструкции и неблагоприятными внешними условиями: «Нам приходится строить социализм в одной стране в окружении капиталистических стран, занимающих 5/6 земного шара. Мы этого факта не можем игнорировать и не игнорируем… Нам приходится… делать величайшие усилия для борьбы с агрессивными стремлениями определенных капиталистических групп, идущих в сторону создания постоянных трений и конфликтов между обеими системами, следовательно, и для укрепления и сохранения мира между народами»[184]. Прошедшие школу марксистской диалектики, советские руководители понимали, что «мир неделим» задолго до того, как отчеканенная Литвиновым в 1920 г., эта формула приобрела широкое хождение[185], равно как и то, что «благодаря войне между капиталистическими государствами мы захватили власть и укрепились». Высшее политическое руководство не могло поэтому согласиться с однозначными заявлениями, будто «всякое [курсив наш. – Авт.] обострение антагонизмов Германия – Антанта, Франция – Италия, Италия – Юго-Словакия [sic], Англия – Америка означает упрочение нашего положения, уменьшение всяких опасностей для нас»[186]. Перед мысленным взором государственных деятелей стоял пример 1914 г., когда начавшийся в европейском захолустье конфликт стремительно вовлек в войну страны, интересы которых были затронуты им лишь косвенно. Это понимание было присуще и большевистским руководителям. В середине 30-х гг. его бесхитростно выразил «всесоюзный староста»: «Мы… не возражали бы» «против этой [империалистической. – Авт.] войны», «если бы она могла ограничиться, например, только войной между Японией и Америкой или между Англией и Францией»[187]. В конце 20-х – начале 30-х гг. (с началом активной хозяйственной реконструкции и до возобладания ориентации на автаркию) необходимость сохранения мирных отношений СССР с окружающими странами дополнительно акцентировалась ссылкой на потребности пятилетки и «огромного развития и нашего экспорта и нашего импорта», отчего, заявлял руководитель СНК СССР, «в развитии наших мирных отношений… мы теперь заинтересованы не менее, а более, чем раньше», и «стремимся к такой прочности и устойчивости отношений с отдельными государствами, чтобы с этой стороны не получить пробоины или урона в осуществлении величайшего плана гигантских работ, которые изложены в пятилетке»[188].

Наряду с неблагоприятным соотношением сил между СССР и «капиталистическим миром», политика предохранения страны от внешних потрясений и, тем более, вооруженного столкновения на западных рубежах диктовалась сомнениями в устойчивости собственной власти, присущими советскому руководству 20-х – 30-х гг. Военный конфликт, вторжение с Запада грозили разбудить или умножить внутренний социальный и национальный протест. Большевики старшего поколения знали и помнили, как под ударами войны на востоке покачнулась власть царизма, как война на западе привела к его крушению. «Революция сверху» в значительной мере мотивировалась потребностью «усилить и умножить силы нашей обороны». Руководитель Политбюро, однако, был вынужден признать, что «ликвидация кулачества» и «обострение классовой борьбы» в СССР (вкупе с «экономическим кризисом и подъемом революционной волны в капиталистических странах») создают небывалый соблазн для иностранного вмешательства и потому «могут значительно сократить сроки “передышки”»[189]. Завершение коллективизации и создание основ советской промышленной мощи скорее трансформировали, нежели устранили источники социального напряжения. Удержание власти продолжало зависеть от сохранения мирных отношений с окружающими странами. Лишь к исходу 30-х гг., после того как облик СССР кардинально изменился по сравнению с предшествующим десятилетием, и, «в итоге всего этого», сталинское руководство осмелилось констатировать «полную устойчивость внутреннего положения и такую прочность власти в стране, которой могло бы позавидовать любое правительство в мире»[190]. Характерно, что одновременно с достижением этого этапа в самосознании обновленной правящей элиты, с созданием механизмов всеохватного контроля (и завершением процесса общей реконструкции хозяйства и вооруженных сил СССР) основополагающая внешнеполитическая установка на обеспечение «мирных условий и свободы от внешних потрясений» начала размываться.

В расширенном виде она включала не только противодействие тенденциям к возникновению любых вооруженных конфликтов, которые могли бы вовлечь СССР в военные осложнения, но и предотвращение создания за советскими пределами протогосударственных образований, могущих послужить центром притяжения для той или иной национальной общности и вызвать тем самым дезинтеграцию «Союза». Применительно к советской политике на Западе, это, главным образом, означало борьбу за нейтрализацию влияния на Советскую Украину и Советскую Белоруссию факта существования в составе Польши, Чехословакии и Румынии коренного населения, этнически и культурно близкого населению этих советских республик. Неприемлемость для советского руководства возникновения на территории Польши украинского «Пьемонта» привела к открытому декларированию в 1923 г. (в связи с решением Конференции послов о передаче Польскому государству Восточной Галиции): «Если участь Восточной Галиции, населенной той же народностью, что и союзная России Украина, будет решена без участия советских республик, то результатом… явится возникновение новых очагов для столкновений в будущем»[191]. В декабре 1924 г., соглашаясь с целесообразностью переговоров с Польшей, Политбюро постановило «не отказываться от принципа исправления границ между СССР и Польшей»[192]. Скрытый ревизионизм в отношении восточных территорий Польши (в том числе, закрепленных за ней по Рижскому договору), румынской Северной Буковины и чехословацкой Подкарпатской Руси был закреплен в терминах, которыми оперировали как советская пропаганда, так и Политбюро, – «Западная Украина» и «Западная Белоруссия». Однако крупных практических акций по реализации заложенной в этих понятиях идеи объединения Украины и Белоруссии под скипетром Москвы не предпринималось (в отношении Польши – до 1939 г., Румынии – до 1940-го, Чехословакии – до 1945-го). Тенденция к перерастанию озабоченности своей безопасностью в требование ревизии западных границ нашла свое выражение в позиции СССР относительно принадлежности Бессарабии, оборонительных мероприятий Финляндии, внешней политики Эстонии и Латвии. В советской пропаганде (в особенности, на республиканском и местном уровне) перспектива осуществления этих планов приобретала черты коммунистического «освобождения» прилегающих к СССР территорий. Однако ни решения Политбюро, ни их интерпретация в свете имеющейся документации не позволяют считать, что в руководстве СССР существовало общее воззрение или план относительно продвижения к этой цели или что сама цель советизации соседних с Союзом государств постоянно присутствовала в умах деятелей Политбюро. По всей вероятности, правильнее рассматривать ноты «ревизионизма» и «коммунистической экспансии» в качестве отблеска общего идеологического видения, определявшего восприятие границ СССР с капиталистическим миром как преходящего явления, окрашивающего некоторые конкретные решения Политбюро и размышления других членов советского руководства[193]. Они, однако, по существу не выходили за рамки широкого понимания «национальной безопасности», характерного не только для коммунистического СССР, но и для имперской России (например, времен Екатерины II)[194].

Второй сквозной линией советской политики являлось поддержание баланса сил. Этот универсальный международный принцип, в значительной мере вытекавший из прагматического миролюбия, в трактовке Москвы получил своеобразное идейно-психологическое оформление[195]. «Поддержать слабейшего», – формулировал его бывший толстовец нарком Чичерин в конце 1920-х гг.[196]. Его преемник с санкции Политбюро дал этому тезису развернутое обоснование. Мирные договоры 1919–1922 гг. наложили «огромные тяготы на одни страны в пользу других, углубили противоречия, проведя глубокую, не поддающуюся стиранию грань между так наз[ываемыми] странами-победительницами и побежденными». «Естественное сочувствие» к последним, а также враждебное в отношении СССР поведение версальских держав породили «некоторую общность интересов Советского Союза с пострадавшими от войны государствами»[197]. Иными словами, «первым как по времени, так и по важности узлом наших международных отношений является заключение Рапалльского Договора со всеми вытекающими из него последствиями. Из Западных государств Германия является не только первой, но и единственной страной, установившей с нами полностью нормальные дипломатические отношения. […] Попытки создания единого капиталистического фронта против СССР, как в политическом, так и в экономическом отношении, и даже для целей интервенции, разбивались, главным образом о крепкий утес наших взаимоотношений с Германией»[198]. Однако логика поддержания баланса сил подтачивала вытекавший из нее в 1920-е гг. курс на культивирование политических отношений с Германией. Возрождение германского империализма и связанная с этим менявшаяся расстановка международных сил заставили советское руководство уже в начале 1930 г. признать наличие системного кризиса Рапалло[199]. В конце 1931 г. под влиянием Сталина Политбюро отвергло тезис Литвинова о необходимости подчинить отношения СССР с Польшей интересам советско-германской международной кооперации[200]. В 1932–1934 гг. задача борьбы с гегемонией группировки из великих держав трансформировалась в необходимость политического сближения СССР с Францией и ее европейскими союзниками, с Великобританией и США[201]. В своеобразной форме эту установку в начале 1934 г. подтвердил Генеральный секретарь ЦК ВКП(б): «У нас не было ориентации на Германию, так же, как у нас нет ориентации на Польшу и Францию. Мы ориентировались в прошлом и ориентируемся в настоящем на СССР и только на СССР»[202]. Привкус известной формулы лорда Пальмерстона позволяет трактовать это заявление как проявление изоляционистских настроений и даже «идеологии осадного положения»[203] но в контексте пересмотра позиции СССР в отношении Версальского договора и Лиги Наций его главный смысл состоял в подтверждении приоритетной значимости принципа «баланса сил» для проведения советской внешней политики в прошлом, настоящем и будущем. Характерная для Москвы (как, впрочем, и для Лондона) озабоченность сохранением свободы маневра во многом вытекала из веры во всемогущество этого руководящего принципа, из необходимости подчинить ему соображения политической конъюнктуры или идеологии[204].

Принцип недопущения решительного преобладания одной из международных группировок имел для СССР не только общемировое или общеевропейское измерение, но и был непосредственно связан с проблемами защиты советских границ. Говоря о необходимости «поддержки слабейшего» и враждебности «таким международным акциям, которые в какой-либо мере могут способствовать угнетению одних народов другими или подготовке новых войн»[205], Москва видела в роли объекта международного давления прежде всего себя. Ее преследовал подлинный «кошмар коалиций» – от миража капиталистической реставрации объединенными силами Франции, Польши, Румынии и Чехословакии при поддержке английского флота и американских капиталов до призрака сговора лапуасцев, пилсудчиков и самураев о расчленении СССР. Едва ли не любая попытка сближения между странами, расположенными в непосредственной близости от советских границ, рассматривалась как попытка антисоветского сговора[206].

Несмотря на неизбежные черты своеобразия, проступающие в исторической ретроспективе, на фоне международных отношений межвоенного периода советская внешняя политика выглядела «похожей на внешнюю политику любой другой нации», не желающей военных осложнений, стремящейся к расширению сношений с иностранными государствами и лелеящей надежду на наступление «Der Tag», когда неудовлетворительные для нее итоги мировых потрясений 1914–1920 гг. могут быть исправлены[207]. «Классовый подход», поначалу являвшийся одним из основных элементов советского внешнеполитического мышления, трансформировался в геополитическое видение, согласно которому мир состоял из «главных», «ближайших» и «смертельных» противников, их «цепных собак», «авангардов» и «тылов», «слабых звеньев» и немногих «друзей»[208]. Притом общие установки в целом традиционной политики безопасности и баланса сил не привели к построению концепции и, тем более, детального плана укрепления внешнеполитических позиций СССР и достижения им неких промежуточных или конечных результатов. Область конечных результатов принадлежала эсхатологии, в остальном царила эмпирика.

«Наша иностранная политика не определяется установленной заранее начерченной программой, учитывающей не только, что есть сегодня, но и завтра, быть может, – указывал Христиан Раковский в 1927 г., обращаясь к членам ЦК и ЦКК. – Она определяется эмпирически изо дня в день под влиянием тех или иных событий. И Наркоминдел, и полпреды не имеют плана»[209]. Преодолению «эмпирического подхода» должно было способствовать периодическое комплексное рассмотрение внешнеполитических проблем на особых заседаниях Политбюро, проект организации которых Дзержинский намеревался внести незадолго до своей смерти. Шаги в этом направлении были предприняты весной-летом 1927 г., когда Политбюро обсуждало меры по ослаблению внешней угрозы, причем соответствующие решения (например, «Об Англии») охватывали широкий круг деятельности – от работы Осоавиахима до директив дипломатическим миссиям.

Однако с осени 1927 г., по мере минования «военной тревоги», эта практика была свернута. Выработка решений по проблемам обороны, согласование подходов НКВМ, НКФ ВСНХ, Госплана к оборонному строительству военным и хозяйственным делам с 1927 г. сосредоточились преимущественно в рамках нового института – Распорядительных заседаниях Совета Труда и Обороны, на смену РЗ СТО в декабре 1930 г. пришла Комиссия Обороны Политбюро ЦК ВКП(б) и СНК СССР. В конце 1920-х – первой половине 1930 г. вклад Политбюро в организацию работ по обороне страны, как правило, ограничивался проведением немногочисленных специальных («закрытых») заседаний и принятием программных постановлений (1927, 1929, 1931), а также санкционированием мер, вносимых РЗ и КО. В результате предпринятой в 1927–1930 гг. перестройки высших звеньев управления, в области обороны советское руководство соответствующими доктриной и системой приоритетов, механизмом согласования работы центральных, республиканских, местных органов и установило режим контроля за реализацией поставленных задач. Однако во внешнеполитической области ничего подобного не происходило. Вплоть до весны 1937 г. Политбюро не делегировало ответственности за внешнеполитические проблемы какому-либо постоянному органу и в то же время не организовывало специальных заседаний, систематического обозрения международного положения, заслушивания полпредов и т. д. Сфера внешней политики осталась вне процессов концептуализации и планового руководства со стороны Политбюро ЦК ВКП(б). Представитель СССР в Лондоне и Париже в 1924–1927 гг., Раковский усматривал в этом величайшее упущение: «Наркоминдел формально ответственен перед правительством и Политбюро за иностранную политику. Формально Политбюро ответственно перед партией, но фактически оно не в состоянии руководить этой работой»[210]. Правильнее было бы сказать, что руководители Политбюро намеренно предпочитали избегать составления как генерального плана внешней политики, так и систематического расписания рассмотрения проблем взаимоотношений с внешним миром. В этом они следовали духу ленинизма, высмеявшего схемы движения к революции, и самому Ленину, включившему в свое «политическое завещание» наполеоновское «От s’engage et puis… on voit». Сталин и другие руководящие члены Политбюро предпочитали реагировать на отдельные поставленные перед ними вопросы, нежели намечать общую или региональную перспективу внешней политики, и в соответствии с ними требовать от исполнителей периодического отчета относительно продвижения в указанном ими направлении (как то предлагал дисциплинированный западный ум Раковского). Соответственно, представляемые в «инстанцию» предложения НКИД и НКВТ носили характер частных предложений, связь которых с общими задачами советской политики была неясной и расплывчатой, а порой вообще не прослеживалась. Ни в одном из изученных нами представлений наркома и Коллегии НКИД в Политбюро, открывавшихся мотивировочной частью или общим exposé, не содержалось не только упоминания или ссылки на следование неким долгосрочным директивам (или, хотя бы «программам мира», которые с середины 1960-х гг. стало составлять советское руководство)[211]. Этот подход к внешнеполитическому планированию хорошо демонстрирует наиболее известное и масштабное решение Политбюро, которым был определен «курс СССР на коллективную безопасность». Резолюция 99/74, принятая опросом членов Политбюро 19 декабря 1933 г., содержала директивы, которые НКИД разрешалось «дать т. Довгалевскому для ответа Бонкуру», и тем самым санкционировала изменение позиции СССР в европейских делах. Однако постановление Политбюро не намечало никакой программы действий, выходящих за рамки тайных бесед полпреда с французским министром иностранных дел[212]. «Основополагающее правило партии – никогда не быть пленником одобренной позиции, она должна быть вольна занять другую позицию, если того потребует политический интерес»[213] – во внешнеполитической деятельности Политбюро было доведено до такой степени совершенства, что порой искушенный полномочный представитель Союза ССР терялся относительно того, в чем эта одобренная позиция состоит и как она соотносится с общими заботами Москвы[214].

Разумеется, неполнота информации о внешнеполитической деятельности Политбюро не позволяет исключить наличие у него документально оформленных планов или согласованной системы представлений о задачах и методах проведения иностранной политики. Несомненно, однако, что Политбюро ЦК ВКП(б) не рассматривало и не принимало решений, утверждавших внешнеполитическую программу СССР, а его поведение, в связи с разногласиями между Литвиновым и Сталиным относительно переговоров с Польшей о пакте ненападения дает основания сомневаться в существовании известного членам Политбюро плана действий даже на ближайшую перспективу. Внимательные наблюдатели констатировали, что «политическая тактика СССР всегда идет по линии сосредоточения усилий на очередных задачах». «СССР проводит свою внутреннюю и зарубежную политику «рывками» (ударная система), порой – огромными, и занимается исключительно одним из наиважнейших для себе дел в ущерб остальным. Временами пренебрегает политикой на Западе ради того, чтобы все силы направить на Восток – или наоборот. Однако это не мешает тому, чтобы лучше или хуже разделавшись на время с одним из дел, в данную минуту выкинувшихся на передний план, неожиданно наброситься на другое, совершенное иное, и, в свою очередь, атаковать его с тем же напряжением энергии, что и предыдущее»[215].

По крайней мере, до рубежа 1931–1932 г., когда советское руководство озаботилось созданием надведомственных внешнеполитических органов[216], деятельность Политбюро по руководству советской политикой, прибегая к обычным сравнениям, можно уподобить действиям капитана и его помощников, проводящих время в кают-компании в ожидании беспорядочных докладов о подводных течениях, направлении ветра и приближении к рифам. Не располагая картой, команда время от времени сверяет свой путь с солнцем, но считает излишним беспокоиться из-за того, что маршрут не проложен. Она верит, что, если сохранять корабль в целости и не слишком часто поворачивать назад, мировая стихия перенесет его к берегам по другую сторону океана. Отметки в судовых журналах позволяют вычертить общий маршрут некогда самонадеянного корабля. Вряд ли, однако, следует поддаваться соблазну считать проделанный им путь результатом следования определенным курсом, даже если капитан время от времени отдавал распоряжения о поворотах руля. Это применимо и к эволюции советской политики 20-х – 30-х гг. в отношении западных соседних государств. Она свершалась при преобладающем воздействии международных факторов, ее приоритеты и пределы определялись характером режима и внутренними обстоятельствами. Руководство внешней политикой со стороны Политбюро состояло в каждодневном соединении первых со вторыми.

* * *

Временная утрата статуса великой державы и первостепенность забот об обеспечении безопасности СССР, прочности социально-политического строя, утвердившегося на большей части бывшей Российской империи в 1917–1921 гг., обусловили характерную для советской политики конца 1920-х – начала 1930-х годов сосредоточенность на упрочении своего положения в восточноевропейском регионе.

Формирование новых государств Восточной Европы оказалось переплетено с военно-политическими конфликтами, наследие которых легло тяжелым бременем на отношения большевистской России со своими соседями. Наиболее продолжительным из них явилась борьба за Эстонию в конце 1917 – декабре 1919 г. Подписанный 2 февраля 1920 г. Тартуский мирный договор стал первым из череды аналогичных трактатов, подведших черту под усилиями по установлению советского строя в странах Балтии и подтверждавших их независимость и государственную самостоятельность, – с Литвой (12 июля 1920 г.), Латвией (11 августа 1920 г.) и, наконец, с Финляндией (14 октября 1920 г.). Основополагающее значение для системы международных отношений в Восточной Европе имел Рижский мирный договор между советскими республиками (РСФСР, УССР, БССР) и Польским государством. Заключенный 18 марта 1921 г. после ожесточенной войны, разыгравшейся на пространстве от Смоленска и Киева до Львова и Варшавы, Рижский мир перечеркнул грандиозные замыслы обеих сторон – Федеративной Польши и Советской Европы[217]. Отделенная от Советских республик географическим барьером новая Чехословакия также оказалась косвенным участником гражданской войны в России. Выдающаяся роль Чехословацкого корпуса, с конца 1918 г. официально подчинявшегося правительству в Праге, в событиях в Поволжье, Сибири и на Урале во многом осложнила становление межгосударственных отношений между Советской Россией и Чехословацкой Республикой. Лишь в апреле 1922 г. между этими странами было достигнуто соглашение об ограниченном взаимном признании и установлении отношений де-факто. Враждебные отношения между советскими властями и Румынией не переросли в масштабный конфликт, несмотря на разрыв Бухарестом «русско-румынского соглашения об очищении Румынией Бессарабии» немедленно после его подписания в марте 1918 г. Добившись от европейских держав-победителей (Англия, Франция, Италия) признания «объединения Бессарабии с Румынией» (Парижский протокол от 28 октября 1920 г.), Румыния создала непреодолимое препятствие на пути установления отношений с СССР. В 1921 г. руководство ЦК колебалось, склоняясь то к насильственному занятию Бессарабии («эта мысль очень соблазняла Ильича»), то к готовности на нормализацию отношений с Румынией при фактическом признании принадлежности ей Бессарабии[218]. В отличие от советского, румынское правительство исходило из отсутствия состояния войны между СССР и Румынией[219], но прелиминарные переговоры о нормализации отношений и мирном договоре (Варшавская конференция (сентябрь-октябрь 1921 г.) и Венская встреча (март-апрель 1924 г.) закончились провалом. Вплоть до 1929 г. советско-румынские отношения не были урегулированы каким-либо международно-правовым актом, за исключением «Положения» о «предупреждении и разрешении конфликтов, могущих возникнуть на реке Днестр», ставшей пограничным рубежом между СССР и Румынией.

Независимо от того, в какой форме и мере упорядочились отношения Москвы с ее европейскими соседями, она оказалась вынужденной считаться со складывающимся в Восточной Европе международным порядком. В начале 1921 г. советизацией Грузии и подписанием «контрреволюционного» (по определению Троцкого) Рижского мира определился предел осуществимости замыслов, в которых странам-лимитрофам отводилась роль «объединяющего звена» между Советской Россией и революцией на Западе. Применительно к ним большевистскому государству приходилось осваивать иные понятия – «санитарный кордон», «буфер», «плацдарм» и «авангард капиталистического мира». При этом, ослабленной Советской России в ходе мирных переговоров с соседями пришлось отказаться от последовательного отстаивания национально-государственных интересов и пойти на уступки по многим имущественным, финансовым и территориальным вопросам[220]. Новая конфигурация границ, предоставившая, в частности, Финляндии выход к Северному Ледовитому океану (Петсамо), Латвии – стык с Польшей, Эстонии – Печорский уезд, бессилие помешать исполнению притязаний Польши на Восточную Галицию и Румынии на Бессарабию, лишили Россию непосредственного соседства с Литвой и Чехословакией. Как и во времена «восточного барьера» XVI–XVII вв., возможности ее взаимодействия с Центральной и Западной Европой в значительной мере зависели от Речи Посполитой. Двухсотлетнее российское господство на востоке Балтики кончилось. Свобода внешнеполитического маневра Советской России оказалась стеснена. Как показала Генуэзская конференция 1922 г. прежде, чем Москва могла вернуться в большую мировую и европейскую политику, ей предстояло решить проблемы, вставшие перед Советской Россией как региональной державой[221].

Главной из них советское руководство считало проблему безопасности. Из периода всеобщих потрясений большевики вышли с убеждением, что «если бы все эти маленькие государства пошли против нас… нет ни малейшего сомнения, что мы потерпели бы поражение»[222]. С другой стороны границы процесс образования новых государств был сопряжен с пониманием (особенно прочно утвердившимся в Эстонии, но не чуждым ни одной стране региона), что малым странам трудно «в одиночку выжить в мире великих держав»[223]. С 1919 г. западные соседи Советов предпринимали попытки координации своей политики в отношении Москвы. В сентябре 1919 г. состоялись конференции МИД Литвы, Латвии и Эстонии, в январе 1920 г. к ним присоединились Финляндия и Польша (всего в 1919–1926 гг. состоялось около 60 различных «балтийских конференций»). Наиболее яркое выражение тенденция к их консолидации в рамках Большого балтийского блока получила на Варшавской конференции (март 1922 г.) с участием Финляндии, Латвии, Эстонии и Польши (занятие польскими войсками Виленской области в октябре 1920 г. создало так и не устраненную преграду к взаимодействию Литвы со Второй Республикой). Опасение оказаться инструментом польской политики и быть втянутой в военный конфликт с СССР обусловило отказ Хельсинки от Варшавского аккорда. Идея Большого балтийского блока осталась неосуществленной, но на протяжении последующего десятилетия, пока сохранялись в силе вызвавшие ее международные условия, она продолжала волновать воображение советских руководителей и некоторых политических кругов в странах-лимитрофах. Более скромным отпочкованием тенденции к объединению соседних с СССР балтийских государств явился проект Малого балтийского блока в составе Литвы, Латвии и Эстонии (либо Польши, Латвии и Эстонии); в 1923 г. был подписан союзный договор между Латвией и Эстонией (ратифицировавшими также Варшавское соглашение 1922 г., от подтверждения которого сама Польша впоследствии отказалась).

Занимавшая центральное положение в сношениях Советской России со странами региона, Польша в январе 1921 г. заключила договор с Румынией о взаимных гарантиях на случай советской агрессии, согласно которому они обязались «взаимно уважать и защищать перед угрозой извне нынешние целостность их территории и политическую независимость». Подписанный на пять лет договор был в 1926 и 1931 гг. заменен новыми союзными соглашениями и привел к тесному взаимодействию румынских и польских правительств и генеральных штабов. Подписанные в апреле и июне 1921 г. пакты Румынии с Чехословакией и Югославией укрепили ее тыл и привели к окончательному оформлению Малой Антанты. Целью ее создателей являлась защита статус-кво в Центральной Европе от венгерского и германского ревизионизма, присоединение Бухареста к оси Прага-Белград не привело даже к признанию ими аннексии Бессарабии. Тем не менее, логика международных комбинаций придала Малой Антанте побочную «антисоветскую функцию», и Румыния приобрела дополнительные гарантии на случай войны с Советами[224]. Франко-польский (февраль 1921 г.) и франко-чехословацкий (январь 1924 г.) союзы связал, эту сеть соглашений на рубежах СССР с поддержкой со стороны самой сильной военной европейской державы 1920-х гг.

Советское руководство медленно адаптировалось к постреволюционной реальности и ожидало возобновления национально-классовой борьбы на своих западных рубежах, полагая, что новая «война начнется через 3–4 года… после окончания войны с Польшей и ликвидации Врангеля»[225]. После «германского октября» и провала коммунистического путча в Таллинне (1 декабря 1924 г.) невозможность завершить порыв 1917 г. советизацией соседних государств окончательно стала очевидной. В апреле 1925 г. Западный фронт, в полосе которого в первой половине 20-х велись частые столкновения с поляками и самостийными украинцами, был преобразован в военный округ. Несколько ранее (в феврале 1925 г.), констатировав «установление более или менее нормальных дипломатических отношений с прилегающими к СССР странами», Политбюро распорядилось прекратить направляемую советскими государственными органами «активную разведку» (диверсии) в Польше, «боевую и повстанческую работу» в других соседних государствах; при этом оговаривалось, что обстановка может потребовать возвращения к этим методам («например – Бессарабия»)[226]. Месяцем позже Политбюро создало особую «комиссию из представителей НКИД, ОГПУ и Военного ведомства для систематической разработки и систематизации имеющихся сведений, подготовительных действиях соседних стран»[227].

Главным выводом комиссии Политбюро явилось утверждение, что свершившийся «факт создания блока из Прибалтийских стран, Польши и Румынии таит в себе непосредственную угрозу безопасности СССР»[228]. Эта одобренная Политбюро установка стала основой подготовки страны к обороне на протяжении последующего десятилетия. Тремя годами позже, рассматривая предложения Госплана по военной промышленности, Политбюро ЦК ВКП(б) уточнило: «военная опасность угрожает [Советскому Союзу] главным образом со стороны Польши»[229]. «Нам нужно во что бы то ни стало, – разъяснял нарком Ворошилов, – быть на одном уровне с нашими ближайшими соседями – с Румынией, Польшей, Литвой, Латвией, Эстонией и Финляндией – со всей этой каемочкой государств, окружающих нас»[230]. Военно-политическая доктрина, утвержденная Политбюро в июле 1929 г., определяла все соседние с СССР западные государства как «вероятного противника» «на главнейшем театре военных действий» и требовала достижения паритета с ними по численности вооруженных сил и превосходства в «двух-трех решающих видах борьбы» (воздушный флот, танки, артиллерия). В начале 1930-х оценка вооруженных сил и боевых возможностей лимитрофов продолжала служить отправной точкой для мобилизационного планирования и строительства Красной Армии[231].

Другая часть работ комиссии 1925 г. была посвящена определению действий «по разложению этого блока». Было решено «использовать возможности нашего экономического давления на государства Прибалтики» (при этом признавалось незнание «конъюнктуры наших экономических отношений с Прибалтикой»); усиливать «существующий между Польшей и Литвой антагонизм», «максимально использовать» германо-польские противоречия[232]. Подготовка и заключение Локарнских соглашений между западными державами и Германией (парафированы 16 октября, подписаны 1 декабря 1925 г.) серьезно модифицировали направленность намеченных советских внешнеполитических усилий и ослабили их конфронтационную тональность. С неприязнью воспринятые в Москве, эти соглашения утверждали различие в международном статусе западных и восточных границ Германии. Предоставление первым из них дополнительных гарантий поощряло тенденцию к пересмотру немецко-польского и немецко-чехословацкого территориального урегулирования. Вместе с тем, Локарнские соглашения фактически положили конец консультациям между представителями СССР и Германии о совместных действиях для сведения пределов Польского государства к ее «этнографическим границам»[233]. Стремясь приостановить дрейф Германии в западном направлении и компенсировать ущерб, который Локарно нанесло германо-советским отношениям, советское руководство впервые смутно ощутило общность международно-политических интересов всех государств востока Европы. В сентябре 1925 г. нарком Г.В. Чичерин посетил с официальным визитом Варшаву, чтобы «создать несколько опорных пунктов для дальнейших дипломатических переговоров, имеющих целью прочное сближение между нашими государствами»[234]. В поле обсуждения вошла проблема заключения советско-польского гарантийного пакта, от чего советская дипломатия прежде отворачивалась, настаивая на приоритете международных мер по разоружению над механизмами безопасности. Поскольку выступление СССР с такой инициативой было чревато образованием дипломатического фронта его западных соседей под эгидой Польши для совместных переговоров о пактах о ненападении, советское руководство, стремясь отделить малые балтийские страны от Польши, решило отступить от принципа неучастия в многосторонних соглашениях. В феврале 1926 г. Политбюро санкционировало «предварительные переговоры с Эстонией, Литвой и Латвией о заключении четверного соглашения о ненападении, невступлении во враждебные комбинации и о нейтралитете»[235].

Следствием этих усилий явилось, однако, предъявление Латвией, Эстонией и Финляндией согласованного с Польшей набора условий двусторонних пактов ненападения с СССР: одновременность их заключения («юнктим»), арбитражное разрешение споров между сторонами, согласование условий пактов с Уставом Лиги Наций. Летом 1926 г. Москва пыталась прорвать «единый фронт» путем ведения отдельных переговоры с Финляндией и Польшей. Для воздействия на Хельсинки Москва фактически прервала демаркацию советско-финской границы и с помощью Германии заблокировала избрание Финляндии в Совет Лиги. Попытки соблазнить Польшу (где в мае 1926 г. установился «санационный» режим Пилсудского) возможностью ослабить рапалльские узы, заключив с СССР пакт о неагрессии, не удались. От раздумий о выгодах соглашения с Польшей за счет отказа от поддержки Литвы в территориальном споре между ними[236] советская дипломатия перешла к форсированию переговоров с Литвой о договоре ненападения ценой официального декларирования в ноте Чичерина, что «фактическое нарушение литовских границ» «не поколебало» отношения Союзного правительства к определению территориального суверенитета по советско-литовскому договору 1920 г. Антипольская основа советско-литовского сближения акцентировалась одновременным заключением «джентльменского соглашения» об обмене информацией в отношении Польши[237]. Договор о дружбе и нейтралитете между СССР и Литвой, к которому прилагалась нота Чичерина, был подписан 28 сентября 1926 г. и имел «фатальное значение для польско-литовских отношений»[238], пятью месяцами ранее аналогичный договор был заключен с Германией. Таким образом, на «окружение» СССР по периметру западных границ, Москва ответила политико-дипломатическим «окружением» Польши. Вслед за этим советское руководство предприняло попытку изменить позицию Латвии, предложив ей выгодное экономическое соглашение (заказы на 6 млн. рублей в год и др.) в обмен на «ликвидацию враждебной политики в отношении СССР» и заключение политического договора «на выставленных нами условиях»[239]. В итоге дипломатического торга Москва согласилась на создание арбитражной комиссии с нейтральным председателем и по торговому договору обязалась увеличить импорт из Латвии до 15 млн. рублей в год[240]. Благодаря этим уступкам, в марте 1927 г. советско-латвийский пакт о нейтралитете был парафирован, и Политбюро без промедления возобновило дипломатическое наступление на Варшаву. Оно было объявлено решающим: НКИД поручалось «в переговорах с Польшей исходить из необходимости доведения их до успешного конца»[241]. На протяжении апреля-сентября позиции двух стран сблизились, но основные разногласия, в том числе проблема увязывания советско-польского договора с «заключением пактов со всеми балтами», оказались непреодолимыми[242]. Эпилогом нового тура переговоров между Москвой и Варшавой стал отказ Риги ратифицировать договор с СССР марта 1927 г. и попытка МИД Латвии актуализировать идею «пакта Восточного Локарно», которым Великобритания, Франция, Германия и Советский Союз «гарантировали бы нейтральность и целостность балтийских государств»[243].

Исход пактовой кампании 1926–1927 гг. явился тяжелым уроком для советских руководителей. Некоторые важные задачи программы весны 1925 г., в первую очередь углубление противоречий между Польшей и Германией и Литвой, были достигнуты, другие (использование «возможностей экономического давление на государства Прибалтики») оказались нереальными[244]. Международное положение СССР оставалось проблематичным. Независимо от того, в какой степени руководители Политбюро соглашались с утверждением Зиновьева («переориентация Германии есть совершившийся факт»)[245], СССР был бессилен как воспрепятствовать процессу сближения Германии со странами-победителями – так же как и найти иную опору в европейской политике. Даже спустя несколько лет руководитель НКИД был вынужден констатировать: «С Англией и Францией и некоторыми другими европейскими странами у нас имеются дипломатические отношения, но далекие от нормальных, ибо проблемы внешней политики почти никогда не бывают предметом обсуждения с ними […] Послы и посланники этих стран в Москве выполняют скорее консульские функции, чем дипломатические. Только в Берлине наше полпредство занимает подобающее ему место в дипломатическом корпусе, так и перед лицом германских официальных учреждений»[246]. Односторонний характер политических связей СССР делал его заложником международной конъюнктуры и внутренней политической жизни стран-партнеров и даже отдельных политиков. Так, государственный переворот в Литве, совершенный спустя три месяца после заключения с нею договора о дружбе, и приход к власти правительства таутининков во главе с трудноуправляемым националистом А.Вольдемарасом быстро показали советским руководителям, сколь рискован соблазн использования литовской карты.

Вынужденная односторонность советской политики отчасти компенсировалась дружественными отношениями с Турцией, до середины 30-гг. соглашавшейся играть роль младшего партнера СССР[247]. Культивирование отношений с Анкарой позволяло Москве нейтрализовывать потенциальную угрозу на южном европейском фланге и спокойно взирать на раздираемую клановой борьбой, слабую в военном и экономическом отношении Румынию[248]. Скверное управление бедной Бессарабией превращало ее в уязвимую, податливую для воздействия Советов область. В октябре 1924 г. (вслед за провалом венских переговоров и накануне принятия решений о свертывании «боевой и повстанческой работы» в Бессарабии) Москва и Харьков создали Молдавскую автономию с центром в Балте (Тирасполе), расположенной на пограничной «линии реки Днестр»[249]. Соседство с Румынией беспокоило советское руководство постольку, поскольку оставались в силе и развивались ее военно-политические контакты с союзницами (Польшей и Чехословакией) и великими державами (Великобританией и Францией), и потому предложения чехословацкого или польского посредничества для урегулирования взаимоотношений Москвы и Бухареста представлялись ему контрпродуктивными[250].

К концу первого десятилетия отношений Советов с окружающим миром вполне определился отказ России от Черноморской и Балканской ориентации предвоенного и военного времени, о лучшем хранителе Проливов, чем кемалистская Турция, думать пока не приходилось. Бывшие российские союзники и клиенты находились на периферии забот Кремля, и пророчества полпреда в Праге о том, что Чехословакия «раньше или позже станет нашим форпостом в Центральной Европе и на Балканах»[251] на протяжении 20-х гг. были лишены актуального смысла. Напротив, «балканизация» Северо-Восточной Европы после мировой войны, утрата стратегически важных рубежей на Балтике превратили этот регион в средоточие жизненно важных интересов Советской России. Если влияние в нем Польши могло быть уравновешено совместным сотрудничеством СССР с Германией (в частности, по поддержке Литвы), то предотвратить британское проникновение в Восточную Балтику Советский Союз был совершенно не в состоянии и потому находился в зависимости от доброй воли Лондона, которому приписывалось авторство плана, «направленного к тому, чтобы у нас на границе создать кольцо в целях окружения Советского Союза»[252]. Между тем, вовлеченность СССР в гражданскую войну в Китае и попытки проведения активной политики на Среднем Востоке делали конфронтацию с Великобританией неизбежной. Давно назревавший разрыв советско-английских дипломатических отношений в мае 1927 г. дал сигнал неподдельной военной тревоге[253]. В этих условиях позицию стран-лимитрофов относительно условий заключения пактов ненападения с СССР Москва рассматривала как попытку поставить их «в зависимость от Финляндии и Эстонии, в которых доминирует английское влияние» и как подтверждение своих опасений, что Польша «хочет в отношении СССР быть грозным, боевым авангардом Европы (и прежде всего Англии)»[254].

Провал усилий прорвать политико-дипломатическое окружение на западной границе и добиться заключения договоров о ненападении и нейтралитете с сопредельными государствами Северо-Восточной Европы в сочетании с разрывом дипломатических отношений с Англией, завершением советско-французской конференции о долгах (1926–1927 гг.), высылкой из Франции полпреда СССР, наконец, стратегическим поражением Советов в Китае (понимавшимся как «авангардный бой между Москвой и Лондоном»[255]) – подводил к пониманию необходимости изменений внешнеполитического курса («мы должны маневрировать») и даже к выдвижению альтернативного подхода. Предложения, исходившие от заместителя наркома иностранных дел М.М. Литвинова и встречавшие понимание «кое-где в сферах более высоких», включали признание дореволюционных долгов, частичный отказ от монополии внешней торговли, уход из Китая – и «правый маневр о внутренней политике»[256]. Являясь сторонником сохранения возможно более тесных отношений с Германией, Литвинов исходил из того, что, в отличие от нее, «Англия представляет собой страну империалистически пресыщенную. Последняя война по своим результатам не могла не разочаровать господствующих классов Англии и отбить у них на долгое время охоту к повторению авантюры. Пацифистские настроения там настолько сильны, чтобы в зачатке парализовать новые военные походы»[257]. Это создавало возможность преодоления острого соперничества и конфронтации с Великобританией ценой уступок в областях, по мнению Литвинова, не являвшихся жизненными важными для советского государства. Для высшего руководства эти предложения, затрагивавшие не только внешнюю, но и внутреннюю политику СССР, оказались неприемлемы. В начале 1928 г. это отчетливо показало «Шахтинское дело» и сделанные в связи с ним заявления Генерального секретаря ЦК ВКП(б)[258].

Другое направление масштабного внешнеполитического маневра представляла идея антибританского «континентального блока», позаимствованная Чичериным у С.Ю. Витте. Нарком был убежден, что, поскольку франко-германское сближение становится неизбежным, его следует интегрировать в более широкую схему, составной частью (если не основой) которого явилось бы Рапалло. Создание «континентального блока» СССР, Германии, Франции (позднее, Италии) он рассматривал как «самую надежную гарантию сохранения мира»[259].

Реализовать эти потенции – укрепить международные позиции и безопасность СССР путем диверсификации партнерства на уровне великих европейских держав было, хотя и в силу иных причин, не легче, чем наладить диалог с соседями. В 1928 г. советская внешняя политика переживала плохие времена, в ней вызревал пересмотр принципов отношений со странами «ближнего Запада». Толчком к ее вступлению в новый этап, продолжавшийся до конца 1932 г., явились международные переговоры о пакте Бриана-Келлога об отказе от войны как орудии национальной политики. Незадолго до его подписания в Париже 27 августа 1928 г. (в том числе представителями Польши и Чехословакии) советское Политбюро отступило от привычной позиции бескомпромиссного осуждения соглашений буржуазных стран. Повторяя, что «острие всей этой дипломатической акции… направлено против Союза ССР», Москва заявила о желании получить приглашение присоединиться к Парижскому договору и 6 сентября дала официальное согласие подписать его. Присоединение к инициированному госсекретарем США пакту позволяло Советскому Союзу вступить на мировую дипломатическую арену, пусть и через боковой вход, – принять участие в первом в его истории многостороннем политическом соглашении, не поступаясь при своей позицией в отношении Лиги Наций.

Другим важным мотивом советской акции, наряду с интересом к «американскому золоту», явился поиск сближения с Соединенными Штатами как противовесом британскому мировому влиянию[260]. О международной комбинации, подобной пакту Келлога, Москва задумывалась уже вскоре после подписания Женевского протокола 1924 г., Политбюро выразило даже заинтересованность в допущении СССР к работам Лиги Наций «в качестве наблюдателя на равных основаниях с Америкой»[261]. Наконец, подключение к пакту об отказе от войны лежало в русле советского международно-пропагандистского наступления, начатого в конце 1927 г. прибытием в Женеву делегации СССР с проектом всеобщего и полного разоружения.

В конце 1927 г. и на всем протяжении 1928 г. пацифистские акции СССР имели практическую параллель в его усилиях добиться смягчения напряженности вблизи своих северо-западных границ. Антипольский курс правительства Вольдемараса, пытавшегося преодолеть внутренний кризис и спровоцировать СССР на предоставление Литве военно-политических гарантий, в конце 1927 г. подвел польско-литовские отношения к грани военного конфликта, а затем к их балансированию невдалеке от этой черты[262]. Преподавая Каунасу советы умеренности, Москва тревожилась «демонстративным переходом Германии на сторону держав Лиги Наций в деле обуздания Литвы»[263]. Ни «мирное» подчинение Литвы, ни, тем более, ее военный разгром (и доминирование Польши в регионе в результате осуществления любого из этих вариантов) не могли не вступить в противоречие с «жизненными интересами» Советов[264]. Выход из затянувшегося конфликта советская дипломатия, которую с августа 1928 г. фактически возглавил М.М. Литвинов, увидела в развитии идеи А. Вольдемараса о специальном региональном соглашении о неприменении силы, которому был придана форма советско-польско-литовского протокола «о быстрейшей ратификации пакта Келлога и о признании его вступившим в силу» между участниками этого дополнительного соглашения. Отказ литовского правительства от советского предложения и умелое маневрирование польской дипломатии в начале 1929 г. поставили Москву перед выбором: либо согласиться с принципом «круглого стола» всех европейских соседей СССР и подписать акт о досрочном введении в действие Парижского договора с Польшей, Эстонией, Латвией и Румынией, либо признать неудачу своей инициативы и отказаться от участия в модифицированном протоколе. Не оставляя попыток настоять на своем вплоть до момента подписания протокола (в частности, путем воздействия на Латвию, где советское влияние соперничало с польским[265]), советская дипломатия и политическое руководство сделали выбор в пользу первого варианта.

Исход шестинедельных переговоров и подписание 9 февраля Московского протокола были исполнены парадоксальности. Задуманная как способ обойти польско-балтийское условие «круглого стола» при переговорах о гарантиях ненападения, советская инициатива увенчалась торжественным собранием в здании Наркоминдела его потенциальных участников. Неучастие Финляндии с лихвой «компенсировалось» подключением Румынии, а главное лицо затеянного СССР примирительного акта – Литва – блистала отсутствием.

Непредвиденный исход начатых Москвой переговоров являл собой пример «исторической необходимости» – необходимости компромисса между интересами безопасности СССР и его западных соседей, – которая прокладывала себе путь без оглядки на расчеты Наркоминдела и Политбюро. Укоренению в советской политике новых подходов, вытекавших из согласия СССР на многосторонний региональный акт, препятствовали неутешительные для нее ближайшие последствия Московского протокола (называвшегося порой «Варшавским»): влияние Польши в регионе (особенно в Латвии) резко возросло, отношения СССР с Литвой вступили в состояние кризиса, с его молчаливого согласия состоялась «моральная демонстрация солидарности» западных соседей – всего этого советскому руководству прежде удавалось избегать, хотя и ценой отказа от разрядки напряженности[266]. Возможность приступить к нормализации отношений с Румынией, возникшая после прихода к власти национал-царанистского кабинета Ю. Маниу (ноябрь 1928 г.), визита в Москву румынского представителя и совместного подписания акта о неприменении силы, по решению Политбюро была вскоре сведена к минимуму[267]. В апреле 1929 г. советское руководство вступило на путь искусственного обострения отношений с Польшей[268]. В правящих кругах широко распространились настроения в пользу недопустимости уступок капиталистическим странам, подобных сделанным при подготовке Литвиновского протокола[269]. Раскол, происшедший в Политбюро в конце января – начале февраля и выплеснувшийся на пленуме ЦК ВКП(б) в апреле 1929 г. в открытую атаку на «правых» (к которым был близок Литвинов), стимулировали возвращение сталинского руководства к конфронтационной линии в отношении стран региона. Этому также способствовала эйфория по поводу предрешенного поражением консерваторов восстановления дипломатических отношений с Англией[270]. «Рыкова с Бухариным и Литвинова» руководитель Политбюро изобличал в том, что «эти люди не видят ни роста силы и могущества СССР, ни тех изменений в международных отношениях, которые произошли (и будут происходить) в последнее время»[271]. «Держитесь покрепче в отношении Китая и Англии – поручал он соратникам. – Проверяйте во всем Литвинова, который, видимо, не симпатизирует нашей политике»[272].

Ирония истории СССР не замедлила себя ждать. «Наступление социализма по всему фронту» уже в начале 1930 г. обернулось глубоким социально-политическим и хозяйственным кризисом, диктовавшим необходимость любой ценой продлить «мирную передышку» и получить от соседей гарантии невмешательства и ненападения. В международном контексте того требовал многомерный кризис Рапалло, в первые месяцы 1930 г. принявший открытую и тяжелую форму. Примат внутриполитических соображений и их осложненность германской проблемой вели к сосредоточению новых дипломатических усилий главным образом на Польше. В середине марта, озабоченное тем, «что польское правительство может пойти на вмешательство»[273], Политбюро вплотную подошло к решению предложить Польше возобновить переговоры о пакте ненападения, известие об этом Наркоминдел лансировал в британскую печать[274]. В конечном счете советское руководство решило ограничиться половинчатыми публичными заявлениями о желании добрососедских отношений с Польшей: выступление с инициативой новых переговоров было равносильно отказу от выработанной в 1927 г. позиции и чревато повторением опыта Московского протокола. «Военная тревога» 1930 г., далеко вышедшая за рамки привычной для соседей СССР «сезонной войны нервов», в феврале-мае 1930 г. затронула весь пояс Восточной Европы[275].

К лету 1930 г. острота внутриполитического кризиса в СССР ослабла, тогда как в Румынии, Финляндии и Польше он стал приобретать жесткие формы. В Румынии он разрешился вступлением на престол Кароля II в июне 1930 г. и последующей перестройкой государственного управления. Правящие круги Польши и Финляндии были озабочены осенними парламентскими выборами, режим Пилсудского «пацифицировал» Восточную Галицию. В то время, как импульс к активизации советской политики в отношении западных соседних государств угасал, реконструкции и увеличению Красной Армии был придан новый толчок. Решения PBC СССР, 13 июня 1930 г. утвердившего план строительства РККА на ближайшие годы, были перечеркнуты Сталиным, потребовавшим резкого увеличения советских вооруженных сил мирного и военного времени. «Поляки наверняка создают (если уже не создали) блок балтийских (Эстония, Латвия, Финляндия) государств, имея в виду войну с СССР, – мотивировал Сталин новую директиву. – Я думаю, что пока они не создадут блок, они воевать: СССР не станут, – стало быть, как только обеспечат блок. – начнут воевать»[276]. Неудивительно, что большинство решений Политбюро осени 1930 г. были посвящены задачам «восстановления прежних дружественных отношений» с Литвой и отпора охваченной антикоммунистической кампанией Финляндии. К Москве, как показал «процесс Промпартии» и прозвучавшее на нем обвинение Франции в подготовке антисоветской интервенции, вернулась самонадеянность, пусть и смешанная со страхом перед «военным кулаком мирового империализма» – Польшей («ведомой и управляемой французским капиталом и его генеральным штабом») и «остальными нашими западными соседями», включая «тыловую базу интервенции» – Чехословакию (которые «постоянно консолидируются против нас» «в согласии» с Польшей)[277]. Эти опасения, однако, не помешали спровоцировать обострение отношений с Францией в октябре-ноябре 1930 г. и введение ею экономических санкций против СССР. На свой лад истолковывая противоречивую московскую конъюнктуру, в ноябре-декабре 1930 г. полпред СССР в Варшаве в доверительных беседах с руководителями польской дипломатии о двустороннем сближении вышел за рамки инструкций НКИД. В ответ «г-н Маршал, в принципе решил принять предложения [Антонова-]Овсеенко как в деле актуализации по существу никогда не прекращенных переговоров в деле заключения какого-либо политического договора, так и вступления в переговоры о торговом договоре»[278]. Польская дипломатия приступила к консультациям с балтийскими государствами и союзной Румынией относительного нового тура переговоров с Советами. Дело получило огласку, за ней немедленно последовало категорическое опровержение Москвой возможности проявления ею подобной инициативы[279]. Попытки достичь соглашения между СССР и Польшей по экономическим вопросам продолжились[280], однако политические отношения были заморожены. Период осени 1930 – весны 1931 г. стал эпилогом десятилетних усилий обеспечить советские внешнеполитические интересы на основе сближения с ревизионистскими государствами[281].

Расшатывание основ версальского миропорядка побудило его главного гаранта – Францию – искать способов нормализации отношений с СССР. Начатые в апреле 1931 г. советско-французские переговоры о политическом и коммерческом соглашениях привели к согласованию текста двустороннего пакта о ненападении и неучастии во враждебных комбинациях. Переговоры велись под аккомпанемент советских деклараций о «мирном сосуществовании стран, независимо от их социально-политического и экономического строя»[282], 10 августа 1931 г. в Париже был тайно парафирован договор о ненападении между СССР и Францией. Советское руководство видело себя на пороге грандиозного политического успеха: не сумев вбить клин между Польшей и ее восточноевропейскими партнерами, оно, казалось, смогло оторвать от Малой Антанты и Польши покровительствовавшую им великую державу. Расчет оказался иллюзорен: как доказала польская инициатива 23 августа, путь в Париж проходил если не через Бухарест и Прагу, то через Варшаву, Хельсинки, Ригу и Таллинн. Демарш польского посланника, заявившего, что правительство Польши считает продолжающимися переговоры с СССР о пакте ненападения, встретил резкое и единодушное неприятие руководства НКИД, с которым были склонны согласиться и находившиеся в Москве члены Политбюро. Вступление в переговоры с Польшей представлялось им авантюрой, способной разрушить традиционное взаимопонимание СССР с Германией, в июне 1931 г. подтвержденное протоколом о продлении срока действия Берлинского договора 1926 г. «Когда мы найдем это выгодным для себя, мы пойдем и на пакт с Польшей, вопреки Рапалло», писал Литвинов в Политбюро, но это время еще не пришло[283]. В августе 1931 г. советская дипломатия была как никогда близка к участию в наметившемся «концерте великих держав», предоставлявшем СССР возможность сближения с Францией при сохранении дружбы Германии и укреплении связей с Италией[284]. Переговоры с Польшей не только обещали внести разлад в постепенное налаживание такого широкого взаимопонимания, но и представлялись излишними: как констатировали руководители НКИД, на всем протяжении переговоров с Советами Франция не поднимала вопроса о подключении к ним своего главного восточноевропейского союзника[285].

Эта внутренне уязвимая мотивация была разрушена категоричным вмешательством Сталина, следившим за происходящим из Сочи. Возможно, хуже, чем специалисты НКИД, представляя катастрофические последствия пакта с Польшей для советско-германских политических отношений, он, тем не менее, яснее других сумел понять неотвратимость прямых переговоров с Варшавой и бросить на чашу весов свой властный авторитет. «Дело это очень важное, почти решающее», – указал Сталин Кагановичу, «вопрос о мире», и его следует «довести до конца всеми допустимыми способами»[286]. Несмотря на этот нажим, определенного решения о вступлении в переговоры с Польшей на протяжении полутора месяцев Политбюро не принимало. Лишь предъявление Францией «совершенно нового условия об одновременном и предварительном подписании советско-польского пакта»[287] как предпосылке заключения советско-французского договора о ненападении окончательно переломило ситуацию. Одновременно руководителям НКИД пришлось отказаться от предпочтительности «сделать, в случае надобности, уступку Франции в области наших отношений с Румынией», нежели с Польшей[288].

В конце ноября в Москве открылись официальные переговоры о заключении гарантийного пакта с Польшей. Распространенная версия, по которой согласие на подготовку пакта ненападения с Польшей явилось реакцией на японское вторжение в Манчжурию 18 сентября 1931 г., не находит документального подтверждения. Одновременно с началом переговоров Сталин дал Ворошилову разъяснения, согласно которым «мы… не преминули козырнуть нашими нормальными отношениями с Японией перед Польшей» и, хотя польский посланник «вертелся и увертывался», «на другой день дали в печать заявление ТАСС о том, что переговоры уже начались», так что Польше «пришлось примириться с фактом» – «переговоры идут». Оправдав таким образом нейтралитет СССР в отношении дальневосточных событий, Сталин «сигнализировал» наркомвоенмору, как следует парировать недовольство переговорами с западным «вероятным противником»: «Возможно, что этой зимой Япония не попытается тронуть СССР. Но в будущем году она может сделать такую попытку»[289]. За лукавством интерпретации проступало удовлетворение: польская инициатива пакта ненападения пришлась весьма кстати. Пока японская армия закреплялась в Северном Китае, советская дипломатия трудилась над заключением политических соглашений с пятью странами по периметру западной границы СССР.

Открытие советско-польских переговоров побудило Латвию, а вслед за нею Эстонию и Финляндию возобновить обсуждение с Москвой вопроса о двусторонних пактах ненападения; обеспокоенное румынское правительство выступило с предложениями об установлении отношений и о заключении пакта ненападения с СССР, в начале декабря 1931 г. одновременно обратившись к полпредам СССР в Анкаре, Варшаве и Риге. Таким образом, десятилетние настояния на «юнктиме» между ведением политических переговоров увенчались успехом. Москве пришлось удовольствоваться тем, что инициатива исходила от соседних государств и переговоры велись в различных столицах и различными темпами. Процесс переговоров о заключении пактов о ненападении и соглашений о согласительной процедуре (которой, по требованию Москвы был заменен международный арбитраж) между СССР и западными соседними государствами занял ровно год (ноябрь 1931 – ноябрь 1932 г.).

В Хельсинки советской дипломатии удалось добиться молниеносного успеха – пакт ненападения был подписан уже 21 января 1931 г. Советско-финский договор существенно отличался от французского прототипа и в основных чертах удовлетворял пожелания Москвы, сформулированные ею четырьмя годами ранее. В него была включено краткое определение понятие агрессии (что годом позже отозвалось инициативой СССР о международной конвенции об определении агрессии и Лондонскими соглашениями 1933 г.). Кроме обязательства взаимного ненападения, стороны обязались сохранять нейтралитет в случае агрессии третьего государства, предоставили друг другу право без предупреждения расторгнуть договор в случае совершения одной их них «нападения против третьей державы», и, наконец, взяли на себя обязательство «не участвовать ни в каких договорах, соглашениях или конвенциях, явно враждебных другой стороне и противоречащих, формально или по существу, настоящему договору». Эта структура договорных обязательств в основном была воспроизведена в других двусторонних пактах 1932 г.

Практически одновременно завершилось обсуждение содержания договоров с Польшей и Румынией. В ходе семи заседаний Литвинова и Стомонякова с посланником Патеком советской стороне пришлось пойти на существенные отступления от жесткой редакции наиболее беспокоившего ее пункта о неучастии сторон во враждебных комбинациях. Варшава, связанная нацеленностью на «юнктим» и подстегиваемая быстрым ходом переговоров в Хельсинки и Риге, не чинила задержек, но в последний момент заменила подписание согласованного текста его парафированием (25 января 1932 г.). Причиной явился разрыв переговоров, которые 5—20 января велись в Риге между Б.С. Стомоняковым и румынским уполномоченным князем М. Стурдзой. Как докладывал позднее Стомоняков, «с самого начала обнаружилось… 2 основных разногласия: 1) оговорка о наличии спорного территориального вопроса (наше требование)[;] 2) определение нападения как покушения на интегритет (целостность или совокупность) и неприкосновенность территорий, находящихся под суверенитетом одной из сторон (румынское требование). Первое требование мы с румынским делегатом в Риге отложили на конец переговоров, а второй вопрос занял центральное место на всех переговорах» На ультимативное отклонение понятий «суверенитета» и «интегритета» Стурдза ответил новым определением ненападения как «покушения на неприкосновенность территории, ограниченной Днестром и остальными… границами». Присланная Москвой новая формула ненападения (как «попытки разрешить насильственным образом территориальный и иные споры, существующие между сторонами») «вызвала разрыв переговоров»[290]. В конце весны Москва согласилась на посредничество Польши (а затем и Франции) для изыскания формулы договора, которая бы позволила обойти непримиримые разногласия СССР и Румынии по бессарабской проблеме. Несколько туров посреднических усилий и советско-румынско-польские упражнения во французской грамматике не дали результатов. «Конечно, – писал Стомоняков Сталину незадолго до окончания этих попыток, – вопрос о Бессарабии никогда не будет решаться на основании пактов или их толкования». Тем не менее, «в будущем бессарабский вопрос может стать предметом международного обсуждения в самых разнообразных обстановках, независимо от нашей воли, и тогда толкование таких понятий, как «интегритет» и «споры» может получить для нас реальное большое политическое значение»[291]. С этим выводом были по существу согласны и правительство Румынии, и новый министр иностранных дел Н. Титулеску, призванный на этот пост в качестве авторитетного критика уступок СССР по бессарабской проблеме.

После того, как к советскому пакту с Финляндией добавились конвенция о согласительной процедуре (22 апреля) и договоры ненападения с Латвией (5 февраля) и Эстонией (4 мая), а женевское посредничество польских дипломатов разбилось о неуступчивость Бухареста, Пилсудский санкционировал подписание пакта с Советами (25 июля). Завершение «пактовой кампании» зависело не столько от перелома в позиции Румынии, сколько от готовности Варшавы и Парижа признать, что советская дипломатия сделала все от нее зависевшее для политического соглашения с нею; в Москве преобладало мнение, что «пакт с Румынией самостоятельной ценности для нас никогда не имел и не имеет», и представляет интерес главным образом с точки зрения «заключения пактов с Францией и Польшей»[292]. Обещая заключить пакт с Румынией на оговоренных ранее компромиссных условиях, если Бухарест в течение четырех месяцев выразит такое желание, Москва 23 ноября заключила согласительную конвенцию с Польшей, а 29 ноября договор о ненападении и аналогичная конвенция были подписаны с Францией.

Двенадцатимесячные переговоры с соседними государствами крайне фрагментарно отразились в решениях Политбюро 1931–1932 гг.; вопросы заключения договора ненападения между СССР и Финляндией вообще не упоминались в его протоколах. Отчасти это может быть объяснено необходимостью для советских руководителей немедленно реагировать на переговоры, проводимые в иностранных столицах. Однако главным образом фактическое изъятие проблем политических переговоров с соседями из коллективного ведения Политбюро было связано с перенесением их в образованные в ноябре 1931 г. комиссии Политбюро. В одну из них вошли Генеральный секретарь ЦК ВКП(б), Секретарь ЦК, руководивший Оргбюро и Секретариатом, и Председатель СНК СССР, в другую («по советско-польским делам»), – наряду со Сталиным и Молотовым, нарком Литвинов и член Коллегии НКИД Стомоняков[293]. Хотя основная причина создания этих комиссий может быть установлена лишь предположительно, организационные соображения вряд ли играли определяющую роль. Осенью 1931 г заседания Политбюро стали ареной жесткой полемики, на которой вскрывались разногласия НКИД (и внутри его Коллегии) с руководством Политбюро относительно поворота руля советской внешней политики в сторону нормализации отношений с Польшей. Тактические расхождения имели стратегический подтекст, акцентированный инициативой Сталина о создании особого Бюро международной информации, главной задачей которого было независимое наблюдение за ситуацией в Восточно-Центральной Европе, прежде всего в треугольнике Москва – Варшава – Берлин[294]. Сдержанная публичная реакция советского руководства на политические соглашения СССР с западными соседями скорее камуфлировала, нежели подтверждала их действительное значение для международной политики СССР.

Переговоры о Московском протоколе, начатые СССР с целью помешать формированию прибалтийского блока под эгидой Польши и расшатать ее союз с Румынией, завершились торжеством принципа «круглого стола». В пактовую кампанию 1931–1932 гг. советская дипломатия вступала нехотя и с открытыми глазами, понимая, что избежать «юнктима» невозможно. Однако ее окончание знаменовало фактическое поражение линии Варшавы на удержание единого дипломатического фронта, ее ближайший союзник сказался в изоляции. Польша дорого заплатила за укрепление своего «тыла» перед лицом германской угрозы. С другой стороны, договор СССР с Францией не только нормализовал их политические отношения, но и знаменовал движение Москвы к защите европейского статус-кво[295]. Пакты ненападения не только укрепили безопасность и авторитет СССР в восточноевропейском регионе, но и способствовали его общей стабилизации, подтверждали версальский (или «версальско-рижский») порядок, причем именно тогда, когда из Берлина и Рима все громче звучали, находя отклик в Лондоне и даже в Париже, требования Gleichberechtigung и территориальной ревизии[296]. Наиболее отчетливо значение новой системы пактов проступило в реакции «а них со стороны правительственных и более широких правящих кругов Германии. Если их недовольство Литвиновским протоколом приняло мягкую форму, то переговоры с Польшей были поняты как прямая измена Рапалло. Несмотря на увещевание советских дипломатов не придавать значения «формальностям» и заявление Сталина, что советско-польский пакт не означает гарантий границ Польши, руководители МИД Германии указывали, что договор не предусматривает автоматического прекращения обязательства СССР в случае польского нападения на нее, обеспечивает нейтралитет СССР в случае, если нападающей стороной будет объявлена Германия и подкрепляет Польшу в ее сопротивлении территориальной ревизии. Кроме того, в случае выполнения Польшей ее союзных обязательств перед Францией, она не может рассматриваться как нападающая сторона. Пактом с Польшей Советский Союз не только отказывается от прежнего взаимопонимания с Германией, но и лишается свободы маневра, отныне Германия не может полагаться на его поддержку в защите своих жизненных интересов[297]. Эти тенденции, обозначившиеся в ходе переговоров конца 1931–1932 г., в конце 1932 – начале 1933 г. переросли в новое качество советской внешней политики, проступившее прежде всего в отношениях с западными соседями (что не нашло сколько-нибудь адекватного отражения в протоколах Политбюро). Проблема сближения СССР с западными соседями в постановлениях Политбюро первой половины 1933 г. не затрагивается, если не считать половинчатых решений о заключении торгового договора с Латвией[298]. Молчанием обойдены даже переговоры М.М. Литвинова с представителями соседних государств о заключении конвенций об определении агрессии в апреле-июле 1933 г.; единственное упоминание о них содержится в постановлении Политбюро «О поездке в Испанию»[299]. Декларация пяти держав о предоставлении Германии «равноправия в системе безопасности» (декабрь 1932 г.) и итало-британская инициатива образования директории четырех держав (март 1933 г.)[300], с которыми совместился внутригерманский кризис и приход нацистов к власти, вызывали тревогу в Восточной Европе. Потускневшая перспектива столкновения СССР с блоком западных соседей, поддерживаемого Англией и Францией, вытеснилась угрозой образования Большой коалиции, внутренние противоречия которой будут устранены путем предоставления Германии возможностей экспансии на восток. Москва серьезно опасалась, что принятие Западом этой концепции повлечет за собой вторую волну враждебного международного сговора – соглашение оказавшихся в изоляции Польши и малых восточноевропейских государств с Германией о компенсации их территориальных потерь за счет Советского Союза. В этом контексте пакты 1932 г. могли оказаться лишь средством укрепления переговорной позиции Варшавы и тем самым содействовать ее договоренности с Германией в будущем. Еще более податливыми к международному нажиму могли оказаться страны Балтии и рассматривавшиеся в качестве французских вассалов Чехословакия и Румыния. Переставая быть международным звеном, опираясь на которое Москва стремилась разрешить двойную проблему антисоветского альянса как западных держав, так и западных соседей, Германия сама превратилась в ее средоточие; лишь по тактическим соображениям советская дипломатия не спешила признавать, что «от советско-германских отношений осталось пустое место»[301].

В советском руководстве крепло убеждение, что «Советский Союз должен любой ценой защитить нынешний статус-кво в Европе»[302]. Активизация советской политики в отношении западных соседних государств оказалась поэтому настоятельной необходимостью. Уже через три месяца после ратификации пакта о ненападении с Польшей (и одновременно с ужесточением режима для польской миссии в Москве) советские эмиссары принялись зондировать возможность военно-политического союза СССР и Польши, заговорили о притоках Одры как линии их общего фронта[303]. Наряду с сомнениями относительно ориентации Пилсудского, советские усилия ослабляла неурегулированность отношений со странами Малой Антанты, так же, как и Польша, традиционно считавшейся «военным кулаком против СССР». В марте 1933 г., доказывая, что целью укрепления этого объединения является создание «противовеса Гитлеру» и освобождение от влияния Франции, руководитель чехословацкой дипломатии предложил заключить пакт ненападения и установить дипломатические отношения между СССР и странами Малой Антанты. Требование Москвы об обязательной констатации в советско-румынском договоре наличия «территориального спора» сорвало инициативу Э.Бенеша[304], но в восприятии Москвой Малой Антанты наметился перелом, и Литвинов с симпатией отмечал ее роль «как элемента стабильности в Европе»[305]. Наметились сдвиги и в отношении СССР к перспективам Балтийского союза[306].

19 марта 1933 г. Италия выступила с предложением о заключении пакта четырех (Англия, Франция, Германия и Италия), целью которого было бы обеспечение длительного мирного периода. Фактически речь шла о подготовке демонтажа Версальской системы и вероятности того, что пересмотру могут быть подвержены положения Устава Лиги наций. 13 апреля Литвинов направил Сталину записку с информацией о поступивших из Анкары и Риги предложениях: 1) занимавший пост председателя комиссии по иностранным делам латвийского сейма социал-демократ Феликс Целенс поинтересовался в беседе с полпредом А.И. Свидерским, согласится ли СССР принять участие в конференции министров иностранных дел Прибалтики и Польши для создавшегося международного положения; 2) министр иностранных дел Турции Тевфик Рюштю Арас (Рушди-бей) передал по поручению Кемаля полпреду Я.З. Сурицу два предложения – присоединиться в Женеве к французскому проекту создания безопасности и созвать по инициативе СССР в Женеве конференцию стран подписавших Московский протокол. Рушди считал, что такая конференция должна быть акцией, параллельной пакту четырех и демонстрацией против него. Коллегия НКИД высказывалась за положительный ответ на запрос Целенса на двух предварительных условиях: единогласное принятие решений участниками конференции и воздержание от сепаратных групповых совещаний. По мнению Литвинова, это позволило бы избежать антигерманских демонстраций. Что касается предложений Анкары, то Литвинов считал их вызванными опасениями Турции оказаться в изоляции. Он предлагал отклонить первое предложение, но принять второе – с поправкой – созвать не конференцию подписавших Московский протокол, а конференцию непосредственных соседей СССР, подписавших пакты о ненападении (с допуском на нее Румынии). Нарком высказывался за желательность наполнения конференции новым содержанием, а именно – подписанием протокола о принятии советского определения понятия агрессия[307].

Судя по всему, определенного ответа «Инстанции» не последовало. Возможно, свою роль сыграли опасения в отношении резкой реакции Германии. Тем не менее, 19 апреля Литвинов обратился к польской дипломатии с идеей проведения конференции государств-соседей СССР для заключения совместного протокола об определении понятия агрессии, подобного тому, какое руководитель советской делегации безуспешно предлагал ранее Конференции по разоружению. Варшава выдвинула условием предварительное правовое урегулирование бессарабского вопроса, и проект восточноевропейской конференции был на время оставлен. Возвращение к нему произошло в ходе встреч глав внешнеполитических ведомств СССР, Румынии и Турции и польского представителя, приехавших в Лондон по случаю мировой экономической конференции. Беседа Литвинова, Титулеску и Рачинского 26 июня предрешила заключение многосторонней конвенции об определении агрессии на основе доклада комиссии Политиса Женевской конференции по разоружению. Вопреки желанию Литвинова, стремившегося придать конвенции максимально широкий характер и намерению Титулеску сделать ее участниками все государства, по настоянию Польши были оформлены два отдельных соглашения, имевшие «региональный» характер. Первое из них, подписанное 1 июля[308], охватывало СССР, Румынию, Польшу, Латвию и Эстонию (а также Афганистан и Иран)[309], 4 июля идентичный документ был подписан СССР с Турцией и странами Малой Антанты. 5 июля конвенция об определении агрессии была заключена между СССР и Литвой, которой пришлось примириться с тем, что, «поскольку в игру входят более важные для нас проблемы общей политики», двусторонним отношениям «может быть нанесен определенный ущерб»[310].

Значение Лондонских конвенций для взаимоотношений Советского Союза с западными соседями было многопланово. Являясь ответом восточноевропейских государств на заключенный вопреки их протестам «пакт четырех держав» и на территорально-колониальные притязания Германии, многосторонний Договор о ненападении (как нередко называли эти соглашения) устанавливал жесткие критерии, в соответствии с которыми никакие обстоятельства внутренней жизни государства или «соображения политического, военного, экономического или иного порядка» не могли служить «извинением или оправданием агрессии». Существо определения «агрессия» удовлетворяло страны Восточной Европы, короткая история которых началась с покушений на обретенный ими суверенитет (в особенности, со стороны Советской России) и которые оказались перед лицом отстаивания своих границ от ревизии послевоенного устройства, и, вместе с тем, являлось апофеозом советской концепции международного невмешательства во внутренние дела других стран (под которыми подразумевался СССР). Ссылка на «доклад Политиса» позволяла молчаливо исходить из содержавшегося в нем понятия территории государства как территории, находящейся под его «фактической администрацией», что вызывало удовлетворение Польши как обладательницы Виленской области и Румынии – владычицы Бессарабии[311], а многосторонний характер Конвенции об определении агрессии делал неуместным какое-либо упоминание о существовании неразрешенного спора между СССР и Румынией[312]. Поэтому заключением Лондонских конвенций Москва не только завуалированно отступила от чичеринской ноты 1926 г. в отношении Литвы[313], но и устранила главное препятствие к нормализации отношений с Румынией, о которое разбились переговоры о пакте ненападения. Румынское и чехословацкое правительства, не встречая возражений с советской стороны, рассматривали соглашение 4 июля как заменяющие двусторонние пакты с СССР о ненападении. Вместе с тем, заключение этой конвенции ослабило потребность Бухареста и Праги в договоренностях с СССР о взаимном признании, и беседы на этот счет велись еще почти год – от одного женевского случая к другому. Польское предложение о подписании конвенции первоначально лишь с соседними государствами возбудило обычные подозрения насчет стремления Варшавы к региональной гегемонии в ущерб СССР, однако немедленное согласие советской дипломатии и политического руководства с подобными настоянием показывало, что Москва начинает примериваться к роли объединителя восточноевропейских государствах в их противостоянии империалистским притязаниям.

Июльская манифестация общности интересов и принципов поведения стран региона дополнилась беспрецедентной акцией – путешествием в Польшу заведующего Бюро международной информации ЦК ВКП(б) К. Радека для переговоров с уполномоченным Пилсудского и осведомительных бесед с руководителями правящего блока и оппозиционных партий. Сделанное им предложение о налаживании союзных отношений между СССР и Польшей было расценено Бельведером как преждевременное, тем не менее, эмиссар Сталина возвратился в Москву с убеждением, что лишь революционный кризис, способный вызвать «животный страх за свои головы», и «решительное поражение Польши в войне с Германией» могут «толкнуть Польшу против нас»; «вне этих двух возможностей налицо реальная возможность дальнейшего нашего сближения с Польшей, хотя процесс этого сближения может носить затяжной и противоречивый характер». Используя франко-польские противоречия и решимость руководителей Польши не допускать «подчинения польских интересов французским», Москве следует «не делать ничего, что могло бы задеть польское самолюбие. Путь в Варшаву идет не через Париж, а только через Варшаву»[314]. Осенью 1933 г. советское руководство, пусть и не без сомнений, готово было признать эти утверждения в качестве ориентира внешнеполитических акций, но к весне-лету 1934 г. оно практически от них отказалось. Взяв курс на сближение с Польшей, советское внешнеполитическое руководство воздерживалось от культивирования двусторонних отношений с нею, в котором виделось ограничение собственной свободы маневра и предоставление полякам советского козыря в переговорах с Германией. Сталин и его сподвижники мрачно следили за попытками Берлина договориться с Варшавой о своеобразном моратории на разрешение конфликтов между ними и усматривали в них начало сговора о предоставлении Польше свободы рук на Украине в обмен на возвращение Германии Коридора и совместном походе против СССР. Возможно, никогда не удастся установить, в какой степени эти подозрения, разжигавшиеся разнообразными зарубежными источниками, были искренни и отражали беспокойство, в какой – служили мотивировкой давления на Варшаву, с целью заставить ее занять однозначно-враждебную позицию перед лицом Германии и тем самым поставить свое независимое существование в зависимость от доброй воли большевистской России. Своеобразной проверкой доверительного сообщения министра иностранных дел Ю. Бека полпреду СССР о намерении продолжать политическое сотрудничество с СССР явилось советское предложение о выступлении с совместной декларацией, объявляющей о заинтересованности СССР и Польши, «неприкосновенности и полной экономической и политической независимости новых политических образований, выделившихся из состава бывшей Российской империи», т. е. стран восточной Балтии. Полуторамесячные переговоры вскрыли главную цель советской акции – стремление либо соблазнить Варшаву договоренностью о «сферах влияния» и «областях интересов», либо «скомпрометировать» ее внешнюю политику и сорвать соглашение с Берлином о неприменении силы в двусторонних отношениях[315]. Подписание 26 января 1934 г. польско-немецкой декларации о ненападении и последовавший за этим отказ Варшавы от оформления договоренности с Советским Союзом о независимости Прибалтики положили конец советско-польскому сближению. Хотя на XVII съезде ВКП(б) Сталин заявил о «переломе к лучшему» в отношениях СССР и Польши, дальнейшие события показали, что первый в истории двусторонних отношений визит польского министра иностранных дел в СССР (февраль 1934 г.), придание соответствующим миссиям в Москве и Варшаве ранга посольств (март 1934 г.) и продление на десятилетний срок пакта ненападения (май 1934 г.) явились эпилогом непродолжительного rapprochement двух ведущих государств Восточной Европы.

Постепенное восстановление Польши в правах потенциального противника, нараставшее на протяжении 1934 г., сопровождалось усилением советского нажима на северном фланге расшатанного «восточного барьера». В середине января 1934 г. Политбюро впервые попыталось принять план всестороннего сближения с четырьмя балтийскими странами[316]. Натолкнувшись на несговорчивость Варшавы при продлении пакта ненападения, Литвинов сделал аналогичное предложение Латвии, Литве и Эстонии и уже двумя неделями позже вместе с посланниками этих государств торжественно подписал протоколы о продлении двусторонних пактов ненападения до 31 декабря 1945 г., указывая: «Досрочно выкупленный вексель свидетельствует как о доброй воле, так и о блестящем финансовом положении векселедателя»[317]. В результате этого маневра традиционным притязаниям Польши на руководящую роль в Балтийском регионе был нанесен сильный удар[318]. В отношении польско-литовского конфликта весной 1934 г. Москва пыталась наметить средний курс: после некоторого сопротивления, она все же согласилась обесценить советско-польским протоколом 5 мая письменные заверения Литве 1926 г.; «джентльменское соглашение» было фактически возобновлено, но поставки Литве вооружений и военного имущества неоднократно откладывались[319]. Гораздо труднее складывались отношения СССР с Румынией и Чехословакией, несмотря на то, что их полная нормализация была предрешена. Н. Титулеску не торопился, надеясь подтолкнуть Москву к свертыванию коммунистической активности в Бессарабии; НКИД тем временем безуспешно пытался помешать заключению Балканского пакта с участием Румынии. Женевская встреча Титулеску с Литвиновым весной 1934 г. не состоялась из-за болезни наркома. Чехословакия, не желая нарушать сплоченности Малой Антанты, откладывала проявление инициативы об установлении полных дипломатических отношений до коллективного решения всех участников этого объединения. Ее мартовское предложение начать торговые переговоры с СССР было расценено Москвой как желание «получить от нас компенсацию в форме торгового договора за неизбежное уже восстановление дипломатических отношений» и отвергнуто[320]. За сдержанностью советской дипломатии в отношении этих стран (как и за ее жесткими требованиями к поведению Польши и неослабным наблюдением за положением в Прибалтике) стояли не только возросшая уверенность в своих силах, но и неопределенность относительно поведения великих держав, сомнения в правильности взятого курса[321].

После выхода Германии из Лиги Наций процесс советско-французского сближения вошел в стадию подготовки совместного плана обеспечения региональной безопасности. В декабре 1933 г. Политбюро ЦК ВКП(б) постановило: «СССР не возражает против того, чтобы в рамках Лиги наций заключить региональное соглашение о взаимной защите от агрессии со стороны Германии» и «согласен на участие в нем» Чехословакии, Литвы, Латвии, Эстонии, Финляндии. Участие в таком соглашении, известном позднее как «Восточное Локарно», Франции и Польши рассматривалось как «обязательное» условие дальнейших переговоров, инициатива которых предоставлялась Парижу[322]. Вскоре Сталин публично сообщил о готовности СССР если не вступить в Лигу Наций, то отныне рассматривать ее как организацию, способствующую предупреждению войны. Долгая пауза в диалоге с Парижем (январь-апрель 1934 г.) и срыв советско-польских переговоров о балтийской декларации сопровождался характерным зигзагом в сторону германо-советского взаимопонимания. Его предлагалось облечь в форму протокола, согласно которому правительства СССР и Германии обещали «неизменно учитывать в своей внешней политике обязательность сохранения независимости и неприкосновенности» Прибалтийских стран[323].

Отказ Берлина принять это двусмысленное предложение и намерение Парижа возобновить подготовку «Восточного Локарно» вернули советскую дипломатическую активность в русло антиревизионистской политики. В середине мая 1934 г. главы внешнеполитических ведомств Л. Барту и М.М. Литвинов согласовали схему, в соответствии с которой Германии, Польше, Чехословакии, Литве, Латвии и Эстонии предлагалось заключить с СССР региональное соглашение о взаимной помощи в случае агрессии одного из его участников (Восточный пакт). Франция выступала гарантом выполнения этого соглашения Советским Союзом и Германией, тогда как СССР брал на себя такое же обязательство в случае нарушения Францией или Германией Локарнского пакта[324]. По желанию Москвы, французское правительство не только приняло на себя обязательства обеспечить согласие с этим проектом гарантов договора 1925 г. – Великобритании и Италии, но и вести переговоры с предполагаемыми участниками Восточного пакта. В конце мая-начале июня, когда французская дипломатия приступила к их оповещению, нарком иностранных дел согласовывал с румынским и чехословацким министром формулировки нот о взаимном признании, которыми они вскоре обменялись как уполномоченные своих правительств. Обмен конфиденциальными нотами между СССР и Чехословакией зафиксировал обоюдный отказ от взаимных имущественных претензий, связанных с войной и революцией[325]. Для советско-румынских отношений решающее значение имел обмен заявлениями о строгом и полном соблюдении суверенитета другой стороны[326]. Фактический (а в отношении ЧСР – и формальный) отказ Москвы от тезиса о существовании спорных вопросов между СССР и двумя странами Малой Антанты подкреплялся обязательством воздерживаться от «прямого или косвенного» вмешательства во внутренние дела другой стороны, содержавшимся в конфиденциальных нотах. Таким образом, «вторая волна признания» 1934 г. принесла Москве окончательную нормализацию отношений с Чехословакией и Румынией, что проложило путь переговорам 1935–1936 гг. о военно-политическом союзе СССР с этими странами.

К лету 1934 г. советская политика в отношении западных соседних государств во многих отношениях совершила полный оборот. Зимой 1928–1929 г., приступая к переговорам о Московском протоколе, советская дипломатия и советское руководство терзались сомнениями относительно допустимости «многостороннего» (тройственного) варианта соглашения с Литвой и Польшей. В конце 1933 – середине 1934 г. оно настаивало на включении в региональное соглашение всех западных соседних государств (кроме Румынии, участие которой изменило региональный характер проекта и вовлекло бы в него противоречивые балканские и средиземноморские интересы). От обязательств негативного характера (отказа от войны как орудия национальной политики, ненападения) СССР перешел к активной политике за заключение соглашений о взаимной помощи в случае агрессии. Последовательные усилия по вытеснению английского и французского влияния по периметру западной границы Советского Союза переросли в сотрудничество с французской, а с лета-осени 1934 г. – и английской, дипломатией, использованию их позиций в Восточной Европе для обеспечения советских внешнеполитических интересов. Ставка на дестабилизацию послевоенного урегулирования в регионе, прямое и косвенное оспаривание законности суверенитета Польши и Румынии над всей территорией этих государств, откровенный скепсис в отношении возможности независимого существования Чехословакии и балтийских стран уступили место защите территориального статус-кво. Концепция «санитарного кордона» перелицовывалась и примерялась для собственных нужд[327]. Из «восточного барьера» страны, расположенные между Черным и Балтийским морями, превращались для Москвы в «западный барьер», ограждающий СССР от главного очага европейского конфликта. Наконец, от неподдельной озабоченности угрозой своим интересам со стороны западных соседних стран развивший свой военный и промышленный потенциал Советский Союз перешел к линии на установление опеки государственных интересов стран Прибалтики, Чехословакии и, ранее всего и с очевидным отрицательным результатом – Польши. Из региональной державы Советский Союз стремительно вырастал в европейскую и мировую, свысока поглядывающую на «малых сих».

Гибкость и реализм, проявленная советским руководством при трансформации своего международного поведения в 1929–1934 гг., были связаны с отсутствием «великого плана» внешней политики, разработанной системы ее принципов, что, с другой стороны, порождало нестабильность новообретенных ситуативных установок. Некоторые из них, опиравшиеся на возросшие социально-политическую прочность и экономико-военные возможности Советского Союза, подкрепленные имперской традицией, укоренились в советской политике в отношении восточноевропейских соседей. Другие, связанные с потребностями тесного международного сотрудничества для защиты статус-кво, оказались в значительной мере функцией преходящей констелляции европейской и мировой политики. В процессе впечатляющей эволюции советской политики к середине 30-х гг., подходы предшествующего периода отодвигались, но не отбрасывались. Возвращение к ним зависело от «соотношения сил» и «политической целесообразности».

* * *

Общие внешнеполитические установки советского руководства, непризнание легитимности участия СССР в европейских делах привели к тому, что усилия СССР в конце 20 – середины 30-х гг. были сосредоточены не столько на поиске политического партнерства с теми или иными государствами, сколько на обеспечении безопасности от них. Сотрудничество с внешним миром в области культуры, осложненное идеологической нетерпимостью, сводилось главным образом к дискретному «культурному обмену», зависевшему от малейших изменений политической конъюнктуры. Поэтому единственной областью, в которой Москва обнаруживала волю к позитивному взаимодействию с окружающим миром, оказались внешнеэкономические связи.

Монополия внешней торговли, казалось, предоставляла советскому руководству уникальную возможность выстраивания системы хозяйственных связей с зарубежными странами и ее координации с внешнеполитическими приоритетами СССР, позволяя отступать от сбалансированности торгового оборота с отдельными странами, компенсируя отрицательное сальдо в торговле с ними положительным балансом в торговле с другими[328]. В том же направлении действовали экономико-географические факторы: разнообразие потребностей и размеры внутреннего рынка, характерная для него удаленность производителей от потребителей (усугубляемая транспортными проблемами), сходство номенклатуры импорта СССР с запада и его экспорта на восток[329]. В рамках общей советской политики в отношении своих западных соседей эти преимущества оказались использованы в незначительной мере, а надежды их хозяйственных кругов на восстановление и развитие существовавших до распада Российской империи хозяйственных связей[330] – иллюзорны. Материалы протоколов Политбюро свидетельствуют, что круг постоянных забот советского руководства ограничивался преимущественно контактами с главными мировыми рынками. Действительно, объемы советской торговли с восточноевропейскими соседями были крайне невелики. Ее подъем в первой половине 20-х гг. оказался непродолжительным; во многом он основывался на оказании посреднических услуг, в которых СССР по мере установления торговых отношений с главными экономическими партнерами (Германия, Англия, Франция, США и др.) испытывал все меньшую нужду. Деятельность концессионных предприятий никогда не играла существенной роли в хозяйственных связях с восточноевропейскими странами и завершилась к началу 30-х гг.[331]. Другие, менее традиционные формы экономического взаимодействия (соглашения о квотировании экспортных поставок на мировой рынок; соглашения о сплаве леса по пограничным рекам; транзит экспортируемых и импортируемых СССР товаров через территорию Польши, Литвы, Латвии), хотя временами привлекали повышенное внимание Политбюро, также занимали периферийное по отношению к двусторонней торговле место[332].

Начало хозяйственной реконструкции привело к незначительной интенсификации внешнеторговых связей СССР. С 5 млрд. рублей в 1925–1926 гг. внешнеторговый оборот вырос до 7,3 млрд. рублей (свыше 70 % от объема предвоенного 1913 г.) в 1930 г., с 1931-32 гг. произошло резкое сокращение его объемов (до 2,3–2,1 млрд. рублей в 1934–1938 гг.)[333]. Точное выявление роли и места в этом процессе торговых связей СССР с западными соседними государствами сопряжено с почти неразрешимыми трудностями, тем не менее официальная советская статистика позволяет придти к выводу об их незначительности в торговом обороте СССР.

Диаграмма. Торговый оборот СССР с Польшей, Финляндией, ЧСР и Румынией в сравнении с его общим внешнеторговым оборотом в 1929–1934 гг.[334].

Основными торговыми партнерами восточноевропейских государств, как и самого СССР являлись главным образом Германия и Великобритания. Во внешней торговле Финляндии, например, Советский Союз занимал лишь четвертое место:

Таблица. Распределение внешнеторгового оборота Финляндии по странам (в процентах)[335]

Существенно большее место в конце 20-х – начале 30-х гг. занимали связи с СССР в торговом балансе Латвии: в 1931–1932 гг. на него приходилось 9,0—10,2 % латышского ввоза и 16,7—18,0 % вывоза[336]. Во внешнеторговом обороте «дружественной» Литвы доля Советского Союза в начале 30-х гг. составляла от 1,5 % (в ее импорте) до 6 % (в экспорте)[337], в торговле Эстонии (1930 г.) 9,3 % и 4,5 % соответственно[338].

Причины столь обескураживающего итога попыток налаживания хозяйственных связей СССР со своими соседями были многоплановы. Основную роль при этом играла слабая взаимодополняемость национальных экономик, малая конгруэнтность хозяйственных потребностей, нехватка капиталов для кредитования двусторонней торговли. Стремление СССР снизить издержки на транспортировку ввозимых товаров и стран-лимитрофов – поддержать за счет советских заказов отечественную промышленность нередко наталкивались на низкое качество производимых в них промышленных изделий, изношенность производственных фондов, дефицит квалифицированной рабочей силы[339]. Поставляя на мировой рынок главным образом сырье и полуфабрикаты восточноевропейские страны сталкивались с аналогичной направленностью советского экспорта[340]. Попытки изменить характер вывоза в соседние государства осложнялись малой емкостью рынков для предлагавшихся СССР промышленных товаров (сельскохозяйственные машины, текстиль, строительные материалы, резиновые изделия) и низким качеством многих из них[341]. Стремление сохранить за собой часть рынка сельскохозяйственных машин в странах Балтии и Польше заставляло советские внешнеторговые организации и НКВТ прибегать к реализации своей продукции «путем встречных сделок на сельскохозяйственные продукты и сырье», иными словами «путем товарообмена»[342], что, разумеется, не удовлетворяло советское внешнеторговое ведомство, заинтересованное в маневрировании валютной выручкой[343].

Кроме того, потребность Москвы в кратко– и среднесрочном кредитовании закупок (и возможность получения таких кредитов в развитых индустриальных странах) приходила в противоречие со скромными возможностями национальных финансов и недостаткам средств для собственных инвестиций. Печальная шутка министра финансов Польши И. Матушевского о своей стране как о «капиталистическом государстве, но без капиталов» была, хотя и в различной степени, применима ко всем соседним с СССР государствам. Опыт использования специально создававшихся смешанных банков (например, Транзитный банк в Риге) положительного эффекта не дал, аккумулируемые таким образом средства нередко использовались не по назначению. Для кредитования закупок в странах Балтии советские хозяйственные органы были вынуждены привлекать средства государственного Промышленного банка (созданного в середине 20-х гг. для иных целей). Наиболее крупной (и отчасти успешной) попыткой преодолеть дефицит кредитных ресурсов для финансирования двусторонней торговли явилась восьмилетняя деятельность созданного в 1926 г. советско-польского акционерного товарищества «Совпольторг». Польская сторона была представлена в нем обществом «Польросс», большая часть акций которого принадлежала государственному Польскому банку. Широкое соединение двусторонних торговых сделок с посредническими операциями, организацией на советской территории предприятий для дополнительной переработки («облагораживания») экспортируемых в Европу товаров позволяли «Польроссу» и «Совпольторгу» кредитовать советский импорт из Польши. Вместе с тем эти операции вызывали растущее недовольство советских ведомств, с 1930 г. неоднократно планировавших ликвидацию этого общества. Окончательное решение об этом было принято в начале 1934 г.[344]

Вторая группа трудностей состояла в своеобразии общей экономической политики СССР, особенно после вступления в фазу форсированной индустриализации. Стремительный рост городского населения при фактическом развале сельского хозяйства подталкивал к наращиванию закупок продовольствия в соседних государствах. Для всех из них (кроме ЧСР) именно сельскохозяйственные товары являлись основной группой экспорта. Продовольственный кризис в СССР совпал по времени с мировым аграрным кризисом, в 1929–1933 гг. понизившим индекс цен на 20 главных сельскохозяйственных товаров более, чем в два раза (со 100 до 48,8 пунктов). Цена главного экспортного товара Латвии – масла – в 1929–1930 гг. упала на 70 %, румынской пшеницы – на 60 %[345]. Использование этой конъюнктуры для смягчения голода на продовольственные товары допускалось советским руководством лишь в незначительной мере, преимущественно в тех случаях, когда в силу географических и транспортных условий снабжение городских центров (в первую очередь, Ленинграда) было заведомо выгоднее организовать с привлечением иностранных поставщиков[346]. Жертвой режима строгой экономии и централизованного использования валютных фондов (породивший, среди прочего, постановления Политбюро об ассигновании 372 ам. долларов[347]) стал и рынок непродовольственных потребительских товаров. Их закупки за рубежом в 1931–1933 гг. были свернуты, что прямо задевало торговый обмен с соседними странами.

Наконец, в начале 30-х гг. СССР стал испытывать трудности с поставками за границу традиционных экспортных товаров, ставших остродефицитными и на внутреннем рынке. Уже в декабре 1929 г. Политбюро «предложило НКТоргу СССР сконцентрировать всю экспортную работу по Западной Европе на основных рынках сбыта, прибегая к реализации на второстепенных рынках в случае крайней необходимости»[348]. Советским экспортерам пришлось, в частности, отказаться от планов завоевания рынков нефти и нефтепродуктов в соседних европейских странах. Этими обстоятельствами в значительной степи были продиктованы денонсация советско-латвийского торгового договора 1927 г., невыполнение условий торгового договора с Эстонией 1929 г., отклонение инициатив литовского правительства, направленных на заключение торгового договора между Москвой и Каунасом.

Рука об руку с общеэкономическими факторами и внешнеторговой стратегией советского руководства шли низкие эффективность структур и компетентность кадров, на которые возлагалось осуществление государственной монополии на торговые сношения с внешним миром. Создание в середине 20-х гг. внешнеторговых объединений (акционерных обществ) было призвано придать этой работе большую гибкость и инициативу[349], сохранив ее под началом наркомата торговли (с 1930 г. – внешней торговли). На практике это привело к несогласованности работы внешнеторговых объединений, координировать ее НКВТ был не в состоянии. В результате принимаемые решения оказывались «не всегда доступны разуму обыкновенных людей, не принадлежащих к племени Внешторга»[350]. Так, долгое время Советский Союз в значительных объемах приобретал в Чехословакии растительное сырье и животноводческие продукты, проявлял интерес к закупкам жеребцов и семян клевера, при этом «исключительно плохо зная чехословацкую технику, которая стоит на очень высоком уровне». «К нашему стыду, мы исключительно мало знали о промышленности Чехословакии и очень многие и на сегодня продолжают утверждать, что эта страна не представляет для нас интереса, – докладывал после обследования чехословацких заводов председатель объединения «Станкоимпорт». – Промышленность Чехословакии по объему значительно меньше германской и английской, но по своему техническому уровню ни в коей мере не уступает последним»[351].

Частые и порой вопиющие просчеты в работе, влекущие за собой финансовые потери, не могли не вызывать в контрольных партийных и государственных органах постоянных подозрений в «личной заинтересованности» некоторых представителей НКВТ и экспортно-импортных объединений.

Скромные размеры хозяйственных связей, жесткие пределы внешнеторговых операций, заданные «генеральной линией», низкая эффективность механизма осуществления монополии внешней торговли ограничивали возможности использования экономических связей для достижения политических целей СССР в Восточной Европе. Оставляла желать лучшего и координация деятельности органов НКИД и НКВТ (как центральных аппаратов, так и их представительств за рубежом). Все это подрывало политически мотивированные инициативы по достижению крупных изменений в торговых отношениях с соседями и, тем более, непосредственное использование этих отношений в качестве инструмента советской дипломатии. Редкие попытки Политбюро примирить соображения политической тактики и потребности хозяйственных ведомств в рамках позитивной программы экономических сношений с отдельными странами оказывались иллюзорны[352].

Для характеристики соотношения дипломатии и торговли (точнее, отсутствия координации между ними) особенно показательны взаимоотношения СССР с Польшей. На протяжении 1929–1934 гг. в торговле с нею Советский Союз имел пассивное сальдо, причем весьма значительное – как в абсолютных цифрах, так и по его удельному весу в двустороннем обороте (по разным данным, он составлял от 40 % до 60 %)[353]. Из года в год соглашаясь с перекосом двустороннего торгового баланса, советское руководство не получало от этого никаких осязаемых выгод в области политических взаимоотношений с главной соперницей СССР в Восточной Европе (не считая неустойчивого влияния советских заказов на настроения части предпринимательских кругов Польши). Нами не обнаружено и указаний на то, что Политбюро ЦК ВКП(б) или советские органы, причастные к определению задач внешнеэкономической деятельности, преследовали при этом конкретные политические цели. Когда хозяйственная конъюнктура ставила в порядок дня возможность получения побочных политических дивидендов, московские руководящие инстанции терялись перед лицом всевозможных дилемм – внутриэкономического, политико-дипломатического и иного свойства. Так, анализ рыночной конъюнктуры в 1929 г. побудил торгпреда Н.В. Попова («одного из авторитетнейших наших хозяйственников») предложить наркомторгу разместить в Польше заказ текстильным предприятиям на один миллион долларов[354]. Даже на Кузнецком мосту эта идея вызвала сомнения. «С одной стороны, наш заказ лодзинской промышленности при ее тяжелом положении увеличивал бы заинтересованность этой промышленности в развитии мирных и добрососедских отношений с СССР, – размышлял Б.С. Стомоняков. – С другой стороны, однако, мы вряд ли заинтересованы в смягчении экономического кризиса в Польше в настоящее время»[355]. Потребовалось состояние крайней озабоченности возможностью срастания внутреннего кризиса в СССР с польским вмешательством, чтобы, следуя общей тенденции решений Политбюро по Польше в первой половине 1930 г., НКИД настоял, а член Политбюро и нарком торговли Микоян согласился «попытаться использовать» заказы на 3–5 млн. рублей «для улучшения отношений с Польшей». Речь шла об увязывании уже отпущенных НКТ сумм с потребностью в ходе варшавских переговоров о заказах, вызвать у их получателей «убеждение, что скорое заключение торгового договора обеспечило польской металлургической и металлообрабатывающей промышленности длительные крупные заказы»[356]. Вопреки договоренности двух ведомств, уполномоченный наркомторга Биткер вместо Варшавы поехал в Берлин – и «там выдал заказы». «Благодаря такой тактике, – резюмировал итоги всей акции член Коллегии НКИД, – мы не могли использовать этих крупных заказов не только в интересах нашей политики в отношении Польши, но даже и в интересах нашего экспорта в Польшу»[357].

Между тем, если отвлечься от конкретных потребностей «планового хозяйства» (и без существенного ущерба для них), существовала возможность целенаправленного использования валютных средств (например, десятков миллионов рублей, ежегодно составлявших отрицательное сальдо в торговле с Польшей и Чехословакией) для наращивания советских заказов и закупок в отдельных соседних странах ради достижения политического результата, будь то конкретные уступки или создание экономической зависимости от СССР и утверждение его влияния во внутренней жизни страны. В наибольшей степени такой эффект был достижим, разумеется, не в Польше, а в странах востока Балтии, где масштабы национальной экономики и степень воздействия хозяйственных интересов на правительственные решения создавали благоприятные условия для советского проникновения. Подобного рода идеи беспокоили воображение советских полпредов в Финляндии и других балтийских государствах. Так, в середине 1930 г., в связи с падением советско-эстонского торгового оборота Ф.Ф. Раскольников пытался доказать НКИД необходимость содействия промышленному развитию Эстонии, «не только потому, что индустриализация увеличивает численность рабочего класса, но также и потому, что индустриализация неизбежно вынуждающая Эстонию ориентироваться на советский рынок, ставит Эстонию в положение экономической зависимости от СССР, вовлекает ее в орбиту советской политики»[358]. Двумя годами позже И.М. Майский убеждал Москву в наступлении подходящего момента для того, чтобы «оторвать» от Польши и «поставить под наше влияние» государства Восточной Балтики. Для этого, полагал полпред, достаточно «рискнуть весьма небольшими деньгами» – закупать в этих странах сельскохозяйственную продукцию на общую сумму 15–20 млн. рублей ежегодно. Руководство НКИД и его 1 Западный отдел скептически реагировали на такие предложения, ссылаясь на неудачные эксперименты в этой области, середины 20-х гг. «В одной Латвии мы тратили по 15 млн. рублей, – комментировали в НКИД доклад Майского. – И не купили Латвию»[359]. В специальной записке 1 Западного отдела, подготовленной для наркома, в связи с переговорами о заключении пактов ненападения с Польшей и государствами Балтии, отмечалось: «Не следует еще раз повторять попытку путем крупных экономических жертв парализовать влияние Польши, как это мы сделали в торговом договоре с Латвией. Эти жертвы не оправдывают себя»[360].

Специальный независимый анализ причин, в силу которых политические замыслы уступок Риге в договоре 1927 г. оказались нереализованными, не проведен[361], можно лишь предположить, что не последнее место среди них, наряду с чрезмерностью поставленной цели (см. выше), занимало отсутствие тесной координации политических и торговых переговоров с Латвией после заключения этого договора, а постоянные ссылки НКИД на латвийский пример были призваны скрыть пессимизм относительно сотрудничества с НКВТ и другими хозяйственными органами для достижения внешнеполитических целей. К этому предположению приводят как многочисленные примеры несогласованности действий ведомств иностранных дел и внешней торговли[362], так и конкретные примеры, когда акции, продиктованные экономическим расчетом и подкрепленные политическим чутьем, срывались из-за протеста посторонних хозяйственных инстанций. Москве было хорошо известно, что незначительные по своим размерам закупки в Финляндии молочных продуктов для Ленинграда немедленно сказывались на политических настроениях в Выборгской губернии и прилегающих территориях. Такое же, благоприятное для СССР, влияние оказывали закупки рыбы в восточных районах Эстонии, среди населения которых (сетов и русских) преобладали активные антикоммунистические настроения, причем затрачиваемые суммы были мизерны даже по масштабам советско-эстонского товарооборота. Эти внешнеторговые сделки вызывали, однако, ярое сопротивление советской кооперации, которая, не будучи в состоянии обеспечить снабжение городов, стремилась не допустить проникновения на внутренний рынок сравнительно дешевых зарубежных товаров[363]. В более широком аспекте, сохранение монополии внешней торговли после яростных дискуссий 1924–1925 гг. было достигнуто за счет расширения круга действующих на внешних рынках организаций (государственных и полугосударственных) и за счет перманентных конфликтов хозяйственных ведомств с главным уполномоченным органом – НКВТ.

Во всяком случае, пытаясь выдать нужду (будь то «объективные» трудности в «покупке» Латвии или внутренняя неспособность к эффективному торгу) за добродетель, член Коллегии НКИД Б.С. Стомоняков, обладавший немалым опытом работы во внешнеторговом ведомстве, в ответ на инициативы полпредов об использовании экономических стимулов для целей дипломатии неизменно декларировал позицию НКИД: малые соседние государства вынуждены избегать обострения отношений с СССР и даже стремиться жить в дружбе с ним, независимо от того, платит или нет Москва за эту дружбу[364]. Избирательность торговой политики СССР в отношении трех стран Балтии приобретала поэтому своеобразную форму. В переговорах со всеми партнерами Москва стремилась избежать создания прецедентов, которые могли осложнить ее соглашения с третьими странами. Используя крайнюю политическую и экономическую заинтересованность Таллинна, Риги и Каунаса в сотрудничестве с СССР, она поэтому с 1933 г. перевела договоренности о контингентах (объеме и номенклатуре торгоборота) и тарифах в режим устных («джентльменских») соглашений. Одной из очевидных причин «утаивания» их условий являлось сходство структуры экспорта Эстонии, Латвии, Литвы (и, отчасти, Финляндии), однако, учитывая масштабы двусторонней торговли СССР с этими странами и международную обстановку 1933–1934 гг., трудно не признать полученную таким образом экономическую выгоду эфемерной, а упущенные возможные политические дивиденды – значительными.

Комплекс решений Политбюро указывает, что его подход к проблеме взаимоотношения политических и экономических задач в отношениях с западными соседними государствами был если не тождествен, то близок к позиции, сформулированной Стомоняковым и воплощенной в практической деятельности НКВТ. Так, в частности, экономический раздел постановления «О Прибалтике» (17 января 1934 г.) был сформирован путем механического наделения каждой из четырех сестер одинаковой и малоценной серьгой – обещанием затратить на заказы в первом квартале по 200 тыс. рублей. В июне 1934 г., после трехмесячной проволочки согласившись вступить в торговые переговоры с Чехословакией, Политбюро указало отложить «фактическое начало переговоров до осени», хотя уже не имело оснований рассматривать их как попытку Праги получить «компенсацию» за восстановление дипломатических отношений[365]. Между тем, в обоих рассмотренных примерах речь шла о государствах, с которыми уже в декабре 1933 г. советское руководство «согласилось» (а летом 1934 – весной 1935 г. – активно стремилось) «заключить региональное соглашение о совместной защите от агрессии со стороны Германии»[366].

Общий подход советского руководства к возможности сочетания дипломатических и экономических инструментов для завоевания политического влияния в СССР в сопредельных аграрно-промышленных странах коренился в том же своеобразном реализме, который на протяжении большей части межвоенного двадцатилетия диктовал ему страх перед интервенцией и вызывал обвинение в «национальной ограниченности» со стороны левой оппозиции и традиционалистов-государственников[367]. В полемике с Чичериным относительно «нашей экономической политики в государствах Востока» в начале 20-х гг. Сталин отчетливо сформулировал возражения против идеи «противодействовать поглощению восточных стран», Латвии и Польши, «антантовским капиталом». «Для меня несомненно, – отвечал Сталин, – что мы ни по торговой, ни по промышленной линии тягаться с врагами в упомянутых выше [восточных. – Авт.] странах не в силах, пока – 1) курс русского рубля падает, 2) экспортного фонда нет у нас или почти нет, 3) наш торговый баланс отчаянно пассивен, 4) нет у нас достаточного количества золота, могущего компенсировать наши хозяйственные недочеты по трем предыдущим пунктам»[368]. Нетрудно заметить, что ни один из аргументов Сталина против широкого использования экономических инструментов в международной политике СССР, не утратил актуальности и десятилетия спустя[369]. Поэтому итоги экономического проникновения в Северо-Восточной Европе, на которое было нацелено внимание советских политиков, дипломатов и военных во многом оказались подобны результатам российских усилий закрепиться на Ближнем Востоке в конце XIX – начале XX в. «Если на периферии Империи в Центральной и Восточной Азии Россия была в состоянии с долей успеха подражать способам и средствам, применяемым современным империализмом», то в области, где ей приходилось сталкиваться с более развитой международной финансовой и коммерческой инфраструктурой, российский империализм оставался весьма «несовременным», его экономическая отсталость приходила в прямое противоречие с внешнеполитическими приоритетами[370]. Более не питая чрезмерных иллюзий в отношении силы идей и скептически относясь к своим хозяйственным возможностям, советская политика в отношении соседних восточноевропейских стран конца 20-х – середины 30-х гг. была вынуждена излагаться на традиционные силовые и политико-дипломатические средства.

* * *

В минуту «откровенности» влиятельный чехословацкий дипломат Ф. Папоушек передал полпреду СССР слова президента Чехословакии Т.Г. Масарика: «Русские не понимают, каких псов они могли бы иметь против Европы в лице среднеевропейских малых государств»[371]. Разумеется, было бы неоправданной наивностью буквально воспринимать эту оценку применительно к политике СССР в отношении своих западных соседей, игнорируя сложность внутренних и международных процессов в Восточно-Центральной Европе. В ретроспективе представляется, однако, несомненным, что Москва лишь в малой степени сумела реализовать как потенциал политического и хозяйственного сотрудничества со странами, lingva franco которых еще оставался русский язык, так и возможности сотрудничества с ними в европейской политике в интересах региональной стабильности. Заключение договоров о взаимной неагрессии переросло в нащупывание общих с соседями международно-политических интересов. При этом, однако, главные усилия Москвы оказались сосредоточены на вхождении в круг великих держав, чему было отдано предпочтение перед непосредственным сотрудничеством с соседними странами. Едва оправившись от синдрома окружения по периметру западной границы, советское руководство перешло к быстрому усвоению великодержавного тона в отношении своих соседей. Наиболее отчетливо эта перемена проявилась в советско-польских отношениях, являвшихся в значительной степени осью отношений СССР с его западными соседями в конце 20-х – середине 30-х гг.

Решения и комментарии

20 декабря 1928 г.

4. – О пакте Келлога (т. Литвинов).

Принять предложение НКИД об обращении к Польше и Литве с предложением подписать протокол о быстрейшей ратификации пакта Келлога и о признании его вступившем в силу между ними и СССР, независимо от ратификации других участников пакта. В ноте указать, что это предложение отнюдь не снимает вопроса о заключении специального пакта о ненападении, но является лишь первым шагом к нему.

Выписка послана: т. Литвинову.

Протокол № 55 (особый № 54) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 20.12.1928. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 7. Л. 14.

Рассмотрение в Политбюро проблематики пакта Бриана-Келлога и реализация советской дипломатией соответствующих решений прошли два этапа. На первом из них (июль-август 1928 г.) было принято решение о присоединении к Договору об отказе от войны в качестве орудия национальной политики пакт (Бриана-Келлога), подписанном в Париже 27 августа 1928 г. пятнадцатью государствами, включая западные великие державы и Польшу. Преодолев колебания, двумя днями позже Москва официально присоединилась к Договору об отказе от войны; СССР первым из государств-участников ратифицировал его. Декабрьское решение Политбюро продолжило намеченную в августе-сентябре 1928 г. линию по использованию участия СССР в пакте Келлога в целях внешнеполитической пропаганды, однако существо новой инициативы далеко выходило за эти рамки и привело к непредвиденным политическим последствиям.

Выдвигая ее, руководство НКИД исходило из идеи «сразу предложить Польше и Литве подписать один протокол, который бы связывал все три государства в их взаимоотношениях», что и было одобрено Политбюро 20 декабря 1928 г. Инициатива заключения трехстороннего политического соглашения противоречила одной из основных установок советской дипломатии «чичеринской» эпохи. Несмотря на то, что постепенная интеграция СССР в международную политическую жизнь требовала расширять диапазон применяемых средств, Москва упорно держалась взгляда, что единственное в мире социалистическое государство неизбежно проиграет, согласившись на участие в какой-либо многосторонней комбинации, даже если другими ее участниками будут страны, состоящие в наилучших отношениях с СССР или находящиеся на периферии большой политики. Еще в марте 1928 г. Политбюро постановило отвергнуть предложение (исходившее, вероятно, от дружественной Турции) о заключении четверного пакта о ненападении между СССР, Турцией, Италией и Грецией, поручив советским представителям «вести переговоры в том духе, что СССР готов заключить как одновременно, так и в различное время пакты о ненападении с каждым государством в отдельности»[372].

Вероятно поэтому, вслед за одобрением предложений исполняющего обязанности наркома по иностранным делам М.М. Литвинова руководство Политбюро решило взять назад свое согласие с идеей заключения тройственного протокола. «Вследствие некоторых возражений со стороны инстанции», руководители Наркоминдела «остановились на предложении Польше и Литве двусторонних протоколов»[373]. 29 декабря Литвинов вручил польскому посланнику в СССР ноту с приложенным к ней проектом советско-польского протокола и передал копию этих документов литовскому посланнику Ю. Балтрушайтису, официально предложив Каунасу подписать «этот же протокол»[374]. Однако уже через несколько дней Литвинов фактически добился возвращения к прежней директиве Политбюро. На вопрос С. Патека о том, идет ли речь о тройственном протоколе, двусторонних протоколах или же о присоединении Литвы к советско-польскому протоколу, Литвинов дал следующий ответ: «Мы не хотели навязывать ни Литве, ни Польше какой-либо определенной формы участия всех трех государств в протоколе, хотя и наиболее желательной нам. Могут быть и двусторонние протоколы между нами и Польшей, между нами и Литвой, между Литвой и Польшей. Мы мыслим, однако, одновременное подписание всеми тремя государствами единого протокола». Как на решающий аргумент и.о. наркома сослался на намерение Литвы «подписать втроем протокол о скорейшем введении в действие пакта Келлога»[375]. «В действительности Вольдемарас такого согласия не давал, а изъявил лишь готовность присоединиться к советско-польскому протоколу», расхождение между этими версиями якобы было вызвано «недоразумениями при передаче из Ковно»[376]. Эта «ошибка» в точности соответствовала тому, чего ожидали от Литвы в руководстве НКИД – выступить с предложением «общего протокола»[377], и хотя она была вскоре разъяснена, советская позиция относительно целесообразности подписания общего протокола в дальнейшем не претерпела изменений.

Указание на то, что в подготавливаемой ноте следует указать, что предлагаемый протокол рассматривается СССР в качестве первого шага к пакту о ненападении, вероятно, отражает несогласие Политбюро с трактовкой этого вопроса руководством НКИД. Полпред СССР в Польше видел основное достоинство нового предложения Польше в том, что «подписание такого протокола делало бы совершенно ненужным какой-нибудь куцый пакт о неагрессии»[378]. В пользу этого предположения свидетельствует и тот факт, что и в 1927, и в 1931 г. при обсуждении перспектив заключения пакта ненападения с Польшей, Политбюро подталкивало НКИД к максимальным усилиям в этом направлении. Наряду с вероятными принципиальными возражениями руководства НКИД против актуализации вопроса о советско-польском пакте ненападения, оно стремилось избежать указания на него по соображениям переговорной тактики. Будучи хорошо осведомлен о польской позиции, Литвинов не исключал того, что идея дополнительного протокола может развиться в подписание его не только СССР, Польшей, Литвой, но и всеми западными соседями СССР, и опасался, что в будущем это ослабит советскую дипломатию в ее отказе от подобной схемы заключения пакта о ненападении. «Наше одновременное обращение к Польше и ко всей Прибалтике было бы неудобным для нас потому, что оно вызвало бы упрек со стороны Польши в отклонении нами в свое время польского предложения о подписании общего пакта о ненападении», – разъяснял он[379].

Вероятно, в силу этих причин, в советской ноте от 29 декабря, указание Политбюро было выражено в смягченной форме. Отмечалось, что «своим настоящим предложением Союзное правительство не снимает ранее сделанного Польскому правительству предложения о пакте ненападении, заключение которого в дальнейшем послужило бы еще большему укреплению добрососедских отношений между СССР и Польской республикой»[380].

Идея подписания с Польшей и Литвой соглашения об ускоренном вступлении в силу между ними пакта Бриана-Келлога явилась первой крупной инициативой Литвинова как фактического руководителя советского дипломатического ведомства. 9 августа 1928 г. он был назначен временно исполняющим обязанности наркома «в связи с предоставлением Г.В. Чичерину отпуска для лечения»[381]. Все дипломатические акции, связанные с подготовкой и ведением переговоров о дополнительном протоколе, осуществлялись самим Литвиновым или по его указаниям. В частности, полпреду в Польше было запрещено вести на эту тему беседы в Варшаве: «переговоры начаты и будут вестись только здесь»[382].

Мотивы внесения Литвиновым (и принятия Политбюро) предложения о дополнительном протоколе документально не установлены. Вероятно, они носили троякий характер. Во-первых, присоединением к пакту Келлога и выступлением за скорейшее введение его в силу СССР впервые демонстрировал свою готовность принять общие правила международной игры. При этом обстоятельства заключения и содержание пакта Келлога позволяли СССР ни изменять своей враждебности к Версальской системе (и, в частности, Лиге Наций), ни поступаться интересами внешнеполитической пропаганды, поскольку пацифистский пафос пакта Келлога в основном совпадал с официальной советской позицией. В своем отношении к Парижскому договору правительство СССР руководствуется стремлением представить еще одно доказательство своих мирных намерений, объяснял исполняющий обязанности наркома по иностранным делам итальянскому представителю, но также рассчитывает, что этот договор может ослабить значение Лиги Наций – «центра интриг и махинаций против Советского Союза»[383]. Дальнейшее обыгрывание пакта Келлога позволяло Советскому Союзу выступать «как одной из великих держав»[384] и предоставляло ему дополнительные пропагандистские возможности (в особенности, для подготовки восстановления дипломатических отношений с США).

Во-вторых, дополнительный протокол позволял стабилизировать международное положение Литвы. Несмотря на то, что в декабре 1927 г., Каунас официально признал прекращенным состояние войны между Литвой и Польшей, состояние отношений между ними на протяжении 1928 г. продолжало серьезно беспокоить Москву. В январе, феврале и апреле 1928 г. НКИД предпринял энергичные демарши перед правительством Литвы, преподавая ему «советы умеренности» и «гибкости», призывая «идти по такому пути, который привел бы к установлению деловых отношений между Литвой и Польшей хотя бы в некоторых областях»[385]. Мотивы СССР отличались от побуждений Франции, Англии, Италии и Германии, подталкивавших Литву в том же направлении. Советские опасения вызывали как «возможность внезапных авантюристских импульсов Пилсудского»[386], так и безответственные расчеты главы литовского правительства Вольдемараса. В ходе визита в Каунас 10–11 июля 1928 г. Стомоняков убеждал литовского премьера, что ему не следует строить свою тактику и стратегию на близости советско-польской войны, напротив, ей будет предшествовать расправа Польши с Литвой. Поэтому было бы безумием полагать, что Литве можно не спешить с урегулированием отношений с Варшавой[387]. Осенью 1928 г. советская сторона проявила максимум настойчивости, чтобы доказать Вольдемарасу наивность его предположений о якобы гарантированном пактом Келлога «двухлетнем спокойствии Европы». В этой обстановке на литовско-польской конференции в Кенигсберге (ноябрь 1928 г.) Вольдемарас выступил с предложением, если пакт Келлога не будет ратифицирован всеми подписавшими его государствами, заключить аналогичное соглашение «в рамках территориально более ограниченных, например, пакт, имеющий участниками лишь ближайшие государства, как Германию, СССР, Польшу, Литву, Латвию»[388]. Тем самым, как признавали советские дипломаты[389], было положено начало идее подписания дополнительного протокола.

Третьим побудительным мотивом советской инициативы являлось стремление преодолеть тупик, возникший в отношениях с Польшей после срыва переговоров о пакте ненападения. Решение о его безотлагательном заключении было принято советским руководством в августе 1926 г.[390] и возобновлено в апреле 1927 г. Главным камнем преткновения служило последовательное требование Польши о том, чтобы одновременно с польско-советским пактом обязательства ненападения охватили и сферу отношений СССР с другими западными соседями, т. е. тремя балтийскими государствами и Румынией. Однако к началу 1929 г. Литва оставалась, как подчеркивалось в последующей ноте СССР, «единственной прибалтийской страной, присоединившейся уже к Парижскому договору»[391]. В числе других препятствий на пути заключения пакта о ненападении были настояния Польши упомянуть в нем обязательства, вытекающие из ее принадлежности к Лиге Наций, и предусмотреть процедуру арбитража при рассмотрении спорных вопросов. Подписание Польшей пакта Келлога без условий об арбитраже и без согласования его с Ковенантом предоставляло Советам возможность указать, что тем самым «Польша доказала совершенную несостоятельность своей позиции при переговорах» о советско-польском пакте ненападения в предшествующие годы[392]. Тем самым, адресованное Польше предложение о подписании дополнительного протокола давало возможности размыть ее принципиальную позицию относительно условий принятия на себя обязательств ненападения на СССР и одновременно сделать шаг к стабилизации советско-польских отношений. Изобретение новой дипломатической формулы такой нормализации было «очень удачным» еще и потому, что к ней «со стороны Германии тоже не может быть предъявлено нам никаких претензий»[393], но, поскольку такие претензии все же предъявлялись, советская сторона указывала, «что основной целью нашего предложения является в первую очередь связать Польшу в отношении Литвы»[394]. Косвенным подтверждением того, что Политбюро воспринимало предложение о дополнительном протоколе главным образом с точки зрения своих отношений с Варшавой является, рабочее наименование, использованное для этого соглашения в позднейшем решении Политбюро – «пакт с Польшей»[395].

В дипломатических кругах Хельсинки и Варшавы было распространено убеждение, что инициатива Литвинова вызывалась также его личными амбициями – желанием продемонстрировать руководству СССР, что он способен достичь лучших результатов в проведении внешней политики, нежели отсутствующий нарком Чичерин. «Согласно информации, полученной польским посланником в Москве», идея заключения дополнительного протокола с Польшей и Литвой «была представлена Литвиновым Чичерину» в середине ноября 1928 г. и отклонена им. Недавно Литвинов вновь поднял этот вопрос и оказал такое сильное давление на Чичерина, что тот согласился»[396]. Внутриполитические мотивы поддержки этой дипломатической акции со стороны Кремля усматривались в стремлении обеспечить спокойствие на западных рубежах на случай крестьянских волнений весной 1929 г. и тем самым, в частности, уменьшить свою зависимость от армейских кругов, представляющих потенциальную угрозу для правителей СССР[397].

10 января 1929 г.

13. – О Польше (т. Литвинов)

Для составления проекта ответа на ноту Польши создать комиссию в составе т.т. Рыкова, Сталина, Бухарина, Литвинова.

Выписки посланы: т.т. Рыкову, Сталину, Бухарину, Литвинову.

Протокол № 59 (особый № 57) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 10.1.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Oп.162. Д. 7. Л. 25.

10 января в НКИД была передана нота временного поверенного в делах Польши в СССР Зелезинского, являвшаяся ответом польского правительства на предложение СССР о досрочном введении в действие пакта Бриана-Келлога. Польское правительство заявляло о готовности «в принципе к подписанию дополнительного протокола и подтверждало свою позицию о необходимости совместного обсуждения всеми заинтересованными государствами вопроса безопасности на востоке Европе» и сообщало о намерении выяснить их мнение относительно советской инициативы[398]. Правительство Вольдемараса, вопреки расчетам Москвы, вообще не откликалось на советское предложение (23 января оно заявило о категорическом отказе подписывать протокол к пакту Бриана-Келлога вместе с Польшей). Затягивание переговоров способствовало осуществлению планов Варшавы на объединение вокруг себя западных соседей СССР. По той же причине в Москве стремились подстегнуть ход событий, что объясняет срочность постановки доклада Литвинова на Политбюро. Решение о создании комиссии с участием руководителей ЦК, Совнаркома объяснялось как отсутствием у НКИД проекта ответной ноты, так и необходимостью внести изменения в ранее намеченный советским руководством план дипломатических и пропагандистских усилий.

По своему составу комиссия по подготовке ответа Польше совпадала с комиссией Политбюро, на которую 6 декабря была возложена ответственность «за организацию и характер выступлений по докладу НКИД», утверждение тезисов доклада Литвинова и «всей диспозиции постановки этого вопроса» на Сессии ЦИК СССР 10 декабря 1928 г.[399]. 11 января Литвинов, Рыков и Бухарин собрались у Сталина (либо, поочередно посетили его кабинет)[400]. В тот же день Сталина (возможно, вместе с наркомом торговли) посетил Б.С. Стомоняков, который не вошел в состав новой комиссии, хотя его обязанности как члена Коллегии НКИД состояли в курировании отношений СССР с Польшей, странами Прибалтики и Скандинавии. Полугодом ранее именно ему Политбюро поручало окончательную редакцию ноты Польше[401]. Неучастие Стомонякова в комиссии было, по всей вероятности, обусловлено характером его письма Рыкову и Сталину, в котором он заявлял о нежелании продолжать работу в НКИД. Вопрос об уходе Стомонякова из НКИД был поднят летом 1928 г., и Политбюро приняло решение назначить его торгпредом в Париже и ввести в состав Коллегии НКТорга. 1 ноября Политбюро подтвердило откомандирование Стомонякова в Наркомторг, но 5 ноября отменило это решение[402]. 27 декабря 1928 г. Политбюро признало новое обращение Стомонякова «неправильным по существу и недопустимым по форме, заслуживающим порицания» и обязало его «работать в НКИД». Текст письма Стомонякова или его изложение в изученных материалах отсутствуют. Письмо датировано 21 декабря 1928 г. и направлено руководителям ЦК ВКП(б) и СНК СССР непосредственно после одобрения Политбюро инициативы о предложении Польше и Литве подписать с СССР дополнительный протокол к пакту Келлога (20 декабря 1928). Это обстоятельство, как и некоторые оттенки в переписке Стомонякова с полпредствами, позволяет полагать, что заявление члена Коллегии НКИД о своей отставке было если не вызвано, то связано с его несогласием с решением Политбюро о дополнительном протоколе.

Около 22.30 11 января заведующий 1 Западным отделом Карский сообщил Зелезинскому по телефону, что Литвинов незамедлительно хотел бы с ним увидеться для вручения ответной ноты. Из-за болезни Зелезинский не выходил из дома, и, по договоренности с Литвиновым, Карский в полночь доставил ответ в польскую миссию[403]. Таким образом, к разочарованию польской дипломатии, «этот обширный документ был составлен, размножен и подписан в течение двадцати четырех часов со времени получения польской ноты, ответом на которую он явился», и надежды Варшавы затянуть переписку с Москвой до ратификации Парижского договора американским сенатом потерпели неудачу[404]. Советская нота была выдержана в духе наступательной риторики. При этом в ней акцентировалось намерение СССР предложить всем западным соседям присоединиться к дополнительному протоколу, как только они официально заявят о своем участии в пакте Келлога[405]. Это заявление не означало, что комиссия Политбюро приняла требование Польши о придании протоколу регионального характера. Напротив, ввиду «опасности», что Польша предложит «общие переговоры со всеми нашими соседями о заключении специального пакта Восточной Европы», Наркоминдел дал директиву полпредам в Риге, Ревеле, Гельсингфорсе «всеми возможными мерами противодействовать успеху подобного польского предложения»[406].

31 января 1929 г.

7. – О Польше (т. Литвинов).

Принять второй вариант предложения НКИД.

Выписки посланы: т. Литвинову.

Протокол № 62 (особый № 60) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 31.1.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Oп.162. Д. 7. Л. 31.

Точных сведений о характере внесенных НКИД предложений не выявлено, их содержание устанавливается исходя из доступных документов. В ноте С. Патека от 19 января 1929 г. и в ходе его последующих встреч с Литвиновым польская сторона настойчиво отстаивала принцип участия балтийских государств и Румынии в предложенном СССР протоколе о досрочном введении в действие пакта Бриана-Келлога. Попытки и.о. наркома форсировать подписание такого протокола между Советским Союзом и Польшей, предложив остальным западным соседям присоединиться к нему несколько позднее, успеха не имели. Польша поспешила пригласить страны Балтии к заключению общего соглашения и поставила Москву перед фактом согласия Эстонии, Латвии и Румынии «участвовать в протоколе, но при непременном участии и одновременном подписании его с Польшей и СССР». Упрекнув Польшу в нелояльности, Литвинов сообщил, что «прежде, чем дать ответ в Москве должны знать, готова ли она к немедленному подписанию протокола в случае принятия этих условий»[407]. Высшему советскому руководству предстояло принять окончательное решение – либо настаивать на немедленном подписании протокола Польшей и СССР, сохраняя открытым вопрос о присоединении к нему трех балтийских стран и Румынии, либо изменить директиву Политбюро от 20 декабря 1929 г. и согласиться с многосторонним характером Московского протокола. «Второе предложение» НКИД, по всей вероятности, состояло в том, чтобы пойти на совместное и одновременное подписание протокола СССР, Польшей, Эстонией, Латвией и Румынией, прикрывая свое отступление заявлением о предпочтительности первого пути и требуя от Польши гарантий, что она в этом случае не выдвинет новых условий и не станет затягивать заключения этого акта. Именно это и было сделано в ходе беседы Литвинова с Патеком 31 января[408]. Если наше предположение верно, то решение Политбюро 31 января носило во многом формальный характер. Переговоры руководителя НКИД с польским правительством зашли к тому времени уже так далеко, что возвращение к первоначальной советской позиции было невозможно без нанесения советским внешнеполитическим интересам большого урона[409]. 19–21 января советское руководство решило, вместо того, чтобы оспаривать польское требование о модификации протокола, начать «практическое обсуждение процедуры заключения протокола». Наделение Литвинова соответствующими полномочиями[410] произошло без официального постановления Политбюро. Это обстоятельство, как и оттягивание до 31 января постановки в Политбюро вопроса о совместном подписании протокола Польшей, Румынией, Эстонией и Латвией, могло быть вызвано как разногласиями НКИД и Политбюро относительно реагирования на формирование Польшей общего фронта восточноевропейских государств, так и нежеланием Политбюро принимать окончательное решение в период с кратковременного отхода Сталина от дел. («Я очень устал и боюсь, что если не передохну, обязательно слягу», – писал Сталин товарищам по Политбюро-, прося дать ему «хотя бы десятидневный отпуск»[411]. Ни в записке, ни в соответствующем решении Политбюро не указывалось, с какого дня начинается десятидневный отпуск; вероятно, он продолжался с 18–19 по 27–28 января.) Утвержденное 31 января изменение в советской позиции тщательно маскировалось. «Я вполне понимаю, что во всех разговорах наших с поляками и представителями других государств, мы должны подчеркивать, что совместное подписание вытекало уже из первоначального предложения т. Литвинова. Так мы всегда и делаем», – докладывал полпред в Варшаве[412]. Это не меняло того основного обстоятельства, что в силу логики собственной инициативы Москва оказалась вовлечена в переговоры, приведшие ее к частичному согласию с традиционным польским требованием о «круглом столе» западных соседей СССР, и заставившие ее решиться на подписание первого в советской истории многостороннего политического соглашения[413].

7 февраля 1929 г.

14. – О Польше (ПБ от 31.1.29, пр. № 62, п. 7.) (т. Литвинов).

Принять к сведению сообщение т. Литвинова.

Протокол № 63 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 7.2.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 725. Л. 4..

По всей вероятности, на заседании Политбюро Литвинов доложил о затягивании Польшей подписания Московского протокола. В беседах с Патеком 4, 5 и 6 февраля и.о. наркома настаивал на предложенном им ранее сроке подписания протокола (7 февраля). Не возражая против этого в принципе, польский посланник «подчеркивал, что не является исключенным, что этот срок должен быть отсрочен на несколько дней, не позже, однако, 9-го текущего месяца». Литвинов принял оговорки Патека к сведению, «не заявляя со своей стороны никаких возражений». 7 февраля Литвинов направил в польскую миссию письменное предложение «подписать сегодня в 20 часов протокол о введении в действие Парижского договора 1928 г. – пакта Келлога». В ответном письме Патека заявлялось: «Хотя в принципе мы готовы подписать протокол каждую минуту, но, однако, в связи с временным нездоровьем прибывшего сегодня румынского уполномоченного г-на министра Давила, я предлагаю настоящим выставленный мною ранее срок подписания протокола 9-го февраля с.г.»[414].

Препирательства по этому поводу были вызваны желанием советской дипломатии избежать одновременного и совместного подписания Московского протокола Польшей и странами Балтии, тогда как польская дипломатия развила кипучую деятельность по включению Эстонии и Латвии в состав первоначальных участников соглашения[415]. Возможно, на заседании Политбюро 7 февраля Литвинову было рекомендовано продолжать усилия по срыву польского плана. Основные надежды Москва возлагала на Латвию, где была развернута кампания против попыток создать балтийский блок под своим водительством, депутаты-коммунисты получили указание голосовать против ратификации пакта Келлога, другим депутатам Сейма предлагались выгодные торговые заказы и щедрые «подарки»[416]

Около полудня 8 февраля Давила и Патек нанесли и.о. наркома визит вежливости. Литвинов с большой настойчивостью убеждал посетителей в необходимости подписать протокол втроем вечером того же дня, без участия Латвии и Эстонии, правительства которых не заявили еще о своем присоединении к протоколу. Несколькими часами позже, во время ответного визита Давиле в польской миссии Литвинов был поставлен перед фактом готовности Эстонии к немедленному подписанию протокола. В конечном счете, было условленно, что оно состоится либо вечером 9 февраля, либо 11 февраля (если посланник Озолс поручится, что к этому дню правительство Латвии не только даст окончательный ответ, но и будет готово произвести подписание)[417]. Вечером 9 февраля в здании на Кузнецком мосту представители СССР и четырех соседних стран (Польши, Эстонии, Латвии, Румынии) подписали Московский протокол о досрочном введении в действие между ними пакта Бриана-Келлога. Впоследствии к этому протоколу присоединились Турция и Литва, а также Иран.

Иностранные наблюдатели проявили исключительный интерес к тому, как в СССР было воспринято подписание протокола. Например, финский посланник Артти в своих докладах подчеркивал, что безусловного удовлетворения общественное мнение в СССР явно не испытывает, хотя сомнения прямо и не высказываются. Фактически Москве пришлось подписывать пятисторонний документ, ставший своего рода демонстративным подтверждением наличия «антисоветского блока», чего изначально советская дипломатия стремилась избежать[418].

14 февраля 1929 г.

8. – О Финляндии (т.т. Стомоняков, Ворошилов, Менжинский, Сулимов).

Передать на рассмотрение комиссии в составе т.т. Ворошилова, Микояна, Стомонякова и Зофа, с внесением на утверждение Политбюро в 3–4 дневный срок. Созыв за тов. Ворошиловым.

Выписки посланы: Ворошилову, Микояну, Стомонякову, Зофу.

Протокол № 64 (особый № 62) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 14.2.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 7. Л. 34.

На заседании Политбюро рассматривался вопрос о заключении с Финляндией Конвенции о таможенном надзоре в Финском заливе. Создание комиссии Политбюро было вызвано разногласиями между НКИД, НКВМ и ОГПУ СССР относительно границ этих зон. По итогам работы комиссии было принято приводимое ниже решение.

21 февраля 1929 г.

10. – О Финляндии (т.т. Стомоняков, Ворошилов).

Принять согласованное предложение комиссии т. Ворошилова:

а) Согласиться на частичное принятие финской таможенной зоны к югу от острова Гогланда в последнем варианте НКИД.

б) Обусловить уступку по п. 1-му согласием Финляндии на распространение нашего навигационного и антиалкогольного контроля на север от Большого Кораб. фарватера в районе нашей таможенной зоны у Бьорке.

в) Оговорить в соглашении с Финляндией право наибольшего благоприятствования в смысле ширины финских таможенных зон.

г) Срок действия конвенции о таможенном надзоре в Финском заливе установить такой же, как и для тройственного соглашения 1923 (sic) г. между СССР, Эстонией и Финляндией.

Выписки посланы: т.т. Стомонякову, Ворошилову.

Протокол № 65 (особый № 63) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 21.2.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. On.162. Д 7. Л. 36.

Определение границ зон таможенного, навигационного и противоалкогольного надзора вне пределов территориальных вод прибрежных государств в Финском заливе на протяжении всех 20-х гг. оставалось актуальной проблемой советско-финляндских отношений. Тройственное соглашение между СССР, Эстонией и Финляндией, являвшееся составной частью международной Конвенции о пресечении контрабанды алкогольных товаров, было подписано в Хельсинки 19 августа 1925 г. (в тот же день была подписана и Конвенция). Однако ни Конвенция, ни соглашение не были к моменту обсуждения вопроса на Политбюро ратифицированы СССР (это произошло 10 сентября 1929 г.). В июле 1923 г. была подписана советско-финляндская конвенция, определявшая надзор за порядком в Финском заливе вне территориальных вод.

Поводом для очередного обсуждения этого комплекса вопросов явилось издание 30 мая 1927 г. декрета Президента Финляндской Республики № 156, определявшего функции и структуру таможенного ведомства (Asetus tullihallinosta annettu 30.5.1927). В тексте этого декрета руководство НКИД усмотрело ряд положений, которые создавали формально-правовые предпосылки для одностороннего расширения Финляндией границ зон таможенного контроля, что входило в противоречие со статьей 3 мирного договора 1920 г. 14 июля 1927 г. член Коллегии НКИД Б.С. Стомоняков от имени советского правительства вручил ноту, предлагавшую урегулировать вопрос с таможенными зонами. Поскольку ответ задерживался, 11 апреля 1928 г. поверенный в делах Г. Залкинд вручил повторную ноту. Только после этого финская сторона согласилась приступить к переговорам, однако, предложение провести их уже летом, было отклонено (глава МИД в этот период должен был находиться в отпуске, а советник А. Ахонен, главный специалист по проблемам советско-финляндских отношений, был крайне занят решением других проблем, к тому же состояние его здоровья внушало опасения)[419].

В середине августа 1928 г. финской стороне был передан советский проект таможенной конвенции. Этот вариант проекта отличался от утвержденного ранее правительством СССР тем, что, как писал заведующий НКИД М.М. Добраницкий, «не заключал в себе уступок последнего». О каких именно возможных уступках шла речь, и почему от уступок решено было отказаться, выяснить не удалось. В конце августа Коллегия НКИД утвердила состав делегации на переговорах с финской стороной в нее вошли Б.С. Стомоняков (председатель), С.С. Александровский, M.М. Добраницкий, Н.П. Колчановский, Рутенбург (от ГУПО), представитель Морского ведомства[420].

Финская делегация (А. Ахонен и В. Поппиус) прибыла для переговоров в Москву 3 сентября. В сентябре состоялось пять заседаний конференции по вопросу о таможенных зонах в Финском заливе. Финская сторона подняла вопрос о борьбе с алкогольной контрабандой в Финском заливе к западу и востоку от 27 меридиана. Она просила предоставить право финским патрульным судам досматривать вставшие на якорь в международных водах и явно занимающиеся контрабандой корабли. При этом указывалось, что советский посланник в Хельсинки будет ставиться в известность о проведении и результатах подобных досмотров. Настойчивость финской стороны в этом вопросе объяснялась тем, что еще не вступившее в силу тройственное советско-финско-эстонское соглашение 1925 г. уже не соответствовало изменившейся тактике контрабандистов. Предложение расширить финскую зону на запад от 27 меридиана, судя по всему, не вызвало возражений с советской стороны, иной была реакция в отношении попыток расширения зоны к востоку от 27 меридиана, что ограничило бы советскую зону таможенного контроля[421]. Неуступчивость Хельсинки побудила Стомонякова заявить, со ссылкой на советские «правительственные круги», что «такие версальские методы переговоров неуместны в отношениях между двумя дружественными государствами»[422]. В начале октября 1928 г. переговоры были прерваны отъездом финской делегации. Тем не менее, поиск компромиссного решения сторонами был продолжен.

Посланник Артти считал избранную в Хельсинки тактику переговоров ошибочной. Ему удалось во время своего пребывания в столице Финляндии добиться в МИДе разрешения пойти на уступку в вопросе о зоне к востоку от 27 меридиана. Во время беседы со Стомоняковым 23 октября Артти высказал предположение, что финская делегация для продолжения переговоров может приехать в ноябре. К тому времени со стороны НКИД была проведена большая работа по согласованию позиций всех заинтересованных советских ведомств. Выяснилось, что компетентные органы «не понимают», зачем финской стороне необходимо иметь право на преследование занимающихся контрабандой спиртовозов в восточной части залива (т. е. в советской зоне контроля). «Непонимание» было вполне уместным, поскольку было известно, что даже попыток осуществления «алкогольной контрабанды» в этой зоне не было. Фактически советская сторона дезавуировала своего полпреда в Хельсинки (Александровского). Финскому посланнику было сказано, что беседы Александровского имели частный характер, полпред говорил только от своего имени, поэтому ни о каком задержании спиртовозов во всей части залива к западу от Гогланда в тех местах, где Большой Корабельный фарватер перекрывается финскими таможенными зонами, и речи быть не может. Советская сторона соглашалась только на задержание пароходов, стоящих на якоре в районе, прилегающем к о. Гогланд[423]. Фактически переговорный процесс был в ноябре 1928 г. остановлен. Не в последнюю очередь на это повлияло и то, что самый активный участник переговоров – Стомоняков – был вынужден в то время основное внимание уделять отношениям с Германией. Можно предположить, что созванное в конце ноября по этой проблеме межведомственное совещание проходило без его участия. Информация о принятых на совещании решениях крайне скупа. Известно, что на нем было решено издать специальную брошюру (для командного состава флота) «о положении в Финском заливе до и после 1917 года»[424], что вызвало негативную реакцию со стороны Колчановского и Александровского.

Они считали, что развитие событий непредсказуемо и Москва может в будущем с этой брошюрой попасть в неловкое положение, когда придется отказываться от некоторых юридически обоснованных положений. В результате руководство НКИД решило предполагаемую брошюру выпустить под псевдонимом (чтобы формально не нести ответственности за ее содержание, как признавал Добраницкий). Задача брошюры должна была быть сведена к «поднятию квалификации комсостава нашего флота в вопросах международно-правового положения Финского залива», а не к «закреплению литературным путем спорных положений международного права»[425]. До конца декабря 1928 г. вопрос о таможенной конвенции не ставился на обсуждение Коллегии НКИД.

Вопрос о дате очередной поездки финской делегации в Москву стал обсуждаться в МИД Финляндии только в январе 1929 г., после состоявшейся 5 января беседы Артти со Стомоняковым, в которой последний поставил вопрос: приедет ли для переговоров финская делегация или переговоры следует считать прерванными?

В Москве ждали более подходящих для достижения компромисса предложений финской стороны. Советская сторона была заинтересована в подписании Конвенции между СССР и Финляндской республикой о таможенном надзоре в Финском заливе, как, впрочем, и не могла затягивать более ратификацию международной конвенции о борьбе с алкогольной контрабандой (1926 г.), чтобы обеспечить гарантии свободы передвижения, как для торгового флота, так и для кораблей Балтийского флота. Еще в 1926 г. Колчановский в затяжке ратификации соглашения Москвой видел угрозу создания такой ситуации, когда разрешение вопроса о таможенных зонах было бы найдено путем многостороннего договора, который превратил бы Финский залив в своего рода Дарданеллы, когда ни о какой свободе передвижений для Балтийского флота не могло идти и речи. Намек Стомонякова был понят в Хельсинки, и уже 7 января министр иностранных дел Финляндии Я. Прокопе в беседе с полпредом Александровским заявил, что он хотел бы достичь положительного результата и в отношении зон таможенного контроля, и в отношении борьбы с алкогольной контрабандой, добавив, что, возможно, советник Ахонен будет послан в Москву[426]. Спустя неделю Прокопе поручил Артти добиваться окончательного разрешения только вопроса о зонах таможенного контроля, советуя посланнику увязать этот вопрос (не на прямую) с вопросом о снижении советской стороной «новых тягостных тарифов за проход судов по Неве»[427]. (Прокопе имел в виду новый размер сборов с частнособственнических судов, проходивших по Неве из Финского залива в Ладожское озеро, введенный постановлением ЦИК и СНК СССР 24 октября 1928 г.). Инструкции финской делегации были обсуждены на заседании комиссии по иностранным делам финского правительства 21 января. При этом в качестве предпосылки продолжения переговоров о таможенных зонах выдвигалось согласие советской стороны на досмотр занимающихся контрабандой судов к западу и востоку от 27 меридиана[428].

К февралю 1929 г. переговорный процесс зашел в тупик. Финская сторона в качестве условия подписания конвенции настаивала на своем требовании о дополнительной «прирезке» зон таможенного контроля на юг и восток от Гогланда. Наркомат путей сообщения и ОГПУ, с которыми НКИД согласовывал свои действия, не возражали против данной уступки. По мнению Стомонякова (уполномоченного подписать Конвенцию), требование финской стороны было выставлено только «для сохранения лица», так как сколько-нибудь серьезного значения эти уступки для Финляндии не имели. Однако резко отрицательную позицию в этом вопросе занял PBC, считавший, по всей видимости, что подобная уступка может только усугубить и без того сложное положение Балтийского флота. Внимание этому вопросу уделяло руководство НКВМ, включая Начальника военно-морских сил РККА Р.А. Муклевича. Особо учитывались при этом планы строительства военно-морских сил Финляндии «в расчете на активную борьбу с СССР за расширение территории» («исправление Юрьевского договора»), а также на угрозу Большому корабельному фарватеру. Добиться положительного ответа от Ворошилова НКИД не удавалось. 1 февраля 1929 г. на совместном заседании Коллегии НКИД с представителями PBC удалось достичь частичного компромисса: военные соглашались на «прирезку» к финским зонам контроля территории к востоку от Гогланда[429]. Финской стороне было известно, что ее главным противником на переговорах являлся Ворошилов, который якобы «вбил себе в голову, что правительство Финляндии желает запереть русский флот в конце Финского залива и поставить под контроль все морские сообщения своего восточного соседа»[430].

Образование особой Правительственной комиссии по этому вопросу на заседании Политбюро 14 февраля означало, что НКИД не удовлетворился этой уступкой PBC. Однако, судя по всему, добиться большего дипломатам, вначале, не удалось; в беседе с А.А. Ахоненом 18 февраля Б.С. Стомоняков был вынужден заявить, что «согласно постановлению Правительственной комиссии, финское предложение о включении известного треугольника на юг от Гогланда в таможенные зоны Финляндии нами отвергается» и посоветовал полностью отказаться от этого требования[431]. Комиссия Политбюро не обсуждала вопрос о согласии на «ловлю спиртовозов» финнами в открытом море (в Москве были категорически против этого). Улаживание этого вопроса оставалось целиком в руках НКИД. Уже в конце января 1929 г. полпред Александровский был уверен, что в результате дипломатических усилий удастся свести уступки в этом вопросе к чисто словесно-декоративным изыскам («прибавить что-нибудь осторожное на тему о готовности благосклонно относится к таким обращениям» (читай: просьбам к советской стороне в каждом конкретном случае о задержании спиртовоза в открытом море), поскольку, по мнению полпреда, необходимо учитывать действительно существующий в Финляндии «антиалкогольный психоз»)[432].

20 февраля до сведения советской стороны было доведено, что правительство Финляндии отклоняет предложение о подписании конвенции на условиях отказа от гогландского треугольника[433]. И уже на следующий день – утром в четверг 21 февраля – вопрос вторично обсуждался на заседании Правительственной комиссии, где Б.С. Стомонякову удалось склонить на свою сторону большинство (либо Ворошилов, либо Зоф не изменили своей позиции), а затем и на Политбюро. Выработанные условия уступки были доведены до сведения финской стороны 22 февраля[434].

5 марта 1929 г. А. Ахонен довел до сведения Б.С. Стомонякова отрицательный ответ своего правительства[435]. В Хельсинки в тот же день представитель МИД заявил полпреду Александровскому, что советские предложения произвели впечатление диктовки сильного слабому своей воли, что советская сторона затруднила подписание конвенции чуть ли не «шиканозным отношением» к делу. Необходимость взаимных уступок была ясна обеим договаривающимся сторонам. К концу марта условия компромисса были в целом выработаны. В обмен на передачу Советским Союзом контроля за судоходством к югу от Суурсаари (Гогланда) и Тютерсов, Финляндия уступала контроль за судоходством у Сейвясте. В Дополнительных инструкциях своим делегатам на переговорах финская сторона особо указывала, что уступка зоны у Сейвясте согласована со всеми заинтересованными финскими ведомствами, в том числе и с Генеральным штабом. Его начальник полковник Валлениус на совещании в МИДе 22 марта заявил, что «выгоднее было бы не уступать эту зону, но ее военное значение не настолько велико, чтобы могло служить препятствием для уступки, если против нее нет иных причин»[436].

Специального обсуждения этого вопроса на Политбюро более не было. В конечном итоге стороны согласились на следующее: 1) зона советского таможенного контроля простирается между Стирсуденскими банками и островом Сескар на 4 мили от советских территориальных вод и на 2 мили между островом Лавансаари и южным рукавом международного морского пути; 2) финская зона навигационного надзора лежит к северу от северной кромки Большого корабельного фарватера, советская зона – к югу; навигационный надзор СССР распространяется на указанную выше зону таможенного надзора, частично выходящую за пределы северной кромки Большого корабельного фарватера, но из-под действия навигационного надзора СССР изымается таможенная зона Финляндии между территориальными водами финских островов Родшер, Малый и Большой Тютерс; 3) противоалкогольная советская зона надзора распространяется на всю советскую зону таможенного надзора.

Конвенция была подписана в Москве 13 апреля 1929 г. (с советской стороны – Б.С. Стомоняковым, начальником главного таможенного управления А.П. Винокуром и Н.П. Колчановским, с финской – советником А. Ахоненом и директором Таможенного управления В. Поппиусом). В районе острова Гогланд (Суурсаари) граница таможенного контроля должна была проходить на расстоянии одной морской мили к югу от южной оконечности острова, а оттуда по границе неразрывных территориальных вод Финляндии. (Параграф 60 упомянутого выше декрета президента Финляндской Республики от 30.5.1927 г. устанавливал трехмильную зону территориальных вод вокруг островов Финского залива и Балтийского моря, с которой совпадала таможенная зона; правда, оговаривалось – «если особо не установлено иначе»). Согласно ст. 3 Конвенции, договаривающиеся стороны соглашались на то, что занимающиеся контрабандой или подозреваемые в этом суда могут преследоваться сторожевыми кораблями и за пределами таможенных зон своей страны (уступка финской стороне), но не в пределах зон контроля другой стороны. К Конвенции был приложен Протокол, определявший изменение границ зон. Конвенция и протокол вступили в силу 10 октября 1929 г. (через месяц после обмена ратификационными грамотами). За подписанием Конвенции последовало издание Циркуляра Главного гидрографического управления СССР от 15 мая 1929 г. № 151, которым, со ссылкой на п. 2 Инструкции для плавания судов в береговых водах в пределах зоны обстрела береговых батарей в мирное время (Приказ РВСР от 5 июля 1924 г. № 897), было оповещено о закрытии ряда районов: у мыса Каравалдай, Красной Горки, маяка Толбухин и острова Котлин[437].

Подписание советско-финляндской конвенции не устранило полностью обсуждение данной темы. Спустя полтора года, в ноябре 1930 г. эстонский посланник в Москве Эпик предложил подписать дополнительное соглашение к Противоалкогольным актам 1925 г., которое позволило бы эстонским и финским властям задерживать на международном морском пути в Финском заливе занимающиеся контрабандой алкогольными товарами суда. Тогда ему было заявлено, что советская сторона не пойдет на такой шаг, поскольку он означал бы аннулирование Тройственного советско-финско-эстонского соглашения 1925 г., на подписание которого СССР пошел лишь при условии соблюдения свободы мореплавания на международном морском пути в заливе[438].

Особой настойчивости в обсуждении вопроса на этот раз не было проявлено со стороны Таллина и Хельсинки.

7 марта 1929 г.

9. – Заявление т. Литвинова (т. Литвинов)

а) Предложить Наркомпросу объявить выговор Главлиту за помещение в журнале «Чудак» необоснованной и оскорбительной заметки о польском представителе и за опубликование в «Вечерней Москве» заметки о японском морском атташе.

б) Объявить выговор редакциям «Чудака» и «Вечерней Москвы» за опубликование, без согласования и вопреки указаниям НКИД, заметок, касающихся личного состава дипломатического корпуса.

в) Поручить т.т. Криницкому и Литвинову принять решительные меры для обеспечения согласования с НКИД опубликования в газетах и журналах статей, заметок, карикатур и т. п., касающихся личного состава дипломатического корпуса.

Протокол № 67 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 7.3.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 729. Л 3.

8 феврале 1929 г. юмористический журнал «Чудак», выпускавшийся Акционерным издательским обществом «Огонек» под редакцией М. Кольцова (в 1930 г. слит с журналом «Крокодил»), поместил фотографию военного атташе Польши в Москве (1925–1928 гг.) майора Кобылянского, сопроводив ее комментарием о том, что он ранее был уличен в контрабандном ввозе в СССР «известных резиновых изделий»[439]. Эта версия, впервые запущенная «Вечерней Москвой» весной 1925, в свое время вызвала энергичный протест польского посланника Кентжинского[440]. В начале марта 1929 г. временный поверенный в делах Польши в СССР А. Зелезинский обратился к заведующему 1 Западным отделом Карскому с решительным протестом против публикации в «Чудаке»[441]. По инициативе Стомонякова и Карского Коллегия НКИД немедленно постановила (а) просить Главлит конфисковать номер «Чудака» с оскорбительной заметкой о Кобылянском, (б) предложить редакции опубликовать извинения, (в) выразить Зелезинскому сожаления по поводу этого инцидента и сообщить о принятых мерах[442]. «Конфискация «Чудака» после того, как номер разошелся, является комедией», считали в Варшаве[443]. Получив официальные извинения Наркоминдела, польская миссия пыталась добиться помещения опровержения в «Известиях», но ей пришлось удовольствоваться редакционной заметкой в «Чудаке»[444].

Принимая это решения, Коллегия руководствовалась как нежеланием вызывать осложнения в отношениях с Польшей, так и потребностями поддержания корректных отношений с иностранными правительствами и их дипломатическими представителями. Полутора месяцами ранее Коллегия приняла специальное обращение к В.Э. Мейерхольду, прося его устранить из пьесы «Д. Е.» «оскорбительные для членов Польского Правительства гримировки, фамилии и т. п.»[445]. Вместе с тем, руководство НКИД решило использовать рецидив абсурдных оскорблений в адрес майора Кобылянского не только для того, чтобы «обратить внимание ЦК на то, что подобные бесконтрольные действия нашей прессы осложняют наши отношения с иностранными правительствами», но и для расширения прерогатив НКИД в этой области. Коллегия просила Политбюро разрешить НКИД «возбудить судебное дело против Редакции «Чудака» за помещение заметки о Кобылянском»[446]. Это обращение продолжало усилия НКИД по установлению контроля за публикациями в советской печати. 28 июня 1928 г. Политбюро утвердило принятое тремя днями ранее решение Оргбюро «О порядке помещения в печати статей и материалов по вопросам иностранной политики». Оно обязывало редакции периодических изданий, Главлит и книгоиздательства, освобожденные от предварительной цензуры, согласовывать с НКИД и его представителями на местах опубликование статей, речей, брошюр и книг членов правительства (т. е. членов ЦИК и СНК Союза и союзных республик). Редакции газет, выходящих в приграничных районах и являющихся официальными органами местных властей, должны были согласовывать с местными представителями НКИД выступления «по вопросам, затрагивающим интересы смежных с этими районами государств»[447]. Поднимая вопрос о судебном процессе против М. Кольцова, руководство НКИД стремилось, как показывают пояснения Стомонякова, к введению такого порядка, при котором не только официальные, но и формально независимые от властей издания не имели бы права помещать «заметок, статей и карикатур, вызывающих осложнения с другими государствами» «без визы НКИД»[448].

Как показывает решение Политбюро от 7 марта, Кремль отказался поступиться в пользу Наркоминдела частью своих полномочий по руководству печатью. Вопреки пожеланиям НКИД инцидент с публикациями о Кобылянском и о покончившем с собой японском морском атташе был сведен к недопустимости несогласованных выпадов против членов дипкорпуса, а осуществление контроля возложено прежде всего за заведующего АППО ЦК ВКП(б) Криницкого. Фактическое поражение НКИД продемонстрировала появившаяся месяц спустя (10 апреля) карикатура в «Красной Звезде», на которой президент Польской республики Мосцицкий был представлен в качестве осла, а военный министр Пилсудский – ассенизатора. Член Коллегии был вынужден констатировать, что «ряд наших газет за последнее время нарушил существующий у нас порядок печатания иностранных материалов и допустил ряд грубых выпадов против Польши. Это в первую очередь относится к “Красной Звезде”»[449]. Коллегия НКИД решила известить наркомвоенмора Ворошилова и начальника ПУР РККА Бубнову, что «мы считаем политически более целесообразным выдерживать серьезный и спокойный тон в нашей прессе в отношении Польши», а также «поручить Отделу Печати созвать редакторов иностранных отделов наших газет и соответствующим образом их проинструктировать по вопросу о поведении нашей прессы в отношении Польши»[450]. Впрочем, и такой брифинг оказался нереальным; дело свелось к направлению заведующим Отделом печати Ф. А. Ротштейном письма в редакции «Известий», «Правды», «Рабочей газеты», «Рабочей Москвы», «Красной Звезды», «Торгово-промышленной газеты», «Ленинградской правды», «Экономической жизни» с настоятельным пожеланием не затрагивать достоинство главы Польского государства и Пилсудского[451]. Между тем «Вечерняя Москва» известила о выставлении в витрине Государственного универсального магазина карикатуры на Ю. Пилсудского, и Коллегии пришлось «просить ГУМ немедленно изъять эту карикатуру из витрины». И.о. наркома Л.М. Карахану было поручено «написать т. Сталину письмо, в котором обратить его внимание на то, что наша пресса систематически нарушает постановления ЦК о недопущении помещения карикатур внешнеполитического характера без разрешения НКИД»[452]. Об обстоятельствах возобновления в апреле 1929 г. напряженности в советско-польских отношениях и антипольской пропагандистской кампании см. комментарий к решению 11.4.1929.

14 марта 1929 г.

24. – О латышах (т. Литвинов).

Багажа не вскрывать.

Выписка послана: т. Литвинову.

Протокол № 68 (особый № 66) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 14.3.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 7. Л. 50.

Имеется в виду багаж супруги латвийского посланника в Москве К. Озолса, задержанный советскими пограничными властями. Судя по всему, посланник отправил под видом дипломатического багажа чужой частный груз. И в Риге, и в Москве было известно, что за подобного рода услуги посланник получал «комиссионные». Озолс (как, впрочем, и многие другие дипломаты в Москве) уделял значительное время приобретению антиквариата, изделий из золота и серебра.

16 марта полпред в Риге И.Л. Лоренц сообщил Стомонякову об исполнении поручения руководства: МИД Латвии поставлен в известность о том, что НКИД удалось добиться возвращения багажа госпожи Озолс в Москву. В МИД отнеслись к этой информации с пониманием[453]. В беседе 6 апреля 1929 г. с советским полпредом Балодис подчеркнул, что «Министерство ни в коем случае не намерено инцидент с багажом обострять, делать из него выводы или отвечать на него»[454].

Несколькими неделями позже латвийские власти решили проверить прибывший багаж самого К. Озолса. При вскрытии багажа, в присутствии члена Петиционной комиссии Сейма Эглита, обнаружили свыше 64 килограммов серебряных и 2 килограммов золотых вещей, расшитые золотом церковные облачения, старинные православные золотые кресты, сверток с фунтами стерлингов и т. д.

Московская деятельность Озолса не была забыта в НКИД, тем более что по возвращении на родину тот неоднократно печатно клеймил СССР. Советские представители продолжали собирать материалы о «торгово-закупочной деятельности» Озолса в Москве (по материалам прессы), в частности, для того, чтобы прервать его дипломатическую карьеру и предотвратить его назначение латвийским посланником в Каунас[455].

28 марта 1929 г.

11. – О Румынии (т. Литвинов).

Предложить т. Литвинову в разговоре с румынами исходить из решения правительства СССР по бессарабскому вопросу о плебисците, обусловленном всеми гарантиями для свободного выявления населением его отношения к этому вопросу.

Выписка послана: т. Литвинову.

Протокол № 70 (особый № 68) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 28.3.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 7. Л. 54.

Обращение Литвинова в Политбюро было связано с его предстоящей поездкой в Женеву для участия в сессии Подготовительной комиссии конференции по разоружению. В конце февраля Политбюро отклонило просьбу Литвинова об «освобождении его от поездки» и на заседании 28 марта утвердило директивы возглавляемой им делегации[456]. У заместителя наркома по иностранным делам были основания ожидать, что в ходе его пребывания в Женеве Румынией и ее союзниками могут быть возобновлены попытки урегулирования советско-румынского спора о принадлежности Бессарабии. В августе 1928 г. министр иностранных дел ЧСР Э. Бенеш по поручению правительств трех стран Малой Антанты сделал полпреду В.А. Антонову-Овсеенко заявление «об их стремлении к установлению нормальных отношений с СССР». При этом отмечалось, что «препятствием к установлению нормальных отношений между Югославией, Чехо-Словакией и СССР является неразрешенный бессарабский вопрос». Двумя месяцами позже, после прихода к власти кабинета национал-царанистов во главе с Ю. Маниу, Политбюро сочло, что ситуация созрела для вручения Бенешу положительного ответа (которым, впрочем, отводилось его посредничество): «если Румыния… действительно имеет желание вновь вступить в переговоры с Советским правительством для улажения всех существующих между ними спорных вопросов, то советское правительство со своей стороны готово пойти навстречу этому желанию вступить в непосредственные переговоры с представителем румынского правительства и, выслушав его предложения, обсудить возможную базу последующих формальных переговоров»[457]. «Мы считали бы нежелательным созыв конференции для официальных переговоров раньше, чем мы договоримся о возможной базе соглашения путем полуофициальных переговоров, – уточнял Литвинов. – Такие разговоры удобнее всего начать при какой-нибудь полуслучайной встрече ответственных представителей обеих сторон где-нибудь в Европе, как, например, во время какой-либо международной конференции. Такой момент, правда, сейчас не предвидится, но, когда он наступит, мы его не пропустим»[458].

Декабрьская инициатива «быстрейшей ратификации пакта Келлога» внесла изменения в этот сценарий. В переговорах о многостороннем протоколе к пакту Келлога советская дипломатия была вынуждена фактически снять некоторые оговорки, выдвинутые ею при присоединении к Парижскому договору, т. е. отказаться от трактовки оккупации чужой территории и нежелания установить нормальные отношения с другим государством как подпадающих под понятие войны. По настоянию Румынии в текст соглашения была включена формула, подтверждающая состояние мира между государствами – участниками Московского протокола. Интерес румынских политиков к советской инициативе во многом был вызван надеждами использовать ее для «хотя молчаливого признания Россией присоединения Бессарабии» к Румынии[459]. Сразу после заключения соглашения о досрочном введении в действие пакта Келлога правительство Румынии попыталось истолковать его как окончательное признание границ Румынии, что уже 10 февраля вызвало отповедь советского официоза[460].

Со своей стороны, в беседе с румынским представителем Давилой, прибывшим в Москву для подписания регионального соглашения, Литвинов предложил организовать плебисцит населения Бессарабии для определения ее государственной принадлежности (тезис о том, что принадлежность Бессарабии Румынии может быть признана Советским Союзом лишь в случае проведения плебисцита и соответствующего волеизъявления населения Бессарабии, был впервые выдвинут в Заявлении делегации СССР на советско-румынской конференции в Вене 28 марта 1924 г.[461]). Давила отклонил это заведомо неприемлемое предложение, сославшись на отсутствие у него полномочий для обсуждения бессарабского вопроса. Заместитель наркома выразил заинтересованность в установлении «прямого канала коммуникации», минуя Варшаву, которая стремилась держать под контролем переговоры своей союзницы с СССР. В ходе беседы в качестве возможного места советско-румынских консультаций была упомянута Женева[462]. Таким образом, постановка вопроса «О Румынии», была вызвана необходимостью получения заместителем наркома дополнительных директив относительно условий для неофициальных переговоров с румынскими дипломатами, намеченных в решении Политбюро пятимесячной давности.

Точное содержание предложений Литвинова, внесенных им в Политбюро, неизвестно. Подход Литвинова к бессарабской проблеме существенно отличалась от официальной линии СССР, в определении которой выдающуюся сыграл Х.Г. Раковский. Еще в 1921 г. при обсуждении возможных уступок со стороны СССР для заключения советско-румынского мирного договора, Литвинов полагал, что ради этого допустим «отказ от Бессарабии»[463]. Эта позиция была обусловлена не только анализом международной конъюнктуры и выгодами, которые получал СССР в случае признания аннексии Бессарабии, но и принципиальным взглядом на права Румынии и ее отношения с СССР. «Вожделения Румынии в отношении Бессарабии возникли не во время империалистической войны; они существовали и раньше и составляли часть общих национальных аспирации Румынии […] Пока мы Бессарабию оспариваем, Румыния должна считать свои национальные стремления незавершенными, она так или иначе должна добиваться нашего признания аннексии; если ей не удастся это мирным путем, то рано или поздно она прибегнет к оружию», – проницательно отмечал Литвинов в полемике с Раковским[464]. По сведениям Л. Фишера (близкого в то время к НКИД и по решению Политбюро получавшего советские субсидии), в середине 1920-х гг. Литвинов продолжал отстаивать такой подход, несмотря на противодействие Чичерина и Сталина[465]. Позднее, в ходе переговоров с Румынией о пакте ненападения, Литвинов предпринимал попытки смягчить требования Политбюро относительно непризнания фактического статуса Бессарабии[466].

В марте 1929 г. Сталин просил находившегося на лечении наркома Чичерина сообщить свою оценку положительных и отрицательных для СССР сторон Московского протокола, в частности, с точки зрения советско-румынских отношений[467]. Чичерин подтвердил прежнюю позицию: «Уменьшение напряжения с Румынией очень хорошо: из-за того, что Румыния заняла Бессарабию, мы не должны наказывать самих себя и портить собственное положение, но, конечно, мы не отказываемся от плебисцита в Бессарабии». Урегулирование двусторонних отношений виделось Чичерину исключительно в виде обмена – возвращения румынских архивов (по высокомерному заявлению Чичерина, «кальсон министров, шуб, картин, любовных писем Братиану, процентных бумаг») за отказ Румынии от требования возвращения золота[468]. Письмо Чичерина, несмотря на его личный характер, было распространено среди членов Политбюро. Возможно, Сталин намеренно заручился заявлением наркома по иностранным делам перед новым рассмотрением руководством страны бессарабского вопроса.

Содержание мартовского решения Политбюро двумя месяцами позже было оглашено в докладе главы советского правительства. Относительно Бессарабии, заявил А.И. Рыков, «мы ничего иного Румынии не предлагаем, кроме честного и беспристрастного плебисцита, проведенного в условиях, исключающих давление как с той, так и с другой стороны, для выявления воли бессарабского народа»[469]. Поскольку Москва не допускала и мысли о международном контроле за проведением плебисцита, эта публичная декларация на деле лишь акцентировала пропагандистское существо решения Политбюро.

Официальная позиция СССР в бессарабском вопросе не претерпела изменений вплоть до июня 1940 г.; в ходе советско-румынских переговоров о заключении договоров о ненападении (1932 г.) и взаимной помощи (1935–1936 гг.) проблема принадлежности Бессарабии рассматривалась лишь с точки зрения возможности закрепления в соответствующих текстах имеющихся между сторонами разногласий.

11 апреля 1929 г.

10. – Об Апанасевиче (т. Стомоняков).

а) Предложить НКИД потребовать выдачи трупа Апанасевича.

б) Вскрытие трупа произвести в Минске, пригласив для этого наиболее авторитетных анатомов.

в) Объявить т. Богомолову строгий выговор с предупреждением за недопустимое поведение его и всего полпредства в связи с делом Апанасевича.

г) Считать необходимым ответить в нашей печати на кампанию в польской прессе.

д) Предложить НКИД заявить протест польскому правительству против ведущейся польской прессой злостной кампании с использованием фальшивок.

Выписки посланы: т. Стомонякову.

Протокол № 72 (особый № 70) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 11.4.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 7. Л. 66.

Решение Политбюро по делу Апанасевича переломило тенденцию к улучшению советско-польских отношений, развивавшуюся в конце 1928 г. – начале 1929 г.

4 апреля сотрудник торгпредства СССР в Польше Апанасевич, находясь проездом в Барановичах, открыл из личного оружия огонь по полицейским. После неудачной попытки самоубийства Апанасевич подвергся аресту и двумя днями позже, находясь в заключении скончался. «На основе всех сведений, которые у нас имеются, я могу сказать, что официальная польская версия о всех деталях этого дела представляется мне достаточно правдоподобной. Одержимый манией преследования, т. Апанасевич стрелял сперва в полицейских, а потом в себя», – подытоживал проведенное им разбирательство полпред в Польше. Из доклада командированного им в Барановичи консула Шахова выяснялось, что «в то время как МИД вел линию на то, чтобы, по возможности, не раздувать этого дела и представить т. Апанасевича как ненормального, власти на местах, основываясь, прежде всего, на заявлении самого т. Апанасевича, что он действовал вполне сознательно, повели линию на то, чтобы создать громкий процесс». Заинтересованность следственных органов в судебном разбирательстве делала версию о смерти Апанасевича от паралича сердца «вполне вероятной», тем более что по сведениям полпредства, он пребывал в третьей стадии такой болезни, при которой умственное расстройство, ни паралич сердца не являются необычными[470]. В польской печати 4–6 апреля появлялись неблагоприятные отклики на этот инцидент, в последующие дни они почти исчезли. На неприятную СССР публикацию в «Polska Zbrojna» полпредство реагировало заявлением протеста начальнику Восточного отдела МИД, который признал его обоснованным. Со своей стороны, и.о. наркома по иностранным делам 6 апреля телеграфировал в полпредство: мы, «конечно, не заинтересованы в раздувании этого дела». Почти в тех же выражениях писал в Варшаву и Стомоняков. Полпреду Богомолову поручалось организовать похороны Апанасевича в польских Барановичах.

Тем самым НКИД демонстрировал отсутствие у него каких-либо претензий к полякам и свое стремление поскорее забыть о прискорбном инциденте; на Коллегии НКИД вопрос о нем не ставился. Полное молчание о деле Апанасевича вплоть до 11 апреля хранила и московская печать[471]. Присутствие Стомонякова на заседании Политбюро (и указание на него как на докладчика) означает поэтому, что он был вызван для дачи объяснений о неправильной позиции ведомства и получения новых директив. С другой стороны, предписанный постановлением Политбюро «ответ» советской печати фактически начался неделей раньше[472]. Особенностью этих выступлений, за которыми последовала грубейшая публикация в «Красной Звезде» 10 апреля, являлась нацеленность на дискредитацию армии и Маршала Польши. «Подобного бесцеремонного и агрессивного тона» советской печати польская миссия не наблюдала со времени убийства П.Л. Войкова[473]. Роль печатных органов Политуправления РККА в организации антипольской кампании дает основания полагать, что инициатива искусственного обострения отношений с Польшей исходила не только из ЦК ВКП(б), но и из военного ведомства. Поскольку атака военных изданий вскоре затронула и иные области внешней политики СССР (в частности, критике подверглась советская дипломатическая тактика в Женеве, куда только что выехал Литвинов)[474], осуждение поведения НКИД в деле Апанасевича приобретало более широкое значение.

12 апреля, во исполнение решения Политбюро, полпредство потребовало от польских властей выдачи тела Апанасевича; 19 апреля это требование было исполнено, однако передача советским властям мозга, внутренностей и первоначального протокола вскрытия была задержана со ссылкой на необходимость соблюдения юридических формальностей. Полпред Богомолов обратился по этому поводу с вербальной нотой в МИД, а 30 апреля лично к министру иностранных дел А. Залескому. Советская сторона решительно отклонила польское требование о выплате возмещения в пользу семьи убитого Апанасевичем полицейского. При этом требование выдачи внутренностей и копии протокола вскрытия выдавалось за настояние «жены т. Апанасевича», «поддерживаемое» НКИД[475]. В начале мая заведующий советским рефератом МИД Янковский сообщил первому секретарю полпредства Кулябко, что выдача мозга и внутренностей Апанасевича «не будет произведена до тех пор, пока в советской прессе не прекратятся утверждения, якобы инкриминирующие польским полицейским убийство гр. Апанасевича. Полпредство выразило несогласие с увязкой этих двух вопросов и сослалось на предшествующие обещания поляков[476]. Со своей стороны, «в ответ на вопрос, как сложились польско-советские отношения после инцидента в Барановичах, министр разъяснил, что характер этого инцидента заранее исключал возможность всякого влияния на отношения между двумя государствами»[477]. Наконец, 18 июня в Минск были пересланы останки Апанасевича и копия акта о причинах его смерти (протокол вскрытия был оставлен в следственных делах)[478]. Данных о проведении предписанной Политбюро экспертизы в Минске не обнаружено. Впрочем, НКИД не имел никаких сомнений относительно ее возможных результатов. «Вопрос нужно считать исчерпанным, – с облегчением констатировал Стомоняков, – и мы к нему не намерены больше возвращаться ни в дипломатических переговорах, ни в прессе»[479].

Вероятно, ни руководство НКИД, ни полпред с самого начала не одобряли решения Политбюро использовать дело Апанасевича для создания напряженности в советско-польских отношениях. В ответ на строгий партийный выговор Богомолов сделал попытку оправдаться. 16 апреля он направил Стомонякову и Сталину письмо, в котором доказывалось, что поведение полпредства в деле Апанасевича соответствовало директивам Центра[480].

Поднятая в советской прессе кампания вокруг дела Апанасевича вызвала желаемую общественную реакцию, которая оправдывала и еще больше подогревала антипольскую кампанию. «Интерес со стороны общественности, в особенности на Украине, действительно велик. Управление Уполномоченного НКИД в Харькове получило запросы от рабочих ряда заводов и вынуждено давать уклончивые ответы»[481]. Советская пропаганда широко использовала в своих целях формирование нового польского кабинета, в состав которого вошли шесть бывших старших офицеров. Разоблачение «правительства полковников» слилось с посмертной защитой «т. Апанасевича – жертвы польской охранки» и затушевало беспочвенность обвинений, давших повод к антипольской истерии[482].

Последнюю часть постановления Политбюро от 11 апреля руководство НКИД исполнять не спешило. Вопрос о ней был поставлен на обсуждении Коллегии лишь 24 апреля. Коллегия НКИД признала «нецелесообразной посылку ноты Польше по поводу усилившейся кампании польской прессы», поскольку агрессивное поведение советской печати давало полякам множество поводов для ответных дипломатических демаршей, что поставило бы НКИД в неудобное положение. Вместо этого, подстраиваясь под общие директивы ЦК ВКП(б), Коллегия сочла необходимым «усилить и развить кампанию в нашей прессе»[483].

30 апреля по поручению МИД Польши С. Патек посетил НКИД для заявления протеста против распространения советской прессой ложных сведений об инциденте в Барановичах. Посланник «подчеркнул, что союзному правительству точно известен ход событий, в которых польские власти проявили максимум выдержки и доброй воли по отношению к психически больному человеку». Исполняющий обязанности наркома Л.М. Карахан подтвердил, что «советское правительство знает существо этого дела от начала и до конца, что не заявлял и не заявляет по нему никаких претензий, что напротив, [он. – Авт.] усматривает в нем со стороны Польского Правительства поведение, исполненное достоинства и понимания того, что оно является болезненным происшествием, вызванным помешательством несчастного человека». Отчасти оправдывая поведение советской печати, Карахан сослался на «некоторые агрессивные и острые» статьи в польской прессе, однако заверил посланника в том, что «уже предпринимаются и еще будут предприниматься шаги во избежание случаев, подобных тем, которые вызвали наш [польский. – Авт.] протест». В следующей беседе он сообщал Патеку, что «советское правительство» провело «целый ряд заседаний, в ходе которых члены Коллегии Наркоминдела, а в особенности Карахан и Стомоняков, должны были представлять специальные отчеты и объяснения» относительно тона польской прессы. Согласно Карахану, «исключительным беспокойством и тревогой наполняет их [ «членов правительства». – Авт.] то обстоятельство, что такое заострение тона прессы совпало с изменением состава Польского Правительства»[484]. Между тем, кабинет К. Свитальского был сформирован 14 апреля, спустя три дня после решения Политбюро «Об Апанасевиче».

18 апреля 1929 г.

Опросом членов Политбюро

5. – Об Эстонии (т.т. Стомоняков, Микоян)

а) Принять предложение Эстонии о вступлении в переговоры на предмет заключения торгового договора.

б) Назначить делегатами по ведению переговоров: полпреда т. Петровского и торгпреда т. Смирнова.

Протокол № 75 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 19.4.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 737. Л. 1.

Постановке этого вопроса на заседании Политбюро предшествовала обстоятельная беседа Б.С. Стомонякова с главой Наркомторга А.И. Микояном 6 апреля. В ходе ее были согласованы позиции НКИД и НКТ относительно заключения торгового договора с Эстонией[485]. Необходимость согласования обусловливалась отрицательной позицией аппарата НКТ к размещению в Эстонии дополнительных заказов, на чем настаивало руководство НКИД[486]. О возможности и желательности заключения торгового договора время от времени говорили на протяжении всего 1928 г. и в Таллине, и в Москве однако, наибольшую готовность обсуждать эту тему советская дипломатия проявила в период трудных переговоров о присоединении Эстонии к Московскому протоколу.

Заключение торгового договора с Эстонией рассматривалось в Москве как одна из мер, которая должна была способствовать улучшению двусторонних политических отношений, внешнеполитической переориентации широких общественных кругов Эстонии, а также позитивным изменениям в советско-финляндских отношениях. Состояние советско-эстонской торговли (с 1927 г. происходило быстрое уменьшение ее доли во внешней торговли Эстонии из-за сокращения заказов на эстонскую бумагу и советского экспорта зерновых) не могло не сказываться на настроениях политических кругов в Таллине. В решении Политбюро не зафиксированы какие-либо принципиальные положения о характере самого предполагаемого договора. Это, впрочем, не свидетельствует о том, что позиции НКИД и НКТ изначально совпадали, но, возможно, в ходе обсуждения на данном заседании вопроса о том, на какой основе будет построен договор (принцип контингентов или нетто-баланса), не обсуждался. В одном из своих писем полпред Петровский напоминал Стомонякову, что тот в разговоре с ним высказался против «активного торгового баланса с балтами», поскольку «ничтожная реальная польза (ввиду малого масштаба оборотов) от такой активности баланса отнюдь не компенсирует того большого политического вреда, который получится в результате ее»[487]. Однако в последовавших за решением ПБ указаниях Стомонякова полпреду указывалось на необходимость «решительным образом отвергать даже малейшие попытки… протаскивать принципы нетто-баланса или так называемой взаимности, хотя бы в самом урезанном виде»[488]. Стомоняков отвергал тезис полпреда о необходимости «платить» за хорошие отношения («Маленькое соседнее государство заинтересовано в том, чтобы поддерживать нормальные и даже “дружественные” отношения с нами даже и без всякой “платы”»), но признавал, что фактической причиной, вынуждавшей отказаться от «платы», являются скудные импортные возможности СССР[489].

Можно предположить, что в силу осведомленности как в способностях полпреда Петровского вести переговоры по торговым вопросам (инспектор НК РКИ Абезгауз так, например, характеризовал этого советского дипломата: «слабо знаком с коммерческими кругами и торговой жизнью страны и по личному признанию ничего в торговой деятельности не смыслит, однако, претендует чуть ли не на руководство всеми торговыми операциями… Болезненный, мнительный, полный сомнения»[490]), так и торгпреда Н.А. Смирнова, в Москве решили «усилить» делегацию начальником Договорно-правового управления НКТ М.Я. Кауфманом и заведующим торговым подотделом Экономическо-правового отдела НКИД Б.Д. Розенблюмом[491]. В эстонскую делегацию входили К. Пятс, П. Пиип, К. Варма и М. Хурт. Советской делегации удалось добиться подписания 17 мая 1929 г. более выгодного договора о торговле и мореплавании (ратифицированный ЦИК СССР 7 августа, договор вступил в силу 19 сентября), чем подготовленный летом договор с Грецией (советская сторона пошла в нем на такие формулировки в признании прав торгпредства, в которых было отказано эстонцам). Стомоняков в одном из писем даже указывал на возможность принесения в жертву договора с Грецией (в окончательном варианте получившего статус Конвенции) ради ратификации более выгодного договора с Эстонией[492].

30 апреля 1929 г.

Решение Политбюро.

2. – О Литве.

а) Предложить т. Литвинову не заезжать в Литву.

б) Предложить т. Литвинову приехать через Варшаву и остановиться в Варшаве, подняв там вопросы об антисоветской кампании в Польше.

в) Вопрос о Литве отложить.

Выписки посланы: т. Стомонякову.

Протокол № 78 (особый № 76) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 3.5.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 7. Л. 74.

Поручение М.М. Литвинову остановиться в Варшаве и поставить там «вопросы об антисоветской кампании в Польше» было, по всей вероятности, вызвано невыполнением НКИД решения Политбюро о направлении по этому поводу ноты протеста. 3 мая Политбюро отменило свое постановление от 30 апреля об остановке Литвинова в Варшаве[493]. Формулирование этого вопроса в повестке заседания («Вопросы т. Литвинова») указывает на вероятность того, что новое решение было принято по настоянию находившегося в Женеве и.о. наркома. Пересмотр постановления 30 апреля мог быть мотивирован как опасением чрезмерно обострить отношения с Каунасом, так и несогласием М.М. Литвинова принять навязываемую ему неблагодарную роль – протестовать против поведения польской печати в начатой Москвою пропагандистской войне (см. комментарий к решению 11.4.1929). Вероятно также, что отмена рабочего визита в Варшаву была связана с обострением, которое внесла в советско-германские отношения речь Ворошилова на первомайском параде. Одновременно с «вопросами т. Литвинова» Политбюро рассмотрело «заявление т. Карахана» и «обязало тт. Ворошилова и Бухарина внести изменения в печатный текст речи т. Ворошилова»[494]. Речь члена СНК СССР была опубликована в выхолощенном виде[495], но эта акция лишь умерила масштабы вызванной ей конфронтации. В этой обстановке встречи Литвинова с руководителями польского правительства могли внести дополнительное напряжение в отношениях с Германией

«Предложение» Литвинову отказаться от визита в Каунас было вызвано охлаждением отношений с Литвой. Советская инициатива заключения дополнительного протокола к пакту Бриана-Келлога, вопреки ожиданиям Москвы, усилила взаимное недоверие между СССР и Литвой, постепенно нараставшее с 1927 г.[496]. В Каунасе первоначально отнеслись одобрительно к идее Литвиновского протокола. При этом А. Вольдемарас рассматривал советскую инициативу как средство продемонстрировать агрессивные намерения Польши на востоке Европы, т. е. фактически стремился к ее срыву (в случае неудачи всей акции с подписанием протокола). Вольдемарас проигнорировал намек на желательность для Москвы, в силу ряда причин, получить от Литвы предложение о трехстороннем подписании протокола, а не довольствоваться польско-советским и советско-литовским протоколами[497]. Ряд «технических» промахов советских дипломатов, негативно сказавшихся на международном престиже Литвы, был использован Вольдемарасом для обвинений Москвы в предательстве. Литовский премьер воспользовался неудачным (хотя и вынужденным) шагом НКИД – публикацией коммюнике, в котором указывалось, что Литва была официально уведомлена об окончательном проекте протокола[498], что противоречило истинному положению дел (временный поверенный в делах СССР в Каунасе С.И. Рабинович передал этот текст «неофициально и конфиденциально»). В НКИД не могли согласиться с требованием Вольдемараса опубликовать опровержение, поскольку это грозило осложнениями в переговорах с Латвией. Но литовский премьер занял жесткую позицию: отказ в опровержении фактически разрушал иллюзию о поддержке его внешнеполитической линии со стороны Москвы и об исключительной близости двух стран, и на фоне ухудшения отношений с Германией, подчеркивал международную изоляцию Литвы.

25 февраля Вольдемарас заявил полпреду: «Скажу прямо – в наших отношениях наступил кризис доверия». Он обвинил СССР в готовности принять эвентуальное предложение Польши «о разделе Прибалтики»[499]. Со своей стороны, Антонов-Овсеенко позднее объяснял позицию Вольдемараса эгоистичным расчетом на ««бескорыстную заинтересованность» нашу в сохранении и усилении независимой Литвы»: «Он полагал возможным свободно «бряцать нашим оружием» и даже пытался нас ангажировать в предпринимаемых им антипольских кампаниях… он просто враждебно относился ко всему, что смягчало напряженность этих (т. е. советско-польских) отношений»[500]. Сохраняя неизменной свою позицию в отношении «польской оккупации Вильнюса», руководство НКИД отказалось обсуждать с Вольдемарасом возможность «уточнение договорных отношений» между Советским Союзом и Литвой[501]. Спустя два дня вопрос об «уточнении» снова оказался в повестке дня Коллегии: прежнее решение было, фактически, подтверждено.

Москве приходилось балансировать между неприятием навязываемых Вольдемарасом уступок и возможностью лишиться единственного крупного литовского политика, занимавшего последовательно антипольскую позицию. В НКИД с большой настороженностью воспринимали сообщения о полной политической изоляции Вольдемараса в Литве, тем более «мы в Литве настолько слабо противодействовали закреплению нам враждебных явлений, что сейчас здесь нет ни одной политической партии или группы, которая осмелилась не то, чтобы рекомендовать ориентацию на Москву, но просто оговаривать необходимость добрососедских отношений»[502]. Вместе с тем, в НКИД рассчитывали, что «от нашей помощи он все равно не откажется, несмотря ни на какие инциденты и престижные обиды»[503]. В апреле 1929 г. в Каунасе осознали, что отношения с Москвой оказались недопустимо натянутыми, и предложили «для уточнения отношений» устроить встречу Литвинова (по пути того в Женеву) с литовским руководством. Литовское правительство продолжало настаивать на визите, пусть даже кратком, напоминая, что путь через Каунас всего на три часа длиннее, а разрыв между приходом и отправлением поезда составляет одиннадцать часов.

После решения Политбюро о нежелательности визита и.о. наркома в столицу Литвы, НКИД продолжал поддерживать впечатление о возможности остановки Литвинова в Каунасе, дабы не обидеть Вольдемараса (и в расчете, что в последний момент М.М. Литвинов может отказаться от визита под предлогом плохого самочувствия). Полпред неодобрительно отнесся к решению «инстанции», он считал «чрезвычайно ошибочной эту политику чрезвычайного менажирования поляков» и предлагал устроить хотя бы визит Б.С. Стомонякова[504] (в 1928 г. уже посетившего Каунас для переговоров с главой кабинета).

3 мая 1929 г.

22. – О Нарвском водопаде (т.т. Рыков, Стомоняков).

Утвердить постановление совещания Председателя СНК и СТО с его заместителями от 30.IV.29 г.

Протокол № 78 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 3.5.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 738. Л. 5.

В конце 20-х гг. в Эстонии стал активно обсуждаться вопрос об использовании вод реки Наровы для увеличения производства электроэнергии. Рентабельность данного проекта не могло повысить даже возможное расширение производства Кренгольмской мануфактуры. В связи с этим возникали различные планы использования излишков электроэнергии, в том числе и создание крупных предприятий по переработке леса. Последний в необходимых количествах можно было получить только из СССР. К проекту проявили интерес английские, французские и германские деловые круги. Москву, стремившуюся укрепить свое влияние в Эстонии, не устраивало дополнительное привлечение английских и французских капиталов. Как свидетельствует служебная записка заведующей Секретариатом Управления делами СНК СССР и СТО Е. Веприцкой, советская сторона считала поставку леса в принципе возможной. На совещании Председателя СНК и СТО с его заместителями[505] было решено поручить НКИД довести до сведения эстонского правительства, что правительство СССР «готово заключить с ним договор о длительном обеспечении проектируемого Нарвского комбината советским сырьем-балансами». На Наркомат торговли возлагалось ведение соответствующих переговоров «с тем, чтобы договор был заключен от имени Союзного правительства» и предусматривал «доставку балансов по 30 тыс. куб. саж[еней] ежегодно в течение 25–30 лет»[506].

Получение Эстонией информации о готовности СССР вести переговоры о поставках балансов вызвало интерес деловых кругов. В июне 1929 г. стал активно обсуждаться вопрос о составе эстонской делегации на предстоящих переговорах и поездке ее в Москву. Полпред А.М. Петровский ратовал за включение в состав делегации К. Пятса. Однако Стомоняков отнесся к этому с осторожностью: «Само собой, разумеется, было бы очень нежелательно из-за удовольствия видеть Пятса в Москве и из-за удобства вести переговоры с дальновидным политиком потерять потом влиятельного сторонника эстонско-советского сближения»[507]. Позднее он изменил свою позицию, считая при этом, что следует принять меры к тому, чтобы политический авторитет Пятса не пострадал[508]. Забота об авторитете Пятса была вызвана, скорее всего, тем, что к тому времени в НКИД было известно о позиции Наркомторга, который не был расположен предлагать Эстонии выгодные для нее условия соглашения (особых затруднений со сбытом леса на европейском рынке у СССР не было).

Переговоры так и не состоялись. Тем не менее, с эстонской стороны не оставляли попыток заинтересовать Москву проектом использования Нарвского водопада. В беседе с Ф.Ф. Раскольниковым в марте 1930 г. Пятс предложил построить эстонско-советский завод по производству селитры, с последующей ее реализацией в Латвии, Литве и Финляндии[509]. Несмотря на хроническую нехватку сырья для советской военной промышленности, этот проект не был реализован.

16 мая 1929 г.

1. – Об опубликовании документов (т. Литвинов).

Считать целесообразным опубликование в первую очередь франко-польской военной конвенции в газете «Moskauer Rundshau».

Выписка послана: т. Литвинову.

Протокол № 80 (особый № 78) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 16.5.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 7. Л. 80.

Вопрос «о документах» впервые появился в повестке дня Политбюро несколькими днями ранее. Инициатор обсуждения этой темы в протоколе не указан, неизвестно также, по каким каналам в Москву поступили материалы о секретных соглашениях между Польшей и Францией. Вероятно, они явились частью новых приобретений IV Управления Штаба РККА, а передача их Ворошиловым Сталину послужила исходным пунктом решений Политбюро. «Франко-пол[ьский] и франко-рум[ынский] договора следовало бы предварительно прочесть членам П. Б. и кому-либо из НКИД, – отвечал Сталин наркомвоенмору. – Без этого не следует их публиковать»[510]. В результате 13 мая «решением Политбюро» Бухарину, Ворошилову и Литвинову было поручено «рассмотреть вопрос об опубликовании документов»[511], тремя днями позже руководитель НКИД представил Политбюро заключение этой временной комиссии. Отличалось ли оно от окончательного решения Политбюро, установить не удалось.

Тексты «франко-польской военной конвенции» и «дополнения к франко-польской военной конвенции» были опубликованы в «Moskauer Rundshau» под общим заголовком «Wie Kriege Vorbereitet Werden»[512]. Это периодическое издание начало выходить в Москве 18 мая 1929 г. Решение «об издании журнала на иностранном языке» было принято после двукратного рассмотрения этого вопроса на заседаниях Политбюро в ноябре 1928 г. по представлению наркома Литвинова и заведующего Отделом агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) Криницкого[513]. Официальным издателем обозрения выступал бывший посланник Австрии в СССР О. Поль, в прошлом активно сотрудничавший с венской печатью.

Публикация в «Moskauer Rundshau» 25 мая была анонсирована в «Известиях», которые на следующий день перепечатали тексты «конвенции» и «дополнений», снабдив их редакционным комментарием[514]. Первый из «документов» (якобы за подписями Фоша и Сикорского) был датирован 15 сентября 1922 г., второй – 12 мая 1923 (сопровождался подписями Фоша, Панафье, Скшиньского и Соснковского). Судя по публикации, советскому руководству оставалось неизвестно ни точное содержание секретной военной конвенции между Францией и Польшей, ни время ее заключения. В опубликованном советской печатью тексте упоминалось о некоем «предварительном соглашении» февраля 1921 г., тогда как в действительности 19 февраля 1921 г. в ходе визита Ю. Пилсудского и К. Соснковского в Париж военными представителями двух стран была подписана военная конвенция и приложение к ней. С другой стороны, советские источники преувеличили значимость длительных переговоров начальника Генерального штаба В. Сикорского с его французскими коллегами в сентябре-октябре 1922 г., в результате которых стороны подписали Résumé, уточнявшее содержание конвенции 1921 г. В итоге следующей франко-польской конференции руководителей вооруженных сил 13 мая 1923 г. в Кракове был утвержден новый текст Résumé (два из пяти разделов документа 1922 г. не подверглись пересмотру)[515]. Наиболее существенные отступления опубликованных по решению Политбюро материалов от общего смысла франко-польской конвенции и Résumé 1922–1923 гг. состояли в трактовке обязательств Польши в отношении Франции. Польское правительство якобы обязалось «в случае нападения Германии на территорию Франции действовать согласно указаний французского генерального штаба» (ст. 5 «конвенции») и даже в мирное время «признало необходимым не делать в вопросах народной обороны серьезных шагов, не снесясь предварительно с французской военной миссией в Польше, которая в каждом отдельном случае запросит мнение французского генерального штаба». Французские обязательства перед союзником в случае нападения на него со стороны СССР были представлены сравнительно достоверно, хотя и расширительно по сравнению с действительными (ст. 10 «конвенции» содержала, в частности, обязательство Франции оказать поддержку «увеличением числа польского командного состава резервными офицерами и унтер-офицерами»). Советская пропагандистская акция вызвала опровержения официальных агентств Франции и Польши (Гавас, ПАТ), на что Москва реагировала с заранее продуманной усмешкой[516].

Основной тезис редакционных комментариев в «Moskauer Rundshau» и «Известиях» акцентировал присущий опубликованным текстам перекос и обнаруживал, вероятно, главный мотив их обнародования: «С момента подписания версальского мира Польшу называют вассалом Франции. Теперь это название находит свое полное подтверждение при помощи документальных данных». Таким образом, решение Политбюро было направлено на дискредитацию польской политики в Восточной Европе, представление Польши в качестве подчиненного, неспособного к проведению самостоятельного политического курса государства. Публикация в «Moskauer Rundshau» вносила осложнения в отношения Польши с Францией, с середины 1920-х гг. последовательно стремившейся к ослаблению союзных связей с нею (включая пересмотр военной конвенции), а также с Румынией. Согласно агентурным материалам IV Управления Штаба РККА, на протяжении 1928 г. Варшавой «предпринимались энергичные шаги для расширения существующего оборонительного договора и заключения оборонительно-наступательного союза против СССР», но «это стремление Польши, якобы, встречает энергичный отпор со стороны румынского правительства»[517]. В этом контексте отсутствие в постановлении Политбюро указаний о публикации «польско-румынского договора» (упомянутого в записке Сталина Ворошилову) может быть объяснено не низким качеством полученного текста, а сознательным желанием не задевать Румынии и стимулировать разногласия между Варшавой и Бухарестом.

Обнародование документов облегчало задачу оправдать новую волну советских нападок на Варшаву[518]. Советское руководство стремилось доказать, что не оно, а «новое польское правительство сходит с почвы Московского протокола», однако заявивший об этом председатель Совнаркома СССР мог сослаться лишь на «смягчение приговора белогвардейцу Войтовскому» (в 1928 г. покушавшемуся на торгпреда Лизарева) и на «клеветническую кампанию польской печати против СССР»[519]. О конъюнктурности публикации свидетельствует тот факт, что несколько месяцев спустя советская пропаганда как бы забыла об этих «документальных данных» и вместо использования текстов 1929 года предпочитала трактовать франко-польский союз в самых общих выражениях.

По всей вероятности, решение Политбюро учитывало также достижение к середине мая 1929 г. немецко-французского соглашения о репарационных платежах по плану Юнга при одновременном ухудшении отношений СССР и Германии (под воздействием первомайских событий в Берлине). Советский официоз повторял заверения в верности СССР сотрудничеству с Германией, критиковал оживившееся в мае 1929 г. стремление «части германского политического мира» «рассматривать политику Рапалло как объект для сделки» с Францией и на одном дыхании (и без всякой видимой связи с проблемами советско-немецких отношений) поминал неназванные «военно-политические соглашения» «буржуазных стран»[520]. Публикуя «документы» франко-польского союза (в которых к тому же акцентировалась трактовка Германии как основного противника), Москва напоминала Берлину о существовании их общих интересов перед лицом версальских держав.

23 мая 1929 г.

4. – О Литве (ПБ от 30.IV.29 г., пр. № 78, п. 28).

(тт. Литвинов, Стомоняков, Антонов-Овсеенко, Галанин).

Принять предложение т. Литвинова а) о подписании согласительной конвенции с Литвой на 7 лет и пролонгации договора о ненападении еще на 5 лет и б) о подтверждении «джентльменского соглашения» с Литвой о взаимной информации в отношении Польши и Прибалтики.

Выписки посланы: т. Литвинову.

Протокол № 81 (особый № 79) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 23.5.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 7. Л. 82.

По всей видимости, на заседании Политбюро удалось примирить разногласия в руководстве НКИД по поводу путей преодоления напряженности, возникшей в советско-литовских отношениях в ходе переговоров о Московском протоколе в начале 1929 г.[521] Поворот в сторону Каунаса был в первую очередь обусловлен тем, что политическое руководство СССР, недовольное уступчивостью НКИД, допущенной в переговорах о Московском протоколе, с середины апреля взяло курс на провоцирование напряженности в отношениях с Польше[522]. Еще до заседания, 14 мая Стомоняков провел опросом членов Коллегии постановление о вызове в Москву полпреда Антонова-Овсеенко, который, скорее всего, являлся сторонником подобных мер, хотя до истечения срока договора о ненападении оставалось еще около полутора лет. При вызове полпреду было предложено взять с собой все материалы и «мобилизовать всю аргументацию для защиты необходимости пойти навстречу литовским предложениям». Б.С. Стомоняков высказывал опасение, что отклонение литовских предложений может подтолкнуть Вольдемараса на уступки Польше[523].

Заключенный в 1926 г. советско-литовский договор о ненападении не содержал в себе статей, определяющих процедуру решения конфликтных вопросов двусторонних отношений; литовская сторона неоднократно указывала на необходимость заключения особой согласительной конвенции, в которой эта процедура была бы определена. Срок договора о ненападении истекал в 1931 г. В случае пролонгации договора на пять лет, срок его действия закончился бы в 1936 г. Этим обусловливался 7-летний срок, на который было бы необходимо заключить согласительную конвенцию.

Джентльменское соглашение, достигнутое между советским и литовским правительствами в 1926 г., предусматривало обмен информацией по международным проблемам, представляющим интерес для обеих сторон. Основой для этой устной договоренности явилось предложение о координации политики в отношении Польши, сделанное президентом Литвы А. Стулгинскисом и главой литовского МИД М. Рейнюсом во время визита в Каунас Г.В. Чичерина 23 декабря 1925 г.[524]. С конца 1927 г. джентльменское соглашение фактически не выполнялось.

Можно предположить, что инициатива НКИД и быстрое одобрение ее Политбюро в значительной степени явились реакцией на неудавшееся покушение на А. Вольдемараса в начале мая. В Москве считали (и не безосновательно) вполне вероятным, что за его устранением с политической сцены может последовать смягчение польско-литовских противоречий, и Каунас пойдет на значительные уступки в виленском вопросе, снимая тем самым одно из главных препятствий на пути создания большого балтийского блока под эгидой Польши. Такое развитие ситуации в Москве казалось тем более опасным, что, как признавали Литвинов и Стомоняков, СССР не располагал практическими возможностями воздействовать на внутриполитическую ситуацию в Литве. Данное решение Политбюро, так же как и предпринимавшиеся попытки улучшения латвийско-литовских отношений, должны были, по мнению руководства НКИД, упрочить международные позиции Литвы, а, следовательно, и положение премьера Вольдемараса.

Присутствие на заседании Политбюро торгпреда в Каунасе Галанина позволяет предположить, что первоначально рассматривался более широкий круг мероприятий, направленных на улучшение отношений с Литвой. Возможно, обдумывалась возможность увеличения закупок в Литве сельскохозяйственной продукции.

30 мая 1929 г.

6. – О Латвии (т. Литвинов).

Принять предложение НКИД о кандидатуре Весмана на должность латвийского посланника в СССР.

Выписка послана: т. Литвинову.

Протокол № 82 (особый № 80) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 30.5.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 7. Л. 84.

Вопрос о кандидатуре нового латвийского посланника возник после того, как правительство Латвии было вынуждено отозвать своего посланника К.В. Озолса (окончательное решение об отзыве было принято Ригой в апреле 1929 г.). Озолс продемонстрировал отсутствие необходимых дипломату качеств, в результате чего его взаимоотношения с НКИД к осени 1928 г. оказались весьма натянутыми. В качестве официального повода для постановки вопроса об отозвании Озолса перед правительством Латвии советская сторона использовала неблаговидные поступки дипломата, которые можно было квалифицировать как покушение на контрабанду[525]. В латвийском МИДе уже в январе 1929 г. пришли к мнению о желательности его замены. Главным препятствием оказалось не столько нежелание Озолса добровольно уйти с этого поста, сколько трудность подыскания подходящей кандидатуры его преемника. Исходя из внутриполитических условий в правительственных кругах Латвии, рассматривались кандидатуры посланника в Стокгольме Зарина, посланника в Варшаве Нукши. Называлось и имя посланника в Лондоне Ф. Весмана. Кандидатура последнего не считалась вполне приемлемой для СССР, поскольку по своей партийной принадлежности он был социал-демократом. В беседах фигурировало и имя латвийского посланника в Таллине Сескиса, от которого официальные круги Эстонии стремились избавиться, так как он поддерживал исключительно дружеские отношения с советским полпредом Петровским (Сескис, в конце концов, занял пост посланника Латвии в Москве)[526].

В Москве считали желательным назначение посланником кого-либо из сторонников лидера Крестьянского союза К. Ульманиса. Полпред И.Л. Лоренц неоднократно беседовал на эту тему с Ульманисом, в марте 1929 г. он прямо заявил ему: «мы ждем еще той кандидатуры, которую назовет Крест[ьянский] Союз», и намекнул на кандидатуру Сескиса[527]. Консультации с Ульманисом были частью усилий Москвы завоевать симпатии Крестьянского Союза и включавших предоставление близким ему организациям кредитов и заказов, чтобы «дать заработать» партии Ульманиса. Полпред СССР в Латвии И.Л. Лоренц отмечал, что как реальный политик Ульманис понимает необходимость хороших отношений с СССР, но это противоречит его политическим установкам; в силу этого он не хотел ангажироваться в вопросе о назначении посланника в Москву[528].

Кандидатура Весмана была предложена полпреду Лоренцу видным деятелем латвийской социал-демократической партии Бушевицем в середине мая 1929 г. Бушевиц полагал, что отрицательное отношение многих членов ЦК к Весману может быть устранено известием, что в Москве к этой кандидатуре относятся положительно[529]. Бушевиц выразил готовность переговорить на эту тему с супругой Весмана и даже написать посланнику в Лондон. Эта идея возникла у Бушевица спонтанно (во время продолжительного пребывания Весмана в Риге в апреле с ним на эту тему не беседовали). Однако подобное предложение не было для полпреда неожиданным: еще в начале января 1929 г. он сам обращался с просьбой высказать мнение по поводу возможной кандидатуры посланника к ряду лидеров латвийской социал-демократии. Отсутствие иных кандидатур вынудило НКИД поставить этот вопрос на обсуждение Политбюро. НКИД требовалась санкция: предпринимать или нет какие-либо шаги в Риге по поводу возможного назначения Ф. Весмана. Однако в силу внутри– и межпартийных противоречий Весман так и не стал посланником в Москве.

Представляет интерес сам факт обсуждения на Политбюро кандидатуры главы миссии Латвии в СССР. За 1929–1934 гг. Политбюро рассматривало подобные вопросы лишь дважды[530]. В случае с Весманом НКИД, скорее всего, исходил не из оценки лояльности по отношению к Советской России возможного посланника, а из необходимости решения более важной задачи. В НКИД не раз выражали обеспокоенность тем, что у СССР нет сколько-нибудь прочной опоры в политических кругах Латвии. Многолетний флирт с Крестьянским союзом Ульманиса – одной из немногих крупных партий Латвии (оказание различных видов финансовой поддержки кооперативным предприятиям этой партии, часто попадавшим в затруднительные ситуации, лично Ульманису) должен был способствовать созданию такой опоры. Фактический отказ Ульманиса предложить кандидатуру посланника от своей партии (несмотря на сложную экономическую ситуацию в Латвии, сказывавшуюся на благополучии предприятий Крестьянского союза) свидетельствовал, что НКИД не добился в этом успеха. Москва была вынуждена сделать шаг назад и согласиться на кандидатуру представителя от социал-демократической партии, отношение к которой (за исключением отдельных представителей ее левого крыла) было настороженным.

17 июня 1929 г.

Решение Политбюро

31. – О ноте т. Карклина.

Объявить выговор представителю НКИД в Тифлисе т. Карклину за то, что он послал ноту польскому послу, без ведома НКИД.

Протокол № 85 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 20.6.29. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 745. Л. 5.

Начатая в связи с «делом Апанасевича» кампания в советской печати вызвала ужесточение тона польской прессы. В конце мая официальные лица Польши, включая начальника Восточного отдела МИД Т. Голувко, приняли участие в праздновании годовщины независимости Грузии (вечере воспоминаний, организованном грузинскими меньшевиками). В первой половине июня 1929 г. в Грузии и других закавказских советских республиках была проведена серия акций против поддержки Польшей грузинской политической эмиграции, причем Коллегия НКИД решила «не возражать» против предполагаемых протестов «грузинской общественности»[531]. Их кульминацией стали две десятитыс. ные «стихийные демонстрации протеста», главным лозунгом которых было «удаление польского консульства из Тифлиса». Дело дошло до оскорбления польского государственного герба на фасаде здания консульства. «В ответ на вызывающие провокационные выходки отдельных сотрудников польского консульства, провокационно хватавшихся за оружие, возбужденные демонстранты стали бросать в здание консульства тухлые яйца», выбивать стекла[532].

На официальный протест польского генконсула в Тифлисе представитель НКИД СССР при Совнаркоме ЗСФСР Карклин ответил нотой, в которой вся вина за происшедшие эксцессы возлагалась на политику правительства Польши и поведение сотрудников консульства. Она была направлена без согласования с НКИД и адресована генеральному консулу Польши в Тифлисе (а не «польскому послу», как зафиксировано в решении Политбюро)[533]. Содержание ноты установить не удалось (вероятно, в ней выдвигалось требование от отзыве из Тифлиса польского консула и его сотрудников).

Решение Политбюро об объявлении выговора Карклину отражает как борьбу союзного наркомата иностранных дел с вмешательством республиканских властей в сношения СССР с иностранными государствами, так и осознание необходимости умерить остроту антипольской кампании. 10 июня, в день проведения первой массовой демонстрации в Тифлисе при обсуждении этого вопроса на Коллегии НКИД Л.М. Карахан решился на формулирование «особого мнения» по поводу принятого постановления: «Я не согласен с тем, чтобы «взять курс на энергичное разоблачение [ «воинственных и авантюристических действий и замыслов нынешнего польского правительства»] в нашей прессе, ибо при и без того чрезмерном месте, уделяемом прессой Польше, такая директива превратится в бешеную кампанию против Польши, что считаю нецелесообразным»[534].

События в столице Грузии подтвердили оценки Карахана: эти эксцессы «принесли нам серьезный вред и улучшили тактическую позицию поляков», которые, признавал Стомоняков, получили «внешнюю возможность утверждать, что агрессивны мы, а не они». НКИД был вынужден «значительно изменить нашу линию». Исполняющий обязанности наркома Карахан в официальной форме выразил посланнику Патеку сожаления по поводу тифлисских происшествий. Одновременно представителю в ЗСФСР поручалось заявить, не дезавуируя содержания ноты польскому генконсулу, что «само собой, разумеется», «он, Карклин, осуждает подобные формы протестов и сожалеет, что они имели место»[535]. С середины июня анти польская пропагандистская волна в центральных и республиканских органа: печати начала спадать.

27 июня 1929 г.

4. – О процессе сотрудника латвийской миссии (т.т. Стомоняков, Ягода).

а) Принять предложение НКИД о постановке процесса латвийской миссии.

б) Поручить т. Янсону наблюсти за достаточно тщательной подготовкой и ведением этого процесса

Выписки посланы: т.т. Стомонякову, Янсону, Ягоде.

Протокол № 86 (особый № 84) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 27.6.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. On.162. Д. 7. Л. 93.

В течение 1928–1929 гг. латвийские граждане, в том числе и сотрудник латвийской миссии Москве, неоднократно обвинялись советскими властям в контрабанде (дипломатическим багажом провозились товары, продававшиеся затем на московских рынках), в скупке валюты и других операция с валютой. Как правило, посланник Озолс брал своих коллег под защиту даже в случае доказанности их незаконных действий, что вызывало брезгливо-презрительное отношение к нему со стороны НКИД. Ранее в CCCР состоялось несколько судебных процессов над латвийскими гражданам (коммерческий советник Блюменталь, Канек, др.).

Новый судебный процесс был проведен в августе 1929 г. Главным действующими лицами на нем были граждане Латвии Мауринш и Ашман (сотрудник Торгового бюро Латвии в Москве)[536]. Поскольку к тому времен покровительствовавший им Озолс покинул СССР, в июне 1929 г. у советских властей, по всей вероятности, возникли сомнения в политической целесообразности «постановки процесса». По следам решения Политбюро Б.С. Стомоняков поручил полпредству в Берлине устроить публикацию в немецкой печати документальных данных, разоблачающих «контрабанду и спекуляцию латышей», обеспечив соблюдение в секрете того факта, что документы переданы советской стороной[537], тогда как обеспокоенный полпред в Риге, признавая незнание материалов дела, настаивал на желательности скорого освобождения обвиняемых[538].

В результате завершившегося в конце августа судебного процесса Мауринш был осужден на полтора года, постановление по делу другого обвиняемого в печати не упоминалось.

12 августа 1929 г. Решение Политбюро

29. – Предложение т. Антонова-Овсеенко.

а) Не возражать против предложения НКИД о том, чтобы т. Антонов-Овсеенко в частном порядке попытался воздействовать на Вольдемараса с целью отмены смертного приговора над двумя литовскими коммунистами.

б) Вопрос о прилете литовской эскадрильи отложить и решить после решения Вольдемараса о двух литовских коммунистах.

Выписки посланы: т.т. Стомонякову, Уншлихту.

Протокол № 93 (особый № 91) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.8.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 7. Л. 133.

9 августа 1929 г. в Литве закончилось слушание дела о нелегальной коммунистической типографии. По приговору суда были осуждены пять человек, из которых двое были приговорены к смертной казни. Предложение советского полпреда в Литве В.А. Антонова-Овсеенко (он находился тогда в Москве), поддержанное в НКИД, заключалось в том, чтобы в неофициальной беседе затронуть вопрос о помиловании приговоренных к смертной казни. Глава литовского правительства Вольдемарас вплоть до своей отставки в сентябре 1929 г. стремился уйти от принятия решения, ссылаясь на формальные причины (отсутствие обращения осужденных к президенту с просьбой о помиловании).

Правда, в конечном итоге приговор так и не был приведен в исполнение. Приговор коммунистам был вынесен литовскими властями в преддверии визита в Мемель советских эскадренных миноносцев (инициатива была проявлена советской стороной, вероятно – НКВМ; постановления Политбюро по этому вопросу выявить не удалось). Вероятно, тем самым правительство Вольдемараса стремилось продемонстрировать «равноправие» Литвы в отношении Советского Союза.

С визитом советских военных судов оказалось связано и предложение о прилете литовской военной эскадрильи в Москву. В середине июля полпред Антонов-Овсеенко получил поручение НКИД «запросить официально согласие лит[овского] пра[вительства]» на посещение Мемеля «около 20 августа» 2–4 эскадренными миноносцами, «которые предполагают остаться там от 3 до 5 суток»[539]. В ответ Вольдемарас выдвинул предложение о сопровождении советских кораблей несколькими гидропланами и о последующем ответном визите литовских самолетов в СССР. Вольдемарас сразу сообщил о предложении Москвы президенту Сметоне и высшему военному руководству[540]. 7 августа, т. е. еще до вынесения смертного приговора коммунистам, Стомоняков сообщал поверенному в делах СССР в Каунасе, что Коллегия НКИД высказалась против «сопровождения наших крейсеров [sic] при их заходе в Мемельский порт советскими гидропланами, а также против осуществления идеи Вольдемараса об ответном визите». Это решение объяснялось нежеланием поддерживать создаваемое Вольдемарасом в Европе представление об особо тесных отношениях между СССР и Литвой («чуть ли не о военном союзе») и вносить «новые моменты раздражения и волнения в советско-польские отношения»[541]. Заинтересованность Вольдемараса в прилете советских самолетов, по мнению исполнявшего обязанности начальника 1 Западного отдела Боркусевича, объяснялась тем, что за неимением своего собственного флота, Литва не могла должным образом ответить на этот визит. Действительно, Литва, получив приглашение на торжества по случаю 10-летия военно-морского флота Латвии (июнь 1929 г.), не прислала ни одного судна.

Приведенные НКИД аргументы, вероятно, оказались не единственным фактором, учитывавшимся Политбюро при вынесении решения. Требование смертного приговора литовским коммунистам означало нечто большее, чем репрессии против товарищей по борьбе. Исход процесса (вынесение смертных приговоров накануне визита Балтфлота в литовский порт) мог стать ударом по советскому престижу. Возможно, по этой причине, 8 августа Политбюро постановило «отложить» окончательное решение, а 12 августа обусловило возвращение к обсуждению этого вопроса помилованием литовских коммунистов. Тем не менее, предложение о визите литовской эскадрильи оказалось внесено в повестку дня двух последующих заседаний Политбюро (15 и 22 августа)[542]. Остается неясным, было ли это вызвано договоренностью о постоянном слежении за выполнением решения от 12 августа или настойчивостью НКВМ, заинтересованным в проведении плановых учений военных судов. Отношение НКИД к прилету литовской эскадрильи оставалось отрицательным. Руководитель 1 Западного отдела отмечал, что несогласованность предполагаемого визита с ведомствами и угрозу приведения в исполнение смертного приговора рассматриваются как препятствия к решению этого вопроса[543].

Смещение Вольдемараса в сентябре 1929 г. вызвало в Москве подозрения о возможных изменениях во внешнеполитической ориентации Литвы и похоронило выдвинутый им проект дополнительной демонстрации дружественных отношений СССР и Литвы. К вопросу о ней Политбюро более не возвращалось, состоявшийся в середине августа заход судов Балтийского флота в Мемель явился повторением ежегодных «заграничных учебных походов» советских военных судов.

5 января 1930 г.

Опросом членов Политбюро

64. – О Польше.

Принять предложение НКИД.

Протокол № 112 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.1.1930. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 771. Л. 11.

Вероятно, голосование опросом было проведено при проведении заседания Политбюро 5 января 1930 г., в котором принимали участие Ворошилов, Куйбышев, Рудзутак, Рыков, Сталин, Томский. Содержание решения установить не удалось. Возможно, оно было связано с обстоятельствами выезда в Варшаву Антонова-Овсеенко и определяло линию поведения в случае ответных мер со стороны польского правительства на высылку двух сотрудников консульства в Киеве[544].

25 января 1930 г.

7. – Об Эстонии (ПБ от 15.1.-30 г., пр. № 113, п. 24) (т.т. Литвинов, Каганович).

а) Разрешить коллегии НКИД пригласить в Москву эстонского министра иностранных дел Латтика.

б) Назначить полпредом в Эстонии т. Раскольникова.

Выписки посланы: т. Литвинову – все, т.т. Горбунову, Москвину, Бубнову – б.

Протокол № 115 (особый № 113) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.1.1930. – РГАСПИ. Ф. 17. On. 162. Д. 8. Л. 52.

Решение о приглашении в Москву министра иностранных дел Эстонии Я. Латтика было вызвано беспокойством, которое породила в советских политических кругах активизация польско-эстонских отношений в конце 1929 – начале 1930 г. Избрание главой эстонского государства О. Штрандмана в НКИД встретили с настороженностью. Двумя годами ранее на Кузнецком мосту считали кандидатуру Штрандмана наиболее подходящей в качестве посланника Эстонии в СССР. Однако за годы работы в Варшаве посланник Штрандман проявил себя последовательным сторонником развития отношений с Польшей[545]. После своего избрания О. Штрандман выразил намерение нанести в феврале 1930 г. государственный визит в Варшаву (главной целью визита считал укрепление военных связей с Польшей[546]).

Сообщение о предстоящих переговорах в Варшаве было воспринято Москвой, как попытка воскресить идею создания Большого Прибалтийского блока (Польша, Латвия, Эстония и Финляндия). 21 января 1930 г. Стомоняков пригласил к себе эстонского посланника Ю. Сельямаа и заявил ему, что советской стороне приходится сожалеть об «опрометчивом» решении эстонского правительства, «которое набрасывает новую тень» на отношения Ревеля и Москвы. Посланнику было буквально заявлено следующее: «Мы никогда не требовали от Эстонии, чтобы она ориентировалась на нас, или чтобы она вела нашу политику. Мы не только искренне примирились с независимостью Эстонии и Латвии, мы постепенно пришли к непоколебимому убеждению, что в наших интересах, чтобы наши транзитные пути на запад находились в руках действительно самостоятельных и ни от кого не зависимых Прибалтийских государств. Эстонцы не должны забывать, в какое положение они попадут, если они будут связаны с Польшей, в то время, когда Польша полезет воевать с нами»[547].

Не имея возможности помешать государственному визиту Штрандмана, советское руководство попыталось ослабить его значение и побудить Эстонию продемонстрировать понимание необходимости считаться с восточным соседом. Руководителя МИД Эстонии Я. Латтика советские дипломаты воспринимали как новую фигуру на сцене иностранной политики, который ничего нового в эту политику не внесет, но которого «давняя и реализовавшаяся теперь мечта стать мининделом заставит чутко прислушиваться к настроениям общественного мнения»[548]. Понимая, что шансы добиться его приезда в СССР невелики, НКИД не желал придавать факту приглашения Латтика широкой огласки. Когда в феврале 1930 г. занявший пост полпреда в Ковно А.М. Петровский в порядке джентльменского соглашения о «взаимоинформировании» упомянул о факте приглашения Латтика, то получил выговор из Москвы. Б.С. Стомоняков потребовал от него сообщить министру иностранных дел Литвы Д. Зауниусу, что идея с приглашением принадлежала именно ему, Петровскому, но Москвой одобрена не была из-за вылившейся в «яркую демонстрацию близости» Эстонии и Польши подготовку визита Штрандмана в Варшаву[549].

Действительно, Таллин уклонился от этого приглашения, и визит эстонского министра в Москву не состоялся. Покидая Ревель (во время приезда из Москвы для сдачи дел преемнику 31 января 1930 г.), Петровский нанес визит Пятсу – единственному видному политическому деятелю Эстонии, на поддержку которого могли рассчитывать в Москве. При проводах Петровского Я. Латтик отсутствовал (якобы из-за болезни жены; как сообщила советскому дипломату супруга Лайдонера, глава МИДа просто уехал на охоту с ее мужем)[550].

Содержание постановления Политбюро позволяет считать, что советские руководители не питали больших иллюзий относительно своей способности помешать эстонско-польскому сближению, поскольку дружественный жест (приглашение Латтика) сочетался с демонстрацией пренебрежения и раздражительности (назначением полпредом Раскольникова – persona ingrata для Таллина[551]). Неудача попыток воздействовать на эстонскую внешнюю политику путем применения психологического кнута и предложения пряника политического гостеприимства усугубили ощущение международной изоляции СССР в начале 1930 г.[552] На варшавский визит Штрандмана Москва откликнулась нападками в прессе и предложением отложить визит эстонской экономической делегации в СССР[553].

25 января 1930 г.

13. – О Польше (т. Литвинов).

а) Предложить т. Антонову-Овсеенко немедленно пойти к министру и вручить ему верительные грамоты.

б) Принять предложение НКИД в связи с требованием польского правительства об отзыве 4-х сотрудников полпредства.

в) Указать т. Антонову-Овсеенко, что в своих действиях он должен руководствоваться не чувствами обиды или соображениями престижа, а политическим расчетом, который состоит в том, что мы не заинтересованы в данный момент в обострении отношений с поляками.

Выписки посланы: т. Литвинову.

Протокол № 115 (особый № 113) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.1.1930. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 8. Л. 53.

В.А. Антонов-Овсеенко был назначен полпредом СССР в Польше 25 декабря 1929 г.[554] и уже через три недели прибыл в Варшаву. Его приезд был ускорен по настоянию руководства НКИД в связи с возникшим в середине декабря конфликтом из-за обвинения двух сотрудников консульства Польши в Киеве в военном шпионаже. Официальное требование об их высылке из СССР на основании ст. 4 Консульской конвенции было предъявлено польской миссии в Москве 17 января 1930 г. В Наркоминделе не сомневались, что польская сторона предпримет ответные действия против представительства СССР в Варшаве. Антонову-Овсеенко поручалось поскорее предстать перед официальными польскими лицами, которые, следуя правилам вежливости и не желая с самого начала обострять взаимоотношения с новым посланником, будут вынуждены ограничить «намечающуюся контракцию». Стомоняков рекомендовал «немедля по приезде повидать Залеского и убедить его отказаться от подобных намерений». Если же «поляки потребуют без [объяснения. – Авт.] мотивов высылки наших сотрудников, мы ответим тем же», инструктировал полпреда Стомоняков[555].

Этот план не удался. Новый советский посланник не был встречен на вокзале представителями МИД Польши, что он расценил как «демонстрацию пренебрежения». Основанием для поведения МИД служило введение порядка, согласно которому МИД Польши не принимает участия во встрече посланников. Конфликтная ситуация в связи с арестами в Киеве не благоприятствовала тому, чтобы сделать для советского посланника исключение (как то было предпринято Варшавой в отношении новых посланников Эстонии и Румынии). Однако, по мнению Антонова-Овсеенко, существо дела состояло в попытке поставить его «в исключительно унизительное положение, подрывая его политический вес», и тем самым помешать ему исполнять обязанности представителя СССР. Антонов-Овсеенко предложил НКИД действовать следующим образом: «Коцюбинский потребует объяснений и лично передо мной извинений, заявив, что иначе я выезжаю в Берлин, где и буду выжидать, когда Мининдел принесет свое извинение и т. д.». «Минимальнейшим решением» он считал «воздержание от официальных визитов до принесения мне извинения»[556]. 23 января заместитель министра иностранных дел А. Высоцкий потребовал выезда из Польши четырех сотрудников полпредства и торгпредства. Польские власти располагали материалами о проводимом этими сотрудниками шпионаже, но, не желая «раздувать дела», намеревались выслать их без огласки и без указания причин[557]. В соответствии с предшествующими установками Центра на жесткое противостояние полякам, Антонов-Овсеенко предлагал не соглашаться с намеченной МИД процедурой и потребовать объяснений.

Коллегия НКИД отказалась одобрить эту линию поведения, но ввиду проявленной полпредом настойчивости, «внесла в экстренном порядке на Сессию вопрос о формах нашего реагирования» на действия МИД Польши и передала в Политбюро копии телеграмм и письма Антонова-Овсеенко. Политбюро согласилось с позицией НКИД, исходя «из того основного положения, что осуществление предложенных Вами [Антоновым-Овсеенко. – Авт.] мер привело бы к неминуемому серьезному обострению наших отношений с Польшей и что, в данный момент, при нынешней международной ситуации, мы абсолютно не заинтересованы в таком обострении. Сессия допускала при этом, что поляки сознательно провоцируют конфликт, и полагала, что в случае невыполнения нами требования о немедленном отъезде наших сотрудников и Вашего отъезда из Варшавы, поляки пойдут на дальнейшее обострение этих инцидентов, в результате чего получился бы серьезный политический конфликт»[558]. По всей вероятности, Политбюро учитывало как стремительное ухудшение германо-советских отношений в начале 1930 г., так и обострение социально-политической обстановки на Советской Украине[559]. Политбюро и руководство НКИД соглашались с полпредом, что поведение поляков являлось «грубым и провокационным и заслуживающим резкого отпора с нашей стороны», но сочли, что «мы должны выбрать более выгодный момент и более выгодные формы для нашего реагирования, целью которого должно быть исключительно заставить поляков осознать непригодность для них самих прибегать к подобным оскорбительным и провокационным выходкам». «С этой целью соответствующим органам даны указания о спешной постановке в Киеве 2-х процессов при открытых дверях, каковые процессы должны выявить преступную деятельность ряда сотрудников польского консульства в Киеве», пояснял Стомоняков логику решения Политбюро[560].

Антонов-Овсеенко принял к исполнению указания Политбюро (немедленно нанес визит Залескому, а 30 января вручил верительные грамоты Президенту Мосцицкому), однако продолжал доказывать обоснованность своей прежней позиции. Он был уязвлен последним пунктом постановления и заявил руководителям НКИД и Политбюро, что в своих рекомендациях «исходил отнюдь не из чувства личной обиды и чисто престижных соображений, а именно из велений рассудка и холодного политического расчета»[561]. Окончательное объяснение полпреда с руководством состоялось в середине февраля в Москве, куда Антонов-Овсеенко был вызван по его требованию. 18 февраля он был принят Сталиным и три четверти часа беседовал с ним наедине[562].

25 марта 1930 г.

14. – О Польше (т.т. Литвинов, Стомоняков, Карахан). Отложить вопрос об обмене послами с Польшей.

Выписки посланы: т. Литвинову.

Протокол № 121 (особый № 119) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.3.1930. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 8. Л. 118.

В середине марта 1930 г. в связи с общей напряженностью в отношениях СССР с Францией, Германией и Польшей, НКИД разрабатывал (вероятно, как по собственной инициативе, так и по заданию руководства Политбюро) предложения по улучшению советско-польских отношений. В связи с этим, предполагалось «в ближайшем будущем войти в Сессию с докладом о состоянии польско-советских отношений»[563]. Сведений о представлении такого доклада и конкретных предложений по стимулированию добрососедских отношений с Варшавой не обнаружено. Вопрос о возобновлении переговоров о советско-польском договоре ненападения и другие сюжеты, разрабатывавшиеся в НКИД, не стали предметом постановлений Политбюро. Единственным следом таких намерений в протоколах Политбюро является вопрос о придании соответствующим дипломатическим миссиям Польши и СССР статуса посольств.

Инициатива в постановке этого вопроса неизменно принадлежала польской дипломатии (прежде всего, С. Патеку). Советский дипломатический протокол не делал различий между дипломатическими миссиями, возглавляемыми посланниками и послами, тогда как Польша, стремясь к повышению своего международного статуса, искала возможность придания своим представительствам в Лондоне, Берлине, Анкаре и Москве ранга амбасад. По той же причине советская дипломатия старалась этому помешать, опираясь на договоренности с Турцией и Германией о координации позиции в отношении делавшихся им соответствующих предложений Польше. В период пребывания Литвинова в Женеве в апреле-мае 1929 г. министр иностранных дел Турции Рушди-бей предложил дать Польше согласие обеих стран на обмен с нею посольствами. Коллегия сочла такое решение, к которому, вероятно, склонялся и сам Литвинов, «абсолютно неприемлемым»[564]. В результате консультаций в Женеве и Анкаре, Рушди-бей обещал полпреду Сурицу не обмениваться с Польшей посольствами ранее 1930 г.[565]. В ноябре 1929 г., в связи с отозванием Д.В. Богомолова, посланник С. Патек и советник миссии А. Зелезинский возобновили разговоры с представителями НКИД «о большом значении возведения нашего полпреда в Варшаве и польского посланника в Москве в ранг послов». При этом Патек выразил мнение, что первым советским послом в Польше мог бы стать Стомоняков (сам Стомоняков расценил выдвижение его кандидатуры как попытку сделать его «ходатаем по получению согласия Сов[етского] пра[вительства] на обмен послами между СССР и Польшей»). Полпред Богомолов направил в НКИД запрос, о том, «какова наша позиция в данный момент», поскольку, как ему передал вернувшийся из Москвы советник полпредства, после зондажных бесед польских представителей «т. Литвинов считает необходимым этот вопрос вновь обсудить»[566]. Стомоняков переслал этот фрагмент из письма полпреда Ворошилову и Сталину и, вероятно, после консультаций с ними дезавуировал Литвинова: «Само собой разумеется, мы относимся отрицательно ко всей этой затее и будем проваливать ее»[567].

Наркоминдел заручился также заявлением МИД Германии о том, что оно готово поддерживать с советской стороной «по этому делу полный контакт» и выступает против обмена СССР и Германией посольствами с Польшей. «Несмотря на полную удовлетворительность этого ответа, я отношусь к нему скептически и думаю, что если немцам удастся заключить с Польшей выгодный для Германии торговый договор, то вопрос об обмене посольствами может стать актуальным, несмотря на все эти заверения», – отмечал Стомоняков[568]. 13 марта немецко-польский торговый договор был подписан, причем в обстановке кризиса в взаимоотношениях СССР и Германии. Вероятно, в силу новой политической ситуации в треугольнике Берлин-Варшава-Москва, в руководстве НКИД усилилась тенденция уступить Польше и согласиться на обмен с нею послами. Во всяком случае, свидетельствовал Антонов-Овсеенко, «почин в оживлении в положительном смысле этого вопроса» в марте 1930 г. принадлежал Москве[569].

Выжидательно-отрицательное решение Политбюро объяснялось, по всей вероятности, тем, что к концу марта 1930 г. массовые выступления в приграничных с Польшей районах УССР были подавлены, Варшава выступила с успокоительными заявлениями, и «военная тревога» в Москве пошла на убыль[570]. Согласие на придание миссиям обеих стран статуса посольств было дано Политбюро четырьмя годами позднее[571].

5 апреля 1930 г.

11. – О посещении СССР литовской военной эскадрильи (т.т. Стомоняков, Ворошилов).

Разрешить прилет военной литовской эскадрильи в СССР при том обязательном условии, чтобы эскадрилья по пути в СССР остановилась в Латвии.

Протокол № 122 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.4.1930. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 781. Л. 3.

Предложение о визите в Москву литовской военной эскадрильи было инициировано главой правительства Литвы А. Вольдемарасом в июле 1929 г. Его рассмотрение четырежды вносилось в повестку заседаний Политбюро в августе 1929 г., а принятие окончательного решение отложено на неопределенный срок[572].

В марте 1930 г. командующий литовской авиацией в беседе с военным атташе Курдюмовым вновь поднял этот вопрос, который немедленно был передан на решение Коллегии НКИД[573]. В 1 Западном отделе отмечали, что в случае официального обращения правительства Литвы Коллегия НКИД его поддержит, так как с лета 1929 г. обстановка в Литве существенно изменилась и демонстрация сближения с нею не приобретет оттенка антипольской провокации[574]. По всей вероятности, такой запрос от литовского правительства поступил, и нашел немедленный положительный отклик в НКИД и Политбюро, испытывавших весной 1930 г. особую заинтересованность в расширении связей с лояльными в отношении СССР зарубежными кругами. В контексте решений Политбюро о советской политике в отношении Польши в первой половине 1930 г. представляется также вероятным, что выдвижение условия об обязательной предварительной остановке литовских летчиков в Латвии было вызвано стремлением смягчить эффект, который могла вызвать в Варшаве демонстрация политического сотрудничества и военных связей СССР и Литвы.

Переговоры с Каунасом в апреле-мае 1930 г. об организации визита эскадрильи проходили в обстановке несколько улучшившихся взаимоотношений СССР и Польши. Вместе с возрастанием уверенности в своих силах к Москве вернулось желание демонстрировать их путем культивирования отношений с Литвой, теперь желательность осуществления визита литовских летчиков обусловливалась главным образом «состоянием наших отношений с Польшей»[575].

Литовская эскадрилья отбыла 18 августа, совершила промежуточную посадку в Латвии и в тот же день приземлилась в СССР. В Каунас она возвратилась 23 августа 1930 г.

27 апреля 1930 г.

Опросом членов Политбюро

14. – Об издании журнала в Риге (ПБ от 10.VI.-29, пр. № 84, п. 34) (т.т. Микоян, Литвинов, Стомоняков, Свидерский).

Ассигновать на издание газеты в Риге 30.000 р., с тем, чтобы эта газета имела распространение по всей Прибалтике.

Выписки посланы: т.т. Литвинову, Брюханову.

Протокол № 125 (особый № 123) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.5.1930 – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 8. Л. 144.

Вопрос об издании в Латвии экономического журнала, который бы освещал как советско-латвийские отношения в этой области, так и строительство социализма в СССР, возник в 1928 г.: вскоре стало задумываться издание, которое освещало бы проблемы экономики Финляндии, Эстонии и Латвии, а также различные аспекты торговых отношений этих стран с СССР. Уже в середине февраля 1928 г. полпред Петровский сообщал Стомонякову, что во время посещения Риги вместе с торгпредом Смирновым и эстонским коммерсантом и консультантом советского торгпредства в Таллине Рейнингом он детально обсудил план издания с полпредом И.Л. Лоренцем, торгпредом И.В. Шевцовым и бухгалтером торгпредства А.В. Пешехоновым (в прошлом одним из редакторов «Русского богатства», издателем «Сына Отечества»). К этому времени была подготовлена смета в размере 10 тыс. долларов на год. Петровский считал, что приступить к изданию можно сразу же по поступлении необходимых средств. Считалось, что данное предприятие может принести в год около 2000 долларов[576]. Финансовая сторона проекта заставляла Москву не спешить с окончательным решением. Смета расходов должна была быть рассмотрена на заседании в Наркомторге под председательством Микояна в начале июня[577]. К этому времени о намерении Москвы заполучить печатный орган стало известно в Риге довольно широким кругам; Крестьянский союз К. Ульманиса предложил купить газету у него, но от этого предложения отказались[578]. В середине декабря 1928 г. Петровский вновь приехал в Ригу. Было условлено, что главным редактором журнала станет Пешехонов, но в каждой из стран будет кроме этого свой редактор – в Риге – социал-демократ К. Лоренс, в Таллине – Рейнинг. Уже в феврале 1929 г. предполагалось выпустить сдвоенный номер (со статьей Пешехонова «Система советского хозяйства», статьей неназванного эстонского политического деятеля о финансах Эстонии или аграрной реформе, а также монография о финляндской бумажной промышленности) и торгпредства в Таллине и Риге получили около половины необходимой для издания суммы[579]. Остальные деньги на эти цели должны были поступить также от Наркомторга, разрешение вопроса зависело от А.И. Микояна. Несмотря на напоминания рижского торгпредства в конце 1928 – начале 1929 г., НКТорг средств не отпустил[580].

Относительно того, почему идея издания журнала трансформировалась к маю 1930 г. в идею издания газеты, можно высказать только предположения. Издание узкоспециализированного журнала могло считаться уместным, когда развитие торговых отношений – и, прежде всего, с Латвией (после заключения торгового договора 1927 г.) – происходило довольно успешно. К весне 1930 г. ситуация изменилась. В Латвии стали высказываться все более резкие претензии к выполнению договора со стороны СССР (особенно в отношении размещения советских заказов). Заключенный в 1929 г. торговый договор с Эстонией свел советско-эстонскую торговлю до мизерных масштабов. Торговля с Финляндией также переживала не лучшие времена. В таких условиях пропаганда выгодности развития торговых отношений с СССР становилась не вполне уместной. С другой стороны, для Москвы актуальной стала задача создания благоприятного общественного мнения в Прибалтике с целью противодействия усилившемуся влиянию Польши. Для такой цели более подходило издание газеты, нежели серьезного журнала.

Издание русскоязычной газеты («новое/русское предприятие») при помощи российских эмигрантов в планах НКИД, находилось в связи с решением дополнительной задачи – финансовой поддержкой одной из латвийских газет ради получения возможности оказания влияния на ее редакционную политику («старое предприятие»). Несмотря на принятие Политбюро постановления, финансовые средства не были выделены. «Неназываемый» деятель (выражение А.И. Свидерского; вероятно, им являлся Б.А. Ройзенман), входивший вместе с М.М. Литвиновым в комиссию по «особым кредитам» и «звонивший на самый верх»[581], тормозил дело. Литвинов и Свидерский неоднократно, но безрезультатно обсуждали с ним возникшее положение. По настоянию полпреда Литвинов в июле 1930 г. направил дело в «инстанцию», минуя комиссию об особых кредитах[582]. В протоколах Политбюро нет упоминаний о рассмотрении этого вопроса. Скорее всего, он не был включен в повестку дня, в последующей дипломатической переписке сведения об этом отсутствуют).

Несмотря на нехватку средств, полпред июнь и июль 1930 г. полностью посвятил организации «нового предприятия». К августу почти все было готово. «Мы, разумеется, – писал Свидерский в Москву, – ни в каких договорах, ни в каком виде не фигурируем». К тому времени полпред получил на «новое предприятие» 10 тыс. рублей в валюте, но и к концу ноября они не были потрачены[583]. Полпред ожидал остальных 20 тыс. и кредитов на «старое предприятие». Во время своего отпуска в августе-сентябре (в Германии) Свидерский встречался с «неназываемым», который заверял, что дело благополучно разрешится. В октябре 1930 г. Стомоняков обращался за получением 20 000 рублей для Риги, но дано было только 5000 рублей, которые Управление делами НКИД потратило на другие цели[584].

В начале октября, извещая Стомонякова о состоянии дела, полпред писал: «Завтра делаются последние формальные шаги. Вам известно, что для дела отпущено все необходимое. Однако я могу сделать только первые шаги». Денег не было. Стомоняков переадресовал письмо со своими пометами Крестинскому[585]. Ответ последнего в Риге получили через месяц. Крестинский сообщал, что деньги НКИД были получены, из них 10 000 пересланы в Ригу, а остальные «не были своевременно израсходованы и поступили в доход казны»[586].

В начале декабря Крестинский в ответ на настойчивые призывы Свидерского сообщил ему, что на днях обратится в «инстанцию» с просьбой о выделении на русское предприятие 10 000 рублей на особый квартал 1930 г. и такой же суммы на 1931 г.[587]. В создавшейся ситуации полпред винил финансовые органы НКИД: поскольку переписка «по особым кредитам ведется в особом порядке, не всегда регистрируется и часто заменяется устными переговорами», то дело, по его мнению, «выпало из поля зрения» финорганов НКИД[588]. В письме Стомонякову полпред выплеснул свои эмоции: «русское предприятие» «пока совсем не удалось», на него «даже противно смотреть и прикасаться к нему». Угнетенное состояние полпреда усугублялось двусмысленным положением, в котором он оказался: «Если с иностранным предприятием вначале было тяжело, то с русским оказывается вдвойне тяжело. Иностранец, в силу того, что он иностранец, легче поддается переработке и приспособлению. Русский, даже соединенный с иностранцем, требует громадных усилий в смысле воздействия. Трудность положения обусловливается необходимостью действовать через посредствующие звенья. Был момент, когда я готов был в отчаянии наложить руку на предприятие. Приставленный к русскому предприятию руководитель иностранного предприятия убедил выждать время. Сейчас производим чистку и реорганизацию, имеющие своей целью несколько сократить количество посредствующих звеньев». Реорганизация, однако, не снимала проблемы «российских поврежденных голов»[589].

Несмотря на все усилия со стороны НКИД деньги так и не были получены, и постановление Политбюро осталось невыполненным. Исход борьбы вокруг инициативы НКИД по созданию зарубежного печатного органа не только обозначал положение НКИД в иерархии советских властных институтов, но и способность деятелей советского политического Олимпа действовать по собственному усмотрению, не прибегая к распространенной практике официального «опротестования в ЦК».

Осенью 1933 г., когда проблема укрепления советского влияния в странах Балтии приобрела особую актуальность, в советском руководстве были предприняты попытки вернуться к проектам трехлетней давности[590].

27 апреля 1930 г.

Опросом членов Политбюро

49. – О Польше (т. Стомоняков).

Принять с поправками предложенный НКИД проект ноты польскому правительству (см. приложение № 1) и опубликовать ее после вручения т. Антоновым-Овсеенко.

Выписки посланы: [рассылка не указана]

Протокол № 125 (особый № 123) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.5.1930. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 8. Л. 147.

26 апреля 1930 г. в здании полпредства СССР в Варшаве была обнаружена бомба с часовым механизмом, взрыв которой мог привести к большим жертвам среди сотрудников полпредства. Представленный НКИД проект ноты по поводу этого инцидента не обнаружен; характер и авторство поправок, внесенных в проект ноты, установить не удалось. Текст утвержденной ноты Правительства СССР Правительству Польши приложен к протоколу заседания Политбюро[591]. 28 апреля полпред Антонов-Овсеенко вручил эту ноту министру иностранных дел Польши Залескому, на следующий день она была опубликована в «Известиях ЦИК СССР».

Террористическая акция против советской миссии расценивалась как «попытка вызвать серьезные и далеко идущие осложнения во взаимоотношениях между Советским Союзом и Польшей», которая «могла иметь место только в условиях, создавшихся благодаря усилению за последнее время антисоветской деятельности определенных кругов в Польше и связанной с ними части польской прессы». Намекая на существовавшую в первой половине весны 1930 г. взаимную озабоченность возможностью военного конфликта, нота Союзного правительства определяла такую деятельность как «величайшую опасность не только для взаимоотношений между СССР и Польшей, но и для всеобщего мира», а «событие 26 апреля» – «как элемент широко задуманной акции, направленной к провокации конфликта между Советским Союзом и Польшей». Нота перечисляла покушения на представителей и учреждения СССР в Польше в 1927–1930 гг. и возлагала на польское правительство «ответственность за принятие действительных мер к ликвидации той опасной обстановки, в условиях которой то и дело возникают акции, провоцирующие нападение на СССР».

Таким образом, советская нота от 28 апреля являлась по преимуществу политико-пропагандистским актом; обычных требований о скорейшем проведении следствия и наказании виновных в ней не содержалось (возможно, эти требования были исключены из проекта ноты при ее редактировании руководителями Политбюро). Содержание и общая тональность ноты продолжали проводимую с начала 1930 г. линию на поддержание добрососедских отношений с Польшей[592].

10 мая 1930 г.

Решение Политбюро

43. – О Польше.

Передать на разрешение совещания замов.

Протокол № 126 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.5.1930. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 785. Л. 9.

Совещание председателя СНК и СТО СССР с его заместителями (совещание замов) в январе 1926 – декабре 1930 г. являлось механизмом выработки планов работы Совнаркома и Совета труда и обороны на ближайшую неделю и оперативного разрешения отдельных вопросов, которые не включались в повестку заседаний этих органов. Состав совещания устанавливался личными распоряжениями А.И. Рыкова или его заместителями. В него входили некоторые члены Политбюро, однако их участие в работах совещания было, как правило, номинальным[593].

О содержании вынесенного на обсуждение Политбюро вопроса прямых свидетельств не обнаружено. Предположительно, он являлся частью пакета предложений подготавливавшихся НКИД в марте-апреле для внесения в Политбюро[594] и состоял в возможности договоренности с Польшей, по которой в обмен на снижение железнодорожных тарифов на перевозки советских товаров ей был бы предоставлен транзит посылок в Персию. Во второй половине марта эта схема получила принципиальное одобрение Коллегии НКИД, одновременно с аналогичным запросом к полпреду в Варшаве обратился заместитель министра иностранных дел А. Высоцкий[595]. В середине апреля возможность такого разрешения беспокоящих каждую из сторон проблем обсуждалась М.А. Карским в беседе с советником польской миссии А. Зелезинским; член Коллегии нашел его «вполне приемлемым»[596]. По невыясненным причинам (возможно, в силу отрицательного заключения совещания замов) соглашение с Польшей о заключении посылочной конвенции в обмен на материальные компенсации с ее стороны достигнуто не было.

30 мая 1930 г.

Решение Политбюро

22. – О Польше (т. Стомоняков).

а) Принять с поправками предложенный НКИД проект ноты, поручив НКИД сегодня отправить ее в Варшаву, не опубликовывая пока в печати.

б) Снять немедленно с работы консула во Львове т. Лапчинского.

Выписки посланы: т. Стомонякову.

Протокол № 128 (особый № 126) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.6.1930. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 8. Л. 161.

Проект ноты, представленный в Политбюро Б.С. Стомоняковым, не обнаружен. Ее окончательный текст включен в протокол Политбюро[597].

В ноте, официально датированной 31 мая, вновь отмечалась «серьезность положения», создавшегося в результате покушения на взрыв здания полпредства СССР в Польше и усилившегося при последующем развитии событий. Правительство СССР выражало обеспокоенность как отсутствием официальных свидетельств о принятии польскими властями всех необходимых мер к установлению и наказанию виновных, так и «совершенно недопустимыми выпадами польской прессы», «распространением инсинуаций со стороны злонамеренных элементов». При этом в первую очередь имелось в виду заявление газеты «Kurier Illustrowany Codzienny», связанной со II отделом Главного Штаба, что попытка взрыва здания полпредства могла быть инсценирована советскими спецслужбами. К ноте была приложена «Памятная записка», в которой устанавливались факты переговоров сотрудников миссии СССР с польскими властями и невыполнение последними обещания министра юстиции о представлении протоколов следственных действий. Нота была передана заместителю министра иностранных дел А. Высоцкому. В ответной ноте Правительства Польши, переданной полпредству 5 июня, напоминалось о том, что взрывное устройство было обнаружено польскими органами безопасности, и судебные власти ведут следствие «со всем усердием». О допуске советских представителей к следственным материалам нота не упоминала. Вместо обещаний опровергнуть сообщения о причастности коммунистов к попытке взрыва полпредства, в ноте отмечалось, что следствие наталкивается «на целый ряд чрезвычайно трудных для разрешения загадок»[598]. Тем самым польские власти намекали на наличие у них информации о том, что главный подозреваемый (Я.Полянский) в начале 1920-х гг. состоял в коммунистической партии и являлся сотрудником советской миссии в Вене. Таким образом, польский ответ не удовлетворял ни одно из двух основных требований ноты от 31 мая.

В НКИД, впрочем, понимали, что в польском официальном документе не может содержаться обещания оказать нажим на прессу. Поэтому на основании решения Политбюро член Коллегии НКИД Стомоняков дал полпреду дополнительное указание заявить протест министру иностранных дел Польши Залескому по поводу инсинуаций в печати и потребовать их опровержения. Однако в течение 5–7 июня Антонов-Овсеенко не смог увидеть Залеского (вначале из-за его болезни, затем из-за праздника Троицы и приезда в Варшаву министра иностранных дел Италии Гранди). В связи с этим в Москве (не позднее 7 июня) было решено опубликовать Ноту Правительства СССР от 31 мая[599], что мотивировалось необходимостью «скорее разоблачить публично это выступление [в «Kurier Illustrowany Codzienny». – Авт.] ввиду возможности продолжения провокации с польской стороны»[600]. Полпред, однако, придерживался мнения, что «с опубликованием следовало погодить до выяснения результатов» предписанного НКИД демарша[601].

Действительно, «выпады» по этому поводу в польской прессе прекратились сразу после вручения советской ноты от 31 мая, до ее опубликования и устного протеста полпредства в МИД Польши. Вслед за этим польские власти публично опровергли предположения о провокационном характере покушения 26 апреля[602], Стомоняков, однако, не согласился с предложением полпреда прекратить кампанию в советской прессе и лишь сожалел, что из-за проходящего XVI съезда ВКП(б), НКИД не удается «заставить нашу печать уделять должное внимание этому вопросу»[603].

К середине июля виновник покушения был идентифицирован, разыскан и по польскому обращению арестован югославскими властями, которые передали его Польше. В апреле 1931 г. в Варшаве состоялся судебный процесс, признавший Яна Полянского виновным в инкриминируемом ему преступлении.

Вторая часть решения Политбюро, согласно докладывавшему на его заседании Б.С. Стомонякову, «явилась результатом появления в газете «Дiло» [орган ЦК Украинского Национально-Демократического Объединения. – Авт.] письма тов. Лапчинского, которое он на бланке консульства разослал западно-украинским деятелям в связи с процессом Ефремова[604]. Рассылка подобного письма без разрешения НКИД и даже без уведомления и разрешения полпреда и украинского советника является не только нарушением элементарной служебной дисциплины, но и проявлением такого отсутствия политического такта и выдержки, которого мы не предполагали у тов. Лапчинского. Излишне говорить, что вред от такого самочинного действия особенно велик в настоящее время, при особо напряженном состоянии наших отношений с Польшей». Полпреду поручалось немедленного откомандировать экс-консула и предложить «представить в НКИД объяснения своих действий»[605]. Письмо Лапчинского было опубликовано западно-украинской печатью 20 мая.

2 июня полпредство передало МИД Польши ноту об отозвании Лапчинского в расчете на то, что «наше быстрое и отчетливое реагирование на недопустимую акцию нашего консула произведет должное впечатление, как доказательство нашей полной лояльности в отношении Польши»[606]. Наряду с политико-дипломатической подоплекой решения Политбюро, в нем проявилось стремление НКИД взять реванш за поражение, которое потерпела его попытка упразднить представительство УССР в Польше и подчинить центральному аппарату НКИД СССР всех советских политических работников за рубежом[607]. Ради этого представитель НКИД несколько драматизировал степень напряженности отношений с Польшей и преувеличил связанные с этим опасения. На деле они не помешали развертыванию, при поощрении НКИД, новой кампании в советской печати.

15 сентября 1930 г.

18. – О Литве (т. Стомоняков).

Разрешить НКИД обмен нотами с Литвой по вопросу о возобновлении жел. дор. сообщения по линии Ландворово – Кошедары.

Выписки посланы: т. Стомонякову.

Протокол № 8 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.9.1930. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 9. Л. 29.

14 декабря 1928 г. Лига Наций приняла резолюцию, поручавшую Транспортно-транзитной комиссии представить Совету Лиги доклад о реализации международных соглашений (Базельская и Мемельская конвенции) в отношении транзита между Польшей и Литвой. Доклад комиссии был выдержан в благоприятном для Польши духе. Правительство Сметоны-Тубялиса, не желавшее отказываться от своих прав на оккупированную Польшей Виленщину и рассматривавшее вопрос о транзите по литовским железным дорогам как один из инструментов давления на Варшаву, обратилось за поддержкой к Москве. Оно предложило обменяться нотами, в которых был бы подтвержден факт незаинтересованности СССР в открытии транзитного движения, что позволяло опровергнуть заявления Варшавы в потребности соседних стран в этом транзите. Поскольку обсуждение упомянутого доклада в Совете Лиги Наций было перенесено (вначале на осень 1929 г., затем еще на год), Москва отложила принятие решения об обмене нотами.

11 сентября 1930 г. литовский посланник Ю.К. Балтрушайтис от имени министра иностранных дел Д. Зауниуса вновь обратился в НКИД с предложением об обмене нотами о железнодорожном сообщении[608]. (Как оказалось, обсуждение в Женеве вопроса о литовском транзите в сентябре 1930 г. было вновь отсрочено – до января 1931 г.). Получив это предложение, Стомоняков немедленно довел его до сведения ЦК ВКП(б) и уже 12 сентября мог сообщить Петровскому, что тот получит решение Москвы не ранее 16-го, и оно будет положительным. Вероятно, Стомоняков получил заверение, что этот пункт включен в повестку дня очередного заседания Политбюро[609]. Руководство НКИД намеревалось также доложить «инстанции» о просьбе Литвы назначить нейтрального советского эксперта в согласительную германо-литовскую комиссию (НКИД предлагал отклонить это предложение, поскольку такое посредничество могло лишь осложнить отношения и с Каунасом, и с Берлином).

Немедленное согласие Политбюро с предложением об обмене нот означали фактическую поддержку литовского правительства в его нежелании идти на ослабление напряженности в отношениях с Польшей. Наряду с общими установками в отношении польско-литовского конфликта и польского влияния в Прибалтике, решение Москвы об обмене нотами было вызвано серьезной обеспокоенностью возможностью компромисса Каунаса с Варшавой после отставки Вольдемараса в сентябре 1929 г. Новый министр иностранных дел Литвы Довас Заунис в середине июля 1930 г. сообщил временному поверенному в делах СССР в Литве А.А. Фехнеру о том, что в январе и июне польские дипломаты передавали через литовского посланника в Берлине Сидзискауса предложение его правительству направить свое доверенное лицо для переговоров с Пилсудским. При этом начальник Восточного отдела МИД Польши Т. Голувко якобы дал согласие обсуждать возможность установления дипломатических отношений с упоминанием о наличии территориального спора между двумя странами. В конце июня литовское правительство решило послать на переговоры директора Банка Литвы Сташинского, и 17 июля он выехал в Варшаву для выяснения возможной базы переговоров. Требование Литвы состояло в признании Виленской области спорной территорией. Стомоняков расценил информацию Зауниуса как подтверждение опасений НКИД «о назревании в Литве готовности примириться с Польшей». Он считал «несомненным, что литовцы пойдут на соглашение с поляками на значительно худших условиях, чем те, которые выдвинул Заунис в своей беседе с тов. Фехнером»[610]. Через несколько дней обнаружилась неудача переговоров Сташинского с Пилсудским, но одновременно произведенный в Каунасе арест Вольдемараса и интервью бывшего президента Литовской республики Гриниуса, как представлялось НКИД, «развязывали в значительной степени руки правительству Сметоны-Тубялиса и давали ему довольно широкую свободу действий в ближайшие месяцы, когда, в связи с рассмотрением транзитного вопроса в Женеве, вопрос о польско-литовских отношениях, несомненно, встанет в порядок дня». К тому же в международных кругах вновь оживились разговоры «об одновременном разрешении вопросов о польско-литовских отношениях и о Данцигском коридоре». «Все это требует величайшей бдительности с нашей стороны», – заключал член Коллегии НКИД[611]. Если в предшествующие годы советское руководство беспокоила скорее «провокационная политика Литвы по отношению к Польше», то в 1930 г. – «намечающийся в Литве перелом» к примирению с нею. Советская дипломатия настойчиво «указывала литовцам, что международное и внутреннее положение Польши настолько ухудшилось, что она не может в ближайшее время рисковать войной». В ответе на июльское сообщение Зауниуса Наркоминдел «подчеркнул вновь эту оценку, предложив лит[овскому] пра[вительству] задуматься над тем, не проиграет ли оно от торопливости в переговорах с Польшей»[612].

Отдавая должное внушениям и пропаганде, руководство НКИД понимало, что «укрепить тенденцию сопротивления против польских зазываний можно не столько разоблачением соглашательских тенденций, сколько подкреплением и улучшением международного положения Литвы вообще и в отношении Польши, в частности». «В результате предпринятых нами шагов, – сообщал Стомоняков в варшавское полпредство в середине августа, – Германия дала согласие на безоговорочную поддержку Литвы в ее транзитном конфликте с Польшей, имеющем в настоящее время наиболее актуальный и наиболее опасный для Литвы характер. Одновременно мы добиваемся от Германии уступок в пользу Литвы в экономической области, а от Литвы – некоторых уступок в пользу Германии по мемельскому вопросу»[613]. К разочарованию НКИД, литовское правительство продолжало «чрезвычайно неуступчивую политику в отношении немцев, провоцируя ряд совершенно ненужных и вредных для Литвы конфликтов[614]. Тем большее значение для создания выгодной СССР политической конфигурации в Северо-Восточной Европе приобретали его усилия в области советско-литовских отношений.

Докладывая Политбюро вопрос об обмене нотами с Литвой по поводу сообщения «Ландворово – Кошедары», Стомоняков, надо полагать, изложил приведенные выше аргументы и политическую позицию, позитивное решение «инстанции» по существу санкционировало ее. Другим направлением реализации этого подхода летом-осенью 1930 г стали продолжительные переговоры о поставках советского леса в Мемель. Этот шаг предпринимался исключительно в политических целях. Деловые круги Мемеля настойчиво стремились к улучшению польско-литовских отношений, поскольку отсутствие сплава по Неману подрывало экономику города (из этих кругов часто исходили предложения литовским властям посреднических услуг в налаживании связей с Варшавой). Летом 1930 г. НКИД предпринял серьезные усилия для того, чтобы сломить сопротивление «Экспортлеса» и заставить его вступить в переговоры о поставках леса синдикату мемельских хозяев лесопилок, что должно было ослабить его заинтересованность в поставках леса из Польши. 15 сентября, когда Политбюро обсуждало вопрос об обмене нот, в Москву выехала мемельская делегация. В результате трудных переговоров было достигнуто «провизорное соглашение» о поставках леса из СССР. Это соглашение, отмечал Б.С. Стомоняков, «имеет очень большое значение, т. к. загружает всю мемельскую деревообрабатывающую промышленность и ослабляет для мемельцев и литовцев заинтересованность в сплаве по Неману. С другой стороны, сделка укрепляет положение Литвы в Мемеле и чрезвычайно поднимает наше значение как политического и экономического фактора в восточной Европе»[615]. Однако на протяжении нескольких недель Наркомторг и «Экспортлес» затягивали его вступление в силу, фактически это произошло лишь 11 октября, когда торгпред Ангарский, так и не получивший четких инструкций от своего руководства, на свой страх и риск подписал соответствующий протокол[616].

20 сентября 1930 г.

Решение Политбюро

3/7. – О ноте Финляндии (т.т. Карахан, Молотов, Ворошилов).

а) Сообщение ТАСС о финской ноте – пока не печатать.

б) Предложить НКИД немедленно по получении полного текста финской ноты представить проект ответа и обсудить его на заседании ПБ 25.IХ.

в) На заседании ПБ 25.IX. обсудить вопрос о закрытии нашего консульства в Выборге и финского консульства в Ленинграде.

г) Сообщить Ленинградскому обкому об отсутствии возражений против желания финских рабочих в Ленинграде собраться для протеста против антисоветской фашистской кампании в Финляндии и насильственных перебросок на нашу территорию деятелей финского рабочего движения.

Поручить т.т. Постышеву и Чудову дать необходимые указания соответствующим органам.

Выписки посланы: т.т. Карахану – все; Светлову (ТАСС) – а; Чудову, Постышеву – г.

Протокол № 10 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.9.1930. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 9. Л. 38.

С конца 1929 г. в Финляндии стала резко обостряться внутриполитическая ситуация. Своей кульминации она достигла летом 1930 г. Экс-премьер финского правительства В. Таннер в июне 1930 г. советовал жившему в Америке бывшему главе финского сената О. Токою отложить приезд на родину до прояснения ситуации, так как коммунисты за несколько лет раздражили общество до такой степени, что «этих дрожжей хватило для нынешнего крестьянского движения. Это происходит полностью в соответствии с финским обычаем лишь после того, как коммунизм уже более не опасен»[617]. В Москве разделили бы точку зрения Таннера на возможности коммунистического движения в Финляндии. В Польско-Прибалтийском лендерсекретариате ИККИ в качестве оценок деятельности финских коммунистов превалировали такие, как «пассивность», «бездеятельность», «желание платить взносы и ничего не делать». Полпред Майский неоднократно писал о «несомненном малодушии» финских коммунистов, о том, что в их партии большой разброд и растерянность. В беседе с финским посланником П. Артти Б.С. Стомоняков отмечал, что коммунистическое движение в Финляндии существовало давно «и никому не известно, чтобы за последнее время оно сделало внезапно крупные успехи, которые бы вызвали движение реакции со стороны частнособственнических элементов в стране»[618].

Меры, предпринимаемые в Финляндии против коммунистов не вызывали дипломатических демаршей с советской стороны. Однако летом 1930 г. события стали приобретать такой характер, который стал вызывать в Москве сильную озабоченность. Наиболее радикальные борцы с коммунизмом прибегли к необычному способу – они отвозили своих противников к государственной границе и заставляли их переходить на советскую сторону. Бывший шведский посланник в Москве Хейденстам рассказал финскому посланнику Артти, что когда он спросил у Литвинова, будет ли Москва протестовать против т. н. перебросок через границу коммунистов и сочувствующих, то нарком ответил: разумеется, да, так как «мы не можем бесконечно принимать к себе весь этот сброд»[619]. Стоит заметить, что в НКИД не находили рационального объяснения происходящим в Финляндии событиям. Однако резкое обострение обстановки в этой стране рассматривалось в Москве как крайне опасное для общей внешнеполитической ситуации на востоке Балтики; именно поэтому все советские полпреды в Прибалтике получили указания внимательно наблюдать за настроениями общественного мнения и фиксировать любые факты, свидетельствующие о влиянии лапуаского движения. Большинство буржуазных партий в Финляндии, в том числе и крупнейшая из них – Аграрный союз, были крайне обеспокоены резким ростом антипарламентских настроений. Вместе с тем, правые политические круги были обеспокоены возможностью резкого ухудшения отношений с СССР в результате подъема лапуаского движения и оживления сторонников присоединения к Финляндии Восточной Карелии. В середине апреля 1930 г. один из виднейших представителей активизма Ялмари Финне делился мыслями со своим старым знакомым – начальником Центральной сыскной полиции Эско Риекки: «Если сейчас по весне напасть на Россию, то рухнет вся империя. Начнись война сейчас, когда нужно сеять хлеб, то природа уже затем позаботится о смерти рюсся. Будет удивительно, если эти мысли не придут людям в голову». Успеху будет содействовать и неизбежное восстание на Украине и война России с Польшей и Эстонией. Финне считал вполне возможным развитие событий по следующему сценарию: конфликты на советско-финляндской границе, падение правительства и установление диктатуры в Финляндии, начало войны с Россией и как результат – Восточная Карелия в объятиях Финляндии, удвоение ее территории, получение необозримых лесных богатств, освоение которых позволит за несколько лет расплатиться с государственным долгом[620]. Подобные настроения не могли не вызывать тревоги даже у политиков, находившихся на крайне правом фланге. Бывший премьер-министр Финляндии Лаури Ингман (в то время он оказался в роли своего рода политического советника премьера П. Э. Свинхувуда) был вынужден в июле направить одному из лидеров лапуаского движения – К. Каресу – несколько писем с предупреждением. «У меня есть причины считать, что те, кто желал бы более решительной, если не сказать агрессивной политики в отношении России, пришли или, во всяком случае, придут в движение. «Восточные карелы» будут, разумеется, признательны, если заполучат в качестве опоры для своих устремлений мощное народное движение. Полагаю, что Вы одного со мной мнения, что худшим, что могло бы случиться в этой стадии дела, – внешнеполитические инциденты. Россия, разумеется, навострит уши. Но и другие страны, особенно те из них, которые предоставляют нам займы, а впрочем, и весь круг Лиги Наций будут сильно опасаться и искры в нынешнем политическом пылу. О том ущербе, который был бы нанесен такой деятельностью, который дал бы России повод вмешаться в наши дела, лучше и не говорить». Нажим, оказанный на Кареса, был настолько силен, что он публично был вынужден заявить, что у движения нет внешнеполитических целей[621]. Ситуация в Финляндии и состояние советско-финляндских отношений беспокоили посланника в Москве П. Артти. В июне 1930 г. он обратился к главному редактору «Helsingin Sanomat» Эльясу Эркко с просьбой воздержаться от публикации впечатлений о поездке по югу России журналиста Ауэра, что неизбежно вызвало бы сильную негативную реакцию Москвы[622]. Просьба была выполнена: когда спустя полгода полпред Майский поинтересовался у Эркко, когда будут напечатаны статьи Ауэра, тот, оценив поездку журналиста как удачную и интересную, уклонился от ответа[623].

В Москве были встревожены волной «перебросок» через советско-финляндскую границу коммунистов и заподозренных в левых взглядах политических и общественных деятелей. Не реагировать на происходящее в Москве не могли, хотя сознавали, что в случае протестов придется выслушать немало претензий по поводу незаконных переходов границы с советской территории. В НКИД понимали, что более благожелательного к СССР правительства, чем правительство П. Э. Свинхувуда, в котором пост министра иностранных дел занимал осторожный Ялмар Прокопе, ожидать в обозримом будущем не следует. Впрочем, в Хельсинки осознавали, что советская сторона не пойдет далее гневных нот.

Ноту протеста правительству Финляндии (датированную 16 июля 1930 г.) полпред И.М. Майский передал в МИД через курьера. Прокопе, особо отмечая этот момент, полагал, что спешить с ответом не следует. Когда Майский пришел к нему 19 июля, министр напомнил ему, что финские власти располагают большим материалом о незаконных переходах границы с территории СССР[624]. МИД Финляндии, извещая свои европейские миссии о советской ноте протеста, констатировало: «Наше отношение к этому делу совершенно спокойное»[625]. Полпред, несомненно, преувеличивал, утверждая, что советская нота произвела сильное впечатление на правительство и вызвала целую сенсацию в финских политических кругах. Более реалистичной была рекомендация Майского (в значительной степени принятая Москвой) «в течение ближайших двух-трех месяцев» «взять в отношении Финляндии весьма твердый и даже жесткий темп», поскольку «в целях тактических и педагогических нам нужно сейчас Финляндию несколько попугать». «Никаких вредных последствий от этого не получится, ибо финны нас страшно боятся – наоборот, наше настороженное недружелюбие заставит их только более усиленно доказывать нам на деле неосновательность наших опасений и подозрений». Майский предполагал, что до парламентских выборов Свинхувуд не рискнет пойти на какие-либо резкие выступления в сфере внешней политики, а осенью СССР «может всерьез поставить вопрос об урегулировании наших отношений с Финляндией»[626]. Затягивание финской стороной официального ответа продолжалось, и 12 сентября Майский вручил исполняющему обязанности главы МИДа Солитандеру новую ноту (о чем было сообщено в печати). Повторный демарш Москвы побудил финскую сторону поторопиться с ответом. Советская пресса не скрывала, что маневры Балтийского флота в Финском заливе (16–19 сентября) призваны повлиять на позицию финского правительства в отношении Советского Союза. Ответ финского правительства последовал 16 сентября – за две недели до назначенных на 1–2 октября 1930 г. парламентских выборов, после которых предполагалось принятие законов, ограничивающих политические свободы, на что не решился предыдущий состав эдускунты (буржуазным партиям требовалось для этого получение не менее 2/3 мест). Эти обстоятельства сказались на содержании ответной ноты. 15 сентября ее проект обсуждался на заседании комиссии по иностранным делам государственного совета, президент Финляндии Реландер внес в него некоторые изменения[627]. В ноте МИД Финляндии отводились советские упреки в непринятии мер для пресечения незаконных переходов советско-финской границы, и указывалось, что, как хорошо известно, правительству СССР, большая протяженности границы и характер местности не позволяют исключить, несмотря на бдительность властей, попытки ее перехода. Несмотря на то, что численность пограничной стражи у СССР значительно больше, чем у Финляндии, это не мешает беженцам с Соловецких островов и с лесных работ в Восточной Карелии переходить границу; к тому же с советской стороны происходят переброски людей с секретными заданиями (в ноте приводился список лиц, задержанных финскими пограничниками в последнее время).

20 сентября, через несколько часов после решения Политбюро (и не дожидаясь дополнительного обсуждения проблемы на заседании 25 сентября) полпред вручил МИД Финляндии ноту по поводу «беспримерной кампании лжи и клеветы» против советского правительства, дипломатических и торговых органов СССР. В качестве примера приводилась публикация в «Uusi Suomi» заявлений бывшего советника полпредства во Франции Г.С. Беседовского. О вручении советской ноты было сообщено в «Известиях» 22 сентября. У Политбюро, однако, были основания для сомнений в целесообразности публикации своего ответа. Аргументация, приведенная в ноте МИД Финляндии, делала невыгодной для СССР публичную полемику по затронутым в ней вопросам.

25 сентября 1930 г.

1. – О Финляндии (ПБ от 20.IX.30 г., пр. № 10, п. 3/7) (т.т. Карахан, Литвинов, Куйбышев, Ворошилов).

а) обязать т. Литвинова ускорить составление ноты финляндскому правительству с таким расчетом, чтобы 27.IX. вечером она была представлена на голосование опросом членов ПБ, a 28.IX. – опубликована в печати;

б) для редактирования текста ноты создать комиссию в составе: т.т. Рыков (пред.), Ворошилов, Каганович и Литвинов.

Выписки посланы: т.т. Литвинову, Рыкову, Ворошилову, Кагановичу.

Протокол № 10 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.9.1930. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 9. Л. 35.

При обсуждении 20 сентября вопроса об ответной ноте Финляндии на Политбюро из всего руководства НКИД в Москве находился только исполняющий обязанности наркома Карахан. Литвинов вернулся в Москву 23-го, Крестинский находился в отпуске, Стомоняков болел. В начале сентября неожиданно скончался начальник 1 Западного отдела НКИД С. Боркусевич, исполнявший обязанности начальника отдела Карский был болен. Карахан, насколько можно судить по его письмам в Хельсинки, не разбирался в проблематике взаимоотношений с Финляндией (что отмечалось и финским посланником П. Артти в одном из его рапортов)[628]. Финский посланник считал, что в то время в НКИД дела, касающиеся его страны, были запущены[629]. Возможно, именно этим объясняется то, что принятое 20 сентября решение, обязывавшее НКИД представить 25-го проект ноты, не было выполнено. Вместе с тем, о невыполнении решения Политбюро следует говорить с некоторой оговоркой. Скорее всего, какой-то проект был все же подготовлен в аппарате НКИД. В противном случае трудно объяснить ту быстроту, с которой созданная Политбюро 25 сентября комиссия под председательством А.И. Рыкова в тот же день отредактировала текст, который сразу был утвержден Политбюро[630].

Вполне понятно принятое 20 сентября на Политбюро решение не сообщать о полученной финской ноте в печати. Содержание и тон финской ноты были таковы, что требовали развернутого официального комментария (что и было сделано в печати позднее – 30 сентября). Оставить ноту Солитандера без ответа было невозможно. Для подготовки общественного мнения Ленинградскому обкому было предложено организовать собрания финских рабочих, на которых был бы выражен протест против политики правительства Финляндии. Насколько можно судить по ленинградской прессе[631] такие собрания действительно прошли, однако широкого общественного резонанса не получили. Скорее всего, именно такой результат был более приемлем для советских властей. На всем протяжении этого конфликта с Финляндией (формально закончившегося 26 января 1931 г. обоюдными заявлениями сторон, что они считают его исчерпанным[632]) было очевидным желание Москвы избежать дальнейшего осложнения ситуации.

Этим объясняется и отклонение такой меры, как закрытие советского консульства в Выборге. Насколько можно судить по беседе Б.С. Стомонякова с посланником Понтусом Артти, Политбюро, хотя и не приняло 25 сентября специального решения по этому вопросу, однако сочло все же возможным использование угрозы о закрытии консульств в Выборге и Ленинграде «в случае продолжения нынешней финляндской политики в отношении СССР»[633]. (Имелось в виду дело Сурена Эрзинкяна, торгпреда СССР в Гельсингфорсе. Обвиненный в выдаче фальшивых векселей, он решил не рисковать и пополнил ряды перебежчиков, сделав в финской прессе ряд скандальных разоблачений о работе советских торгпредства и полпредства. К этому делу большой интерес был проявлен со стороны лидеров лапуаского движения, оказавших сильный нажим на суд). Однако когда глава МИД Финляндии Я. Прокопе 10 октября принял советского посланника Майского и выслушал информацию последнего о консульстве в Выборге, то у него осталось впечатление, что до поры до времени эта угроза более похожа на блеф, чем на правду[634].

Ответная советская нота была опубликована в «Известиях» не 28-го, как было предусмотрено в данном решении Политбюро, а 30 сентября; публикация была предварена пространной редакционной статьей «Совершенно неудовлетворительный ответ». В статье и в ноте Литвинова обращалось внимание на то, что в финской ноте главное внимание уделяется не поставленному Москвой вопросу – необходимость предотвращения со стороны финских властей «перебросок» через границу, – а теме переходов границы с советской стороны, в том числе беглецами с Соловецких островов и «командируемыми» в Финляндию для коммунистической работы. «Да, у нас существуют на Соловецких островах помещения для уголовных элементов, которым больше нравятся прогулы с финским ножом по широкому миру, нежели тяжелая трудовая жизнь, которая должна их исправить», – с вызовом отвечали «Известия».

Растянувшийся почти на полторы недели процесс подготовки текста ответа на финскую ноту говорит об уязвимости позиции советской стороны. В конечном счете, сам ответ был написан так, что его можно было использовать исключительно в целях внутриполитической пропаганды, поэтому его публикация одновременно с нотой А. Солитандера в этом отношении была довольно успешным ходом. Фактически каждая сторона признала обвинения оппонента. Но в глазах советского коммуниста или сторонника массового антикоммунистического движения в Финляндии ничего предосудительного в тех действиях, в которых обвинялись их правительства, не было. Тональность ноты Солитандера была предопределена не только его симпатиями к лапуаскому движению и отсутствием дипломатического опыта (и дебют его в качестве исполняющего обязанности главы МИДа в связи с отъездом в Женеву на пять недель Прокопе не был удачным), но и его тесными связями с кругами лесопромышленников.

Публикация ответной ноты накануне проведения парламентских выборов в Финляндии едва ли могла оказать какое-либо влияние на их исход. Ситуация в самой Финляндии оценивалась полпредом Майским как крайне неблагоприятная для советско-финляндских отношений: с одной стороны, «правительство Свинхувуда продолжает как будто бы укрепляться», утверждал он, а с другой, «стена враждебности и русофобии все больше возрастает». В отместку за публикацию антисоветских карикатур в финской прессе Майский рекомендовал «мигнуть» карикатуристам из «Правды» и «Известий», чтобы появились карикатуры на Реландера и Свинхувуда, которые следовало бы выставить в людных местах Москвы[635].

Уже через две недели после выборов в эдускунту, полпред Майский в беседе с министром иностранных дел Прокопе высказал пожелание, чтобы на открытии сессии парламента президент Реландер произнес несколько слов об отношениях с СССР. Когда Прокопе согласился с тем, что эта идея может оказаться не чуждой президенту, Майский заявил о желательности, чтобы «министр торговли при случае публично заявил, что мы стремимся к деловым хозяйственным отношениям с Россией и что «торговля есть торговля»[636]. Обращение Майского было вызвано развернувшейся тогда в Финляндии кампанией по бойкоту советских товаров. Его беседа с Прокопе состоялась в знаменательный день – десятилетнюю годовщину Тартуского мирного договора. К этой дате радикальные круги в Финляндии приурочили похищение первого президента Республики – К. Столберга, выступившего в 1920 г. за заключение этого договора (сложись обстоятельства несколько иначе, экс-президент мог пополнить список «переброшенных», о которых шла речь в советской ноте). Однако складывающееся от писем Прокопе впечатление, что советская сторона пошла на попятную, обманчиво. По существу, трудно не согласиться с выводом Майского: «наши ноты произвели в Финляндии сильное впечатление и имели очень хороший эффект. Они отрезвили финнов и напомнили им о пределах их возможностей. Наш нажим опустил финнов с неба на землю и заставил их несколько одуматься»[637]. Конфликтная ситуация, вызванная «перебросками», была разрешена лишь подписанием советско-финляндского коммюнике 28 января 1931 г.

15 ноября 1930 г.

6. – О пребывании т. Литвинова в Женеве (т. Крестинский).

[…]

в) Считать нецелесообразным проезд т. Литвинова на обратном пути через Литву.

Выписка послана: т. Крестинскому.

Протокол № 15 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.11.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 9. Л. 68.

В очередной раз[638] предложение о кратком визите Литвинова в Каунас возникло в ходе советско-литовских консультаций об урегулировании положения немецкого населения в Мемеле. При рассмотрении этого вопроса в Совете Лиги Наций в сентябре 1930 г. германская дипломатия добилась принятия постановления о создании Директории для управления Мемелем с участием представителей мемельских немцев. В начале октября германское правительство поставило Москву в известность о том, что «определенное давление», оказываемое литовскими властями при проведении выборов в Мемельский сейм, может вызвать непризнание Германией этих выборов и ее новое обращение в Лигу Наций[639]. С другой стороны, уступки, сделанные Зауниусом в Женеве вызвали сильное возмущение в литовском общественном мнении и затруднения в формировании Директории, вследствие чего литовско-немецкие отношения продолжали оставаться напряженными. Следуя традиционной линии на культивирование сотрудничества в треугольнике Москва-Каунас-Берлин, советская дипломатия призывала немецких партнеров учитывать настроения литовского общества и предпринять со своей стороны шаги по разрядке напряженности (отзыв генконсула из Мемеля и др.), одновременно убеждая литовское правительство проявить умеренность и добрую волю в разрешении этого конфликта[640].

Правительство Литвы проявило заинтересованность в том, чтобы расширить участие СССР в урегулировании мемельского спора и непосредственно вовлечь его в литовско-немецкую дискуссию о составе Директории. 11 ноября 1930 г. при свидании с исполнявшим обязанности наркома Крестинским посланник Литвы Ю. Балтрушайтис передал ему просьбу о советском посредничестве. Посланник просил Литвинова, который в конце ноября, по возвращении из Женевы, намеревался сделать остановку в Берлине, детально обсудить создавшееся положение с министром иностранных дел Германии Ю. Курциусом и статс-секретарем МИД Б. Бюловым. Завершая свое обращение, Балтрушайтис вернулся к старому вопросу о кратком посещении наркомом по иностранным делам столицы Литвы. «Сейчас, после женевского поражения Литвы по мемельскому вопросу, в широких кругах литовского населения, не только у оппозиции, но и у сторонников правительства, появилось некоторое разочарование в Германии, зато усилились симпатии к СССР, который все время бескорыстно поддерживал Литву, – заявил посланник. – Такое отношение масс литовского населения к СССР обеспечивает М[аксиму] М[аксимовичу] дружественный прием». Визит Литвинова в Каунас вслед за ходатайствами в МИД Германии по литовским делам сулил существенно укрепить как международные позиции Литвы, так и привести к частичному реваншу за «женевское поражение». Балтрушайтис также выразил уверенность в том, что беседы Литвинова с Зауниусом в Каунасе послужат «исходным моментом для полного восстановления прежних дружественных отношений и для дальнейшего их развития». В случае положительного ответа на этот зондаж, литовский посланник был готов передать официальное приглашение посетить Каунас[641].

Мнение Литвинова, запрошенного НКИД по поводу обращения литовского правительства, установить не удалось. Крестинский, ориентированный на восстановление и укрепление советско-немецко-литовского согласия, считал достижение прочной разрядки в советско-польских отношениях химерой и потому склонялся к позитивному ответу на приглашение Литвы[642]. Направление мыслей Сталина в ноябре 1930 г. было противоположным, он стремился изыскать пути для того, чтобы компенсировать эскалацию напряженности в отношениях СССР с Францией осенью 1930 г. 19 ноября полпред в Анкаре Я.З. Суриц сообщил в Москву о беседах с польским коллегой, который предложил сообща возбудить вопрос о заключении между СССР и Польшей пакта о нейтралитете. Несмотря на то, что возможность такого пакта никогда в Москве не обсуждалась, Сталин немедленно и лично телеграфировал Сурицу: «Предложение польского посла заслуживает внимания. Продолжайте с ним беседу и заявите, что Вы могли бы взять на себя постановку вопроса перед Советским правительством о двустороннем пакте нейтралитета, если…польское правительство действительно готово пойти на такой шаг»[643]. По всей вероятности, опасения, что визит главы советской дипломатии в Каунас сорвет возможность политической нормализации в советско-польских отношениях и подтолкнет Варшаву к открытой солидаризации с Парижем, взяли верх при обсуждении поставленного Крестинский вопроса и обусловили вывод о нецелесообразности «проезда» наркома через Литву.

20 ноября 1930 г.

Решение Политбюро

20/33. – О т. Фехнере (т.т. Крестинский, Менжинский).

Разрешить т. Фехнеру выезд в Ковно.

Протокол № 16 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.11.1930. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 805. Л. 9.

К тому времени, когда этот вопрос был поставлен перед Политбюро, решение о переводе полпреда Петровского и назначении полномочным представителем СССР в Каунасе М.А. Карского уже было принято[644]. Его выезд задерживался из-за необходимости передачи дел новому руководителю 1 Западного отдела. В полпредстве в Литве был необходим человек, искушенный в проблематике советско-литовских и советско-польских отношений. А.В. Фехнер, продолжительное время работавший в 1 Западном отделе НКИД, удовлетворял этому требованию. Однако осенью 1930 г. в эмигрантской печати появились разоблачительные материалы В. Бурцева о Фехнере, (он обвинялся в причастности к похищению генерала Кутепова в январе 1930 г.). Трудно судить, насколько достоверна была информация Бурцева; поверенный в делах Англии в Эстонии Джером выражал возмущение ею и указывал на несоответствие некоторых приводимых в печати деталей фактическим обстоятельствам[645].

В ОГПУ сложилось мнение, что под влиянием публикаций Бурцева, белоэмигранты попытаются совершить в отношении Фехнера акт мести, и настаивали на отмене поездки в Ковно. Коллегия НКИД не согласилась с этим и внесла вопрос «в инстанцию». Через два дня после решения Политбюро и «завершения лечения» Фехнер отбыл в Каунас[646].

30 ноября 1930 г.

Решение Политбюро

12/20. – О концессиях «Ян Серковский» и «Жесть-Вестен» (т.т. Шверник, Каменев, Ганецкий).

а) Признать целесообразным ликвидировать концессию «Ян Серковский».

б) Поручить Главконцесскому добиться минимальной суммы компенсации (не свыше одного миллиона рублей) за оборудование и капитальные вложения.

в) Предложить ЦК металлистов свои действия по отношению к концессии «Ян Серковский» согласовать с т. Каменевым.

[…]

Выписки посланы: т.т. Каменеву, Швернику, Булату.

Протокол № 17 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.12.1930. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 806. Л. 12.

Десятью днями раньше вопрос о польской концессии «Ян Серковский» был поставлен в числе других «вопросов ВЦСПС» его новым председателем Н.М. Шверником. «В связи с трудовым конфликтом на концессионном заводе “Ян Серковский”» Политбюро поручило комиссии Оргбюро (Шверник, Крестинский, Булат, Лебедев, Лобов) «определить, какие убытки мы можем понести в случае ликвидации концессии»[647].

Вероятно, привлечение начальника Главконцесскома Л. Б. Каменева и члена Коллегии НКТ Я.С. Ганецкого к рассмотрению этого вопроса в Политбюро обусловливалось заключением комиссии Оргбюро в пользу ликвидации концессии.

15 января 1931 г.

2. – О Румынии и Турции (т. Литвинов).

Поручить рассмотреть вопрос комиссии в составе т.т. Молотова, Литвинова, Ворошилова и Сталина. Созыв комиссии за т. Молотовым.

Выписки посланы: т.т. Молотову, Литвинову, Ворошилову, Сталину.

Протокол № 23 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.1.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 9. Л. 116.

9 января 1931 г. посол Турции в Москве Х. Рагиб-бей передал наркому по иностранным делам предложение о возможном посредничестве Турции в нормализации советско-румынских отношений. Согласно сообщению посла, министр иностранных дел Т. Рюштю, получив приглашение посетить Бухарест в начале 1931 г., обусловил свой визит возможностью достижения практических сдвигов в урегулировании отношений Румынии с СССР и Венгрией. По мнению министра, главным мотивом этого приглашения явилось «желание Румынии зондировать его насчет возможности советско-румынского соглашения», и потому он поручил послу в Москве выяснить советские соображения на этот счет. Литвинов выразил скептицизм относительно серьезности намерений Бухареста, однако «обещал подумать и дать ответ Рюштю через несколько дней»[648].

Вероятно именно по этому поводу 15 января Литвинов представил свои соображения на усмотрение Политбюро. Нарком и его коллеги не могли не учитывать, что инициатива турецкой дипломатии являлась одним из проявлений общей тенденции к поискам разрешения бессарабской проблемы на рубеже 1930–1931 гг.

17 декабря состоялась важная дискуссия между министром иностранных дел ЧСР Э. Бенешем и полпредом А.Я. Аросевым. Чехословацкий министр резко отозвался о процессе «Промпартии», продемонстрировавшем Европе, что не только из Рима, но и из Москвы исходит «угроза миру», так что стало «достаточно какого-либо незначительного повода, чтобы началось столкновение Европы с СССР». В заключение беседы Бенеш заявил о своем стремлении установить с СССР «такие же отношения как с Францией» и принялся уверять Аросева, в том, «какие были бы благие последствия, если бы СССР не отвергал его, Бенеша, посреднических услуг в деле улаживания бессарабского конфликта»[649]. В конце 1930 г. посланник Польши в Анкаре К. Ольшовский в доверительных беседах с полпредом Сурицем предлагал СССР приступить к нормализации советско-румынских отношений на основе признания вопроса о Бессарабии открытым[650]. 9 января 1931 г., одновременно с посещением Литвинова Рагиб-беем, член Коллегии НКИД Б.С. Стомоняков нанес визит новому послу Италии в СССР Б. Аттолико, который высказал убеждение, что СССР совершает ошибку, «не обращая должного внимания на румынскую проблему», тогда как «Румыния является наиболее слабым звеном в цепи послевоенных союзов, созданных Францией» – она не граничит с Германией и находится в конфликте с Венгрией, Болгарией и Россией. «Ввиду этого, – заявил Аттолико, – Румынию легче, чем других союзников Франции можно было бы оторвать от последней. В этом заинтересована Италия и заинтересован Советский Союз, не только вследствие враждебности нам Франции, но прежде всего вследствие союза между Румынией и Польшей. Главным препятствием является, однако, страх Румынии перед СССР, удерживающий Румынию в орбите Франции». Аттолико напомнил Стомонякову о том, что и он, и министр иностранных дел Италии Д. Гранди недавно обсуждали эту тему с Литвиновым. Несмотря на различие мотивации, совет итальянского посла относительно путей выхода из бессарабского тупика совпадал с рекомендацией К. Ольшевского. «Единственное, в чем и вы и Румыния согласны в этом вопросе, – сказал А[ттолико], – это то, что вы оба не можете договориться по этому вопросу. Это именно и надо зафиксировать в будущем соглашении между вами и Румынией». Стомоняков в ответ заявил, что «это был бы странный договор»[651], (вероятно, он был далек от предвидения, что спустя год ему придется отстаивать необходимость такого соглашения с Румынией)[652].

Таким образом, советскому руководству приходилось считаться с настойчивыми предложениями как ближайших партнеров СССР (Турции и Италии), так и его «вероятных противников» (Польши и ЧСР) приступить к нормализации отношений с Румынией. Ситуацию дополнительно усложняли слухи об усилившихся разногласиях Бухареста и Варшавы накануне продления ими союзного договора и огласка, которую получили беседы В.А. Антонова-Овсеенко с Ю. Беком и А. Залесским относительно возобновления переговоров о пакте ненападения между СССР и Польшей. В начале января по указанию Литвинова ТАСС опроверг сообщение «румынской фашистской газеты “Лупта”» о том, что, что для срыва польско-румынских переговоров СССР предложил Польше заключить договор, который включал бы взаимные обязательства неучастия во враждебных соглашениях[653]. В беседе с послом Турции Литвинов высказал мнение, что «нам нужно быть теперь особенно осторожными ввиду каких-то интриг, с одной стороны Польши, с другой стороны – Румынии для взаимного шантажа»[654].

Отражением этой «особой осторожности», вероятно, и явилось постановление о создании комиссии авторитетных членов Политбюро, в которой подчеркнуто важная роль отводилась председателю СНК СССР – едва ли не главному оппоненту Литвинова. Результаты работы комиссии в точности неизвестны. Вероятно, сильное воздействие на исход дискуссий в высшем руководстве СССР оказало заключение 15 января 1931 г. гарантийного договора между Польшей и Румынией, заменившего ранее действовавшее союзное соглашение 1926 г. Судя по материалам НКИД (и его новому обращению в Политбюро в марте 1931 г.)[655], комиссия Молотова пришла к выводу о целесообразности воздерживаться от инициативы в налаживании контактов с Бухарестом и ограничиться ответом, данным Литвиновым Рюштю через турецкого посла в Москве. На вопрос румынского посланника в Ангоре о том, намерен ли он предложить свое содействие в урегулировании советско-румынских отношений, Т. Рюштю заявил, что возобновление союзного договора между Польшей и Румынией делает такое посредничество невозможным[656].

15 января 1931 г.

7. – О торговле с Польшей (т.т. Розенгольц, Литвинов).

а) Независимо от хода переговоров с польским правительством немедленно приступить к реализации заказов на металл.

б) Утвердить с поправками следующие предложения Наркомвнешторга:

1. Разрешить НКИД и НКВТ вступить в переговоры с польским правительством о возможности размещения в Польше заказов черных металлов на сумму 20–25 млн. руб. при условии получения от польского правительства соответствующих компенсаций.

2. Компенсации должны быть представлены в форме:

а) разрешения свободного ввоза либо предоставления СССР контингентов на ввоз в Польшу пшеницы, рыбы, пушнины, живой птицы, костяного клея, кишек;

б) освобождения от ввозной пошлины ячменя и овса;

в) заключения табачной монополией договора о поставке в 1931 г. табаков на сумму 6–7 млн. руб.;

г) обеспечения преимущественных закупок государственными и муниципальными органами наших товаров (в частности, автошин);

д) оказания через банки воздействия на крупнейшие польские фирмы по заключению с нами длительных договоров на покупку наших товаров (руда железная и марганцевая, костяной клей);

е) обмена нотами о наибольшем благоприятствовании.

3. Переговоры вести одновременно полпреду и торгпреду в Польше с польским правительством и предправления Цветметимпорта в Берлине с руководителями польской промышленности.

Выписки посланы: т.т. Розенгольцу, Литвинову.

Протокол № 23 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.1.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 9. Л. 117.

Постановление Политбюро явилось наиболее масштабным из решений высших органов СССР в области экономического сотрудничества с Польшей в конце 20-х – начале 30-х гг. Наряду с хозяйственным кризисом в Польше, вызвавшим усиление протекционизма, главным препятствием к поддержанию и расширению такого сотрудничества являлось отсутствие торгового договора между двумя странами. Намечавшиеся в 1928 г. переговоры о его заключении были сорваны вследствие несогласованности действий польской миссии в Москве и МИД Польши и поведения советских властей («дело Скальского»). На рубеже 1930–1931 гг. в переговорах с Министерством промышленности и торговли Польши советские представители предприняли попытку вновь поднять вопрос о торговом договоре. При этом в качестве образца выдвигались договоры, охватывавшие широкий круг позиций (например, советско-эстонский). Убедившись в «сдержанности польской стороны», Москва выдвинула «концепцию более узкого договора»[657]. В отличие от советских предложений 1928 г., в программе января 1931 г., не затрагивались общие проблемы кредитного обеспечения советских закупок, транзита, железнодорожных и таможенных тарифов (за исключением пошлин на вывозимые в Польшу ячмень и овес). Однако главные элементы новых директив Политбюро – введение режима наибольшего благоприятствования, определение контингентов и преференций – сближали намечаемое ими соглашение с торговым договором.

Первая часть («а») постановления Политбюро отражала заинтересованность НКВТ и НКТП в продолжении сотрудничества с польскими горными концернами. 1 апреля истекало соглашение, заключенное 17 июня 1930 г. на поставку в СССР 151 тыс. тонн железа. Однако советские хозяйственные ведомства нуждались в больших объемах поставок, и к 1 апреля им было фактически отгружено 169 тыс. тонн железа и стального проката[658]. Потребности СССР в импорте черных металлов из Польши к началу 1931 г. возросли (общий импорт черных металлов в 1931 г. достиг рекордного уровня – 1624 тыс. тонн[659]). Однако для Польши, по оценке полпредства, закупка Советским Союзом железа стала «менее интересна, чем в прошлые годы» в силу ухудшения условий кредитования польского экспорта и ожидания крупных заказов на достройку (благодаря французскому займу) железнодорожной линии Верхняя Силезия – Гдыня[660]. Эти обстоятельства ставили под сомнение основную посылку второй части («б») постановления – тезис о достижимости существенных уступок польского правительства в случае размещения крупных советских заказов на металл, тем более, что Политбюро распорядилось о немедленной выдачи таких заказов «независимо от хода переговоров».

Импорт животноводческих продуктов в Польшу затруднялся необходимостью получать на каждый ввозимый контингент специальное разрешение Министерства земледелия, которое обладало правом отказать во ввозе, несмотря на наличие ветеринарных, санитарных и иных удостоверений[661]. Поэтому принятые тремя годами ранее директивы Политбюро к переговорам с Польшей о торгдоговоре предусматривали в качестве необходимого его условия одновременное заключение «ветеринарной конвенции, обеспечивающей экспорт в Польшу и транзит через Польшу продуктов животноводства из СССР»[662]. Новое постановление Политбюро по существу предлагало отказаться от попыток закрепления прав советских экспортеров в форме ветеринарной конвенции и взамен этого добиваться эксклюзивных гарантий министерства земледелия. В отличие от железной и марганцевой руды, костяного клея и табаков, относительно ввоза которых из СССР мог быть достигнут компромисс (несмотря на ухудшение их качества, отмечавшееся представителями Министерства промышленности и торговли Польши), расчеты на экспорт в Польшу зерновых были некомпетентны. Они не учитывали ни сельскохозяйственного баланса Польши, ни озабоченности правительства падением производства из-за снижения хлебных цен (в 1930 г. потери земледельцев составили около полумиллиарда злотых). Ссылаясь, в частности, на выступления в Сейме министра земледелия, в котором тот отметил влияние на польскую деревню «советского демпинга» пшеницы и ячменя, полпред предупреждал, что «разговоры с поляками» об импорте пшеницы, ячменя и овса на указанных условиях являются «в высшей степени несерьезными», и «выдвижение таких несуразных требований будет дискредитировать все переговоры»[663]. «Мы не запретили ввоза, не повышали пошлин на зерно. Если будем нуждаться в хлебе, пожалуйста, ввозите. Но допустить беспошлинный ввоз немыслимо» – заявил Антонову-Овсеенко и Климохину министр торговли А. Пристор в ответ на изложение ими программы Политбюро.

Последний пункт(«е») этого раздела постановления еще более затруднял поставленную в нем задачу. Из предшествующих сообщений варшавского полпредства Москве было известны решительные возражения польского союза промышленников «Левиафан» и правительственных кругов против предоставления СССР прав наибольшего благоприятствования в торговле. Антонов-Овсеенко полагал, что внесение этого условия в перечень запрашиваемых СССР компенсаций имеет практической целью получение гарантий на неизменность условий ввоза определенных товарных контингентов. На нелогичность выдвижения такого требования в общем ряду указал 31 января 1931 г. при рассмотрении советских предложений министр торговли А. Пристор. Поскольку обмен нотами о наибольшем благоприятствовании неотъемлем от заключения общего торгового договора, он предложил советской стороне внести соответствующее предложение[664].

Установленные Политбюро приоритеты и порядок ведения торговых переговоров предрешали их провал. Следуя первому пункту решения Политбюро, представитель НКВТ Жуковский в конце января провел переговоры с генеральным директором Катовицких заводов («Бисмарк Хютте») Шерфом и 5 февраля, «ввиду неотложности нужд нашей металлургии», выдал двухмесячный заказ на продукцию концерна в обмен на обязательство «держать в тайне от поль[ского] пра[вительства] состоявшуюся сделку» и «нажимать на Пристора» в интересах общего урегулирования на желаемых СССР условиях. Антонову-Овсеенко и торгпреду Климохину пришлось указать на немыслимость сохранения сделки в тайне от правительства, «ибо и банки, и жел[езно] дор[ожное] управление и т. д. должны быть соответственно подготовлены». За сделкой 5 февраля на поставку 70 тыс. тонн проката вскоре (29 марта и 7 апреля) последовали соглашения о дополнительных поставках в общей сложности 186 тыс. тонн железа и стали[665]. Независимо от коммерческого успеха в отношениях с горными концернами, переговоры «можно считать собственно сорванными», – резюмировал полпред через две недели после решения Политбюро об их начале[666]. Стимулирование советского экспорта без обусловливания его новыми заказами было, в условиях нараставшего в Польше экономического кризиса, бесперспективным. В результате вывоз советской продукции и сырья (в частности, апатитов) снизился с 14,1 млн. рублей в 1930 г. до 7,5 млн. рублей в 1931 г. Примерно на ту же сумму сократился и импорт польских товаров, который в 1931 г. тем не менее оказался вчетверо выше советского экспорта в Польшу (31,2 млн. рублей). Отрицательное сальдо в торговле с Польшей достигло 8 % общего отрицательного сальдо внешней торговли СССР, тогда как объем польско-советской торговли составил всего 2 % от его общего товарооборота[667].

Краткий анализ решения Политбюро позволяет установить, что оно было подготовлено без согласования ведомствами (НКВТ и НКИД) общей торговой политики в отношении Польши, чего настойчиво добивалось руководство Наркоминдела (прежде всего, Стомоняков). При определении приоритетов ведения переговоров предпочтение было отдано текущим потребностям советской металлургии и машиностроения, и наркомат внешней торговли согласовывал закупочную политику не с НКИД, а с НКТП. Политические причины, вызвавшие согласие Политбюро (и, возможно, НКИД) с односторонними и непродуманными предложениями НКВТ, состояли в необходимости активизировать отношения с Польшей в области делового сотрудничества и компенсировать, таким образом, ущерб, вызванный опровержениями советской стороной факта переговоров с Варшавой в конце 1930 г.[668] Изменение тактической линии Москвы (которое не только не рассматривалось Политбюро, но и, судя по имеющимся материалам, не было отчетливо сформулировано и Наркоминделом) заключалось в том, чтобы избегать обсуждения общих проблем – заключения между СССР и Польшей гарантийного пакта и торгового договора, но при этом сохранить достигнутое к лету 1930 г. смягчение двухсторонних отношений. В ответ на предложение вице-министра по иностранным делам Ю. Бека о специальной встрече представителей СССР и Польши для обсуждения комплекса торговых отношений Антонов-Овсеенко, «стремясь избегнуть возвращения к принципиальным вопросам и сообразно линии, как будто ныне взятой», заявил: «Мы уже пытались провести такое совещание […] Ныне речь идет о конкретных вещах»[669]. Как показывают пометы Стомонякова, Антонов-Овсеенко излишне резко сформулировал позицию Москвы, которая стремилась найти средний путь между переговорами с Польшей о заключении крупных соглашений и сведением польско-советских отношений к частным политическим или торговым вопросам. Решение Политбюро от 15 января, вероятно, было призвано как подкрепить эту внешнеполитическую линию, так и удовлетворить соответствующие потребности хозяйственных ведомств.

20 января 1931 г.

Решение Политбюро

4/11. – О соглашении с финнами и шведами по лесоэкспорту (т.т. Розенгольц, Данишевский, Литвинов).

а) Принять предложение Наркомвнешторга о вступлении в переговоры с шведскими и финскими лесопромышленниками о соглашении по лесоэкспорту на основе предложенной HКВТ схемы.

б) Поручить т. Розенгольцу согласовать с т. Молотовым цифры компенсации за нерасширение экспорта.

Выписки посланы: т.т. Розенгольцу, Литвинову, Молотову.

Протокол M 24 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.1.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. On. 162. Д. 9. Л. 122.

В результате экономического кризиса на европейских рынках резко упали цены на лес. Испытывавший крайнюю нужду в валюте, Советский Союз был вынужден поставлять продукцию лесной промышленности по низким ценам, тем более, что качество советских лесоматериалов нередко было низким. В соседней Финляндии работодатели смогли добиться повышения эффективности лесной отрасли и снизить себестоимость продукции при сохранении ее высокого качества. В итоге, несмотря на сокращение абсолютных размеров финского лесного экспорта, его позиции на европейском рынке укрепились[670]. Положение СССР усугубляли обвинения в демпинге, призывы к срыву замыслов Москвы по подрыву европейской экономики. В начале 1931 г. министр иностранных дел Финляндии Я. Прокопе в ходе женевских встреч убеждал своих коллег в необходимости борьбы с советским демпингом, ссылаясь на применение в СССР принудительного труда на лесозаготовках[671]. Заключение соглашения с финскими и шведскими лесоэкспортерами имело поэтому важное значение не только для закрепления за СССР достигнутого высокого уровня (квоты) в лесном экспорте, но и для срыва усилий по расширению экономических санкций против СССР (осенью 1930 г. введенных Францией). Неофициальные контакты представителей советских, шведских и финских лесоэкпортеров поддерживались на протяжении 1929–1930 гг., но каких-либо результатов не приносили.

Конкретными причинами постановки этого вопроса на Политбюро явились, во-первых, продолжавшееся падение цен на товары лесоэкспортирующих фирм на европейском рынке и, во-вторых, занятая финскими и шведскими лесоэкспортерами позиция выжидания в вопросе о заключении трехстороннего соглашения по лесоэкспорту, фактический отказ их сформулировать собственные предложения об основе возможных переговоров. НКВТ была необходима санкция высшего политического руководства страны на ведение подобных переговоров. Судя по всему, когда в 1929 г. СССР резко увеличил поставки лесоматериалов по низким ценам на европейский рынок, возникновения подобной ситуации в Москве не предвидели. Согласно «Внутреннему бюллетеню» «Экспортлеса» СССР в 1929 г. предложил на рынок 752 тыс. стандартов лесоматериалов, тогда как в предшествующем году было всего 197 тыс. стандартов, по другим данным – 896 тыс. стандартов в 1929 и 465 тыс. в 1928 г.[672]. Это, с учетом разразившегося мирового кризиса, повлекшего за собой сокращение объемов лесного рынка, вызвало тревогу у шведских и особенно финских экспортеров леса (сама проблема советского лесного экспорта возникла еще в 1925 г., когда впервые шведские экспортеры оказались серьезно озабоченными советскими поставками на европейский рынок. Тогда в Скандинавию выезжала специальная комиссия во главе с Ф. Я. Рабиновичем, переговоры которой с западными лесоэкспортерами ни к чему не привели: шведская сторона просто не выдвинула своих предложений, поскольку выяснилось, что первые тревоги были не слишком обоснованы). Экспорт лесоматериалов составлял более половины всего экспорта Финляндии, его сокращение болезненно отзывалось на благосостоянии весьма широких слоев населения. Одним из первых, кто с ноября 1929 г. стал настойчиво ставить перед советскими властями вопрос о необходимости компромисса в разделе рынка, был глава Банка Финляндии Ристо Рюти. К началу 1930 г. роль «советской составляющей» учитывалась широкими кругами политиков и предпринимателей. События декабря 1929 г. в Лапуа, положившие начало быстро набравшему силу массовому антикоммунистическому движению в Финляндии, в Москве имели основания связывать с сокращением финского экспорта. Военная разведка оценивала опасения финской буржуазии, связанные с советской конкуренцией, как один из главных факторов, способствующих росту у нее агрессивных намерений[673]. В свою очередь, полпред Майский в «Справке по вопросу о финско-советских отношениях за 1930 г.» отмечал, что из-за возвращения СССР на мировой лесной рынок «сильно увеличилась безработица, сильно упали доходы крестьянства, ибо свыше половины всех лесозаготовок происходит на крестьянских землях», результатом чего стали организация лапуасцами бойкота советских товаров, хулиганские выходки против магазинов «Резинотреста» и базовой станции «Нефтесиндиката»[674]. Однако в 1930 г. и для СССР лесной экспорт превратился в важнейший источник поступления валютных средств (особенно на фоне сокращения хлебного экспорта), необходимых для ускоренной индустриализации. Этим объясняется указание Политбюро А.П. Розенгольцу согласовать вопрос о компенсации за нерасширение лесного экспорта с председателем СНК В.М. Молотовым.

О значении, которое придавало лесному экспорту советское руководство, свидетельствует прием Л.М. Кагановичем и И.А. Акуловым, заместителя руководителя Группы рационализации промышленности НК РКИ СССР К.И. Альбрехта[675] перед его выездом в Финляндию, Швецию, Норвегию и Германию в июле 1930 г. для ознакомления с состоянием лесного дела. Беседа вращалась вокруг необходимости выяснить отношение лесопромышленников Финляндии и Скандинавии к «совместной работе по лесоэкспорту». По своем возвращении К.И. Альбрехт отметил, что методы работы «Экспортлеса» вызывают возмущение финских лесопромышленников (оно достигло наивысшего предела, когда по неизвестным причинам оказались сорванными встречи в Берлине и Гамбурге представителей финских лесоэкспортеров с председателем правления «Экспортлеса» Данишевским). Он предлагал как можно скорее добиться договоренности о совместных действиях лесоэкспортеров и создать международную организацию во главе с Данишевским. Соглашение могло быть ограничено тремя годами, с тем, чтобы за это время модернизировать советскую лесоперерабатывающую промышленность, снизить себестоимость и повысить качество продукции. В будущем это позволило бы действовать самостоятельно на рынках Европы без оглядки на Скандинавию[676].

СССР претендовал почти на половину экспорта трех стран. Кроме этого, сложность в поисках компромисса, например со шведскими лесоэкспортерами, вызывал их отказ гарантировать соблюдение соглашения всеми шведскими фирмами. Неторопливость шведских и финских лесоэкспортеров, вероятно, объяснялась не только расчетом на существенное урезание запросов Москвы, но и тем, что объемы советского экспорта еще далеко не достигли довоенного уровня. Правительственные круги Финляндии держались индифферентно (глава МИД Я. Прокопе даже высказывал сомнения, что переговоры финских лесоэкспортеров с СССР вообще имели место)[677]. Нараставшая на Западе кампания против закупок русского леса, который добывается «бесплатным трудом каторжников», вызывала в Москве тревогу и подстегивала ее в желании ускорить достижение компромисса.

Переговорный процесс направлялся НКВТ. Судя по всему, в октябре-ноябре 1930 г. НКИД в лице Н.Н. Крестинского безуспешно пытался договориться с внешнеторговым ведомством о совместной работе по проблеме лесоэкспорта. Руководство Наркомторга выступило тогда категорически против временного соглашения с финнами и шведами. В середине ноября Крестинский собирался поставить этот вопрос «в разных инстанциях». Осведомленность НКИД в проблемах лесного рынка в Европе и возможностей советского экспорта основывалась преимущественно на материалах прессы[678], что объясняет нередкие ссылки в дипломатической переписке на нежелательность обсуждения разногласий с НКВТ в Совнаркоме: перенося дискуссию в Политбюро, НКИД мог уверенно оперировать международно-политическими соображениями, вместо того, чтобы втягиваться в дискуссию по более сложным для этого ведомства экономико-политическим проблемам. Формулировки решения Политбюро подчеркивают, что в этой сфере внешнеполитическое ведомство занимало невысокое место среди других наркоматов. Его роль в подготовке рассматриваемого постановления была ограничена «визированием» предложений НКВТ – 3 января 1931 г. Коллегия НКИД признала соглашение с лесоэкспортерами Финляндии и Швеции желательным «при условии его хозяйственной приемлемости для нас»[679]. Примерно в то же время в НКВТ состоялось совещание под председательством Данишевского, в нем приняли участие полпреды И.М. Майский и А.М. Коллонтай. Предложение (вероятно, исходившее от торгпреда в Польше С.К. Климохина) о включении в число потенциальных партнеров Польши и сама такая возможность «были категорически отвергнуты даже и для кампании 1932 года»[680].

В середине января нарком А.П. Розенгольц направил Генеральному секретарю записку «О соглашении с финскими и шведскими промышленниками об ограничении экспорта пиломатериалов». В ней давалась краткая характеристика лесного экспорта Швеции, Финляндии и СССР и указывалось, что НКВТ неоднократно, в том числе от английских брокерских фирм, получал предложения заключить соглашение по экспорту пиломатериалов, основным пунктом которого стало бы предоставление СССР кредита в обмен на сокращение экспорта. В НКВТ полагали, что на таких переговорах СССР окажется в выгодном положении, поскольку, в отличие от конкурентов способен выдержать установившиеся на рынке низкие цены. К записке прилагался проект постановления Политбюро, которым НКВТ поручалось вести переговоры «на основании следующей схемы»:

– СССР ограничивает продажи пиломатериалов на рынках Англии, Германии, Голландии, Бельгии, Дании и Южной Африки (всего – 950 тыс. стандартов в 1931 г., вместо намеченных 1100 тыс.; и 1150 тыс. в 1932 г.); взамен шведские и финские партнеры устанавливают верхний предел своего общего экспорта на 1931 г. – 1300 тыс., на 1932 г. – 1150 тыс. стандартов;

– на остальных рынках стороны обладают полной свободой действий;

– в качестве компенсации СССР получает пятилетние кредиты: 25 млн. рублей в 1931 г. (стоимость «недовывезенных пиломатериалов» равнялась 10 млн., 30 млн. руб. – в 1932 г.;

– вслед за подписанием соглашения стороны устанавливают цены запродаж на весь 1931 г.;

– стороны обязуются ежемесячно предоставлять друг другу информацию о совершенных сделках;

– условием соглашения является получение СССР реальных гарантий, что оно «будет распространяться действительно на весь экспорт Швеции и Финляндии».

Руководство НКВТ предлагало возложить ведение переговоров на члена Коллегии наркомата Данишевского, и не просило подкреплять их дипломатическими акциями со стороны представителей НКИД[681]. Намеченные условия отличались сравнительным реализмом, в особенности при определении советской квоты на начавшийся 1931 г. Одной из главных причин снижения уровня советских притязаний явилось понимание невозможности выполнить намечавшиеся планы по поставкам за границу из-за неудовлетворенности нужд внутреннего рынка, дефицита рабочей силы, скверного состояния портовых мощностей и железнодорожного транспорта. Вместе с тем, предложения НКВТ не учитывали возможностей конкурентов изменить в свою пользу ситуацию на лесном рынке и без достижения соглашения с СССР. Первоначальная реакция финских фирм-лесоэкспортеров на предложение советской стороны о переговорах была негативной, тем не менее, в июне 1931 г. в Берлине состоялся первый раунд переговоров. Финскую сторону представляли Гуннар Яатинен, Аксель Солитандер, Э.Ф. Вреде; советскую – глава «Экспортлеса» Данишевский. Неожиданно для финнов Данишевский поставил вопрос о кредитовании советского экспорта. На это он получил отрицательный ответ[682].

20 января 1931 г.

Решение Политбюро

8/15. – О хлебоэкспорте в Эстонию (т.т. Розенгольц, Литвинов).

Разрешить НКВТ договориться с эстонским правительством о закупке Эстонией всего количества потребных хлебопродуктов в СССР с тем, что СССР покупает в Эстонии продовольственных с.-х. продуктов на сумму, равную до 70 % стоимости излишка советского хлебного экспорта в Эстонию в 1931 г. по сравнению с 1929/30 г., но не свыше, чем на 500 тыс. рублей.

Выписки посланы: т.т. Розенгольцу, Литвинову.

Протокол № 24 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.1.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 9. Л. 122.

Незадолго до принятия этого решения нарком А. П. Розенгольц вызвал временного поверенного в делах Эстонии в СССР Эпика для сообщения, что, «приняв руководство новым комиссариатом (НКВТ), он заинтересовался возможностями расширения торговых отношений с Эстонией и после изучения вопроса пришел к мысли о возможности завоза молочных продуктов из Эстонии в Ленинград при условии расширения нашего хлебоэкспорта». Если Эстония обяжется покрыть свою потребность в пшенице у СССР, то часть «перевыручки» (по сравнению с предыдущим годом) Москва готова употребить на покупку молочных продуктов[683]. Интерес руководителя внешнеторгового ведомства к развитию связей с Эстонией был необычен. Торгпред СССР в Таллине И.А. Смирнов, на совещании в Наркомторге в 1929 г. имел основания утверждать: «Торгпредство в Эстонии не входит даже в расчет во всей системе нашей внешнеторговой политики Союза… Торгпредства в Париже, Берлине, Аркос, Амтрог берутся как крупные единицы, на которых базируется и строится весь наш внешнеторговый оборот, мы же являемся пасынками, мы сидим и ждем здесь, когда нашим комитентам заблагорассудится отдать лишний кусок и нам… Что такое эстонский рынок? Это не рынок, а слезы»[684].

Вопрос о закупке в Эстонии молочных продуктов для Ленинграда и Ленинградской области был поднят летом 1930 г. после поездки в СССР делегации эстонских хозяйственных кругов. Тогда руководство 1 Западного отдела НКИД было сильно раздосадовано тем, что ленинградские хозяйственники оказались не в меру разговорчивыми и обнадежили эстонцев возможностью закупок у них молочных продуктов[685]. В конце июля министр народного хозяйства Циммерман в беседе с торгпредом А.А. Дедя вернулся к этой теме, предлагая взамен понизить пошлины на советские резиновые и электроизделия[686]. В Москве понимали, что от заключенного в 1929 г. торгового договора (проводить утверждение которого через парламент помогал неофициальный юрисконсульт торгпредства К. Пятс, ставший в феврале 1931 г. главой государства) Таллин ничего не выиграл: советский экспорт сильно возрос, тогда как советский ввоз из Эстонии резко снизился. Н.Н. Крестинский, обращая внимание внешнеторгового ведомства на то, что «неудовлетворительное положение наших торговых отношений с Эстонией приносит нам большой вред» и «в политическом отношении мы дискредитируем нашу торгово-договорную политику», настаивал на увеличении импортного плана для Эстонии, усилении транзита, закупках скота, а также молочных продуктов для Ленинграда[687]. Избрание К. Пятса на высший государственный пост предоставляло СССР возможность ослабить пропольскую ориентацию эстонской внешней политики, используя экономические рычаги и представляя свое скромное предложение как уступку Эстонии. В НКИД были склонны истолковывать инициативы Таллина по продвижению сельскохозяйственной продукции на советский рынок[688] как проявление общей политико-экономической заинтересованности Эстонии в улучшении отношений с СССР.

Советско-эстонские контакты по поводу одобренного Политбюро предложения были обнадеживающими. На предложение СССР эстонское правительство отозвалось внесением законопроекта о запретительных пошлинах на американскую пшеничную муку, чтобы, как объяснил К. Пятс полпреду в конце января, «очистить рынок для нашей немолотой пшеницы»[689]. Однако к концу марта 1931 г. обсуждение намеченной договоренности зашло в тупик. На советские запросы Таллин перестал реагировать: мизерная уступка СССР в деле закупки эстонских сельхозпродуктов была, по существу, несоизмерима с его требованием о получении монополии на поставки зерна. Терпение НКВТ иссякло к началу июля; когда торгпред Г.К. Клингер получил указание А.П. Розенгольца заявить «подлежащим эстонским властям», что сделанное им предложение утратило силу[690].

20 февраля 1931 г.

Решение Политбюро

1/17 – О соглашении с Финнами и шведами по лесоэкспорту (ПБ от 20.1.31 г., пр. № 24, п. 4/11) (т. Сталин).

а) Констатировать, что постановление Политбюро от 20.1.31 г. о соглашении с финнами и шведами по лесоэкспорту Наркомвнешторгом ни в какой степени не выполнено.

б) Поручить СНК СССР принять меры к тому, чтобы Наркомвнешторгом было выполнено постановление Политбюро от 20.1.31 г. о соглашении с финнами и шведами по лесоэкспорту.

Выписки посланы: т.т. Молотову, Розенгольцу.

Протокол № 27 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.2.1931 – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 9. Л. 138.

За месяц, истекший со времени предшествующего решения Политбюро[691] НКВТ не удалось достичь никаких результатов в этом направлении. Новое постановление не привело к решительным переменам. В середине марта полпред в Швеции А.М. Коллонтай констатировала: «На очереди актуальная задача экономико-политическая: лесное соглашение со Швецией и Финляндией, основными экспортерами леса на мировой рынок… наши конкуренты подняли гвалт, что мы сбиваем цены». Полпред пригрозила министру иностранных дел Рамелю сокращением советских заказов, если кампания за бойкот советского леса будет продолжаться[692]. В начале апреля шведская печать сообщила о возможности достижения договоренности между шведскими лесоэкспортерами и «Экспортлесом», что вызвало обеспокоенность МИД Финляндии. Для выяснения фактического положения дел посланник в Стокгольме Р. Эрих срочно встретился с видным банкиром Оскаром Рюдбеком. Рюдбек объяснил, что ранее шведами рассматривалась возможность достижения соглашения с СССР, по которому он вместо продажи леса непосредственно в Англию и другие европейские страны использовал бы торговые фирмы северных стран, которые стали бы приобретать русский лес и на свой страх и риск заниматься его транспортировкой и продажей. Рюдбек позитивно оценивал появившуюся в печати информацию о возможном соглашении, в котором бы фиксировались контингента и цены, и считал, что в нем могла бы участвовать, помимо Швеции и Финляндии Норвегия. Одним из главных сторонников подобного соглашения Рюдбек назвал Акселя Валленберга, их основным оппонентом являлся глава объединения шведских лесоэкспортеров Вильхельм Экман[693].

В Финляндии новый торгпред М.Л. Стаковский продолжил попытки своего предшественника З. Давыдова вступить в переговоры с представителем финских лесоэкспортеров А. Солитандером, и в апреле-мае они провели несколько встреч. К концу апреля в советских правительственных кругах «значительно вырос интерес к заключению экспортного соглашения», в результате чего, сообщал Б.С. Стомоняков, в Москве было вынесено «новое решение» и посланы соответствующие телеграммы полпреду и торгпреду. С конца апреля Майский принял непосредственное участие в переговорах Стаковского-Солитандера. В качестве повода для их активизации советская сторона использовала предложение финнов о визите в Москву А. Хакцеля. «Экспортлес» ответил согласием, о чем Майский сообщил министру иностранных дел Юрье-Коскинену[694]. В середине мая директор Банка Финляндии Р. Рюти довел до сведения Майского новое предложение финской стороны – провести переговоры в Берлине в начале июня. Со своей стороны, 23 мая А. Солитандер направил письмо М.Л. Стаковскому, содержавшее намек на желательность приглашения СССР представителей шведских лесоэкспортеров; он вновь предлагал сообщить советские предложения[695].

По косвенным данным можно сделать предположение, что цифры утвержденной в январе 1931 г. на Политбюро схемы переговоров не были доведены до сведения шведской и финской сторон вплоть до берлинской встречи. Возможно, для руководства НКВТ и «Экспортлеса» стала очевидной явная завышенность собственных требований. Между тем, у конкурентов «Экспортлеса» росла уверенность в том, что время работает против русских, которые довели свой экспорт до такой абсурдной ситуации, когда он скоро не станет даже покрывать издержки на транспортировку[696]. А.Я. Прокопе в беседе с Майским в начале марта дал понять, что нежелание финских деловых кругов активизировать переговорный процесс объясняется неверием в стабильное выполнение Советской Россией эвентуального соглашения. Такая вера, считал Прокопе, может возникнуть только при проявлении советской стороной действительного желания реорганизовать собственную лесоперерабатывающую промышленность и лесную торговлю[697].

Трехсторонние переговоры состоялись 9 июня в Берлине и завершились безрезультатно. «Экспортлес» на переговорах представляли, в соответствии с постановлением Политбюро[698], К.Х. Данишевский, его заместитель Э. Пор и И.В. Боев (финскую сторону – Солитандер, Юлин и Вреде, шведскую – Прютц и В. Экман). Одно из главных выявившихся расхождений заключалось в том, что советская делегация настаивала на регулировании продаж только пиломатериалов, а не всех видов лесных товаров[699]. Кроме того, «в отношении цен мы настаивали на установлении определенных базисных цен. Финны предпочитали ограничиться совместным обсуждением цен. В отношении контроля за соблюдением квот, финны и шведы отказались от контроля за дикими экспортерами, но в случае превышения квот соглашались на снижение квот организованных экспортеров. В отношении кредита… [они – Авт.] отказались взять на себя какие-либо обязательства финансового характера. Финны плелись в хвосте у шведов»[700]. Информация о проходивших в полном секрете переговорах в прессе была крайне скупа, лишь в сентябре 1931 г. она стала достоянием довольно широких кругов, оценивавших, по словам Майского, возможность соглашения весьма оптимистически. Появились даже сообщения о наличии договоренности советской стороны с финнами по вопросам цен[701]. Одновременно в беседе со шведским посланником в Москве Гюлленшерной Стомоняков особо отметил, что плохая организованность шведских лесоэкспортеров (в отличие от финских) не может служить гарантией выполнения возможного соглашения[702].

На Варшавской конференции по лесу, созванной польско-балтийско-скандинавской торговой палатой 25–27 июня 1931 г., советская сторона была представлена участником берлинских переговоров заместителем председателя правления «Экспортлеса» Э. Пором[703]. Однако, судя по всему, проблемы взаимодействия «Экспортлеса» с финскими и шведскими экспортерами в Варшаве не обсуждались. Трехсторонние переговоры были продолжены 28–29 июня в Копенгагене. Противоречия выявились в объемах квот («Экспортлес» требовал 40 % общего сбыта), в вопросах финансирования и длительности соглашения (советская сторона предлагала соглашение только на 1932 г., финны и шведы – на три года). Единственным достижением явилась договоренность о созыве очередной конференции в 1932 г. в Лондоне. Среди финских деловых кругов не было единства по вопросу о необходимости заключения соглашения с «Экспортлесом», однако, большинство высказывалось за достижение договоренности. Правительство Финляндии сформировало делегацию для трехсторонних переговоров во главе с Гуннаром Яатиненом. В нее также вошли горный советник Якоб фон Юлин, доктор Вильгельм Розенлев, консул Аугуст Снелльман, генеральный консул Аксель Солитандер и исполнительный директор Э.Ф. Вреде. Согласно инструкциям, делегация, в крайнем случае, могла согласиться на 35 % долю для «Экспортлеса», однако, такой подход не встретил отклика шведской стороны[704].

Экономический кризис вынуждал Москву искать любых, даже самых незначительных источников поступления валюты. По словам Б.С. Стомонякова, понятие «второстепенного экспорта» (ягоды, грибы, раки, муравьиные яйца, обрезки кожи и т. д. и т. п. утратило смысл, все стало «первостепенным». Сторонникам сближения СССР со Швецией и Финляндией оставалось сетовать на то, что в Москве к лесной проблеме подходят только с точки зрения выгод нашего экспорта, забывая, что хорошие отношения с финскими и шведскими лесоэкспортерами – база для советской политики на Севере Европы[705]. Осенью 1931 г. при обсуждении (по инициативе А.П. Розенгольца и Данишевского) вопроса о переговорах со шведскими лесоэкспортерами[706] на Политбюро было решено требовать предоставления кредита на шесть лет в размере 15 млн. долларов, если советская квота составит 48 %, или 20 млн., если квота будет не ниже 40 % (без учета продаж леса на Дальнем Востоке). Новая переговорная позиция также не привела к соглашению с финскими и шведскими экспортерами. Желание заставить конкурентов быть более покладистыми, побудило А.П. Розенгольца предложить в декабре 1932 г. Политбюро следующую тактику: затягивать переговоры, не идя на их срыв, при этом одновременно форсировать продажу советского леса на европейском рынке, не останавливаясь перед некоторым снижением цен. Политбюро согласилось с предложением А.П. Розенгольца[707].

Отзвуком безрезультатных переговоров о временном соглашении по лесному экспорту явилось заявление эстонского правительства, в мае 1931 г. вспомнившего том, что Тартуским мирным договором за Эстонией было признано право получения в России лесной концессии в размере 1 млн. десятин. Посланник Ю. Сельямаа вручил Б.С. Стомонякову 18 мая меморандум о предоставлении Эстонии лесной концессии в Восточной Карелии (200–300 тыс. десятин)[708]. Практических последствий демарш Таллина не возымел.

11 марта 1931 г.

Опросом членов Политбюро

60/38. – О Румынии.

Принять предложение НКИД.

Выписка послана: т. Литвинову.

Протокол № 29 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.3.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 9. Л. 166.

В середине февраля 1931 г. советник румынской миссии в Лондоне и участник переговоров с СССР в 1920–1924 гг. Чиотори возобновил усилия по установлению контакта с советским полпредством. Используя посредничество известного журналиста и специалиста по Восточной Европе У. Стида, Чиотори сообщил советнику полпредства, что «имеет полномочия отправиться в Москву для переговоров об урегулировании советско-румынских отношений». В случае если советское руководство не пожелает ограничиться зондажными беседами на этот счет, Чиотори обещал «получить необходимые полномочия для того, чтобы сделать в Москве совершенно определенные предложения»[709].

В соответствии с предложением НКИД и решением Политбюро, 20 марта 1931 г. советник полпредства в Великобритании Д.В. Богомолов сообщил румынскому коллеге о том, что, согласно полученным из Москвы директивам, он «не уполномочен вести никаких переговоров с Чиотори, но что если у него, Чиотори, имеются предложения румынского правительства Союзному правительству, я могу передать их в Москву». Румынский советник заявил о предпочтительности его поездки в Москву в качестве «делегата румынского правительства по какому-либо второстепенному вопросу, например, об архивах бывшего румынского посольства в Петербурге»; в этом случае он мог бы располагать полномочиями на ведение переговоров «по всем вопросам»[710]. Реагируя на это полуофициальное предложение М.М. Литвинов рекомендовал Д.В. Богомолову не отклоняться от директивы и «разрешить Чиотори поездку лишь в том случае, если он заявит, что едет совершенно официально, по поручению своего правительства, с официальным предложением»[711].

20 марта 1931 г.

Решение Политбюро

46/59. – О договоре с Эстонией.

Снять вопрос.

Протокол № 30 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.3.1931 – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 817. Л. 1.

О каком договоре идет речь, почему этот вопрос был внесен в Политбюро, а затем «снят», установить не удалось. Вероятнее всего, предполагалось обсуждение в Политбюро хозяйственного соглашения с Эстонией, развитие отношений с которой было призвано воспрепятствовать усилившейся активности польской дипломатии по созданию Прибалтийского блока. Избрание в середине февраля 1931 г. главой государства К. Пятса позволяло рассчитывать, что новое правительство Эстонии «во всяком случае: выправит нарушенное О. Штрандманом равновесие». В НКИД и Таллинском полпредстве полагали, что активизация советской политики в отношении Эстонии «возможна, прежде всего, путем усиления наших экономических связей»[712]. В начале весны 1931 г. под этим понимались ввоз эстонских молочных продуктов в Ленинград в обмен на увеличение советского хлебного экспорта, размещение в Эстонии заказов на поставки свиней и строительство судов. Возможно, проект одного из соглашений по «основным экономическим вопросам, которые сейчас являются наиболее болезненными» и которые в те дни были темой бесед с Пятсом полпреда Раскольникова, экс-торгпреда А.А. Деди и торгпреда Г.К. Клингера, и был обозначен в протоколе Политбюро как «договор с Эстонией»[713].

Начало новой фазы польско-советского соперничества в Прибалтике обострило интерес Варшавы к намерениям СССР. В конце марта 1931 г. польский военный атташе в Эстонии и Латвии подполковник Ст. Кара докладывал, что ему удалось уточнить существо «направленной против нас российской акции», о начале которой он сообщал в январе. Действия советской дипломатии, по сведениям Кары, состояли в тайной инспирации «возможности заключения договоров о нейтралитете», которые предоставили бы балтийским государствам гарантии их независимого существования и таким образом «исключили бы влияния Польши». «Балтийские государства после гарантирования их неприкосновенности со стороны России и Германии решительно выступят за разоружение, тогда как Польша не будет иметь основания выступать как гарант независимости и защитница [государств Балтии. – Авт.]»[714]. Советских документов, которые бы подтверждали наличие у Москвы весной 1931 г. планов заключения с балтийскими странами договоров о нейтралитете, не обнаружено. По крайней мере, до апреля 1931 г. полпред в беседах с Пятсом не затрагивал «основных политических вопросов»[715].

20 марта 1931 г.

Решение Политбюро

7/18. – О договоре с Литвой (т.т. Стомоняков, Литвинов).

Принять предложения НКИД:

а) о переговорах с литовцами о продлении срока договора 1926-го года на пять лет;

б) о подписании специального протокола о ненападении и нейтралитете;

в) о приглашении в Москву литовского министра иностранных дел.

Выписки посланы: т. Литвинову.

Протокол № 30 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.3.1931 – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 9. Л. 172.

Вопрос был внесен в повестку дня Политбюро по инициативе Коллегии НКИД, которая, рассмотрев предложение президента Литвы А. Сметоны о продлении договора 1926 г., сделанное 13 февраля в разговоре с полпредом М.А. Карским, сочла «возможной и политически желательной такую форму продления», которая «ни к чему новому не обязывала бы». В записке Б.С. Стомонякова от имени НКИД запрашивалась санкция Политбюро на вступление в переговоры по этому вопросу, подписание специального протокола и приглашение в Москву министра иностранных дел Литвы[716].

Вопрос о возобновлении джентльменского соглашения 1926 г. в записке НКИД не затрагивался. Вопрос о пролонгации заключенного между СССР и Литвой в 1926 г. договора о ненападении неоднократно поднимался литовским правительством и до обращения Сметоны к Карскому. Стремление доказать, что Литва не находится в состоянии международной изоляции, несмотря на напряженность в отношениях с Германией, и желание усилить свои позиции в конфликте с Польшей, побуждали Каунас время от времени возобновлять свое предложение. В 1931 г. истекал пятилетний срок, предусмотренный договором, после чего он мог быть автоматически продлен на год. Подготовка к обсуждению на ПБ была начата руководством НКИД в конце февраля 1931 г., когда Коллегия НКИД приняла решение о целесообразности пролонгации на 5 лет «путем подписания особого договора». Вместе с тем, и это видно из вышеупомянутого письма Стомонякова, Коллегия не сочла желательным визит М.М. Литвинова в Каунас и предложила «высшей инстанции» пригласить в Москву для подписания протокола литовского министра иностранных дел Д. Зауниуса[717]. Политбюро с предложениями НКИД согласилось[718]. Стомоняков придерживался по этому вопросу иной точки зрения. В конце февраля, сообщая Карскому о подготовке заседания Коллегии по вопросу о пролонгации договора, он особо подчеркивал желательность «особой торжественности», которая была бы достигнута, если М.М. Литвинов, при проезде через Ковно, подписал подобный акт[719]. Однако уже 1 марта, сразу после заседания Коллегии, Стомоняков извещал поверенного в делах Фехнера (Карский находился в Москве) о решении Коллегии пригласить в Москву Зауниуса ради того, чтобы избежать приезда Литвинова в литовскую столицу[720].

Получив предложение советской стороны, литовское правительство не торопилось с окончательным ответом и в очередной раз выдвинуло предложение об углублении отношений. Д. Зауниус в беседе с Фехнером в начале марта особо подчеркнул, что «автоматическое молчаливое продление договора еще на один год не достигнет цели»[721]. Правительство Тубялиса, как прежде Вольдемарас, исходило в своих отношениях с Москвой из особой заинтересованности СССР в Литве. Отказ от подписания протокола в Каунасе и в визите М.М. Литвинова были расценены как некорректный жест, который может иметь для Литвы далеко идущие последствия (поскольку тем самым подчеркивалось ее незавидное внешнеполитическое положение), наносящий удар по престижу правительства как в самой Литве, так и в Европе. А.В. Фехнер уже через три дня после решения Политбюро писал, что Д. Зауниус не приедет именно по внутриполитическим причинам.

Отказ Зауниуса приехать в Москву был обусловлен, пожалуй, и более серьезной причиной. Неизменное подчеркивание им желательности «углубления» характера договора подразумевало фиксацию военно-политических обязательств СССР в случае вооруженного литовско-польского конфликта. Нежелание Москвы пойти на это вызывало у него нескрываемое раздражение. 11 марта, встретившись с Фехнером, министр заявил, что получил от литовского посланника в Москве Ю. Балтрушайтиса телеграмму, сообщавшую о намеченном на 13 марта заседании коллегии НКИД по вопросу о пролонгации, добавив, что никаких предложений через посланника не делал, и если речь идет о пролонгации договора 1926 г., то необходимо достичь «соответствующей трактовки проблемы безопасности в отношении Германии, Польши, Латвии, трех стран, которые в первую очередь обоюдно интересуют и Литву и СССР. Далее речь могла бы идти и о джентльменском соглашении»[722]. Помимо этого, литовский министр настойчиво повторял, что 1) обмен мнениями между руководителями внешнеполитических ведомств необходим для выяснения основных политических установок по вопросам, взаимно интересующим оба государства; 2) к протоколу о пролонгации договора должны быть приложены те же ноты, что и к договору 1926 г.[723] (эти ноты литовская сторона рассматривала как признание СССР прав Литвы на Виленщину). Из встреч с литовским руководством советский поверенный в делах вынес впечатление, что помимо прочего оно желает получить от СССР гарантию того, что «германские ревизионистские стремления не затронут Литвы»[724].

Женевский обмен мнениями Литвинова и Зауниуса не встретил возражений в Москве. Этого, однако, нельзя сказать о других предложениях Зауниуса: трактовке безопасности в отношении Германии, Польши и Латвии (Фехнеру было приказано вообще не касаться этой темы впредь[725]) и о приложении текста нот 1926 г. к протоколу о пролонгации договора[726]. Советское руководство предпочитало сохранять дистанцию в отношениях с Каунасом. Как позднее разъяснял Стомоняков полпреду Карскому, «мы должны подчинять интересы этих [советско-литовских – Авт.] отношений интересам нашего общего международного положения… мы, безусловно, не должны даже вызывать у литовцев убеждения в том, что мы окажем им вооруженную поддержку на случай нападения на них Польши»[727].

Отклонение Д. Зауниусом приглашения приехать в Москву не повлекло за собой вторичного рассмотрения вопроса на Политбюро. Препятствием на пути выполнения НКИД решения Политбюро оказалось достижение компромисса по вопросу о возобновлении т. н. джентльменского соглашения, заключенного в устной форме между Москвой и Каунасом в 1926 г., которое предусматривало взаимоинформирование по интересующим обе стороны вопросам внешней политики. Фактически с конца 1927 г. эта договоренность не соблюдалась. Литовская сторона желала не только продлить джентльменское соглашение, но в силу изменившейся внешнеполитической ситуации, «наполнить новым содержанием». 21 апреля 1931 г. посланник Ю.К. Балтрушайтис передал текст проекта нового варианта джентльменского соглашения, включавший три пункта: 1) оказание Москвой влияния в пользу Литвы на Германию, Италию, Персию и другие дружественные СССР государства; 2) минимум – поддержка Литвы в решении мемельских проблем при конфликтах с Германией; максимум – «последовательное, в пределах политических возможностей, воздействие на Германию в смысле отвлечения Германии от предполагаемых и возможных агрессивных тенденций как в настоящем, так. в особенности, и в будущем»; 3) периодическая всесторонняя информация[728]. Через несколько дней Коллегия НКИД рассмотрела этот проект и высказалась против упоминания в нем отдельных стран, «в отношении которых стороны принимают на себя обязательства оказания дипломатического воздействия». Пункт о «взаимоинформировании» на уровне руководителей внешнеполитических ведомств был одобрен. Компромисс, в целом, был достигнут: 6 мая в Москве Литвинов и Балтрушайтис подписали протокол о пролонгации договора 1926 г., после чего нарком обменялся телеграммами с Д. Зауниусом. Джентльменское соглашение было решено заключить во время встречи М.М. Литвинова с Д. Зауниусом в Женеве[729], что и произошло 18 мая. Руководитель МИД Литвы считал его главным результатом бесед с Литвиновым[730].

До конца 1933 г. литовская сторона не поднимала вопроса об изменении джентльменского соглашения. Одновременно с передачей предложений Коллегии в Политбюро в очередной раз были даны указания полпредам в Берлине и Ковно предпринять демарши перед руководителями МИД Германии и Литвы. Эта акция и содержание заявления Л.М. Хинчука статс-секретарю Б. Бюлову позволяют уточнить мотивы предложений об укреплении политических связей СССР с Литвой. В связи с предстоящим заседанием Совета Лиги Наций Москва просила немцев воздержаться от обсуждения на нем мемельской проблемы, поскольку «это будет полезно только Польше и оппозиционным литовским партиям и усилит их агитацию за сближение с Польшей». «Я обращаю Ваше внимание, сказал я [Хинчук – Авт.] Бюлову, на то, что теперешнее правительство Литвы имеет значительно меньшую силу сопротивления по сравнению с правительством Вольдемараса. Поэтому мы опасаемся, что под влиянием тех трудностей, которые оно имеет с Германией, оно может сделать серьезные шаги в направлении сближения с Польшей»[731].

20 апреля 1931 г.

Решение Политбюро

7/12. – О переговорах с финнами.

Отложить.

Протокол № 35 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.4.1931. —РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 822. Л. 8.

Обнаружить документы, раскрывающие существо поставленного в Политбюро вопроса, не удалось. Предположительно, рассматривалась возможность заключения двустороннего соглашения с Финляндией о лесном экспорте на европейские рынки (в отличие от принятого ранее варианта трехстороннего соглашения советских, финских и шведских экспортеров)[732]. В начале апреля финские экспортные фирмы были встревожены слухами о договоренности «Экспортлеса» со шведскими лесоэкспортерами.

Переговоры М.Л. Стаковского и И.М. Майского с представителем финских лесоэкспортеров совпали с обострением советско-финских отношений, спровоцированным коллективизацией в населенных ингерманландцами районах Ленинградской области[733]. Накануне рассматриваемого решения Политбюро М.М. Литвинов направил на утверждение Сталина проект официозного комментария к телеграмме ТАСС об антисоветской кампании в Финляндии[734]. Поскольку финские фирмы-«лесники» неизменно оказывали поддержку антикоммунистическому движению, активизация переговоров с ними на время потеряла актуальность. Возможно именно по этой причине, вопрос был «отложен». В начале двадцатых чисел апреля кампания в финской печати по поводу положения в Ингерманландии на несколько дней стихла, но затем вновь разгорелась с новой силой. «Переговоры с финнами» вторично оказались на повестке дня Политбюро, но 30 апреля его «решением» рассмотрение этого вопроса было отложено[735].

Окончательное решение по этому поводу – «Снять вопрос» – Политбюро вынесло 10 мая 1931 г.[736], когда стало очевидным, что правительство Финляндии намерено предпринять официальные дипломатические шаги в защиту притесняемого национального меньшинства, включая обращение в органы Лиги Наций.

20 апреля 1931 г.

Решение Политбюро

16/21. – О Чехо-Словакии.

Отложить до 30 апреля.

Протокол № 35 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.4.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 822. Л. 9.

8 апреля Литвинов внес в Политбюро предложение рассмотреть «на ближайшем заседании» вопрос «о пересмотре взаимоотношений» между СССР и Чехословакией. Причины, по которым решение по записке Литвинова было отсрочено до 20 апреля, а затем отложено еще на десять дней, выяснить не удалось. Вероятно, это было вызвано трудностями в оценке перспектив переговоров, начавшихся между полпредом В.С. Довгалевским и генеральным секретарем МИД Франции Ф. Бертело о пакте ненападения и нормализации торговых взаимоотношений (20 апреля Бертело посетил больного полпреда и передал ему новые предложения о возможном содержании и порядке ведения переговоров)[737] и необходимостью осмыслить последствия начавшегося поворота в советско-французских отношениях для политики СССР в Центральной Европе.

30 апреля «решением Политбюро» вопрос о Чехословакии было постановлено «отложить до 10 мая»[738], когда и было принято окончательное решение[739].

20 апреля 1931 г.

Решение Политбюро

19/24. – О Польше (т. Литвинов).

Передать проект ответа на ноту Польши от 30 марта в комиссию т. Ворошилова на предварительное рассмотрение.

Выписки посланы: т.т. Ворошилову, Молотову, Калинину, Литвинову.

Протокол № 35 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.5.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 10. Л. 14.

С начала 1931 г. польская дипломатия с обеспокоенностью отмечала усиление советской пропагандистской кампании, эксплуатировавшей факты жестокого подавления («пацификации») антиправительственных выступлений в Малопольше летом-осенью 1930 г., и включавшей в себя как неприкрытые антипольские акции в СССР, так и тайную инспирацию леводемократических кругов за рубежом[740]. В середине марта польский консул в Харькове А. Стебловский обращал внимание советских представителей на то, что в кулуарах Съезда Советов Украины была развернута выставка о «пацификации» в Малопольше, а заместитель председателя СНК УССР галичанин Порайко заявил с его трибуны: «К сожалению, здесь нет представителей от нашей сестры Западной Украины. Но мы надеемся, что недалек день, когда она соединится со своей родной матерью»[741].

30 марта миссия Польши в Москве вручила НКИД ноту протеста против антипольских выступлений на XII Всеукраинском съезде Советов и X Белорусском съезде Советов (открывшихся соответственно 25 и 20 февраля 1931 г.) руководителей и членов СНК УССР и БССР Чубаря, Голодеда, Порайко, Скрыпника и Александровского, а также заявлений председателя правительства Белоруссии на VI Съезде Советов Союза ССР (февраль-март 1930 г.). «Рассмотрение на вышеупомянутых съездах вопросов, связанных с состоянием отношений, господствующих на территории Восточных Польских Воеводств и освещение их односторонним и не соответствующим образом, – говорилось в ней, – Польское Правительство должно рассматривать как проявление отсутствия доброй воли и относиться к этому как к недружественному акту». В ноте подчеркивалась неприемлемость употребления в официальных речах выражений «Западная Украина» и «Западная Белоруссия»; в список претензий было внесено и сравнение поляков с гуннами, сделанное в публичном выступлении секретаря ЦК КП(б)У и бывшего члена правительства УССР Любченко. Правительство Польши выражало сожаление, что существующие в Советском Союзе условия не позволяют ему каким-либо образом разъяснить свою позицию общественному мнению СССР, тем большая ответственность ложится на советских должностных лиц. Кульминацией документа был бесспорный вывод о заинтересованности Советского правительства «в поддержании недружелюбных по отношению к Польской Республике настроений»[742].

Таким образом, нота С. Патека затрагивала фундаментальные вопросы взаимоотношений СССР и Польши и отличалась необычной резкостью тона. В НКИД придали ей поэтому «серьезное значение». Цель польской акции усматривали «конечно, не в том, чтобы заявить протест по поводу тех или иных выступлений советских деятелей, а в том, чтобы создать документ, фиксирующий обвинение сов[етского] пра[вительства] в психологической подготовке войны против СССР», используя при этом «некоторые случайно совпавшие факты». Руководство НКИД решило без спешки подготовить продуманный ответ посланнику, в советской ноте предполагалось «доказать, на какой именно стороне лежит ответственность за неудовлетворительное состояние польско-советских отношений»[743].

Вероятно, эти обстоятельства привлекли повышенное внимание руководства Политбюро и обусловили его вовлеченность в подготовку текста ответной ноты. К тому же разногласия между Караханом и Литвиновым по проблемам взаимоотношений с Польшей[744] могли вновь выйти на поверхность в связи с рассмотрением в Коллегии трех проектов ответа на ноту Патека от 30 марта (один из них был подготовлен Н.Я. Райвидом, другой – его помощником И.М. Морштыном, автор третьего проекта неизвестен). Вечером 18 апреля Сталин принял Карахана и Молотова и беседовал с ними около часа, в середине встречи к ним присоединился (или был на нее вызван) Литвинов. После их ухода Сталин беседовал с Ворошиловым[745]. Вероятно, в ходе этих дискуссий была выработана позиция, зафиксированная «решением Политбюро» от 20 апреля (в день, отведенный для заседаний Оргбюро ЦК ВКП(б).

Состав, задачи и период существования комиссии Ворошилова установить не удалось. Судя по адресации выписок из протокола, в нее входили Ворошилов, Молотов (и, возможно, Калинин и Литвинов). 30 апреля 1931 г. Политбюро от имени Ворошилова, Молотова, Литвинова был представлен новый вариант ответной ноты. Политбюро постановило: «Поручить окончательную редакцию ответа Польше комиссии в составе т.т. Молотова, Сталина и Стомонякова. Созыв за т. Молотовым»[746]. Материалов о работе этой комиссии (либо о встречах входивших в нее лиц) также не обнаружено; возможно, она свелась представлению Стомоняковым новой редакции на утверждение Молотова и Сталина. В своем окончательном виде нота была датирована 10 мая 1931 г., это позволяет предположить, что она была утверждена на их встрече, состоявшейся в связи с заседанием Оргбюро.

В ответной ноте НКИД СССР польской миссии в Москве выражалось «изумление» по поводу обвинений в адрес СССР и предъявлялся встречный счет польской стороне[747]. Отрывочные сведения о поэтапной подготовке советской ноты и ее содержании позволяют предполагать, что первоначальный полемический запал был несколько ослаблен и тональность ноты смягчена. Вероятно также, что длительная редакционная работа НКИД и Политбюро была связана не только с определением тактической линии в отношении претензий Польши, но и с размышлениями о том, как советско-польские отношения отзовутся на процессе нормализации политических и торговых связей Москвы с Парижем[748].

30 апреля 1931 г.

Решение Политбюро

23/25. – О приезде делегаций промышленников из Австрии, Швеции. Чехословакии (т. Розенгольц).

Не возражать против приезда делегаций промышленников из Австрии, Швеции, Чехословакии.

Выписка послана: т. Розенгольцу

Протокол № 36 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.5.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 10. Л. 29.

Постановка вопроса о приезде делегации промышленников из Чехословакии была связана с ростом заинтересованности НКВТ в импорте чехословацкого оборудования и металлопродукции. В первой половине 1931 г. он превысил свыше 9 млн. рублей (экспорт из СССР в Чехословакию составил 1,5 млн. рублей)[749]. Весной – в начале лета 1931 г. чехословацкие промышленники и советские внешнеторговые органы ожидали улучшения условий экспорта в СССР в связи с подготовкой законопроекта о государственных гарантиях его кредитования. Согласно закону, одобренному Национальным собранием 16 июля 1931 г., государство принимало на себя гарантирование до 65 % торговых кредитов на ввоз промышленной продукции в СССР.

Важнейшими партнерами хозяйственных советских организаций в ЧСР являлись возглавляемые О. Федерером «Витковицкие металлургические и горнодобывающие предприятия» и заводы «Шкода». В ноябре 1931 г. директора Витковицких заводов совершили поездку в Москву для ведения переговоров о новых советских заказах[750]. Иных сведений о посещении чехословацкими промышленниками СССР в 1931 г. не обнаружено.

10 мая 1931 г.

Решение Политбюро

2/15. – О морском празднестве в Латвии (т.т. Ворошилов, Литвинов).

а) по линии дипломатической – ограничиться принятыми НКИД мерами;

б) поручить т. Литвинову организовать выступление в нашей печати.

Выписка послана: т. Литвинову.

Протокол № 37 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 10.5.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. On.162. Д. 10. Л. 33.

11-12 июня 1931 г. в порту Лиепаи должны были состояться торжества по случаю 10-летней годовщины создания военно-морского флота Латвии, на которые были приглашены представители военно-морских сил балтийских государств, Англии и Франции. Под влиянием позиции командующего латвийским флотом адмирала Арчибальда Кайзерлинга руководителям ВМС РККА такого приглашения направлено не было.

МИД Латвии попытался сгладить негативное впечатление от этой акции: полпред в Риге наравне со всеми представителями дипломатического корпуса получил приглашение принять участие в торжествах в Лиепае. Однако советский представитель, несомненно, по указанию НКИД, от участия отказался[751]. Сведений о каких-либо иных «принятых НКИД мерах» обнаружить не удалось.

Первая публикация в советской прессе с осуждением лиепайских празднеств как демонстрации антисоветских намерений Латвии появилась накануне обсуждения вопроса на Политбюро[752]. Вследствие решения Политбюро «Известия» 11 мая поместили пространную статью «Флотский праздник в Риге». В ней отмечалось, что политика правительства Латвии «выявила за последнее время со всей отчетливостью отсутствие у руководителей латвийского государства серьезных стремлений к поддержанию добрососедских отношений».

В целом советская реакция оказалась сравнительно сдержанной. Отчасти на это повлияло рассмотрение Сеймом проблемы гарантий на советские заказы в Латвии, в ходе которого бывший министр иностранных дел Целенс выступил с заявлением в пользу развития экономических отношений с СССР. (19 мая закон о государственной гарантии для кредитования экспорта в СССР был принят, и министерство финансов получило право выдавать фирмам гарантийные письма на общую сумму в 10 млн. лат)[753]. Однако «демонстрация латвийских адмиралов» в дальнейшем оставалась одним из аргументов советских обвинений по адресу латвийского правительства в том, что его политика направлена на ухудшение двусторонних отношений.

В конце мая 1931 г. в PBC СССР возник замысел организации дружественного визита в Мемель советских подводных лодок[754], что, возможно, было связано с недавним инцидентом в советско-латвийских отношениях.

10 мая 1931 г.

Решение Политбюро.

10/23. – О Чехо-Словакии (ПБ от 20.IV.-31 г., пр. № 35, п. 16/21) (т. Литвинов).

Вопрос снять.

Выписка послана: т. Литвинову.

Протокол № 37 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 10.5.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 10. Л. 34.

8 апреля Сталину и другим членам Политбюро была направлена записка наркома М.М. Литвинова «О взаимоотношениях с Чехословакией». Она открывалась указанием на то, что «наш полпред в Праге т. Аросев уже почти в течение года настаивает перед НКИД на пересмотре наших взаимоотношений с Чехословакией».

Идея «активизация» советской политики в отношении ЧСР была выдвинута Литвиновым в октябре 1929 г., когда обозначились перспективы скорой нормализации отношений СССР с Англией, а в Чехословакии состоялись парламентские выборы, частично изменившие расстановку политических сил. Подхватив мысль Литвинова, новый полпред в Праге А.Я. Аросев придал ей форму «предъявления Чехословакии ультимативного предложения о полной нормализации ею отношений с СССР» (руководитель НКИД предпочитал говорить не об «ультиматуме», а о возможности поставить чехословацкое правительство перед «альтернативой»). После взвешивания «шансов благоприятного для нас выбора Чехословакией той или иной части альтернативы» Литвинов пришел к выводу, что для этого «момент, по-видимому, еще не созрел»[755].

В начале 1930 г. этот вопрос был актуализирован Аросевым, тяжело переживавшим неполноценность своего положения в пражском дипломатическом корпусе. Однако весной 1930 г. Москва была слишком озабочена возможностью перерастания напряженности в отношениях с Германией, Францией и ее союзниками в прямое военно-политическое вмешательство в дела переживающего социальную ломку Советского Союза[756], чтобы воспринять аргументы полпреда в Праге вне широкого европейского контекста советской дипломатии.

Руководство НКИД не только не прислушалось к идее Аросева о предъявлении ультиматума правительству ЧСР, но и предложило полпреду «произвести зондаж о готовности чехословаков вступить с нами в переговоры о торговом договоре»[757]. В начале апреля 1930 г. нарком прекратил полемику с Аросевым заявлением, что «на вопросе об ультимативных требованиях чехословацкому правительству останавливаться больше не стоит хотя бы потому, что соответствующее предложение не имеет никаких шансов получить санкцию [Политбюро. – Авт.]»[758].

Спустя год руководство НКИД и полпред пришли к согласию относительно своевременности оказания нажима на правительство ЧСР для активизации советско-чехословацких отношений. В обращении к Политбюро Литвинов сочувственно суммировал аргументы в пользу преодоления существующего положения, при котором Чехословакия, «имея с нами фактические отношения, в течение 9 лет продолжает поддерживать фикцию ««непризнания» СССР», что предоставляет ей значительные преимущества. В то время как полпред СССР ставится в «неравноправное» («а иногда даже в унизительное») положение, чехословацкое представительство «имеет возможность: 1) вести в СССР разведывательную работу для всей Малой Антанты, 2) устанавливать и поддерживать связи между известными кругами белой эмиграции, пользующейся официальным покровительством чешского правительства, 3) заниматься при помощи дип[ломатических] вализ [багажа – Авт.] валютной и товарной спекуляцией и 4) защищать интересы чехословаков в СССР». В общеполитическом контексте, Бенеш использует существующее положение «в шантажистских целях: добиваясь уступок от Франции, Румынии, Югославии и Польши, Бенеш угрожает признанием СССР». Для Советского Союза польза от отношений с ЧСР в их нынешней форме, напротив, «ничтожна». Литвинов заявлял, что эти «исходные положения т. Аросева вполне правильны» и тот «даже преувеличивает значение нашего полпредства в Праге, если он полагает, что оно информирует нас о положении в Малой Антанте и контролирует польский тыл. На самом деле мы никакой полезной информации о балканских странах из Праги не получаем, а что касается «контролирования польского тыла», то это одна словесность, ибо никакого такого контроля у нас в Праге нет. Необходимо признать, что фактически мы никаких дипломатических сношений с Чехословакией не имеем». Редкие встречи чехословацкого представителя в Москве с руководителями НКИД неизменно ограничиваются ходатайствами «в пользу чешских граждан»; дипломатические беседы с полпредом в Праге ведутся министром Э. Бенешем «исключительно с целью дезинформации и дезориентации», в отношении советских представителей «его лживость достигает геркулесовых столбов».

Наряду с фактическим состоянием отношений между Москвой и Прагой на оценки Литвинова, несомненно, повлияла «холодная война» между руководством НКИД и Аросевым. На Кузнецком мосту считали Аросева недостаточно компетентным дипломатом и винили его в склоках внутри пражского полпредства; полпред упрекал Литвинова в политической «правизне», а Крестинского – в троцкистском прошлом и ставил под сомнение их право контролировать его работу[759]. Руководители НКИД вынуждены были считаться с прямыми контактами между Аросевым и его однокашником Молотовым и товарищем по ссылке Ворошиловым. Уже по этим причинам Литвинов и Крестинский вряд ли могли оставить без последствий настояния Аросева, возобновленные им в феврале 1931 г., ультимативно потребовать от чехословацкого правительства установления нормальных дипломатических отношений с СССР. К началу апреля в результате австро-германского таможенного соглашения внешнеполитические позиции Чехословакии ослабли, и Литвинов был склонен согласиться с полпредом, что «именно теперь момент был бы наиболее подходящий для активизации вопроса о наших отношениях с Чехословакией», которая может быть заинтересована «хотя бы демонстративно сделать жест в сторону СССР, чтобы наказать и Румынию и Польшу и выявить свое неудовольствие по адресу Франции»[760]. Публицистический темперамент Аросева требовал сыграть ва-банк. «Предъявление нами ультиматума ЧСР о пересмотре договора 1922 г. в сторону большей нормализации отношений имело бы большой политический эффект, но лишь в том случае, если бы мы могли поддержать свой ультиматум отозванием не только полпредства, но и консульства и торгпредства, перенеся заключенные договора, быть может, на берлинское Торгпредство, – писал Аросев в НКИД, прося довести это мнение до сведения «инстанции», – …даже в случае неуспеха полный и только полный разрыв отношений с ЧСР давал бы для нас полезный политический эффект в складывающейся теперь боевой международной обстановке»[761].

«НКИД не может согласиться с предложением т. Аросева о предъявлении ультиматума, – сообщал Литвинов членам Политбюро. – Нет никаких оснований думать, что Чехословакия испугается нашего ультиматума и удовлетворит наши требования. Если даже допустить, что она предпочтет установление нормальных отношений разрыву нынешних отношений, то она не сможет этого сделать под давлением ультиматума, хотя бы в силу престижных соображений». Разрыв отношений по инициативе Москвы поставил бы ее в крайне невыгодное положение и породил бы «ряд практических затруднений ввиду центрального положения Чехословакии». Нарком предлагал заявить правительству ЧСР о желании советского правительства «ликвидировать самостоятельное полпредство в Праге и назначить нашим представителем при чехословацком правительстве нашего полпреда в Вене – по совместительству», что повлекло бы за собой и ликвидацию чехословацкой миссии в Москве. В столицах обеих стран остались бы лишь консульские учреждения, не пользующиеся дипломатическим иммунитетом (вопрос о сохранении торгпредства Литвинов выражал готовность предоставить на усмотрение НКВТ).

В записке рассматривались три варианта возможной реакции чехословацкого руководства на такую акцию: а) Прага «принимает, наконец, определенное решение» и соглашается на установление полных дипломатических отношений; б) она отклоняет предложение СССР и, ссылаясь на договор 1922 г., настаивает на сохранении полпредства в Праге и миссии в Москве, что показало бы «всему миру» заинтересованность Чехословакии в отношениях с СССР; в) «Чехословакия принимает наше предложение и соглашается на ликвидацию в Праге и в Москве полномочных представительств. Даже при таком исходе мы ровно ничего не теряем в политическом отношении, сберегаем валюту, расходуемую ныне на полпредство, и избавляемся от явно зловредной чехословацкой миссии в Москве». Дополнительным мотивом в пользу такого демарша Литвинов называл возможность продемонстрировать «нашу готовность к объединению заграничных представительств», что облегчило бы установление дипломатических отношений с теми странами, которые, подобно Венгрии, воздерживаются от этого из опасений коммунистического проникновения и пропаганды.

Внесенный НКИД проект постановления предлагал «одобрить записку т. Литвинова от 8 апреля касательно взаимоотношений с Чехословакией и другими странами»[762]. По всей вероятности, причины отклонения Политбюро этой инициативы были связаны с его решением принять предложение Франции «о немедленном вступлении в переговоры о заключении пакта о ненападении… и временного торгового соглашения»[763]. Обострение отношений СССР с Чехословакией – самой близкой и лояльной союзницей Франции оказывалось в новых обстоятельствах неуместным, а предложение Литвинова месячной давности – утратившим актуальность.

17 мая 1931 г.

Опросом членов Политбюро

40/2. – О Финляндии.

Принять предложение НКИД.

а) о посылке финляндскому правительству ноты (см. приложение), содержащей категорический протест против действий финляндского правительства, не только не оказывающего сопротивления провокационным попыткам активистов, но и фактически оказывающего поддержку антисоветской кампании. Ноту опубликовать в печати.

б) Кроме того, послать финляндскому правительству отдельную краткую ноту с перечислением имеющихся у нас сведений о произведенных Финляндией вооружениях на прилегающих ей островах и побережье Финского залива, которые по мирному договору должны быть нейтрализованы, и с требованием дать разъяснения по поводу этих вооружений (см. приложение). В случае отказа финпра дать нам ответ или в случае простого отрицания им факта вооружений в нейтрализованных зонах, послать финпра ноту протеста с опубликованием в печати.

в) Предложение о закрытии нами Выборгского консульства и о закрытии финляндского консульства в Ленинграде отклонить.

Выписка послана: т. Стомонякову.

Протокол № 39 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 20.5.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 10. Л. 47.

Причиной обсуждения проблем отношений с Финляндией на заседаниях Политбюро 17 и 24 мая 1931 г. явилась развернутая в апреле 1931 г. кампания протеста против жестокостей коллективизации в Ингерманландии[764]. Протестов с финской стороны по поводу событий в Ингерманландии в Москве ждали. В течение зимы-весны 1931 г. временный поверенный в делах Вестерлунд неоднократно поднимал эту тему беседах с руководящими работниками НКИД (в одной из них он объяснял происходящее в Ингрии террором красных финских эмигрантов). 19 апреля 1931 г. нарком М.М. Литвинов обратился к И.В. Сталину со срочным запросом по поводу развернувшейся в Финляндии антисоветской кампании. Литвинов просил генерального секретаря ознакомиться с прилагаемым комментарием к телеграмме ТАСС об ингерманландской кампании в Финляндии, опубликованной накануне в некоторых советских газетах, внести, если потребуется, свои дополнения и передать окончательный вариант Поскребышеву для немедленной публикации в «Известиях»[765]. Судя по письму, в НКИД негативно отнеслись к публикации телеграммы ТАСС, что, пожалуй, было обусловлено нежеланием публичной дискуссии по данному вопросу. На следующий день в «Известиях» появилась публикация под названием «Новая антисоветская провокация в Финляндии. Успех коллективизации советской Ингерманландии не дает покоя финляндским фашистам». «Несколько десятков высланных кулаков превращены финской прессой, – писала газета, – в «десятки тыс.» ингерманландцев, которых, якобы, советское правительство выселяет в массовом порядке». Через несколько дней в «Известиях» появились другие публикации о состоянии советско-финляндских отношений.

В середине апреля комиссия по иностранным делам эдускунты заслушала специальный доклад министра иностранных дел Финляндии. Правительство к тому времени оказалось под сильнейшим давлением различных общественных организаций. В апреле в Турку, Тампере и Выборге прошли собрания, участники которых потребовали срочного вмешательства финского правительства в происходящие в Ингрии события, в том числе и через институты Лиги Наций[766]. Финское правительство 11 и 13 апреля обсуждало ингерманландский вопрос, тем не менее, до середины мая оно фактически не предпринимало шагов, способных обострить и без того сложные отношения с Советским Союзом. В Москве также стремились избежать такого обострения. Возможно, что полученные в конце месяца поверенным в делах Финляндии в Москве Э. Вестерлундом сведения о ходе коллективизации в Ингерманландии были переданы ему не без ведома советских инстанций. Информатор сообщил, что «досадное внимание» финской стороны к раскулачиванию в Ингрии стало для советских властей неожиданностью, поскольку они не могли представить себе, что у этого дела может быть какое-то другое значение, кроме аграрно-политического. В центральных инстанциях якобы просто «забыли» о наличии в Ленинградской области ингерманландцев, о которых в Москве не имелось никаких статистических данных[767].

В подобную забывчивость в Хельсинки верить отказывались, и имели на это серьезные основания. Исполком Ленинградской области уже в апреле 1930 г. сообщал во ВЦИК, что с декабря 1929 г. среди национальных меньшинств в области начали развиваться эмиграционные настроения, вызванные плановым выселением социально опасных элементов[768]. Возможно, в Хельсинки не знали о начавшейся с осени 1928 г. по инициативе Ленгорисполкома разработке мер по разрешению «затяжного кризиса», переживаемого сельским хозяйством в приграничных территориях, вызванного крайней измельченностью крестьянского землепользования (к данной работе в начале 1929 г. подключился наркомат земледелия РСФСР, уже в конце апреля 1929 г. направивший свои рекомендации в СНК РСФСР. Они были рассмотрены на заседании Малого СНК РСФСР в конце сентября того же года)[769]. Однако финские власти были хорошо осведомлены о практике выполнения решения советских органов власти о «разгрузке от социально опасного элемента» «особо нуждающихся» в этом Кингисеппском, Гдовском районах и районе г. Сестрорецка.

В Финляндии ухудшение отношений с СССР, в результате коллективизации на заселенных ингерманландцами территориях, было секретом полишинеля и вызвало распространение слухов о возможности вооруженного конфликта. Полпред И.М. Майский докладывал, что резкое усиление в середине апреля кампании в финской прессе против событий в Ингерманландии, являлось не «проявлением стихийного возмущения финского народа большевистскими зверствами, а представляло собой вполне организованное и из одного центра дирижируемое выступление», толчком к которому послужило, якобы, состоявшееся секретное совещание представителей генерального штаба, штаба шюцкора, МВД, МИД и соплеменных организаций 11 апреля (по сведениям Майского, на этом совещании начальник генерального штаба генерал К.Л. Эш сетовал на то, что в результате коллективизации в Ленинградской области сокращаются возможности для осуществления шпионской работы, а финская армия утрачивает необходимые в случае войны опорные пункты; но, вместе с тем, предостерег начальника штаба шюцкоров В. Палоярви от «бряцания оружием»)[770].

Сложившаяся ситуация побудила Стомонякова сделать вывод, что характерная для советско-финляндских отношений неустойчивость не позволяет возлагать какие-либо надежды на факт занятия А. Юрье-Коскиненом поста главы МИД Финляндии (при этом за ним был сохранен пост посланника в СССР). В Москве осознавали, что Коскинен должен считаться с почти полным единодушием политических кругов Финляндии в отношении событий в Ингерманландии, но понимали и то, что возможностей для компромисса нет. Едва ли сам Коскинен мог рассчитывать на серьезное рассмотрение таких своих предложений, как прием в колхозы всех ингерманландцев без учета их классовой принадлежности или обязательств советских властей ограничить высылки пределами Ингрии. Можно предположить, что в Москве было решено продемонстрировать финским властям всю тщету их усилий вмешаться в эти события. В конце апреля 1 Западный отдел НКИД предложил Коллегии не только направить правительству Финляндии соответствующую ноту, но и изучить вопрос об «эвентуальных репрессиях» (в отношении финского судоходства на Неве, закрытие консульств в Выборге и Ленинграде, установление более строгого пограничного режима)[771]. 13 мая Коллегия НКИД приняла решение обратиться в Политбюро для получения согласия на меры, «имеющие целью заставить финляндское правительство и руководящие круги Финляндии оказать сопротивление крайним элементам, толкающим Финляндию на путь авантюр».

16 мая Б.С. Стомоняков направил И.В. Сталину записку с приложением проекта ноты (14–15 мая в НКИД были подготовлены несколько вариантов, окончательный был выработан Стомоняковым вместе с Н.Я. Райвидом[772]). В записке обращалось особое внимание на то, что антисоветское движение в Финляндии получило мощные стимулы со стороны лесопромышленников, ведущих конкурентную борьбу с советским лесным экспортом. Вместе с тем, Стомоняков считал неправильным рассматривать антисоветские выходки последнего времени, «как изолированные временные явления, а лапуаское движение только как локальное движение финского активизма против СССР». Все происходившее в Финляндии он рассматривал как яркое проявление непрерывного процесса организации антисоветских сил для будущей войны с СССР. Из всех членов Коллегии НКИД Стомоняков занял самую жесткую позицию. Он поставил Генерального Секретаря в известность, что Коллегия не согласилась с его предложением о закрытии советского консульства в Выборге из боязни произвести впечатление агрессивности. Для НКИД было желательным полное устранение самой возможности возникновения «ингерманландской темы» в советско-финляндских отношениях. Такую возможность советской стороне предоставляла трудное экономическое положение Финляндии. Стомоняков считал, что публичной демонстрацией конфликтности отношений между СССР и Финляндией можно будет нанести удар по ее кредиту на международном финансовом рынке, что должно оказать воздействие и на правительство, и на финские буржуазные круги, расколоть единый антисоветский фронт в Финляндии, сложившийся «на почве ингерманландской кампании»[773].

Отклонение предложения Стомонякова о закрытии советского консульства в Выборге и финского консульства в Ленинграде (обсуждавшегося Политбюро еще в сентябре 1930 г.)[774], а также другой рекомендованной НКИД меры – демонстративной проверки советско-финской границы[775], свидетельствует, что Политбюро более скептически, нежели руководство НКИД, относилось к применению жестких конфронтационных методов воздействия на Хельсинки и предпочитало ограничить их пропагандистско-дипломатическими акциями. Неясно, было ли это сравнительное миролюбие продиктовано более глубоким пониманием внутреннего положения в Финляндии или нежеланием принять на себя инициативу враждебных акций в отношении соседнего государства в то время, как в Женеве и Париже советская дипломатия пыталась вывести СССР из состояния полуизоляции.

Принимая решение о направлении финляндскому правительству двух советских нот, советское руководство уже знало о предстоящем вручении ему ноты Финляндии по ингерманландскому вопросу (об этом Вестерлунд неожиданно для заведующего 1 Западным отделом НКИД Н.Я. Райвидом заявил в беседе с ним 16 мая)[776].

Согласно официальному советскому сообщению, Н.Н. Крестинский вручил одобренную Политбюро ноту финскому поверенному в делах уже 17 мая[777], в действительности это произошло на следующий день. Нота состояла из пяти пунктов, в ней (1) констатировалось усиление вражды и ненависти к Советскому Союзу в Финляндии; (2) в качестве примера антисоветской пропаганды указывалось на использование тезиса о преследовании в СССР «ингерманландского племени»; (3) заявлялось о недопустимости обвинений судебных органов Финляндии в том, что полпред СССР оказывал финансовую помощь одному из обвиняемых в коммунистической пропаганде; (4) финская сторона обвинялась в непринятии мер в отношении лиц, виновных в «перебросках»; (5) выражался протест против кампании бойкота советского экспорта в Финляндии.

Эти преданные огласке заявления были усилены вербальной нотой с обвинениями в осуществлении вооружений на островах и побережье Финского залива, нарушающими положения мирного договора:

«Вербальная нота Финляндскому правительству. 17.5.1931.

По имеющимся в распоряжении Правительства Союза Советских Социалистических Республик сведениям, Военным ведомством Финляндии

а) построены бетонные платформы для тяжелой артиллерии на северной части острова Гогланда;

б) сооружены на островах Сескар, Лавенсаари и Пениссари базы для военных гидросамолетов;

в) сооружены на островах Сескар и Лавенсаари военно-наблюдательные посты;

г) установлены в районе бывшего форта Ино батареи с сектором обстрела, простирающимся за пределы финляндских территориальных вод.

Поскольку наличие такого рода сооружений и вооружений представляет весьма серьезное нарушение ст. ст. 13, 14 и 15 Мирного договора между Российской Социалистической Федеративной Советской Республикой и Финляндией, заключенного 14 октября 1920 г., полномочное представительство Союза Советских Социалистических Республик просит дать разъяснения по поводу указанных мероприятий финляндского военного ведомства»[778].

После получения этих нот Вестерлунд отправился в миссию и через 40 минут, вернувшись в НКИД, вручил финскую ноту по «ингерманландскому вопросу», присланную из Хельсинки еще 14 мая[779]. Через несколько дней финское правительство дало официальный ответ на советскую вербальную ноту от 17 мая[780].

В ходе беседы, состоявшейся 19 мая в Женеве на фоне начатой «нотной войны», министр иностранных дел А. Юрье-Коскинен заверил М.М. Литвинова в мирных намерениях Финляндии и предложил заключить торговый договор и пакт о ненападении. Нарком заключил из этого, что финское правительство осознает слабость своих позиций[781].

24 мая 1931 г.

Опросом членов Политбюро

64/11. – О Финляндии.

а) утвердить проект ноты НКИД с поправками (см. приложение);

б) ноту опубликовать в печати.

Выписка послана: т. Крестинскому.

Протокол № 40 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.5.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 10. Л. 62.

Обсуждавшаяся Политбюро нота являлась ответом на демарш правительства Финляндии по поводу нарушения прав населения Ингерманландии[782]. Договоренности о защите прав ингерманландцев, достигнутые при заключении мирного договора 1920 г. давали правительству Финляндии некоторые основания для дипломатического вмешательства. В заявлении представителя правительства РСФСР П. М. Керженцева на 12-м пленарном заседании Мирной конференции в Юрьеве (Тарту) 14 октября 1920 г. утверждалось, что финское население Петроградской губернии «имеет право в пределах общих законов и постановлений государства свободно регулировать дело народного просвещения, общинное и междуобщинное управление, а равно местное судопроизводство, право принимать все необходимые общие меры для подъема своего хозяйственного положения, право осуществлять упомянутые выше цели через необходимые органы представительства и исполнительные органы, субсидируемые общими средствами, согласно с действующим законодательством, право в деле народного просвещения, а равно и в других внутренних делах свободно пользоваться языком местного населения»[783].

При подготовке финской ноты бывший министр иностранных дел Я. Прокопе рекомендовал своему преемнику А. Юрье-Коскинену учесть, что «имеющееся в протоколах переговоров о мире в Тарту одностороннее [советское. – Авт.] заявление не дает нам сколько-нибудь надежной основы», а попытка финского правительства «получить двустороннее определение в тексте мирного договора или хотя бы подобное обязательство со стороны России» не увенчались успехом. К тому же советское заявление 1920 г. было ограничено «ссылкой на верховенство норм общего законодательства Советского государства». Прокопе призывал не забывать об отсутствии у европейских правительств желания впутываться в ингерманландский вопрос, риск растратить «морально-политический капитал», приобретенный Хельсинки благодаря способности избегать кризисов в отношениях с Россией, что обеспечивало Финляндии гораздо более выгодные, чем другим странам-лимитрофам, условия внешних займов[784].

8 мая Государственный совет под председательством президента П. Э. Свинхувуда одобрил подготовленную Юрье-Коскиненом ноту финского правительства[785]. В ней подчеркивалось, что правительство Финляндии не желает вновь поднимать вопрос о юридической природе сделанного в 1920 г. советской делегацией заявления, как и касаться темы, в какой степени соответствует духу договора практическое осуществление экономических, образовательных и прочих прав финского населения Ингерманландии. Однако финское правительство рассматривало заверения советской стороны как признание за ингерманландским национальным меньшинством права и в дальнейшем проживать на своей территории. Если же значительная часть этого населения высылается и перевозится в далекие и чужие края, то это означает отказ от принципов заявления 1920 г. Финская нота от 16 мая, адресованная исполняющему обязанности наркома Н.Н. Крестинского, была вручена Вестерлундом 18-го; в тот же день перевод ноты был срочно передан Сталину.

Подготовленный НКИД проект ответной ноты был сообщен Генеральному секретарю 23 мая. Ее текст, приложенный к записке Стомонякова в Политбюро, незначительно отличался от опубликованной в «Известиях», внесенные Политбюро поправки носили исключительно редакционный характер[786]. В утвержденной Политбюро (и опубликованной в «Известиях» 26 мая) ноте утверждалось, что заявление представителя РСФСР от 14 октября 1920 г. имело «исключительно информационный характер в смысле освещения вопроса о пользовании финским населением бывшей Петроградской губернии правами, предоставляемыми законами Российской Социалистической Федеративной Советской Республики проживающим на территории последней национальным меньшинствам». Советское правительство поэтому отклоняло содержащуюся в ноте Вестерлунда «попытку вывести из этого заявления какие бы то ни было права для Финляндского правительства и, в частности, право наблюдать за применением к финскому населению Ленинградской области советских законов о национальностях СССР или вести по этому вопросу переговоры с правительством Советского Союза». Финское обращение расценивалось как «вмешательство во внутренние дела СССР», которое, в силу этого, «не может подлежать рассмотрению по существу». Отповедь Москвы завершалась следующим заявлением: «Посылка Правительством Финляндии и опубликование им своей ноты от 16/18 мая сего года, является объективно политической поддержкой контрреволюционной борьбы ничтожной кучки кулаков Ленинградской области против перехода всего населения к новым, более передовым формам сельского хозяйства»[787].

Крайняя резкость советского ответа стимулировала появление в конце мая среди населения Финляндии новой волны слухов о близком военном конфликте с СССР. 28 мая, по возвращении из Женевы, Юрье-Коскинен поспешил дать интервью, выдержанное в примирительных тонах и содержащее упреки финской прессе за нагнетание напряженности в советско-финских отношениях. Одновременно, поверенный в делах Вестерлунд отмечал неудачу всего ингерманландского демарша, который следовало предпринимать только при «гарантированном получении плюсов» и при наличии надлежащих юридических оснований[788].

25 мая 1931 г.

45. – О ноте Финляндии (т.т. Крестинский, Стомоняков).

Поручить коллегой НКИД на основе обмена мнений внести проект постановления в Политбюро.

Выписка послана: т. Крестинскому.

Протокол № 40 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.5.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 10. Л. 60.

На Политбюро докладывался вопрос о подготовке ответа на ноту финского правительства от 21 мая 1931 г., опровергавшую все обвинения в вооружениях островов в Финском заливе и форта Ино (она была незамедлительно опубликована в финской прессе). В ноте выражались удивление и сожаление по поводу того, что правительство СССР «нашло возможным адресовать в своей вербальной ноте Правительству Финляндии обвинения, лишенные оснований, и ставить под подозрение, без оснований, перед общественным мнением наций добрую волю Финляндии соблюдать договора, заключенные ею».

Этот ответ (и факт его публикации) вызвали в Москве сильное недовольство, однако по поводу реагирования на него мнения в руководстве НКИД разделились. Как следует из записки Б.С. Стомонякова Генеральному секретарю ЦК ВКП(б), при обсуждении этого вопроса на Коллегии НКИД исполняющий обязанности наркома Н.Н. Крестинский выступил против направления ответной ноты, предлагая тем самым считать эту тему исчерпанной. На состоявшемся по поручению Политбюро заседании Коллегии (вероятно, 26 или 27 мая) большинством голосов было решено дать Хельсинки ответ, выдержанный в обтекаемых выражениях. При этом, вероятно, учитывалось, что сведения о нарушении Финляндией военных статей мирного договора, предоставленные IV Управлением Штаба РККА в НКИД, могут являться недостоверными. Особую позицию вновь занял Б.С. Стомоняков. Представляя Сталину выработанный Коллегией проект ноты, он предлагал дополнить его указанием на то, что обвинения советской стороны «находили и находят подкрепление в известной правительству Финляндии агрессивной в отношении СССР деятельности не только влиятельных общественных кругов, но даже и бывших выдающихся представителей финляндской армии, относительно доброй воли которых соблюдать договорные обязательства в отношении СССР не могли не существовать достаточные законные сомнения»[789]. Стомоняков упускал из виду то, что подобная аргументация заставляла усомниться в наличии у советской стороны каких-либо иных данных, кроме знаний о внешнеполитических симпатиях и антипатиях высшего армейского командования Финляндии.

В конечном итоге Сталин и его коллеги Политбюро решили вообще не реагировать на полученный от правительства Финляндии ответ, согласившись, таким образом, с позицией Н.Н.Крестинского[790].

5 июня 1931 г.

Опросом членов Политбюро

68/68. – О ноте Финляндии.

Финскую ноту по вопросу вооружения Финляндией форта Ино и некоторых островов в Финском заливе оставить без ответа.

Выписка послана: т. Крестинскому.

Протокол № 41 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.6.1931.—РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 10. Л. 69.

Это постановление завершало рассмотрение в Политбюро и НКИД способов реагирования на предполагаемое военное строительство в приграничных районах Финляндии[791]. Основой для этого решения явилось обращение исполняющего обязанности наркома Н.Н. Крестинского к И.В. Сталину 31 мая. Крестинский отмечал, что с момента предоставления проекта ответной ноты (27 мая) ситуация в Финляндии значительно изменилась: советские ноты от 18 и 24 мая оказали свое действие на правительство Финляндии и на общественно-политические круги; и глава МИД Юрье-Коскинен выступил с осуждением антисоветских акций[792]. Поэтому Крестинский считал по существу нежелательным направление Хельсинки какой-либо новой ноты. Вопрос об ответе на финскую ноту предлагал рассматривать под совершенно иным углом зрения – удобно ли оставить ноту Финляндии без ответа, предоставляя ей преимущество последнего слова. Крестинский не видел большой беды в том, что оно – «по маленькому несущественному вопросу» – осталось бы за финнами. «Ведь все равно наша ответная нота, – писал он, – не будет звучать победоносно, будет содержать элементы оправдания нашей первой ноты и может только ослабить впечатление от наших основных политических нот». Перед отправкой письма И.В. Сталину Крестинский склонил на свою сторону ранее придерживавшихся иной точки зрения членов Коллегии НКИД и полпреда Майского[793].

16 июня 1931 г.

15. О телеграмме Варшавского корреспондента ТАСС (т.т. Крестинский, Долецкий).

а) Признать, что ошибка, допущенная варшавским корреспондентом ТАСС’а и в самом ТАСС’е при редактировании его телеграммы имеет политический характер.

б) Предложить ТАСС’у принять меры к тому, чтобы подобные ошибки впредь не допускались.

в) Варшавского корреспондента ТАСС снять с работы.

Протокол № 43 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 16.6.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 830. Л. 4.

Вопрос «о недопустимых ошибках» Н.А. Вальдена, незадолго до того назначенного корреспондентом ТАСС в Варшаве, был поставлен в письме Н.Н. Крестинского ответственному руководителю ТАСС Долецкому (с направлением копии в адрес Генерального секретаря ЦК ВКП(б). Крестинский отмечал искажения, допущенные Вальденом при передаче материалов польской прессы в Москву. Особенное возмущение в НКИД вызвало сообщение корреспондента от 20 мая 1931 г., будто в первой же статье Станислава Мацкевича (Цата) в издаваемом им консервативном виленском «Слове», опубликованном по возвращении из СССР, признавалось, что он совершил эту поездку по указанию Второго отдела Главного Штаба и в его интересах. На деле, указывал Крестинский, Мацкевич в своей статье подтверждал, что посетил СССР в качестве независимого журналиста, стремящегося объективно разобраться в происходящих процессах[794]. Резкая реакция руководителя НКИД на ложное сообщение Вальдена отчасти объяснялась тем, что дипломатическое ведомство ранее убедило ОГПУ и другие органы политического контроля в целесообразности удовлетворить обращение Мацкевича о въезде в СССР, несмотря на его репутацию реакционера и антисоветчика[795].

В своем письме заместитель наркома высказал также общие соображения об обеспечении точности передачи по каналам ТАСС информации, предназначенной для партийных и государственных органов, недопущении в ней пристрастных комментариев, которые, по мысли Крестинского, могут быть составлены и в Москве, в случае, если переданное сообщение найдет отражение на страницах советской печати. Эти соображения не получили прямого отражения в постановлении Политбюро. Вероятно, в этом и других эпизодах[796] сказалось настороженное отношение руководства ЦК к обращениям НКИД, которые, в случае их принятия, фактически равнялись установлению контроля этого ведомства над публикацией материалов на международные темы[797].

Н.А. Вальден был немедленно отозван из Варшавы, невзирая на попытки коллектива полпредства защитить своего молодого товарища, пристрастность которого[798] оказалась чрезмерной даже для московских инстанций.

20 июня 1931 г.

Решение Политбюро

12/21. – О Финляндии (т.т. Крестинский, Стомоняков).

Послать финляндскому правительству краткую ноту, в которой:

а) констатировать, что финляндское правительство, несмотря на протесты СССР, остается при своих взглядах и что оно, следовательно, будет и впредь попустительствовать творящимся безобразиям, на которые мы указывали в таких-то (перечислить) нотах;

б) указать, что советское правительство считает, ввиду сказанного, что ответственность за вытекающие из этого последствия целиком ложится на финляндское правительство.

Выписка послана: т. Крестинскому.

Протокол № 44 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 20.6.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 10. Л. 91.

Получение 4 июня 1931 г. ответа финского правительства на советскую ноту от 18 мая поставило руководство НКИД перед необходимостью выработки дальнейшей линии поведения. Новая нота была достаточно сдержанной. Кроме того, финская сторона за истекший период времени неоднократно предпринимала шаги для снятия напряженности в отношениях с СССР. В Коллегии НКИД ноту Финляндии расценили как переход на оборонительные позиции. Стомоняков считал, что цели, указанные в его письме Сталину от 16 мая, были достигнуты и этим объяснял вывод Коллегии о необходимости закончить переписку с Финляндией короткой спокойной нотой, проект текста которой и предлагалось обсудить на заседании Политбюро. Проект включал три пункта, в отличие от констатирующей части данного решения Политбюро, но смысловых различий между ними не было[799]. В отличие от предшествующих случаев обращения по проблемам отношений с Финляндией, руководство НКИД не просило срочного рассмотрения этого дела на Политбюро.

Финская миссия в Москве полагала, что нотой от 4 июня конфликт можно было считать разряженным и что ответной ноты ожидать не следует; полной неожиданностью для нее стало получение ответной ноты в 6 часов вечера 22 июня. Вестерлунд выдвинул несколько объяснений этому шагу советских властей. Их главным мотивом он считал соображения престижа («амбиции последнего слова»), к которым прибавлялось влияние других факторов – улучшение отношений СССР с Западом и политические процессы в Финляндии (недавние слухи о возможности войны с Россией, вызванные появлением у финских берегов советских военных кораблей; празднование «Дня лотты» и проведение финно-угорского культурного съезда, способствовавшие оживлению лапуаских настроений). Вестерлунд отмечал, что в Москве надеются: пораженные экономическим кризисом «карликовые империалисты» скоро встанут на колени перед нею[800].

21 июня 1931 г.

Опросом членов Политбюро

12/3. – О Варшавской конференции по лесу.

Командировать на конференцию т. Пора.

Протокол № 45 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.6.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 832. Л. 2.

Свое согласие принять участие в конференции выразили все крупнейшие европейские страны-лесоэкспортеры, общий экспорт которых составлял 84 % всего лесоэкспорта. Если в начале 1931 г. шведские и финские экспортеры пытались придерживаться более высоких цен на свою продукцию, чем те, которые предлагались советским «Экспортлесом», то затем им пришлось пойти на снижение цен из-за выброса на рынок крупных партий польского и американского леса и резко ухудшившейся экономической ситуации в Германии. В результате «разразилась вакханалия цен» (по выражению «Бюллетеня Экспортлеса»). Единственный вопрос, по которому удалось достичь участникам согласия, – принципиальное одобрение введения контингентирования лесного экспорта[801].

8 июля 1931 г.

Опросом членов Политбюро

26/8. – О конвенции по экспорту ржи.

Принять с поправкой следующие предложения Наркомвнешторга:

а) Разрешить тов. Киссину приступить к переговорам с представителями польского и германского правительства о заключении со всеми основными экспортерами конвенции по экспорту ржи.

б) В ходе переговоров подчеркивать, что целью конвенции является нормирование рынков, а не повышение цены.

в) Соглашение должно быть заключено не более, как на один год, и построено на следующих условиях:

1) квота СССР – не менее 50 % мирового экспорта.

2) В случае неиспользования квоты отдельными странами – пропорциональное увеличение нашей квоты.

3) Отказ от фиксации цен.

4) В пределах квоты – сохранение за нами наших естественных рынков.

5) Сохранение самостоятельных организаций по ведению продаж.

6) Организация экспортерами банковского финансирования запасов нашей ржи в СССР.

Выписки посланы: т.т. Розенгольцу, Крестинскому, Микояну, Рудзутаку.

Протокол № 48 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 10.7.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 10. Л. 111.

Начало обсуждения возможного соглашения с Польшей о координации поставок ржи на мировой рынок относится к 1930 г. и связано с заключением польско-немецкой ржаной конвенцией (17 февраля 1930 г.). К концу 1930 г. ведшиеся в Берлине советско-польские переговоры о ржаном экспорте были прерваны (по утверждению директора департамента внешней торговли министерства торговли и промышленности Польши Соколовского, из-за «полной неуступчивости» советской стороны)[802]. Дискуссии по этому поводу в Москве (с участием НКИД и НКВТ) в первой половине 1931 г. не привели к определенному решению, несмотря на «чрезвычайный интерес поляков», которые обращались с официальными запросами к председателю акционерного общества «Союзэкспортхлеб» Киссину во время его пребывания в Лондоне, Женеве, Берлине. При этом польские представители информировали немцев о якобы проявленной Советами инициативе в этом деле. Германские правительственные круги отреагировали заверением, что если СССР того желает, то Германия готова пойти на трехстороннее соглашение[803].

18 июня 1931 г. посланник Польши в Москве сообщил члену Коллегии НКИД Стомонякову о предложении министра земледелия Польши Я. Полчинского заключить трехстороннюю конвенцию Польши, СССР и Германии об их совместном выступлении на мировом рынке. С. Патек при этом упомянул, что при сложившемся соотношении экспорта ржи доля СССР примерно равна доле Польше и Германии вместе взятых[804]. Это побудило Стомонякова запросить наркома внешней торговли об «окончательном решении по вопросу о заключении ржаной конвенции с Польшей»[805]. Судя по имеющимся материалам, соответствующие предложения НКВТ не вызвали возражений в НКИД, что позволило Политбюро утвердить их «в бесспорном порядке» (т. е. опросом). Авторство и существо поправки к предложению Наркомвнешторга выяснить не удалось.

Месяцем позже А.И. Микоян поставил на заседании Политбюро вопрос «О соглашении с немцами по ржи». Из членов Политбюро на заседании присутствовали лишь Калинин, Куйбышев, Молотов и Рудзутак. Вероятно, в силу этого обстоятельства было постановлено лишь «предложить т. Микояну разослать материалы всем членам Политбюро и внести 10.VIII. с.г. в Политбюро»[806]. Существо и исход возникшей в Кремле дискуссии прояснить не удалось.

В ходе переговоров Киссина с польскими представителями Жмигродским и Бронским, состоявшихся в начале августа 1931 г. в Берлине и продолженных в конце сентября в Москве, определились разногласия по трем группам вопросов. Советская сторона настаивала на закреплении в конвенции следующих условий: (1) изменение соотношения квот советского и польского экспорта до уровня 3:1; (2) ограничение функций советско-польской комиссии исключительно контролем и регулированием сбыта (как то предусматривалось и германо-польским соглашением); (3) финансирование сделанных, но еще не вывезенных из советских портов партий ржи. Поляки ссылались на то, что в 1930 г. фактическое соотношение советского и польского вывоза составляло 2:1 и предлагали наделить комиссию оперативными функциями. Наибольшие затруднения выявились в связи с невозможностью для Польши выделить кредиты для краткосрочного финансирования советского экспорта. 20 сентября Киссин заявил Жмигродскому, что, если такое решение не будет достигнуто, «то навряд ли договор может быть осуществлен», тем более что часть урожая 1931 года «Экспортхлебом» уже реализована и интерес к достижению соглашения с Польшей уменьшился[807]. В ноябре-начале декабря 1931 г. Патек и Жмигродским возобновили предложение о начале официальных переговоров о ржаной конвенции. Член коллегии НКВТ Ш.М. Дволайцкий дал полякам согласованный со Стомоняковым ответ: находящиеся в Берлине заместитель наркома Вейцер и председатель «Экспортхлеба» Киссин, «в случае обращения к ним представителей польской стороны, готовы будут в любой момент приступить к переговорам»[808]. К этой проблеме Политбюро вернулось в начале 1934 г, санкционировав вступление Советского Союза в соглашение с Германией и Польшей о регулировании экспорта ржи[809].

До конца 1933 г. в советско-польских переговорах рассматривалась возможность взаимодействия лишь в одной из областей возможной координации экспорта; осенью 1933 г. Политбюро санкционировало вступление СССР в переговоры с Польшей о реализации некоторых лесных материалов[810]. Ведшиеся в начале 30-х гг. аналогичные переговоры с Германией охватывали более широкую номенклатуру сельскохозяйственного экспорта и, в отличие от дискуссий о тройственном ржаном соглашении, привели к конкретным договоренностям[811].

25 июля 1931 г.

11. – О Польше (Крестинский).

а) Принять предложение НКИД.

б) Вопрос о военных атташе поставить на рассмотрение Политбюро 30 июля с.г. с вызовом т. Богового.

Выписка послана: т. Крестинскому.

Протокол № 51 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.7.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 10. Л. 127.

Вечером 11 июля представителями польской контрразведки была задержана машина торгпредства, в которой находился заместитель советского военного атташе В.Г. Боговой. Задержание Богового произошло во время его агентурной встречи с майором Демковским[812]. Конфуз усугублялся тем, что за три дня до очередной (и оказавшейся последней) встречи с Демковским В.Г. Боговой присутствовал на завтраке у С. Патека, в котором приняли участие заместитель министра иностранных дел Ю. Бек и начальник Восточного отдела МИД Т. Шетцель[813]. 16 июля польская пресса сообщила об аресте Демковского и о предании его чрезвычайному суду по обвинению в шпионаже, а 19-го июля – о его расстреле[814]. МИД Польши не выдвинул требований об отзыве Богового; о том, что Демковский вел шпионаж в пользу СССР в прессе первоначально также не сообщалось. 16 июля, с разрешения начальника IV Управления Штаба РККА Берзина и замнаркома по иностранным делам Крестинского, Боговой выехал в Данциг. Новая директива, выехать в Москву, пришла с запозданием и не застала его на месте. Исполнявший обязанности наркомвоенмора Гамарник счел поспешный отъезд военного атташе «большой ошибкой»[815]. 18 июля польская печать поместила сообщение о вызове атташе Богового в Москву. «Поведение поляков, хотя через прессу ясно указавших, что дело Демковского связано с нами, но не развернувших кампанию против нас, поведение Демковского на суде и расстрел его меняют нашу установку о том, что этот провал связан с провокацией со стороны Демковского», – подводил первые итоги этого дела временный поверенный в делах СССР в Польше[816]. Несколькими днями позже «к делу Демковского присоединилось еще дело инж. Станишевского, к нашему несчастью тоже связанного с т. Боговым». «В газетах не было помещено ни одной статьи с требованиями, призывами и т. д., – докладывал Бровкович, – Однако, благодаря тому, что упор в этой кампании был поставлен на обвинение в шпионской деятельности, даже и этой, скромной по форме, кампанией полякам удалось достигнуть цели, к каковой они на данном отрезке времени стремились, а именно изолирования нас [полпредства – Авт.][817]

В середине июля вернувшийся в Москву С. Патек поставил перед исполняющим обязанности наркома иностранных дел H.H. Крестинский вопрос об отзыве заместителя военного атташе. В ходе трех бесед на эту тему (18, 20 и 23 июля) Крестинский заявлял (сначала по своей инициативе, а затем с санкции Сталина), что дело Демковского представляется ему провокационным, но НКИД воздерживается от заявления протеста и резервирует свой ответ за запрос Польши до представления Боговым соответствующего доклада[818]. Ситуация действительно неясна, писал Крестинский Сталину, «есть много оснований предположить провокацию». Он считал, что следовало бы «повременить с нашим решением до приезда сюда Богового, если бы не обстоятельство», что 20 июля, одновременно с сообщением о казни Демковского, польская печать «распубликовала» «всю историю с указанием фамилии Богового и с помещением в газетах его портрета». Первоочередной вопрос, который замнаркома представил на разрешение Генеральному секретарю, состоял в том, что «если мы при таких обстоятельствах не напечатаем у себя в прессе ничего обо всем этом деле, и не дадим никаких официозных или хотя бы исходящих от самих газет комментарий, то это будет равносильно тому, что мы признаем виновность Богового в шпионаже». Ответственный руководитель ТАСС Долецкий настаивал на немедленном «опубликовании сообщений польских газет и резком комментарии», против чего высказался Я.Б. Гамарник, указывавший, что исходящие из Москвы опровержения вызовут полемику в прессе, а «буржуазное общественное мнение поверит, конечно, не нам, а полякам». Сам Крестинский «склонялся все-таки к тому, чтобы в печати не выступать и дело, таким образом, замолчать»[819]. Получив это письмо, Сталин немедленно провел «обсуждение варшавского дела», и 22 июля «Правда» и «Известия» сообщили о расстреле Демковского и интерпретации, которую эта история получила в «фашистской» прессе. «Рабочие и крестьяне СССР, конечно, легко поймут, – выражал надежду центральный орган ЦК ВКП(б), – что дело Демковского является чудовищной провокацией польских фашистов из пресловутого 2-го отделения генштаба или другого гнезда польских фашистских охранников против СССР. Цель этой провокации – облегчить авантюристическим кругам польской военщины порвать мирную политику СССР»[820].

23 июля Боговой вернулся в Москву и немедленно предстал перед Гамарником, дав утвердительный ответ на вопрос о том, «существовала ли связь между ним и Демковским»; только тогда догадки на этот счет руководителей советских разведывательных и дипломатических служб переросли в полную уверенность[821]. «Теперь необходимо решить, – писал сразу вслед за этим Сталину Крестинский, – как нам поступить дальше, чтобы ликвидировать официально это дело». Он указывал, что не следует настаивать на возвращении Богового в Варшаву уже хотя бы потому, что «поляки вряд ли дадут ему визу», «но при этом мы не можем просто оставить его здесь, не сделав полякам никакого реабилитирующего т. Богового заявления». Поэтому Крестинский предлагал разрешить ему «вызвать Патека и заявить ему примерно следующее: тов. Боговой приехал в Москву и сделал доклад своему правительству. В результате этого доклада совпра пришло к полному убеждению, что т. Боговой никакого отношения к приписываемому майору Демковскому предательству не имеет, что т. Боговой ведет себя вполне лояльно по отношению к поль[скому] пра[вительству]. Советское правительство не видит поэтому никаких оснований для отзыва т. Богового с его нынешнего поста. Учитывая, однако; что при создавшемся в официальных варшавских кругах отношении к т. Боговому, последнему было бы трудно выполнять возложенные на него обязанности, сов[етскому] пра[вительству] пришлось дать т. Боговому другое назначение»[822]. На следующий день после того, как Политбюро приняло предложение Крестинского, он пригласил польского посланника и сделал заявление, почти дословно воспроизводившее эту формулу[823].

В соответствии со второй частью постановления, 30 июля Политбюро вернулось к вопросу о военных атташе, однако не приняло содержательного решения. Резолюция Политбюро поручала Молотову «переговорить с т. Боговым и внести конкретное предложение в Политбюро»[824].

5 августа 1931 г.

12. – Об обмене списками с другими государствами о состоянии вооруженных сил, (т. Литвинов).

Принять предложение т. Литвинова в части, касающейся обмена списками между СССР, Польшей и Италией.

Выписка послана: т. Литвинову.

Протокол № 54 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.8.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 10. Л. 138.

Предложение об обмене официальными военными сведениями между СССР и другими государствами возникло вследствие противоречивого отношения Москвы к основным международным форумам европейской и мировой политики – Лиге Наций (деятельность которой до конца 1933 г. неизменно осуждалась) и Конференции по разоружению (в ее подготовке СССР активно участвовал с 1927 г.). По постановлению Совета Лиги Наций государства-участники Подготовительной комиссии представляли сведения о своих вооруженных силах мирного времени и военном бюджете для обеспечения последующих работ Конференции по разоружению. Советская дипломатия, заинтересованная в удержании завоеванных ей позиций в Подготовительной комиссии, была вынуждена искать пути выполнить постановление Лиги Наций, одновременно дистанцируясь от нее. 20 апреля Политбюро постановило «представленный НКИД проект ответа» Секретариату Лиги Наций «в основе принять» и поручило «окончательную редакцию ответа комиссии в составе тт. Ворошилова, Молотова, Калинина и Литвинова»[825]. Требуемые сведения о состоянии вооруженных сил СССР были направлены Совету Лиги Наций в апреле 1931 г. в конверте, адресованном Конференции по разоружению, и с пояснением, что Советский Союз не признает Совет Лиги в качестве инстанции по ее политической подготовке. Вследствие этого советские материалы не вошли в издаваемый Лигой «Военный Ежегодник».

В конце июля 1931 г., одновременно с обсуждением дела Богового, посланник Польши в Москве С. Патек информировал заместителя наркома Н.Н. Крестинского о письме, направленном его правительством в Секретариат Лиги Наций. В письме отмечалось, что в то время как «Военный Ежегодник» публикует официальные сведения всех государств о состоянии своих армий и военных бюджетах, об СССР в этой публикации имеются отрывочные и неполные сведения, полученные из неофициальных источников. Оговариваясь, что оно не делает упреков Советскому Союзу за возникшее положение, правительство Польши отмечало, что тем самым другие страны лишены возможности осведомляться о его вооруженных силах, и если оно и впредь не сможет знакомиться с официальными военными сведениями своего восточного соседа, то может счесть себя свободным от аналогичного обязательства. 30 июля 1931 г. Патек вручил Литвинову копию этого послания в Секретариат Лиги. Нарком напомнил о действительных мотивах действий советской дипломатии, приведшей к отмеченной в письме коллизии; «польское правительство должно было это понять». Больше всего руководителя НКИД беспокоило, что из-за утечки информации в Женеве и Варшаве польское письмо может быть опубликовано, после чего «возникновение полемики и неприятной полемики» (о недопущении которой Литвинов в июле 1931 г. договорился в Женеве с Залеским) станет неизбежно[826].

Желание избежать «возможных инсинуаций» явилось главным побудительным мотивом обращения наркома иностранных дел к Сталину и другим членам Политбюро. Полагая ненужным менять позицию СССР в отношении роли органов Лиги Наций при подготовке Конференции по разоружению, Литвинов видел выход в обмене «копиями посланных в Лигу Наций сведений с теми, которые этого пожелают», в первую очередь с итальянским послом, уже выразившим такую готовность. Относительно контактов по этому поводу с Польшей нарком выразился двусмысленно: «Можно было бы дать копию наших сведений также Патеку – в ответ на врученную мне копию письма в Лигу Наций». Оставалось неясным, имеет ли Литвинов ввиду, говоря об «обмене» с Польшей, лишь вручение ее представителю советских сведений либо также получение, наряду с письмом в Совет Лиги, ее собственной сводки. В проекте решения Политбюро Литвинов предлагал «разрешить НКИД обмениваться списками о состоянии вооруженных сил, предназначенных для конференции по разоружению с Италией, Польшей и другими странами, которые того пожелают»[827]. Политбюро отказалось предоставить НКИД право самому определять страны, с которыми может быть произведен обмен официальными военными сведениями[828], и поставило на первое место договоренность по этому поводу с Польшей.

6 августа, используя визит Патека в НКИД, Литвинов передал ему предложение об обмене военными сводками между правительствами Польши и СССР «в тех рамках, в каких предполагается давать эти сведения Лиге Наций для конференции по разоружению»[829]. МИД Польши ответил согласием; обмен сведениями предполагалось произвести в ходе встречи Литвинова с Залеским в Женеве в конце августа – начале сентября 1931 г. Это намерение не осуществилось из-за кампании, развернутой руководством НКИД по поводу вручения польским посланником «мнимого» проекта пакта ненападения между СССР и Польшей 23 августа[830]. В этих условиях нарком счел невыгодным просить Залеского о встрече, тогда как польский министр имел основания полагать, что инициатива должна исходить от Советов.

Удобный момент для обмена сведениями был упущен. По возвращению в Москву наркому пришлось выслушать сообщение поверенного в делах Польши в СССР о том, что польское правительство передало 15 сентября ответ по вопросам, предусмотренным решением подготовительной комиссии конференции по разоружению, сведения эти будут опубликованы Лигой Наций, а потому, по мнению Залеского, «специальное сообщение правительству СССР этих сведений будет лишено практического значения». Вину за создание положения, при котором августовская договоренность теряла смысл, МИД Польши возлагал на Литвинова. После неуклюжих усилий приписать Варшаве инициативу двустороннего обмена сведениями, Литвинов попытался поставить А. Зелезинского перед вопросом, отказывается польское правительство от своего решения обменяться с СССР военными сведениями. Поверенный в делах повторил, что польская сводка будет опубликована для всеобщего сведения, и заявил о согласии принять соответствующие советские материалы. «Тов. Литвинов закончил разговор тем, что заявил, что он придерживается решения правительства СССР об обоюдном обмене этими сведениями»[831]. О беседе с Зелезинским Литвинов информировал Секретаря ЦК ВКП(б) Кагановича[832]. Желая избежать обострения отношений с Москвой, МИД Польши согласился на выполнение первоначальной договоренности об обмене сведениями о вооруженных силах. 23 сентября в рабочем кабинете Литвинова, без тени торжественности, нарком и поверенный в делах обменялись сводками, составленными по идентичной схеме. Литвинов принес полуизвинения по поводу нелепости этой процедуры, заметив советнику польской миссии, что, «благодаря искажениям и неверному истолкованию польской прессой дипломатических шагов обоих государств», в конце августа – начале сентября «создалась обстановка, диктовавшая мне крайнюю осторожность и даже помешавшая моим встречам с Залеским в Женеве» и своевременному обмену официальными военными материалами[833].

20 августа 1931 г.

Решение Политбюро

13/18. – Об обмене нот с Литвой по вопросу о положении торгпредства СССР (т. Литвинов).

Принять предложение т. Литвинова об обмене нот с Литвой по вопросу о легализации торгпредства СССР в Литве.

Выписки посланы: т. Литвинову.

Протокол № 57 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 20.8.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 10. Л. 164.

Фактически пользовавшееся правами экстерриториальности советское торгпредство в Каунасе не имело юридически закрепленного статуса, что порождало трения с органами местного самоуправления и налоговыми органами при попытках получения в аренду земельных участков под складские помещения для транзитных грузов и в вопросах об уплате налогов. Эта тема дважды поднималась литовской стороной в 1930 г., но, поскольку литовское правительство оказалось заинтересованным в помощи Москвы в устранении напряженности во взаимоотношениях с Германией и в поддержке в польско-литовском конфликте, то на время он был снят с повестки дня, хотя 2 февраля 1930 г. Стомоняков и направил в полпредство в Каунасе проект обмена нот, «оформляющий положение торгпредства»[834]. В начале 1931 г., под влиянием осложнения отношений режима Сметоны-Тубялиса с оппозицией, вопрос снова стал актуальным. Торгпредство было извещено о том, что его коммерческая деятельность подлежит налогообложению. Одновременно литовское правительство согласилось в январе сохранять статус-кво, пока не будет разрешен вопрос со статусом торгпредства. С учетом того, что объемы экспорта в Литву оставались незначительными и размеры возможных финансовых потерь при уплате налога были мизерными, советская сторона в феврале 1931 г. на переговорах полпреда М.А. Карского с министром Д. Зауниусом дала принципиальное согласие на его уплату в размере 0,2 % дохода и в «паушальной» форме (при которой начисление производится с суммы, установленной не налоговым инспектором, а самим торгпредством)[835]. Поспешность НКИД и НКВТ объяснялась необходимостью устранить препятствия в работе «транзитных складов» в Каунасе и Мемеле (которые, по признанию сотрудников торгпредства и полпредства, на деле были ориентированы на рост советского экспорта в Литву)[836]. Однако с февраля 1931 г. литовское правительство, по инициативе которого были начаты переговоры, стало их затягивать. Временный поверенный в делах СССР А.В. Фехнер объяснял это тем, что условие советской стороны, при котором она соглашалась пойти на эвентуальную уплату налогов – сохранение предоставляемой Литве уступки в тайне (фиксация ее только в обмене нот, полное содержание которых не станет достоянием гласности), не устраивало власти Литвы, желавшие продемонстрировать оппозиции, неоднократно критиковавшей деятельность торгпредства, способность отстаивать интересы страны. При конфиденциальности этой договоренности обмен нот о статусе советского торгпредства, по мнению Фехнера, представлял интерес для литовского правительства лишь как акт, демонстрирующий «вовне» упрочение советско-литовских отношений, но и тогда полученный политический эффект был бы несопоставим с эффектом от пролонгации договора 1926 г.[837].

Пауза в переговорах о статусе торгпредства затянулась до середины июня, когда этот вопрос в беседе с Зауниусом (и вопреки установке Стомонякова, требовавшего дожидаться инициативы со стороны литовцев) был поднят полпредом Карским, обеспокоенным появлением новых критических статей в литовской прессе о работе торгпредства и судебными исками, в результате одного из которых был арестован текущий счет торгпредства[838]. В начале июля министр иностранных дел Зауниус пригласил на свою летнюю дачу Карского, который имел указания НКИД в случае отказа от советских предложений пригрозить закрытием торгпредства и сокращением торговли с Литвой[839]. 14 июля в Паланге Карский обсудил с Заунисом проблемы статуса торгпредства и транзита[840]. Полпред категорически отказался обсуждать проект подготовленный директором Восточного департамента МИД Литвы Дайлиде, поскольку в нем было опущено положение о недопустимости ареста счетов торгпредства, зато были положения об уплате торгпредством налога за все прошедшие годы, об установлении принципа нетто-баланса в двусторонней торговле. Зауниус согласился отозвать проект Дайлиде и вести в дальнейшем переговоры на базе советского проекта[841]. К началу августа 1931 г. сторонам удалось в принципе достичь компромисса. Условия соглашения НКИД представил на утверждение Политбюро.

29 августа 1931 г. Карский и Зауниус подписали «Протокол о правовом положении торгового представительства Союза ССР в Литве», а также приложенные к нему ноты (одновременно был произведен обмен ратификационными грамотами о продлении договора 1926 г.). Согласно ст. 3 Протокола, торгпред и его заместитель признавались членами дипломатического корпуса с вытекающими из этого статуса правами и привилегиями. Наиболее важной для Москвы была ст. 6, устанавливавшая, что ответственность торгпредства распространяется только на заключенные им частноправовые сделки и за действия советских государственных хозяйственных организаций, в соответствии с их статусом по законам СССР, они отвечают сами. В приложенных к протоколу нотах фиксировалось согласие Москвы «благоприятно относиться к развитию транзита через Литву» и распространить на нее те права в отношении транзита по территории СССР, которыми обладали государства, заключившие торговые договора с СССР (советско-литовский торговый договор не был заключен)[842].

30 августа 1931 г.

Решение Политбюро

19/28. – О Польше (т. Крестинский).

а) Признать неправильным выступление НКИД с опровержением по вопросу о переговорах с Польшей без предварительной постановки вопроса в Политбюро.

б) Предложить НКИД представить на ближайшем заседании Политбюро о дальнейшем ходе этого дела, до этого полемики и обсуждения на страницах печати не вести.

Выписка послана: т. Крестинскому.

Протокол № 59 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 30.9.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 10. Л. 177.

С марта 1930 г. руководители советской и польской дипломатии неоднократно рассматривали возможность возобновления переговоров о заключении гарантийного договора, что нашло отражение в зондажных беседах Антонова-Овсеенко с Залесским и Беком, Ольшевского с Сурицем и других контактах в конце 1930 г.[843] Впоследствии сообщения об инициативе советских представителей начать переговоры о советско-польском пакте ненападения или о ведении таких переговоров неоднократно опровергались в советской печати. 6 января по указанию НКИД газеты опубликовали «примечание ТАСС» к сообщению румынской газеты «Лупта». В материале ТАСС заявлялось, что «никакие переговоры о каком бы то ни было соглашении между СССР и Польшей за последнее время не имели места». 27 июля «Известия» снабдили телеграмму своего корреспондента в Париже редакционным добавлением: «Утверждение… о ведении между СССР и Польшей переговоров относительно заключения пакта ненападения не соответствуют действительности». 6 августа «по заданию НКИД» ТАСС послал за границу телеграмму: «Исходящие из Риги сведения, будто по инициативе французского правительства в Париже происходили переговоры между представителями СССР и Польши лишены всяких оснований». Сообщение «Chicago Tribune» о предстоящем заключении советско-польского пакта было передано в советских газетах за 23 августа с добавлением официозного примечания: «ТАСС уполномочен заявить, что в парижских переговорах ни в какой мере не затрагивались отношения договаривающихся сторон с третьими государствами, в том числе с Польшей; никаких переговоров между Москвой и Варшавой о пакте ненападения не ведется»[844]. Насколько удалось установить, эти разъяснения соответствовали действительности, хотя польская дипломатия пыталась создать впечатление, что если не официальные переговоры, то эпизодические беседы о заключении советско-польского пакта продолжались, и в июле 1931 г. Польша выдвинула новые предложения относительно условий его заключения[845]. Представители НКИД тем временем разъясняли, что завершение переговоров о договоре ненападения между СССР и Францией отнюдь не ставит в порядок дня вопрос о заключении аналогичного договора с Польшей и что, во всяком случае, французское посредничество в этом деле исключено[846].

23 августа посланник С. Патек вручил заместителю наркома Л.М. Карахану (временно заменявшему Б.С. Стомонякова) записку, озаглавленную «Текст договора о ненападении»[847]. Собравшаяся в тот же день Коллегия НКИД решила «не предпринимать с нашей стороны новых шагов в связи с документом»; «если в печати появятся сообщения о вручении поляками контрпроекта, выступить с опровержением и информировать корреспондентов о действительном положении вещей, подчеркивая, что документ, врученный Патеком 23-го августа представляет собой простое письменное изложение тех возражений, которые делались поляками в прошлом против нашего проекта пакта и которые только мешали заключению пакта»[848]. 25 августа в польской печати появилось сообщение телеграфного агентства ПАТ о том, что «в результате происходящего с 1926 г. обмена взглядов между польским и советским правительствами» польской стороной был передан новый проект договора о ненападении. Поскольку руководство НКИД считало проект Патека «образцом наглости» (из-за «требования» связать пакт СССР и Польши с заключением аналогичного советско-румынского пакта), то оно расценило демарш 23 августа не как проявление желания вступить в переговоры, а «наоборот», как свидетельство того, что «полякам нужен был этот шаг Патека для каких-то внешнеполитических маневров Польши – облегчение получения займа, шантаж Германии и Литвы, попытка примазаться к советско-французским переговорам, маневры по адресу Румынии или что-либо подобное»[849]. Особое беспокойство советских дипломатов вызывала реакция германских политических и правительственных кругов на противоречащие друг другу сообщения о польско-советских переговорах, и уже 26 августа советник полпредства С.И. Бродовский представил МИД Германии подробные успокоительные разъяснения относительно истории обсуждения пакта ненападения с Польшей в 1926–1931 гг.[850].

27 августа советские газеты опубликовали подготовленное в НКИД и утвержденное Литвиновым «Сообщение ТАСС»[851]. В нем не только отрицались утверждения о продолжении переговоров о пакте после их официального прекращения в 1927 г. (что соответствовало действительности), но и заявлялось, что врученный Патеком документ является «шагом назад» и уже потому не может привести к возобновлению переговоров. На следующий день ТАСС выступил с опровержением заявления французского агентства Гавас о якобы предпринятых в 1930 г. попытках советского правительства вступить в переговоры с Польшей о пакте ненападения[852]. Одновременно М.М. Литвинов (выехавший вечером 26 августа из Москвы в Женеву), находясь в Берлине для переговоров с министром иностранных дел Германии, сделал заявление представителям печати. Он повторил ранее сделанные опровержения и добавил, что «распространение слухов о несуществующих переговорах» «может вызвать лишь раздражение и полемику, чего надо избегать» в интересах советско-польских отношений[853].

Эти акции были предприняты без предварительного согласия Политбюро, работа которого в отсутствие находившихся в отпуске Сталина и Молотова, проходила под руководством Л.М. Кагановича. В письме о текущих делах, направленном Сталину 26 августа, Каганович не счел нужным упомянуть о демарше Патека и полемике, начатой вокруг него. Это вызвало резкий упрек Сталина. Дело заключения пакта ненападения с Польшей Сталин назвал делом «очень важным, почти решающим (на ближайшие 2–3 года)». «Вопрос о мире, и я боюсь, что Литвинов, поддавшись давлению так называемого “общественного мнения”, сведет его к пустышке. Обратите на это дело серьезное внимание, – поручал Сталин. – Пусть ПБ возьмет его под специальное наблюдение и постарается довести его до конца всеми допустимыми мерами. Было бы смешно, если бы мы поддались в этом деле общемещанскому поветрию “антиполонизма”, забыв на минуту о коренных интересах революции и социалистического строительства»[854].

Неизвестно, было ли мнение Генерального секретаря доведено до сведения членов Политбюро до их встречи. Вероятно, однако, что о позиции Сталина Кагановичу и находившимся в Москве его коллегам (Калинин, Куйбышев, Микоян, Орджоникидзе, Рудзутак, Чубарь) стало известно после 30 августа, а инициатива постановки вопроса «О Польше» родилась в Москве, причем не позже 29 августа. В адресованной Политбюро записке исполнявший обязанности наркома Н.Н. Крестинский предпринял всестороннюю защиту действий НКИД по опровержению заявлений польских и французских агентств о состоянии отношений СССР с Францией и Польшей. Крестинский уклонился от рассмотрения сути предложения польского правительства, расценив передачу его Патеком и сообщения об этом в прессе как «новый способ воздействия на Германию», который был «обезврежен» сообщением ТАСС от 27 августа, а повторное заявление ТАСС 28 августа «нейтрализовало» «последнюю попытку Польши» – переданную двумя днями ранее информацию агентства Гавас. Исполняющий обязанности наркома обходил вопрос о том, получил ли Литвинов разрешение ЦК ВКП(б) на публикацию заявления ТАСС от 27 августа. Что же касается официозного разъяснения, он «не согласовывал составленное в НКИД сообщение ТАСС’а с ПБ, потому что в одной своей части (о переговорах с Польшей) наше сообщение повторяло сообщения от 6/I, 27/VII, 6/VIII, 23/VIII и 27/VIII, а во второй своей части (о франко-советских переговорах) повторяло наши опровержения от 6/I и 27/VII, т. е. все это сообщение не содержало в себе ничего нового, не получившего в свое время санкции ПБ». Поскольку в своем ответном заявлении Гавас ограничился констатацией действительного обстоятельства («трижды за последние годы советское правительство предлагало Франции заключить договор о ненападении»), Крестинский заявлял, что «наше выступление от 28/VIII достигло своей цели». Интервью Литвинова немецкой печати (28 августа, Берлин) его заместитель оценивал как «исчерпывающее и очень убедительное», так что, говорилось в заключительной части записки в Политбюро, «мы можем не возвращаться больше официально и официозно к вопросам польско-советских и советско-французских переговоров»[855].

Несмотря на формальную неуязвимость аргументов НКИД, Политбюро не согласилось с основной предпосылкой его рассуждений – с тем, что предпринятая неделей ранее акция польского правительства не вносит ничего существенно нового в отношения с Польшей и потому не требует изменения советской внешнеполитической тактики. В точном соответствии с пожеланиями Сталина Политбюро взяло «это дело» под свой контроль, согласившись с НКИД лишь в том отношении, что с новыми выступлениями в печати следует повременить. Выжидательно-неопределенный характер резолюции Политбюро был, по-видимому, вызван растерянностью участников заседания, которые вынуждены были принимать решение по ключевому внешнеполитическому вопросу в отсутствие признанных лидеров – Сталина и Молотова.

3 сентября 1931 г.

Решение Политбюро

34/15. – О Финляндии.

Запросить т. Сталина.

Протокол № 60 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.9.1931 – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 832. Л. 183.

3 сентября 1931 г. и.о. наркома Н.Н. Крестинский обратился к Л.М. Кагановичу, с просьбой, «не дожидаясь послезавтрашнего заседания» Политбюро, решить в срочном порядке опросом, стоит ли соглашаться на сделанное 26 августа министром иностранных дел Финляндии А. Юрье-Коскиненом полпреду Майскому предложение об обмене сведениями о вооружениях. Несколькими днями позже руководитель МИД Финляндии повторил это предложение в беседе с М.М. Литвиновым в Женеве. Нарком сообщил в НКИД об отсутствии у него возражений против предложенной акции[856].

Несмотря на то, что прецедент обмена официальными сводками о вооруженных силах Политбюро был ранее создан[857], Каганович и его коллеги, вероятно, не рискнули взять на себя ответственность за принятие окончательного решения, не говоря уже о проведении его «в бесспорном порядке» – опросом (как предлагал Крестинский), и дело было отложено[858].

3 сентября 1931 г.

Решение Политбюро

36/17. – О Польше.

1. Предложить НКИД через своих представителей заграницей прощупать, как реагируют правительственные круги, главным образом во Франции и особенности в Польше, на сообщения ТАСС от 27 и 28 августа и на интервью т. Литвинова.

2. Предложить НКИД представить в Политбюро к 10 сентября подробный доклад о создавшемся положении и о возможных и необходимых наших шагах с нашей стороны.

Выписка послана: т. Крестинскому.

Протокол № 60 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.9.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 832. Л. 183.

2 сентября Н.Н. Крестинский направил «в Политбюро ЦК ВКП(б) тов. Кагановичу» «сводки откликов французской, польской и немецкой печати на нашу полемику с поляками и Гавасом по вопросу о польско-советском пакте». В обширной сопроводительной записке исполнявший обязанности наркома приводил дополнительные аргументы в пользу сделанных ранее официозных разъяснений относительно переговоров с Польшей. Первая группа этих аргументов была направлена на обоснование тезиса о том, что «Франция действительно не связывает подписание пакта с СССР с польско-советскими отношениями». Крестинский оговаривался, что «возможно… все переговоры о пакте являются чисто тактическим шагом со стороны Франции, что подписывать пакта с нами она не собирается, а ведет переговоры лишь для того, чтобы давить на Германию угрозой ее политической изоляции и толкать ее на политические уступки Франции». В любом случае, инициированные НКИД опровержения не нанесли ущерба «налаживанию наших отношений с Францией». Второй тезис Крестинского сводился к тому, что в результате публичных акций НКИД «отношения между нами и Германией лучше, чем когда бы то ни было»: «мы успокоили германские правительственные и политические круги, обеспечили себе полную поддержку Германии в Женеве и обеспечили благоприятную атмосферу для предстоящих в Германии импортных и экспортных переговоров, и для Согласительной Комиссии, на которую мы идем с худшим багажом, чем немецкая сторона». В записке Крестинского впервые признавалось, что «вопрос о переговорах» с Польшей все же может быть решен «положительно», но он отрицал, что августовские заявления СССР нанесли ущерб будущим переговорам с нею о пакте ненападения, напротив, «все возможности остаются»[859].

Неизвестно, состоялось ли 3 сентября обсуждение новой записки НКИД и было ли вынесено соответствующее решение. По свидетельству Л.М. Кагановича, рассматриваемое постановление было принято 5 сентября (т. е. в день проведения заседания Политбюро), после того как, «по получении Вашего [Сталина. – Авт.] письма затребовали новые данные от НКИД о Польше» и «слушали сообщение НКИД»[860]. Причины расхождений в датировке между протоколом и письмом Кагановича Сталину, написанному по горячим следам, можно объяснить лишь предположительно. Возможно, что на 3 сентября было намечено рассмотрение вопроса «О Польше», однако выяснилось, что, как писал Каганович, «никаких серьезных материалов у них [руководителей НКИД. – Авт.] нет», представленные «обзоры иностранной печати» и записка Крестинского от 2 сентября были сочтены недостаточной базой для решения. Есть основания полагать, что обсуждение и принятие постановления ПБ было перенесено на заседание 5 сентября, на этот день были приглашены Карахан и Крестинский (или один из них), после заседания соответствующая запись была сделана в оставленной пустой рубрике «Решения от 3.IX.31 г.»

В письме Сталину Каганович следующим образом резюмировал итоги обсуждения на Политбюро 5-го (или 3-го и 5-го) сентября: Первая задача польского предложения состояла в том, чтобы «напугать немцев», «заставить их пойти на политические уступки» Варшаве. С советской стороны, по «первому пункту сделано слишком много»: официальные заявления «действительно успокоили Герм[анское] пра[вительство] и немецкую прессу, но ударили сильно по польскому предложению по пакту, дав возможность изображать нас как встретивших холодно протянутую руку Польши».

Наряду с этим, писал Каганович, демарш Патека имел целью «подготовить возможность срыва франко-советского пакта» о ненападении, текст которого был парафирован в Париже 10 августа 1931 г., и подчеркнуть, что Польша не оказалась изолированной в связи с нашими переговорами с Францией. Эта интерпретация подкреплялась ссылкой на заявление Гавас от 27 августа и на передовую статью в «Le Temps» от 29 августа. Этот близкий к МИД Франции орган оспаривал заявление Литвинова в Берлине, утверждая, что, поскольку советское правительство не отказалось принять проект Патека и разговор о нем может быть продолжен, советско-польские «переговоры реально существуют». В заключении статьи «Le Temps» заявлялось: «Все заявления Литвинова не изменят того факта, что пакт о ненападении между Францией и СССР (а параллельно, разумеется, и экономическое соглашение…) будет заключен только в том случае, если Польша и Румыния будут также гарантированы от угрозы нападения со стороны СССР в форме ли непосредственного соглашения, или же соглашения трех держав. Без этого условия между Москвой и Парижем не будет заключен никакой пакт». Наконец, задачей польской акции 23 августа было «подчеркнуть пацифизм Польши. Она делает предложение о пакте, а мы поворачиваемся спиной». Политбюро пришло к выводу, что «наши коммюнике», где мы разоблачаем пацифизм Польши и ее неискренность, не достигли цели. Польша совершила официальный шаг, вручила проект пакта, мы никакого официального… ответа Польше не дали», лишь указав «через ТАСС и прессу, что Польша мошенничает». «Этого недостаточно, – делал вывод Каганович, – нужно совершить официальный шаг, который 1) подчеркнул бы нашу готовность заключить пакт, 2) содержал бы исчерпывающий текст пакта, приближающийся к тому проекту, который был нами вручен Польше в 1926 году с учетом элементов парафированного с Францией пакта, 3) отвергал бы и разоблачал бы нежелание Польши идти на пакт с нами с перечислением всех явно неприемлемых требований, в особенности, чтобы пакт с Польшей вступил в силу после подписания нами аналогичных пактов с прибалтами, 4) особо подчеркнул бы, что Польша выдвинула новое требование, никогда ею не выдвигавшееся, а именно, чтобы пакт с Польшей вступил бы в силу после того, как мы заключим пакт с Румынией.

Такой официальный акт выбьет почву и затруднит Польше и Франции игру в пацифизм, а нам даст возможность перед всем миром раскрыть карты. Кроме того, такой шаг затруднит Франции отступление от пакта с нами, ибо мы будем и перед Франц[узским] пра[вительством] козырять нашим предложением и сказать Франции: Вы колеблетесь из-за Польши, но вот мы готовы подписать с Польшей пакт такой же, как с Вами»[861].

Эти выводы, однако, не вошли в резолюцию Политбюро, которая по существу повторяла его предшествующее решение[862], скрывая наметившуюся эволюцию в пользу вступления в переговоры с Польшей о договоре ненападения. Вероятно, это было связано с отсутствием в Москве ведущих членов Политбюро (Сталина, Молотова, Ворошилова). Положение усугублялось сходным трудным положением в Наркоминделе: нарком М.М. Литвинов находился в Женеве, Б.С. Стомоняков, вышедший из отпуска 1 сентября, не приступал к своим текущим обязанностям и готовился к выезду в Берлин для участия в заседании советско-германской Согласительной комиссии[863]. Обязанности наркома были возложены на Крестинского (решительного противника сближения с Польшей как неизбежно влекущего за собой ухудшение отношений с Германией), Стомонякова замещал Карахан, склонявшийся к более взвешенной позиции. В результате нормальное функционирование Коллегии НКИД было нарушено, что создавало дополнительные сложности для Политбюро.

Между тем, изучив проект Патека и запись его беседы с Караханом, Генеральный секретарь пришел к убеждению, что Карахан «вел себя во время «беседы» глупо и неприлично». Сосредоточив огонь на Карахане (вероятно, и в силу личной неприязни, и по тактическим соображениям), Сталин дал раздраженную и вместе с тем проницательную критику линии, проводимой Наркоминделом в отношении Польши с конца 1930 г., и в особенности его реагирования на последний демарш польского посланника. «Карахан не понял того, что после истории с французами (опровержение ТАСС, данное 1 1/2 месяца назад), ни одно государство не решится взять на себя инициативу насчет пакта о ненападении без того, чтобы не получить «неприятности» от «оппозиции». Карахан не понял того, что нам, в конце концов, безразлично по чьей инициативе происходят переговоры, лишь бы был подписан нужный нам пакт. И вот, вместо того, чтобы уцепиться за повод, данный Патеком и его проектом, Карахан – по глупости – оттолкнул Патека и испортил дело. Что касается проекта Патека, то он ничуть не хуже первоначального проекта французов, послужившего, как известно, одной из баз переговоров между нами и французами. Для меня ясно, – заключал Сталин, – что Карахан и Литвинов допустили грубую ошибку». Однако Сталин воздержался от призыва форсировать переход к переговорам с Польшей, отметив, что для «ликвидации» этой ошибки «необходимо более или менее продолжительное время»[864]. В письме Сталина никак не отразилось его отношение к предложению «совершить официальный шаг», о котором писал Каганович двумя днями ранее.

10 сентября 1931 г.

Решение Политбюро

3/15. – О Польше (ПБ от 3.IХ.-31 г., пр. № 60, п. 36/17-2)

(т.т. Крестинский, Карахан, Стомоняков).

Поручить НКИД представить в Политбюро к 16 сентября с.г. серьезный обстоятельный доклад в письменной форме по вопросу о том, насколько серьезны намерения Польши в переговорах о заключении с нами пакта о ненападении, в связи с общим положением Польши и с группировками в правительственных и общественных кругах. Доклад НКИД поставить на обсуждение Политбюро 20 сентября с.г.

Выписка послана: т. Крестинскому.

Протокол № 61 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 10.9.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 1.

По всей вероятности, на Политбюро каждый из руководителей НКИД представил свои соображения относительно создавшегося положения. Намерения Польши, однако, оставались для Наркоминдела загадочными и вызывали разноречивые суждения. Полпред в Варшаве не смог получить убедительного ответа на вопрос, была ли Польша осведомлена Францией о советско-французских переговорах. По сведениям из журналистских кругов и немецкой миссии в Варшаве, в МИД Польши царил «разнобой»: Залеский «и особенно» Бек выступали за пакт с СССР, а Патек, якобы, был настроен отрицательно. Советские дипломаты недооценивали близости Бека к Пилсудскому и потому затруднялись в выводах относительно «воли маршала». Тем не менее, Антонов-Овсеенко считал «не исключенным, что предложение поляков нам серьезное. Оно максималистское, в учете возможной поддержки Франции, за каковую Залеский ныне берется в Париже»[865].

В свете сообщений в польской и французской печати, последовавших за демаршем 23 августа, «становится все более и более явным, что польские маневры по отношению к нам находятся в тесной связи с нашими переговорами с Францией о пакте ненападения», отмечали Л.М. Карахан и заведующий 1 Западным отделом Н.Я. Райвид. Они допускали, «что окончательное подписание этого пакта будет поставлено французами в зависимость от заключения нами пакта с Польшей».

Однако мотивы и тактика Польши оставалась для НКИД «все-таки достаточно неясными». Утверждение о том, что вручением проекта договора ненападения Варшава стремилась побудить немцев пойти на политические уступки ей (которое несколькими днями ранее выглядело убедительным, что отразилось в письме Кагановича Сталину), столкнулось с фактом антигерманской кампании в польской печати. Другим неясным фактором являлась позиция национальных демократов, влиянию которых на польскую политику традиционно придавалось преувеличенное значение; в НКИД были озадачены тем обстоятельством, что «пресса эндеков почти совсем не реагировала на перепалку между нами и Польшей в вопросе о пакте»[866]. 8 сентября члены Коллегии обсудили «вопрос о Польше», пришли ли они к общему заключению и в чем оно состояло, выяснить не удалось. Исполнявший обязанности наркома Крестинский заверял Кагановича, что 9 сентября, после обсуждения в Коллегии и «согласно постановлениям ПБ от 3/IХ», пришлет в ЦК ВКП(б) «соображения о создавшемся положении и о необходимых шагах». Такой документ не обнаружен; возможно, члены Политбюро к обсуждению 10 сентября получили лишь направленные им двумя днями ранее справку помощника заведующего 1 Западным отделом И.М. Морштына о переговорах между СССР и Польшей по поводу пакта ненападения в 1926–1927 гг. и перевод памятной записки Патека от 17 сентября 1927 г., в которой были сформулированы разногласия сторон[867].

10 сентября 1931 г.

Решение Политбюро

7/19. – О Латвии (т.т. Крестинский, Карахан, Стомоняков).

Снять вопрос.

Протокол № 61 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 10.9.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 2.

Вероятно, на рассмотрение Политбюро было внесено предложение о денонсации советско-латвийского торгового договора 1927 г. Первоначально идея использовать угрозу денонсации была выдвинута членом Коллегии НКИД Б.С. Стомоняковым в начале 1931 г. как маневр, «придуманный в целях воздействия на лат[вийское] пра[вительство] для прекращения травли против торгового договора». Стомоняков, ранее рассматривавший советско-латвийский торговый договор как своего рода «гарантийный договор», обеспечивающий определенную лояльность ведущих политических кругов Латвии в отношении СССР, был позднее вынужден существенно изменить свои излишне радужные оценки.

Недовольство рижских кругов торговым договором с СССР, помимо политических мотивов, не имевших прямого отношения ни к этому акту, ни к практике его выполнения, было обусловлено нежеланием СССР размещать в Латвии заказы на продукцию промышленности (в силу значительного несоответствия цен и качества изделий) и расширять закупки сельскохозяйственных продуктов (при этом с латвийской стороны в частных беседах неоднократно звучали заявления о том, что поскольку промышленность в значительной мере «находится в руках еврейского капитала», то получаемые от советских заказов выгоды никак не сказываются на благополучии латышей, занятых в основном в сельском хозяйстве). С другой стороны, в 1929/30 и 1930/31 договорных годах Латвия имела положительный баланс в торговле с СССР (16,5 и 14,1 млн. лат соответственно), а транзит через Латвию возрос с 562 тыс. тонн в 1928 г. до 787 тыс. тонн в 1931 г. (85,9 % всего латвийского транзита)[868]. Доля СССР достигла в латвийском экспорте в 1931 г. 20,2 %, в импорте – 9,4 %[869]. Экспорт из СССР в Латвию по сравнению с преддоговорным 1926/27 годом сокращался ежегодно в среднем на 12 %[870]. Однако, все это было неспособно остановить волну критики торгового договора с СССР. В марте 1931 г. советско-латвийские отношения оказались настолько натянутыми, что Б.С. Стомоняков предупредил полпреда А.И. Свидерского, что угрозу денонсации следует рассматривать как актуальную[871].

В конце апреля Б.С. Стомоняков предложил Свидерскому «создать заблаговременно аргументацию в пользу денонсации или невыполнения торгового договора», поясняя, что, пока не выяснится ситуация с заказами для Латвии, не следует выдвигать перед нею требований, которые та может легко исполнить и затем использовать этот факт против СССР в случае денонсации договора[872]. Летом 1931 г. полпредство и торгпредство получили указание максимально использовать размещение советских заказов в Латвии для благоприятного воздействия на предвыборную кампанию (ставка делалась на правых социал-демократов, у которых, в отличие о левых, оказавшихся «беспомощными» и «мягкотелыми», могла обнаружиться «воля к власти»). В развитие этих директив, 10 июля (перед своим уходом в отпуск) Стомоняков сообщил полпреду о дополнительном плане, проведение которого он намеревался предложить Коллегии НКИД по возвращении из отпуска в начале сентября. Речь шла о том, чтобы 10 или, самое позднее, 15 сентября (дата определялась намеченными на начало октября парламентскими выборами в Латвии) направить латвийскому правительству ноту с обвинениями в проведении антисоветской кампании, главным объектом которой стал торговый договор, и предложением заблаговременно приступить к переговорам о заключении договора на новых основах. Тем самым, сторонники добрососедских отношений с СССР могли бы утверждать, что латвийские правительства «своей неправильной политикой в отношении СССР… подрывали корни того дуба, который подкармливал и подкармливает своими плодами все латвийское народное хозяйство»[873].

Совпадение даты заседания Политбюро с указанной в июльском письме Свидерскому позволяет полагать, что инстанцией был рассмотрен этот «план Стомонякова». Причины снятия вопроса с обсуждения не ясны, и, вероятно, связаны с отсутствием как находившегося в отпуске И.В. Сталина, так и наркома внешней торговли А.П. Розенгольца. Отсутствовал и Литвинов, взгляды замещавшего его Крестинского часто не совпадали с точкой зрения Стомонякова (о чем свидетельствуют их записки Генеральному секретарю). Возможно, с учетом этих обстоятельств члены Политбюро предпочли бы, не отвергая предложения Стомонякова, не выносить решения по этому принципиальному вопросу, однако, поскольку, согласно высказанному выше предположению, речь шла об инициативе, которая имела смысл лишь в случае ее незамедлительного осуществления, откладывание решения было равносильно зафиксированному в протоколе «снятию вопроса».

20 сентября 1931 г.

Решение Политбюро

3. – О Польше (ПБ от 10.IX.31 г., пр. № 61, п. 3/15) (т.т. Литвинов, Крестинский, Карахан).

а) Отвергнуть установку т. Литвинова, изложенную им в записке от 15.IХ. с.г. в Политбюро ЦК по поводу Польши.

б) Исходя из прежних решений Политбюро о необходимости добиваться заключения пакта о ненападении с Польшей, предложить НКИД в 2-декадный срок представить в Политбюро свои соображения о мероприятиях, необходимых в связи с этим в данное время.

Выписки посланы: т. Литвинову; т. Карахану – п. «б»

Протокол № 63 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 20.9.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 9.

15 сентября вернувшийся из Берлина М.М. Литвинов направил членам Политбюро документ под названием «Экономическое и политическое положение Польши в связи с предложением пакта о неагрессии», подготовленный согласно решению Политбюро от 10 сентября. Проект доклада (записки) был разработан заведующим 1 Западным отделом Н.Я. Райвидом и референтом Б.Н. Николаевым не позднее 14 сентября и направлен членам Коллегии НКИД. Затем документ был изменен и дополнен каждым из ее членов, поскольку «связанная кратким сроком Коллегия не имела возможности коллективно и детально обсудить эту записку». Она состояла из семи разделов («Хозяйственный кризис в Польше», «Финансовые затруднения Польши», «Торговые отношения СССР с Польшей», «Внутриполитическое положение», «Внешняя политика Польши», «Советско-польские отношения» и «Заключение»). В своей записке Литвинов предупреждал, что получить аутентичную информацию о внешнеполитических планах оказалось невозможным. Как бы забывая об особенностях авторитарной системы Пилсудского, предельно сужавшей возможность для иностранных дипломатов узнавать о дискуссиях в правящих кругах и влиять на их исход[874], вину за это обстоятельство Литвинов был склонен возлагать на «наше Полпредство в Варшаве», которое «весьма слабо связано с общественными кругами. Польши, серьезных источников информации не имеет, и поэтому составители записки вынуждены были в политической части оперировать в значительной степени догадками, предположениями, непроверенными дипломатическими слухами и россказнями». «Более серьезно», по мнению наркома, были «обоснованы экономическая и финансовая часть»[875]. Основные тезисы первых четырех разделов состояли в том, что в силу глубины экономического кризиса Польша испытывает растущую нужду в иностранных кредитах, которая «побуждает… польское правительство к «миролюбивым» жестам во внешней политике в целях укрепления доверия иностранного капитала к Польше». СССР является «единственной страной, куда растет польский экспорт», «мы начинаем играть крупную роль во внешней торговле Польши». Однако, несмотря на то, что «в Польше растет заинтересованность в развитии экономических отношений с СССР», «до самого последнего времени польское правительство и промышленные круги скептически относятся к возможности и целесообразности заключения торгового договора с СССР». Внутриполитическое положение было рассмотрено крайне схематично, отчасти это оправдывалось ссылкой на то, что «состояние рабочего и крестьянского движения в Польше должно быть известно Политбюро из материалов более компетентных организаций». По мнению авторов доклада, «углубление экономического кризиса» создавало «угрозу основам буржуазной Польши», что приводило «к смягчению «оппозиции» по отношению к Пилсудскому со стороны н.[ациональных]-де[мо]к[рат]ов, ППС и крестьянских партий». С другой стороны, не вызывало «никакого сомнения», что связанный с кризисом рост симпатий к СССР в рабоче-крестьянских массах, «а также увеличение интереса к СССР со стороны хозяйственных кругов Польши», затрудняют правительству Пилсудского «сохранение вовне прежней агрессивности и враждебности по отношению к СССР и побуждают его к пацифистским жестам и маневрам по нашему адресу».

В разделах, посвященных внешней политике Польше, отмечалось, что «исчерпание локарнского периода германской политики» и хозяйственный кризис привели к обострению польско-немецких отношений, «правительственная пресса выступает против Германии, правительственные круги организуют антигерманские демонстрации». «Однако дальше этих тактических маневров правительство Пилсудского не пошло», оно «заняло выжидательную в дипломатическом отношении позицию», создавая впечатление, что «Польша заинтересована лишь в неприкосновенности польско-германской границы от ревизионистских поползновений германского национализма. Это поведение польской дипломатии по отношению к Германии целиком укладывается в рамки линии Пилсудского, всегда стремившегося к соглашению с Германией против СССР». В этом контексте акция Патека преследовала цель «ликвидации рапалльской политики», что могло бы подготовить сближение Варшавы и Берлина. Кроме того, предложение о пакте ненападения, основанное на принципе «круглого стола», было призвано смягчить польско-румынские разногласия и привести к усилению пошатнувшегося влияния Польши в Прибалтике.

Что касается отношения Польши к Советскому Союзу, то в ее тактике «в последние месяцы» отмечались «некоторые новые моменты» (являющиеся, впрочем, лишь «отражением новой международной обстановки») – примирительный тон заявлений официальных лиц и польской прессы, не изменившийся даже после отповеди Москвы в конце августа. В политических кругах Польши существуют различия по вопросу об отношении к СССР, «было бы, однако, неправильно предполагать», указывалось в записке НКИД, «что внешняя политика Польши может зависеть от отношения к ней тех или иных политических партий», в частности национальных демократов, – «направление внешней политики определяется планами диктатуры Пилсудского». Из окончательного текста доклада исчезло инспирированное сообщениями Антонова-Овсеенко предположение о наличии двух тенденций в «правительственных кругах» по поводу пакта с СССР. Было изменено и жесткое заявление о том, что программа Пилсудского, направленная на отторжение Советской Белоруссии и Советской Украины – при поддержке Франции и благожелательном нейтралитете Германии, – «остается в полной силе». Вместо этого в направленном Политбюро тексте подчеркивалось, что «в пределах правительственного лагеря законом является воля Пилсудского и его ближайшего окружения, по-прежнему стремящихся к осуществлению известных федералистических идей Пилсудского» и потому не имеющих «каких-либо серьезных намерений к улучшению отношений с СССР, в частности, к заключению пакта о ненападении с СССР». Главную причину акции 23 августа и «шумихи» вокруг него авторы доклада усматривали в «стремлении запугать Германию перспективой франко-польско-советского сговора, сводящего на нет все договора Германии с СССР» и привести ее «к осознанию необходимости поворота от СССР». Из этих положений вытекала позитивная оценка опровержений и заявлений, сделанных НКИД в конце августа: «Мы разоблачили легенду о польско-советских переговорах и тем самым успокоили находившуюся в большой тревоге Германию, а также Литву. Тем самым мы сорвали польско-французскую попытку нанести удар советско-германским и отчасти советско-литовским отношениям». Райвид и Николаев предлагали завершить доклад Наркоминдела выводом, в котором был бы учтен обмен мнениями на заседании Политбюро 3(5) сентября, т. е. указать, что залпом августовских разоблачений «осуществлена лишь одна часть нашей внешнеполитической задачи в отношении Польши. Вторая часть должна заключаться в том, чтобы в соответствующее, благоприятное для этого время, выявить нашу готовность к заключению советско-польского пакта о ненападении и тогда окончательно разоблачить антисоветские планы правительства Пилсудского».

В отзыве на проект доклада Н.Н. Крестинский сделал два частных замечания, усиливавших негативную тональность документа, но не возражал против заключительного предложения. Копии проекта были направлены также Стомонякову в Берлин и переданы Литвинову (вероятно, после его возвращения в Москву). Беседы, которые велись в Женеве между наркомом по иностранным делам и руководителями французской дипломатии, утвердили его во мнении, что поиск договоренности с Польшей, по меньшей мере, излишен. Высказывания Массильи «о желательности улучшения наших отношений с Польшей, иначе Франция попадет в трудное положение», Литвинов прокомментировал: «Исполняют какой-то неприятный долг», под «улучшением отношений» «можно понимать избежание полемики». На самом же деле, Польша «попала в неловкое положение даже перед Францией».

Бриан приехал на подготовительную сессию Конференции еще до отъезда Литвинова в Москву, но не обратился к нему с предложением о встрече. «Это доказывает равнодушие его к польским проискам, иначе он пожелал бы поговорить со мной о польско-советских предложениях»[876]. Процитированный выше абзац был снят, и записка приобрела следующее завершение: «Понятно, что наша позиция была бы еще сильнее, если бы мы в наших выступлениях подробно разоблачили те условия, которыми Польша сделала невозможным заключение пакта с СССР. Однако опубликование и критика этих условий в тот момент еще больше бы усилили полемику с Польшей, в которой мы не были заинтересованы»[877]. Таким образом, официальная записка НКИД окончательно приобрела характер апологии его действий, а Политбюро предлагалось ограничиться их полной поддержкой и пересмотреть высказанные под влиянием Сталина критические суждения.

В дополнении к этому документу Литвинов, «ввиду крайней серьезности проблемы польско-советских отношений, затрагивающих основы всей нашей внешней политики», счел «необходимым изложить вкратце свою точку зрения на эту проблему». В первой части составленной в энергичных выражениях записки Литвинова предлагалось признать, что «предпосылкой к обсуждению» отношений с Польшей являются следующие «совершенно бесспорные» положения. «Из Западных государств Германия является не только первой, но и единственной страной, установившей с нами полностью нормальные дипломатические отношения» (п. 1) и проявляет наибольшую заинтересованность в экономическом сотрудничестве с Советским Союзом (п. 2). Именно «о крепкий утес наших взаимоотношений с Германией» разбивались «попытки создания единого капиталистического фронта против СССР» (п. 3). Ослабление антагонизма между державами Согласия и Германией приводит к утрате этого фактора как важнейшей скрепы рапалльского сотрудничества, но, с другой стороны, «начатая Штреземаном политика сближения с Францией лишает Германию возможности продолжать считать отношения между СССР и Францией серьезным фактором советско-германских отношений», что предоставляет Москве дополнительную свободу маневра. «Иначе обстоит дело со вторым фактором рапалльской акции»: в отношении Польши «Германское правительство твердо отстаивает свой курс непримиримости» и потому «не может не придавать огромнейшего значения отношениям СССР с Польшей». Их «серьезное изменение» «автоматически влечет за собой со стороны Германии отказ от рапалльской политики и изменение, в сущности, советско-германских политических взаимоотношений» (п. 4). Неразрешимость вопроса о долгах и идеологическая антиверсальская установка СССР сильно ограничивают возможности сотрудничества с Францией даже после подписания с нею пакта о ненападении и торгового договора; перспектива прихода к власти в Англии консерваторов фактически исключает сближение с нею; «Италия не захочет оставаться единственной европейской страной, поддерживающей с нами приличные отношения». Литвинов предоставлял высшему руководству СССР возможность самому сделать вывод о том, что утрата Германии в качестве стратегического партнера была бы поэтому невосполнима (п. 5).

Шестой предпосылкой внешнеполитического решения о пакте с Польшей нарком считал положение в Прибалтике. «Серьезнейшей задачей польской политики за последние десять лет является оформление блока с Прибалтийскими странами и создание для себя положения гегемона во всех государствах от Финляндии до Румынии». В результате ее осуществления «и без формального союза, в случае военного столкновения между нами и Польшей, последней рано или поздно придут на помощь Прибалтийские страны»; теперь Польша борется за заключение «общей военной конвенции», которая бы позволила ей «обеспечить себе командующую роль по всей нашей западной границе с самого начала столкновения». «Главным, если не единственным, препятствием в осуществлении такой политико-военной задачи Польши является непримиримость Литвы, – напоминал нарком, – Это упорство Литва может проявлять, только опираясь на СССР и Германию… Достаточно измениться советско-германско-польским отношениям, чтобы не только полонофильские, но и другие партии в Литве почувствовали себя лишенными опоры и вынужденными идти на соглашение с Польшей». Тогда СССР окажется перед лицом «политического или даже военного финско-эстонско-латвийско-литовско-польско-румынского союза», своим острием направленного исключительно против него. В второй части записки М.М. Литвинов напоминал основные факты дискуссий с Польшей о пакте ненападения после прекращения в 1927 г. переговоров на этот счет. Ссылаясь на свои женевские беседы с Брианом и Массильи, он уверял, что советские опровержения конца августа 1931 г. не только успокоили Берлин и Ковно, но не оказали никакого негативного влияния на переговоры СССР с Францией. «Я был поэтому крайне удручен и поражен, когда узнал, что наше опровержение вызвало недовольство в Москве, – переходил в наступление нарком, – <…> мы сорвали польский трюк. И какие основания думать, что наша акция имеет какие-либо отрицательные последствия, если не считать недовольства польской и отчасти французской прессы? Решительно никаких. Не в наших интересах помогать Польше получить иностранные займы, выжимать из Румынии новые уступки или помогать германской социал-демократии, толкающей Германию на дальнейшее сближение с Францией и Польшей. Именно поэтому НКИД и раньше опровергал неоднократно вздорные польские слухи о переговорах без всяких возражений с чьей бы то ни было стороны. Непонятно, почему на этот раз опровержение признается неправильным поступком».

Резюмирующая часть послания Литвинова Политбюро была посвящена возможным будущим акциям СССР. Их перспектива рассматривалась главным образом в контексте отношений с Францией. Еще более категорично, чем Крестинский, Литвинов заявлял, что «ни в коем случае Польша не может быть причиной срыва переговоров и неподписания пакта с Францией», однако тут же признавал, что «она может нажать на Францию, чтобы та потребовала от нас одновременного заключения пакта с Польшей». «Если мы уже решились на пакт с Польшей…» – начал следующую фразу Литвинов и, спохватившись, исправил форму глагола на «решимся». Допуская, что выводы Политбюро относительно вступления в переговоры с Варшавой о договоре ненападения уже предрешены, он предлагал в том случае «сделать это в качестве уступки Франции». Сам он предпочитал («в случае надобности») сделать аналогичную «уступку Франции в области наших отношений с Румынией», а не с Польшей. В любом случае, «мы должны, однако, ждать соответствующих предложений от Франции». Нарком не видел и «необходимости предпринимать какие бы то ни было шаги» и по отношению к Польше. Он отказывался принимать всерьез вручение Патеком проекта пакта и утверждал даже, что поскольку «ни один представитель Польши не говорил нигде публично о том, что польское правительство нам сделало предложение и что оно хочет возобновить переговоры», сообщения об этом агентства ПАТ следует отнести на счет «безответственной польской прессы». «Может быть, – примирительно заканчивал записку Литвинов, – в результате всестороннего рассмотрения вопроса мы придем к заключению о необходимости пожертвовать другими соображениями в пользу пакта, но, повторяю, сейчас этот вопрос перед нами не стоит… Переговоры с французами возобновятся не раньше октября, и, таким образом, у нас будет достаточно времени для обдумывания всей проблемы. Конкретные решения я предлагаю обсудить и принять только тогда, когда вопрос встанет перед нами конкретно»[878].

Сознавая, что его аргументация во многом следовала общепризнанным принципам советской внешней политики и «ввиду серьезности вопроса» Литвинов предлагал вместо того, чтобы обсуждать его «в качестве одного из многочисленных пунктов повестки и с соблюдением регламента», посвятить ему «специальное заседание Политбюро»[879]. Это предложение не было принято. Возможно, однако, что заседание проходило необычно, в любом случае, на нем разыгралась серьезная полемика. Выступая на Политбюро Литвинов отстаивал выводы записки от 15 сентября ссылкой на свою большую осведомленность о поведении основных участников международной политики. «Я знаю лучше, а Вы здесь ничего не знаете», – заявил нарком (согласно записи Карахана). В своем выступлении Литвинов напирал на то, что ни французские дипломаты, ни Залеский (с которым он беседовал в начале сентября) не проявили своей заинтересованности в начале переговоров о советско-польском пакте. Франция «не раскрывает карты». С другой стороны, Литвинов акцентировал опасность отчуждения Германии от СССР формулой: «пакт с Польшей – гарантия границ», включая признание Москвой польско-немецкой границы. «Мы должны дать ответ», соглашался Литвинов, но «пока Франция не скажет» (т. е. не выскажется категорично об увязке парафированного франко-советского пакта и советско-польского пакта ненападения»), «мы не должны»[880]. Наркому оппонировал его заместитель Л.М. Карахан, основные возражения которого состояли в следующем. «Фр[анция] Польшу не бросит», и для заключения пакта с Парижем СССР придется, как минимум, пойти на «признание переговоров и ведение переговоров» с Польшей. Вся польская политическая элита едина «в вопросе о пакте», национальные демократы («Газета Варшавска») поддерживают позицию правительства. Поляки ставят вопрос ребром: «Россия должна выбирать» – «либо с Фр[анцией] и Польшей, или с Германией». Карахан, долгое время принадлежавший к чичеринской группе, не был склонен сбрасывать со счетов опасность разрыва советско-германского политического сотрудничества, но протестовал против того, чтобы сводить «всю внешнюю политику» «к одному «узлу» [ – ] Германии – она якорь спасения СССР, все должно быть подчинено этому “узлу”». «Неверно. Германия – лишь один из главных утесов… Л[итвинов] переоценивает значение Г[ермании] и не учитывает или недооценивает значение других факторов». «Л[итвинов] сводит все к отношениям Германии к Польше», утверждая, что «Германия может примириться с Францией, она может примириться с урегулированием наших отношений с Фр[анцией], но с Польшей никогда. Он забывает, что польский вопрос есть французский вопрос. Коридор разве это только польский вопрос, это в большей степени французский вопрос». Карахан соглашался с Литвиновым, что «игра», которую ведут Париж и Варшава «неясная», даже «двойная», но все же это «одна и та же игра, только ходят разными картами» и расчет на франко-польские разногласия иллюзорен. Поэтому необходимо направить Польше меморандум, цель которого – «не заключение пакта и не на условиях Польши», а во-первых, «планомерно подчеркнуть политику мира (ибо наш ушат холодной войны – против нашей пацифистской позиции, которая не исключает Польшу», и, во-вторых, заставить французов и поляков «раскрыть карты», «помочь выяснению позиций и успокоить»[881]. Позицию, которую занял в дискуссии на Политбюро Н.Н. Крестинский, выяснить не удалось; вероятно, она находилась в пределах, намеченных выступлениями Литвинова и Карахана. Отвергнув «установку т. Литвинова», Политбюро пошло и значительно дальше предложений Карахана. Ссылка на «прежние решения Политбюро» адресовала к принятому четырьмя года ранее постановлению «поручить НКИД в переговорах с Польшей исходить из необходимости доведения их до успешного конца»[882]. Тем самым Наркоминдел был ориентирован при подготовке своих соображений руководствоваться второй частью того же постановления – «начать переговоры с тех пунктов, по отношению к которым имеется наибольшая вероятность достигнуть соглашения». Таким образом, вопреки позиции Наркоминдела и под влиянием настояний Сталина, Политбюро фактически предрешило вступление СССР в переговоры с Польшей для заключения пакта.

Изученные материалы не содержат никаких свидетельств о том, что на принятие этого решения оказали воздействия сообщения о маньчжурском инциденте 18 сентября, положившего начало длительному военно-политическому конфликту вблизи восточных границ СССР (в частности, курировавший отношения с Японией и Китаем Л.М. Карахан не воспользовался ссылкой на появление новой потенциальной угрозы, хотя в поисках аргументов достигал столь отдаленных сюжетов, как возможность влияния О. Чемберлена на политику правительства Дж. Р. Макдональда). Решение Политбюро от 20 сентября явилось, по всей вероятности, результатом естественной эволюции позиции советского руководства, предшествующие этапы которого отразились в резолюциях Политбюро от 30 августа, 3(5) и 10 сентября 1931 г.

На разрешение Политбюро («отдельно от общего вопроса о Польше») Коллегия НКИД представила также предложение Антонова-Овсеенко отреагировать на попытку газеты «Kurier Polski» в связи с полемикой с агентством Гавас возложить на советского полпреда ответственность за недоразумения с инициативой пакта в конце 1930 – начале 1931 гг. Антонов-Овсеенко полагал, что выступление «Курьера Польского» инспирировано МИД и просил «предпринять какую-нибудь акцию против этих действий Польши, вплоть до официального представления польскому правительству». При обсуждении в Коллегии Стомоняков предложил сделать такое представление (через поверенного в делах Польши в Москве), против чего возражал Карахан, а Литвинов считал правильным избрать средний путь и прокомментировать в «Известиях» женевскую корреспонденцию «Курьера Польского», «чтобы лишить польское правительство возможности ссылаться на тов. Антонова-Овсеенко»[883]. В протоколе Политбюро постановление по поставленному НКИД вопросу отсутствует; вероятно, спор между членами Коллегии был разрешен иным путем.

20 сентября 1931 г.

Решение Политбюро

5. – О Финляндии (ПБ от 3.IX.-31 г., пр. № 60, п. 34/15). Согласиться на обмен установленными сведениями о вооружениях с Финляндией.

Выписки посланы: т. Литвинову, т. Крестинскому, т. Ворошилову.

Протокол № 63 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 20.9.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 9.

Впервые вопрос об обмене сведениями о вооружениях с Хельсинки был внесен в Политбюро 3 сентября 1931 г.[884] Предложение о двустороннем обмене сведениями, которые подлежали представлению Конференции по разоружению, было неофициально высказано финской стороной в конце августа. Официально оно было сделано 25 сентября, после того, как стало известно о принципиальном согласии на это советского правительства. 1 октября 1931 г. (дата была предложена МИД Финляндии) временный поверенный в делах Финляндии в СССР Р. Хаккарайнен и заведующий 1 Западным отделом НКИД Н.Я. Райвид обменялись сведениями о количественном составе вооруженных сил мирного времени.

26 сентября 1931 г.

Опросом членов Политбюро

8/6. – Об импорте из Латвии.

Предложить Валютной комиссии в трехдневный срок рассмотреть во всем объеме вопрос импорта из Латвии в 1931 г.

Выписки посланы: т.т. Рудзутаку, Розенгольцу.

Протокол № 65 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 26.9.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д 11.. Л. 16.

Хотя Политбюро отказалось двумя неделями ранее санкционировать денонсацию советско-латвийского торгового договора[885], ситуация в торговле с Латвией не могла его устраивать: значительное отрицательное сальдо при дефиците свободных валютных средств побуждало к принятию мер по сокращению импорта из этого прибалтийского государства. Возможно, именно вопросы сокращения импорта и были в центре внимания Валютной комиссии, поскольку на состоявшемся месяц спустя заседании Политбюро при обсуждении этого вопроса было решено не идти на дальнейшие валютные жертвы[886].

30 сентября 1931 г.

Решение Политбюро

11. – Об измышлениях рижской и финской печати (т. Литвинов).

а) Официального опровержения не давать.

б) Дать заметку в «Известиях» с приведением телеграмм и кратким комментарием, высмеивающим сообщения о моратории. Поручить тт. Литвинову и Калмановичу просмотреть проект заметки.

в) Предложить ТАСС’у эту заметку перепечатать для сообщения за границу.

Выписки посланы: т.т. Донецкому, Литвинову, Калмановичу.

Протокол № 66 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 30.9.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 1.

В конце сентября 1931 г. в латвийской и финской печати появились сообщения о том, что Советский Союз намерен объявить мораторий по оплате кредитов и об отказе советских хозяйственных организаций в течение года платить по своим векселям. На фоне лавины сообщений об углублении финансового кризиса в Европе, САСШ и Японии о введении некоторыми странами моратория по финансовым обязательствам эта информация выглядела правдоподобной, тем более что ограниченность валютных ресурсов СССР была общеизвестна. Сообщения о советском моратории грозили затруднить получение кредитов, несмотря на то, что Москва всегда стремилась пунктуально выполнять финансовые обязательства. По всей вероятности, сообщения латвийской и финской печати были полным вымыслом.

Реакция Политбюро была стремительной (первые сообщения в латвийской прессе появились 29 сентября). На следующий день после решения Политбюро «Известия» поместили сообщение об измышлениях зарубежной печати, сопроводив его кратким пояснением, в котором они объяснялись тем, что сопоставление разлагающегося капитализма с победами социалистического строительства становится для антисоветских кругов слишком убедительным и опасным[887].

В латвийской прессе первые опровержения информации о неплатежеспособности СССР появились 2 октября 1931 г. (полпредство в Риге располагало каналами для продвижения такого рода материалов в некоторых латвийских изданиях). Тем не менее, через месяц сообщения о введении СССР моратория и отмене золотого стандарта появились на страницах германской прессы («Deutsche Algemeine Zeitung» и др.), которая связывала ожидаемое изменение финансовой политики СССР с неблагополучием шведского концерна И. Крейгера[888]. 25 октября Политбюро признало нецелесообразными выступления советских представителей за границей с опровержениями заявлений о неплатежеспособности СССР, но вместе с тем предписывало опубликовать в «Известиях» статью на этот счет[889].

10 октября 1931 г.

Решение Политбюро

5. – О Польше (ПБ от 20.IX.-31 г., пр. № 63, п. 3) (т.т. Карахан, Литвинов, Крестинский).

а) Признать целесообразным одновременное обращение НКИД как к Бертело, в ответ на его запрос, так и к полякам.

б) Поручить т. Литвинову составить проект заявления и согласовать его с т.т. Молотовым и Сталиным.

Выписки посланы: т.т. Литвинову, Карахану, Молотову, Сталину.

Протокол № 68 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 10.10.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 23.

23 сентября, вскоре после решения Политбюро, поручавшего НКИД к 10 октября предложить шаги, позволяющие добиться заключения советско-польского пакта о ненападении, генеральный секретарь МИД Франции Ф. Вертело сообщил полпреду В.С. Довгалевскому о том, что заключение такого пакта должно «предшествовать или сопутствовать» подписанию аналогичного франко-советского договора[890]. Получив это сообщение, Политбюро 30 сентября «поручило НКИД выяснить дополнительно положение с пактом и внести к следующему заседанию Политбюро свои предложения по вопросу о дальнейших шагах»[891]. 5 октября Бертело повторил заявление «о желательности предварительного заключения польско-советского пакта и рассказал, что виделся с Залеским, которому и Бриан и он сделали заявление о желательности заключения польско-советского пакта в редакции, аналогичной франко-советской»[892]. «Последнее заявление Бертело тов. Довгалевскому, – писал Литвинов Секретарю ЦК ВКП(б), – несомненно нарушает имевшуюся договоренность о несвязывании подписания пакта какими бы то ни было условиями. Правда, несмотря на эту формальную договоренность, Бертело и раньше говорил тов. Довгалевскому, а Массигльи – мне в Женеве, что пакт не будет подписан до выяснения исхода переговоров по размещению наших заказов во Франции. Теперь, однако, Бертело выставил совершенно новое условие об одновременном и предварительном подписании советско-польского пакта или хотя бы получении уверенности в шансах подписания его».

Учитывая разногласия, обнаружившиеся в конце августа-сентября 1931 г. между НКИД и Политбюро, в записке членам высшего руководства Литвинов дипломатично уклонился от попытки определить «точную причину предъявления этого нового условия»[893]. Сам нарком полагал, что официальная позиция Франции была изменена главным образом вследствие «нажима, произведенного поляками, когда они узнали о парафировании пакта» СССР и Франции. Он продолжал считать, что Польша на деле стремится не к заключению договора с СССР, а «скорее всего… хотела бы впутать нас в переговоры, максимально затягивать их и таким путем оттянуть или засаботировать подписание советско-французского пакта». Предостерегая Антонова-Овсеенко против проявления инициативы и подчеркивая, что «решения о вступлении в переговоры с Польшей» «у нас пока нет» «и оно не скоро будет принято», нарком уже в конце сентября предсказывал: «Возможно, что будет признано предпочтительным придать переговорам с Польшей характер нашей уступки Франции. Такая постановка вопроса имеет… и ту выгоду, что Франция не сможет заставить нас принять навязываемые нам Польшей условия, которых от нас и сама Франция не требовала»[894]. Для подготовки такого выхода из возникших осложнений еще до рассмотрения вопроса в Политбюро советская дипломатия «заявила французскому правительству о нашем согласии» на подписание с Польшей договора, аналогичного советско-французскому пакту ненападения[895]. В НКИД началась разработка нового проекта договора о ненападении с Польшей. Его первый вариант был составлен 3 октября «на основе нашего проекта 1926 г., с учетом переговоров 27 г. и фр[анко]-сов[етского] пакта», второй (после обсуждения членами Коллегии и «на основе парафированного франко-советского пакта») – 10 октября[896]. На заседании Коллегии НКИД (состоявшемся, вероятно, 8 октября) обсуждались два варианта дипломатических действий. При определении позиции СССР Литвинов предлагал руководствоваться необходимостью «максимально сократить неизбежную оттяжку заключения франко-советского пакта», и действовать таким образом, чтобы «ответственность за дальнейшие оттяжки не могла приписываться нам». «Если, однако, исходить из безусловной желательности пакта с Польшей, – делал нарком уступку возобладавшему в Политбюро мнению, – то можно считать французское вмешательство фактором положительным». Оба рассуждения приводили Литвинова к предложению «заявить Бертело, что мы ожидаем теперь от Польши официального и формального подтверждения приемлемости для нее текста советско-французского пакта, в результате чего польско-советский пакт мог бы быть скорейшим образом подписан… Такая тактика имеет то преимущество, что Польша будет вынуждена либо сразу раскрыть свои карты, либо оттягивать свой ответ не нам, а самой Франции. Этот путь наиболее убедительным образом докажет и Франции и всеми миру, кто является виновником односторонней оттяжки и саботажа». Лишь нехотя («если этот путь отвергается») нарком соглашался с возможностью приглашения в НКИД посланника Патека или временного поверенного в делах Зелезинского и, «сославшись на переданное нам заявление Бертело о приемлемости для Польши текста советско-французского пакта, просить скорейшего официального подтверждения этого заявления, изъявив с нашей стороны согласие на подписание такого пакта»[897]. По всей вероятности, с таким подходом солидаризировался и Н.Н. Крестинский. Третий участник заседания Коллегии Л.М. Карахан, «отстаивавший наше непосредственное обращение к Польше и возражавший против первого варианта», оказался в меньшинстве и обратился к членам Политбюро с краткой запиской, в которой были оспорены аргументы Литвинова. Подобно Литвинову Карахан был уверен в тесной зависимости польской политики в отношении СССР от позиции Парижа, однако с большим недоверием оценивал роль Франции в переговорах о пактах ненападения: «Действовать через Францию… это не прямой и не отчетливый путь. Он облегчит полякам и французам их игру, даст лучшую возможность для всяческих затяжек с их стороны, тогда как «делая прямое предложение» Польше, СССР может «сгладить впечатление от отпора, который мы дали полякам после вручения Патеком польского проекта пакта», «припереть поляков к стенке и укрепить нашу позицию в отношении Франции». Если Литвинов предлагал в случае обращения к Польше, «во избежание всяческих искажений», вручить Патеку или Зелезинскому письменное заявление, то его заместитель настаивал, что информировать французов о советском демарше также следует в письменной форме, «чтобы затруднить им дальнейшее вранье»[898]. Во всяком случае, в руководстве НКИД не испытывали сомнений в необходимости дать утвердительный ответ французскому правительству. «Решением» Политбюро «О Франции» от 10 октября «предложение НКИД» было принято[899].

Постановление Политбюро придало решению (фактически принятому еще до 10 октября) о вступлении в переговоры о пакте с Польшей характер «уступки Франции», как и предлагалось Литвиновым. Судя по имеющимся документам, вопреки формулировке Политбюро, ни с каким «запросом» к Москве генеральный секретарь МИД Франции не обращался. Спору между Литвиновым и Караханом было найдено соломоново решение в форме «одновременного обращения» к французским и польским дипломатам. Политбюро согласилось с мнением наркома о нецелесообразности официального вручения польской миссии парафированного текста советско-французского пакта в качестве нового проекта советско-польского договора о ненападении. Статья 1 пакта с Францией упоминала о подмандатных территориях и колониях, а статья 4 ссылалась на «совокупность территорий, определенных в 1-й статье», что, замечал Литвинов, «либо к Польше не может быть применимо, либо же может быть воспринято как гарантирование польского коридора и протектората над Данцигом, т. е. как подтверждение Версальского договора». «Если мы, однако, внесем хоть малейшие поправки, – опасался он, – это даст повод Польше со своей стороны вносить поправки и таким образом вновь проявить свое мастерство в бесконечном затягивании переговоров»[900]. Поэтому документальное сопровождение советского демарша было ограничено кратким письменным заявлением.

Текст заявления СССР в адрес Польши и Франции был согласован Литвиновым с Молотовым и Сталиным не ранее вечера 13 октября и датирован 14 октября. Беседам Довгалевского и Залеского с руководителями французской дипломатии в нем придавался статус фактической договоренности о том, что возможные польско-советские переговоры следует вести на основе парафированного текста пакта СССР и Франции. В заявлении подтверждалась «готовность Советского Правительства к подписанию такого пакта» и содержалась просьба сообщить, «готово ли Польское Правительство… подписать такой же пакт о ненападении». 14 октября Литвинов передал это заявление временному поверенному в делах Польши в СССР А. Зелезинскому и поручил Довгалевскому сообщить его генеральному секретарю МИД, «объяснив, что ввиду интереса, проявленного французским правительством, и в интересах скорейшего разрешения вопроса, Вы обращаетесь и за содействием к Бертело»[901].

Комментируя мотивы и ожидаемый эффект Заявления 14 октября, М.М. Литвинов и Б.С. Стомоняков, отмечали, что оно «передает инициативу дальнейшего развития вопроса о гарантийном пакте с Польшей опять в наши руки и парализует тем самым дальнейшие попытки польского правительства создавать шумиху вокруг патековского «предложения» от 23 августа. Этим заявлением мы заставим, несомненно, поляков раскрыть свои карты и спутаем их игру, направленную к срыву нашего пакта с Францией». Руководители НКИД подчеркивали конфиденциальный характер Заявления; НКИД воздержался от информирования о нем немцев – «в надежде на то, что поляки, наученные горьким опытом, не поспешат на этот раз протрубить о новых переговорах»[902].

10 октября 1931 г.

Решение Политбюро

6. – О Литве (т.т. Карахан, Литвинов).

Отложить на месяц.

Протокол № 68 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 10.10.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 2.

Материалы к решениям Политбюро «О Литве» в октябре-ноябре 1931 г. получить не удалось. Предположительно, Караханом и Литвиновым были выдвинуты предложения об укреплении военно-политических связей между СССР и Литвой. Этот вопрос приобрел актуальность к началу осени 1931 г., и, судя по доступным материалам, при его обсуждении наркомат по иностранным делам и его представитель в Ковно занимали активную позицию в пользу такого сотрудничества[903].

В связи с урегулированием положения торгпредства в Литве[904], военный министр Б. Гедрайтис в середине 1931 г. обратился к полпреду Карскому с запросом о возможности закупки артиллерии для литовской армии. Этот запрос был передан в наркомат по военным и морским делам, который дал задание советскому военному атташе Д.А. Реутскому, не вступая в официальные переговоры, «при благоприятном случае» «спросить Гедрайтиса, что именно они хотели бы у нас купить, в каком количестве и какие условия покупки они хотят выставить». Реутский считал, что заключение соглашения о поставках артиллерийского имущества во всех отношениях было бы выгодно Москве: Литва окажется «в большой зависимости от нас в питании снарядами, в ремонте орудий и пр.», сближение с «группой полковников», игравшей важную роль в политической жизни страны позволит СССР «одновременно значительно усилить свое политическое влияние». В международном контексте такое соглашение с СССР помогло бы ослабить зависимость Литвы от Германии. Главный аргумент военного атташе состоял в том, чтобы использовать возможность «удержать Литву на антипольских позициях до войны» и тогда «литовская армия сможет оказать нам кое-какую помощь»[905].

Если содержание вопроса «О Литве» действительно состояло в предложениях по развитию военно-политического сотрудничества, то мотивы проявленной НКИД инициативы и ее фактического отклонения Политбюро могли отражать коллизию, сложившуюся при обсуждении проблемы заключения пакта о ненападении с Польшей[906]. По истечении месяца Л.М. Карахан на заседании Политбюро вторично доложил вопрос «О Литве». Принятое постановление гласило: «Отложить на год»[907]. В конце декабря 1931 г. посланник Ю. Балтрушайтис поинтересовался в беседе с М.М. Литвиновым о том, решен ли положительно вопрос о поставках оружия литовской армии. Нарком ответил, что вопрос изучается, ответа от военного ведомства еще нет, но при этом также заметил, что время для таких поставок нельзя считать благоприятным, поскольку Москву, которая ведет переговоры о пакте ненападения, могут обвинить в двурушничестве[908]. Вопрос о поставках советского оружия в Литву вновь стал предметом активно обсуждения осенью 1933 г.

20 октября 1931 г.

10. – О Латвии (т.т. Литвинов, Стомоняков, Карахан, Розенгольц).

а) договор не денонсировать

б) при выполнении договора учесть состоявшийся обмен мнений.

Выписки посланы: т.т. Литвинову, Стомонякову.

Протокол № 70 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 20.10.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 30.

В середине сентября, рассматривая предложение о денонсации торгового договора с Латвией, Политбюро вынесло решение о снятии вопроса с повестки дня[909]. В его повторном обсуждении 20 октября участвовали как нарком иностранных дел, так и нарком внешней торговли. Позиция внешнеторгового ведомства в отношении договора с Латвией была изложена в официальном органе НКВТ. Перечислив негативные моменты в развитии торговых связей с Ригой (изменение в 1928 г. таможенных ставок латвийского импорта, приведшее к уравниванию позиций СССР с другими странами; издание в 1930 г. закона о регулировании хлебного рынка, вызвавшее сокращение ввоза в Латвию советского хлеба; высокое активное сальдо Латвии в двусторонней торговле и т. д.), автор «Внешней торговли» заключал: «Торговый договор является исключительно выгодным для Латвии. Приходится удивляться поэтому, почему в латвийской прессе и ныне проводится кампания против этого договора… советские хозяйственные организации имеют гораздо больше оснований выступать против сложившегося положения»[910]. Вероятно, важным аргументом против денонсации явилась заинтересованность Москвы в том, чтобы не вносить дополнительных осложнений в отношения с Латвией в преддверии переговоров с нею (и другими государствами восточной Балтии) о заключении пакта ненападения. Существо «обмена мнений» на Политбюро, согласно доверительному сообщению Стомонякова в Ригу состояло в следующем: «Признано нецелесообразным идти на дальнейшие валютные жертвы… Пока что это означает, что за четвертый год действия торгового договора не будет совсем выдано дальнейших заказов»[911].

20 октября 1931 г.

16. – О польском консуле в Тифлисе (т. Литвинов).

Предложить НКИД немедля сделать отвод Полю.

Выписка послана: т. Литвинову.

Протокол № 70 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 20.10.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 31.

Вопрос был передан на усмотрение Политбюро в связи с обращением к М.М. Литвинову временного поверенного в делах Польши в СССР Адама Зелезинского шестью днями ранее. 16 июля 1931 г. МИД Польши сообщило полпредству в Варшаве об отзыве тогдашнего генерального консула в Тифлисе и назначении вместо него Поля (с 1 сентября). Однако представительство СССР позабыло переслать в Москву июльскую ноту МИД Польши. По свидетельству Стомонякова, именно «благодаря этому упущению полпредства из-за сравнительно пустякового вопроса получился конфликт с поляками»[912]. 2 сентября на основании месячной визы новый генконсул прибыл в Тифлис и в ожидании официальной аккредитации нанес визит уполномоченному НКИД при СНК ЗСФСР Устинову. В начале октября в продлении визы Полю было отказано, а в 1 Западном отделе не приняли его «патент», сославшись на «возможные возражения со стороны Закавказской федерации»[913].

Мотивы отвода кандидатуры Поля со стороны советских ведомств, с которыми согласилось Политбюро, установить не удалось; возможно, новому генконсулу были поставлены в вину связи с грузинской политической эмиграцией в Польше. 23 октября советнику польской миссии в Москве было заявлено, что правительство ЗСФСР на просьбу наркома Литвинова согласиться с назначением Поля ответило «решительным отказом»[914].

20 ноября 1931 г.

6. – О Польше (т.т. Литвинов, Крестинский, Карахан).

а) Предложить т. Литвинову сегодня же, или, в крайнем случае, завтра, начать формальные переговоры с Патеком о заключении пакта ненападения, исходя согласно предложению Патека из старого советского проекта пакта.

б) Предложить т. Литвинову завтра же составить проект интервью или сообщения в печати о советско-польских переговорах.

в) Предрешить вручение т. Довгалевским меморандума Бертело или Бриану с изложением всего хода переговоров о пакте, включая «недоразумения» в заявлениях Бертело и Залесского; запросить об этом т. Довгалевского.

Выписка послана: т. Литвинову.

Протокол № 76 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 20.11.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 64.

После передачи советнику польской миссии А. Зелезинскому запроса о готовности правительства Польши подписать пакт о ненападении с СССР, текст которого был бы аналогичен советско-французскому[915], в двусторонних дипломатических контактах наступила месячная пауза. 14 ноября 1931 г. посланник Польши С. Патек сообщил Литвинову о позиции своего правительства. Согласно польской интерпретации, министр иностранных дел Залеский никогда не высказывал представителям Франции мнения о приемлемости текста советско-французского договора для пакта Польши с СССР, а лишь заявил об отсутствии у него возражений против договора между Парижем и Москвой. С. Патек заявил, что «его правительство не считает подходящим для Польши советско-французский пакт» и предлагает «вернуться к (советскому) проекту пакта 1926 г. с дополнениями, сделанными им в документе, врученном т. Карахану». 15 и 16 ноября Литвинов и Патек продолжили согласование позиций[916]. «Удержался польский проект», – докладывал посланник в Варшаву[917]. Член Коллегии НКИД Стомоняков также счел наиболее существенным намерение польской стороны следовать позиции, изложенной в проекте от 23 августа 1931 г., а также отказ от упоминания в тексте договора строгой увязки (юнктима) между советскими пактами с Польшей, балтийскими государствами и Румынией. Руководство НКИД решило обсудить «ситуацию, сложившуюся в связи с этими новыми заявлениями Патека», на заседании Коллегии 18 ноября с участием Антонова-Овсеенко, чтобы наметить «предложения для внесения на утверждение правительства», т. е. Политбюро[918]. Запись бесед 14–16 ноября были направлены И.В. Сталину.

Неясно, в силу каких факторов в резолюции Политбюро произошло искажение польской позиции (приписывание Патеку готовности вести переговоры на основе советского проекта). Возможно, оно было вызвано желанием НКИД или самого Политбюро «сохранить лицо», сделав вид, что переговоры начаты на советских условиях. Несмотря на фразеологию, использованную в постановлении ПБ (и, отчасти, в протоколах переговоров), Политбюро по существу согласилось вести их на условиях, близких к тем, какие были предложены Польшей 23 августа 1931 г. Не позднее 25 ноября Наркоминдел направил членам и кандидатам в члены Политбюро (кроме С.М. Кирова и украинских руководителей – С.В. Косиора, Г.И. Петровского, В.Я. Чубаря), а также Андрееву, Постышеву, Ярославскому и Менжинскому «Сравнительную таблицу нашего проекта пакта 1926 года и польского проекта пакта 1931 г.»[919].

На разочарование советского руководства по этому поводу косвенно указывает и намерение направить МИД Франции меморандум, который бы зафиксировал отход Польши, а затем и Франции, от якобы обещанного ими ведения польско-советских переговоров на базе франко-советского пакта. 17 и 20 ноября по указанию НКИД полпред Довгалевский поднимал этот вопрос в беседах с Ф. Бертело, рассчитывая, что в качестве компенсации за вызванное французским посредничеством «недоразумение», Париж заставит поляков отказаться от «припутывания лимитрофов» (т. е. тесной увязки советско-польского переговоров с заключением договоров ненападения между СССР и остальными западными соседями). Вероятно, уже после заседания Политбюро 20 ноября в Москву пришло сообщение В.С.Довгалевского о том, что его настояния получить заверения Бертело на этот счет «не только не увенчались успехом, но и вызвали с его стороны даже некоторое раздражение»[920]. Очевидно, в связи с неприязненной реакцией МИД на советские усилия, «предрешенное» Политбюро «вручение меморандума Бриану или Бертело» не было осуществлено.

Извещение о начале советско-польских переговоров последовало в виде «Сообщения ТАСС», опубликованного в «Известиях» 22 ноября 1931 г. В нем сообщалось, что накануне нарком Литвинов принял посланника Патека и заявил ему о согласии Советского Правительства возобновить переговоры «на основе (советского проекта) пакта 1926 г.»

23 ноября Литвинов, Стомоняков и Патек провели первое заседание по выработке согласованного текста договора о ненападении[921]. Всего было проведено шесть официальных и одно неофициальное заседание (23 ноября – 17 декабря 1931 г.). Для руководства переговорами по инициативе наркома по иностранным делам Политбюро образовало «комиссию по советско-польским делам», в которую вошли Сталин, Молотов, Литвинов и Стомоняков[922].

20 ноября 1931 г.

14. – О концессиях (тт. Куйбышев, Каменев).

Принять предложение комиссии т. Куйбышева по вопросу о ликвидации концессий «Ченстоховская фабрика», «Ян Серковский», «Скоу Кельдсен».

Выписки посланы: т.т. Каменеву, Куйбышеву, Элиаве.

Протокол № 76 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 20.11.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 65.

Полномочия и сроки работы комиссии Политбюро под председательством В.В. Куйбышева установить не удалось. Повторное решение о закрытии металлообрабатывающего предприятия «Ян Серковский»[923] и о прекращении деятельности другой значительной польской концессии «Ченстоховская фабрика» были проведены в жизнь, что завершило начатый в 1929 г. процесс ликвидации польских фирм в СССР.

4 декабря 1931 г.

Опросом членов Политбюро

38/8. – О ввозе нефти в Эстонию.

а) разрешить Наркомвнешторгу договориться с эстонским правительством о предоставлении Союзнефтеэкспорту монополии на ввоз в Эстонию нефтепродуктов в 1932 г., согласившись в качестве компенсации на закупку в Эстонии сельскохозяйственных продуктов на сумму до 40 % стоимости годовой поставки нефтепродуктов (но не свыше 400 тыс. руб.)

б) о номенклатуре закупаемых сельскохозяйственных продуктов Наркомвнешторгу договориться с Наркомснабом.

Выписки посланы: т.т. Розенгольцу, Микояну.

Протокол № 79 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 8.12.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 83–84.

В конце 20-х – начале 30-х гг. советское правительство рассматривало экспорт нефтепродуктов как один из важных источников поступления валютных средств, прибегая при этом фактически к тем же способам продвижения этой статьи экспорта на европейский рынок, которые использовались при наращивании экспорта лесоматериалов. На 1931 г. советское экспортное объединение «Союзнефть» планировало завоевать 65 % рынка нефтепродуктов в Эстонии. Его главными конкурентами являлись «Ройял Датч Шелл» и «Стандард Ойл», предложившие своему сопернику довольствоваться уровнем продаж 1930 г., т. е. 42 % рынка бензина (2500 тонн). В ответ «Союзнефть» выразила согласие на закрепление за ней половины эстонского рынка[924]. Ситуацию усугубила неуклюжая тактика советского объединения в переговорах с эстонскими оптовыми покупателями. В отличие от конкурентов, «Союзнефть» не располагала разветвленной системой сбыта собственной продукции, и ее зависимость от эстонских посредников (особенно от влиятельного коммерсанта Й. Пухка) была почти абсолютной. В апреле 1931 г. правление объединения дезавуировало соглашение, достигнутое на переговорах с Пухком, посчитав его не выгодным для себя. Руководство «Союзнефти» не учло, однако, углубления экономического кризиса в Эстонии, повлекшего за собой не только падение цен на бензин, но и резкое сокращение объемов его реализации. К тому же разрыв с посредниками вынудил заняться розничной продажей. Помимо незапланированных затрат подобное решение повлекло за собой угрозу со стороны эстонских коммерсантов возбудить уголовное преследование против «Союзнефти» и торгпредства, поскольку при заключении советско-эстонского торгового договора советская сторона официально заявила, что заниматься розничной торговлей советские экспортные организации не будут. Согласись «Союзнефть» к лету 1931 г. на новые условия своих контрагентов, ей удалось бы продать не 3000 тонн бензина, а лишь 1700. Ф.Ф. Раскольников справедливо оценивал развитие ситуации как «from bad to worse». В конечном итоге «Союзнефть» была вынуждена пойти на соглашение с Пухком, который, учитывая сложное положение советского экспортного объединения, нарушил ряд своих обязательств и отказался выплатить и неустойку в 4000 долларов. От подачи иска в суд «Союзнефть» воздержалась, поскольку ее представитель в Эстонии также допустил ряд нарушений соглашения[925]. Надежда на изменение ситуации появилась у «Союзнефти» лишь после того, как министр народного хозяйства Эстонии Сельтер, обеспокоенный развитием аграрного кризиса, предложил предоставить СССР нефтяную монополию при условии, что 75 % выручки за проданный в Эстонии бензин и керосин советская сторона будет расходовать на закупку сельскохозяйственных продуктов[926].

Сообщение об этом плане в 1 Западном отделе НКИД было воспринято с сомнением: «Рынок [нефтепродуктов в Эстонии. – Авт.] уже не так важен, а валюта нужна». Вероятно, это обстоятельство явилось решающим при формулировании Наркомвнешторгом встречного предложения и принятия Политбюро постановления ограничить закупки эстонских сельскохозяйственных продуктов 40 % средств, полученных от реализации нефтепродуктов. Принятое решение соответствовало общим директивам советского политического руководства, ориентировавшим внешнеторговые организации на получение дополнительной валютной выручки.

В подготовке этого решения принял участие вызванный в Москву торгпред СССР в Эстонии Г.К. Клингер. На него НКВТ возложил ведение переговоров с эстонцами по проблемам двусторонней торговли. В Таллин он вернулся в конце декабря, причем выдвинутые им контрпредложения несколько ужесточали условия, определенные в постановлении Политбюро. Эстонскую делегацию на переговорах возглавил представитель МИД Вирго. По сведениям финского посланника в Таллине, на переговорах с эстонской делегацией русские заявили о желании получить монополию на нефтепродукты, соглашаясь в обмен покупать на 25–35 % от вырученных сумм сельскохозяйственные продукты для Ленинграда. Поскольку при получении монополии русские стали бы продавать нефть по цене на 25–35 % выше сложившейся на эстонском рынке, выгоды от такого соглашения для Эстонии сводились к нулю. Поэтому советское предложение не нашло поддержки в правительстве, и русским был предложен контингент на нефть в 2 миллиона крон, за получение которого они обязались бы закупить сельскохозяйственные продукты на 1 млн. крон. Клингер на это предложение не согласился[927]. К середине января 1932 г. стороны пришли к следующей договоренности: Эстония приобретает у СССР нефтепродуктов на 1800 тыс. крон, а СССР закупает продовольствия на 700 тыс. (в основном свинину).

К концу января переговоры застопорились (камнем преткновения на этот раз явились цены на свинину); Клингер вновь выехал в Москву для получения новых инструкций[928]. В НКВТ торгпред добился разрешения на некоторые уступки эстонцам[929]. По возвращении в Таллин Клингер достиг соглашения с министром народного хозяйства Августом Юрманом о продаже в Эстонии советских нефтепродуктов на 900 тыс. крон и о закупке на 300 тыс. свиных туш. Вопрос о количестве и цене нефтепродуктов был согласован с двумя крупнейшими оптовиками – фирмой Й. Пухка и ЭТК. На завершающем этапе переговоров НКВТ неожиданно выдвинул новое условие о предоставлении государственных гарантий на эту сделку, что встретило резкое неприятие эстонской стороны. Когда Москва отозвала свое требование, было уже поздно – правительство К. Пятса ушло в отставку[930].

Сделка была сорвана. Подводя итоги советско-эстонским переговорам об условиях предоставления СССР нефтяной монополии, полпред Раскольников заключал: чиновники советских хозяйственных организаций «близоруко торговались из-за рубля для того, чтобы позже потерять тысячи»[931].

23 декабря 1931 г.

19. – О Латвии (т.т. Литвинов, Свидерский).

Утвердить ассигнование в 40 тыс. рублей.

Выписки посланы: т.т. Литвинову, Рудзутаку, Калмановичу.

Протокол № 81 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 23.12.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 101.

Установить адресата этого ассигнования и мотивы решения Политбюро не удалось. По всей вероятности, выделенные средства относились к категории специальных средств, ассигнуемых из резервного фонда СНК и были предназначены на поддержку «старого предприятия»[932].

23 декабря 1931 г.

21. – О чехах (т. Литвинов).

Принять к сведению сообщение т. Литвинова.

Выписка послана: т. Литвинову.

Протокол № 81 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 23.12.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 101.

Смысл «сообщения т. Литвинова» и постановления Политбюро в целом остаются загадочными. Вероятно, обсуждение на Политбюро было посвящено способам реагирования на сообщения об активизации в ЧСР антисоветских сил в связи с обострением положения на Дальнем Востоке и на доклад ОГПУ о деятельности сотрудников чехословацкой миссии в Москве. Не исключено, что обращением в Политбюро нарком пытался предупредить репрессию против представительства ЧСР.

Днем 24 декабря Б.Е. Штейн (заменявший заболевшего заведующего 2 Западным отделом НКИД) пригласил руководителя миссии Й. Кошека для того, чтобы от имени народного комиссара Литвинова потребовать немедленного отзыва первого секретаря Карела Ванека (как показывала предпринятая в июле 1931 г. попытка ОГПУ добиться от сотрудника миссии Брожа компрометирующих показаний против Ванека, советские спецслужбы приписывали ему роль секретного представителя Генерального штаба ЧСР и французской разведки). Требование основывалось на показаниях Годицкого – служащего наркомата путей сообщения и, по мнению чехословацких дипломатов (которым он, начиная с 1928 г., оказывал мелкие услуги), агента-провокатора[933]. В зачитанном Штейном протоколе ОГПУ, Годицкий утверждал, что в последнее время К. Ванек вел через него сбор разведывательной информации о состоянии железнодорожной сети СССР. Убедившись в недовольстве Годицким советской властью, чехословацкий дипломат, якобы, предложил ему совершить покушение на японского посла в Москве Хироту, дабы вызвать войну СССР с Японией, которая «смела бы советскую власть». Для всего этого, свидетельствовал Годицкий, по словам Ванека, было достаточно «двух пуль из ржавого нагана в стекло японского автомобиля на улицах Москвы». Перспектива стать причиной смерти невинных людей вызвала у советского служащего угрызения совести, и он явился в ОГПУ. Й. Кошек принял к сведению сообщение НКИД и без труда указал на прорехи в сообщенной ему версии, завершив свой ответ словами: «Думаю, что если бы господину комиссару Литвинову были представлены эти доводы, многие из них он бы принял»[934]. В сообщении ТАСС о предотвращении покушения на японского посла имя и государственная принадлежность причастного к провокации иностранного дипломата не упоминалось; в доверительном сообщении НКИД Хироте было уточнено, что речь идет о К. Ванеке. Вскоре сведения об этом стали достоянием всего московского дипломатического корпуса, и 29 декабря были обнародованы «Известиями ЦИК СССР» со ссылкой на чешское агентство[935]. Близкий к чехословацкой миссии германский журналист проявил большую осведомленность в «деле Ванека» и, упомянув источники в НКИД, сообщил, что Годицкий вовсе не пришел с повинной, а был 20 декабря задержан по подозрению в обладании иностранной валютой и использован для обоснования «очень глупой» и сконструированной заранее истории с покушением[936].

Воспользовавшись тем, что К. Ванек занемог, руководитель миссии отправил его в отпуск на родину, тогда как НКИД незамедлительно исключил первого секретаря из списка членов дипломатического корпуса в Москве («требование НКИД об отъезде сотрудника миссии удовлетворено», поспешило известить ТАСС)[937]. В начале января МИД Чехословакии, после разъяснений Ванека относительно действительного характера его отношений с Годицким, опубликовало заявление, в котором, на основе проведенного им разбирательства, обвинения против Ванека признавались безосновательными[938].

В Праге господствовало представление о том, что «дело Ванека» сфабриковано слишком грубо, чтобы предназначаться для внешнего потребления и, скорее всего, порождено потребностями пропаганды внутри страны для демонстрации решимости Советского правительства поддерживать мирные отношения с зарубежным миром, несмотря на его непрекращающиеся бесчестные усилия в отношении СССР.

При этом руководство МИД втайне отдавало должное умелому выбору К. Ванека на роль «козла отпущения». Заинтересованность Чехословакии в сохранении миссии в Москве и развитии коммерческих отношений с Россией сводила к минимуму риск ответных санкций с ее стороны. Первый секретарь миссии, как бывший член Чехословацкого легиона в России, был вполне убедителен в роли ярого врага советского строя. Вопреки принятому среди иностранных дипломатов обычаю, Ванек много и свободно общался с местными жителями и не считал нужным воздерживаться от московских ночных развлечений. Кроме того, «на протяжении нескольких лет он проводил закупки мебели и антиквариата как для себя, так и для своих коллег в Праге. Известно, что д-р Бенеш приобрел через него мебель и ценные предметы и, говорят, когда завершится реконструкция Чернинского дворца, в котором разместится Министерство иностранных дел, он окажется оснащен приобретениями Ванека»[939].

Наряду с вероятными внутриполитическими мотивами, «дело Ванека» было ориентировано на решение текущих задач СССР на Дальнем Востоке. В конце 1931 г. – начале 1932 г. СССР всеми силами демонстрировал стремление избежать конфликта с Японией. «В связи с событиями в Манчжурии разоблачена в нашей и в иностранной печати… уже не одна провокационная попытка втянуть СССР в войны», тем более, что «многие организаторы прежних военных интервенций против СССР еще живы и действуют», объявил В.М. Молотов 24 декабря[940], и сообщения о Гайде и Ванеке являлись наглядными иллюстрациями к этому тезису. Неделей позже Литвинов предложил прибывшему в Москву министру Иосизаве заключить советско-японский пакт о ненападении.

«Дело Ванека» имело и среднеевропейский подтекст. На рубеже 1931–1932 гг. советское руководство развило интенсивную деятельность по нейтрализации возражений Германии против основных условий советско-польского договора о ненападении. В середине декабря, в ходе беседы с писателем Э. Людвигом, Сталин заверил, что пакт с Польшей не означает ни признания незыблемости восточных границ Германии, ни ослабления заинтересованности СССР в сотрудничестве с нею[941]. Сближение с Польшей актуализировало задачу нормализации отношений СССР с другой восточноевропейской союзницей Франции – Чехословакией. «Польша=Франция, Франция=Чехословакия, Чехословакия=Ванек», – объяснял английскому дипломату советский чиновник[942].

С точки зрения чехословацкой миссии, акция против нее была вдохновлена желанием Москвы продемонстрировать свою латентную поддержку германского ревизионизма; официальные заявления о «чехословацком сотрудничестве против СССР» советник миссии рассматривал как успех немцев, которые «умышленно стремятся восстановить СССР против Чехословакии»[943].

Развитие советско-чехословацкого конфликта по поводу «дела Ванека» в последующем трижды рассматривалось Политбюро. На заседании 8 января 1932 г. одним из первых был рассмотрен вопрос «О сообщении в печати 1) О Хироте; 2) О Ванеке (т.т. Сталин, Литвинов)». Литвинову было поручено «составить проект сообщения в печати» «о Ванеке»[944]. Публикации на этот счет в советской прессе не появилось; с последних дней декабря 1931 г.: «дело Ванека» исчезло с ее страниц. Вызванный им дипломатический конфликт продолжался еще несколько месяцев[945].

8 января 1932 г.

Опросом членов Политбюро

120/82. – О Совпольторге (т. Розенгольц).

а) Разрешить Наркомвнешторгу продлить действие договора по «Совпольторгу» на дальнейшие три года.

б) При заключении договора добиваться увеличения экспорта в Польшу через Совполъторг тех товаров, реализация которых встречает там затруднения.

в) НКВТ выдавать Совпольторгу импортные лицензии лишь за счет общего имплана и при том на суммы меньшие его экспорта.

Выписка послана: т. Розенгольцу.

Протокол № 82 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 8.1.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 112.

Советско-польское торговое акционерное общество («Совпольторг», «СПТ») было учреждено на основании соглашения между Народным комиссариатом внешней и внутренней торговли СССР и Польским товариществом торговли с Россией («Польрос»). Учредительный договор был заключен 27 января 1926 г. на трехлетний срок и при отсутствии разногласий между акционерами подлежал автоматическому продлению на два года. В связи с этим, когда в начале 1930 г. в НКИД и НКВТ обсуждалась целесообразность продления договора, то учитывалось, что экспортная работа СПТ «неинтересная», а импортные операции – «невыгодны» из-за высоких (доходящих до 100 %) надбавок. «За ликвидацию Совпольторга, – сообщал полпред в Польше, – высказываются не только руководящие работники Торгпредства, но и наши представители в варшавском отделении Совпольторга». Советские хозяйственники и дипломаты учитывали, что ликвидация СПТ подразумевает закрытие и Польского товарищества. Однако с 1929 г. под руководством Н.В. Попова торгпредству удалось «тесно связаться с лодзинской промышленностью и особенно с тяжелой промышленностью Верхней Силезии» и добиться от них «таких уступок при покупках, которых не мог и не хотел получить Польрос»[946]. Искушенный в проблемах торговой политики Б.С. Стомоняков соглашался с тем, что «с экономической стороны нам Совпольторг, конечно, не нужен», и напоминал о том, что с 1925 г. он неизменно был противником «этой затеи». «Однако, – отмечал член Коллегии НКИД, – поскольку 92 % акций Польроса принадлежат поль[скому] пра[вительству], последнее, несомненно будет возмущено ликвидацией Совпольторга и, независимо от этого, враждебные нам круги в Польше несомненно используют эту ликвидацию для новой кампании против нас»[947]. В результате общей озабоченности Москвы состоянием политических отношений с Польшей в начале 1930 г. НКИД и НКВТ решили не поднимать вопроса о ликвидации «Совпольторга», и договор был автоматически продлен до января 1932 г. Однако 20 апреля 1931 г. наркомат внешней торговли его денонсировал – «с целью добиться улучшения условий при возобновлении договора для увеличения нашего экспорта в Польшу». В результате наступательной тактики НКВТ (и одновременного ухудшения работы варшавского торгпредства[948]) значение Совпольторга в размещении советского экспорта в Польше возросло. С середины 1931 г. операции с почти всей товарной номенклатурой акционерных обществ «Промэкспорт», «Разноэкспорт» и «Плодэкспорт» «перешли от советского торгпредства к Совпольторгу»[949]. После расторжения договора, отмечал Розенгольц, «нам удалось добиться… перелома в работе Совпольторга»: если ранее лишь 12–15 % вывозимой СПТ советской продукции шла в Польшу, за 11 месяцев 1931 г. эта цифра возросла почти до 50 %[950]. В конце июля 1931 г. начались советско-польские переговоры об условиях продления договора о Товариществе «Совпольторг», в частности, размерах кредитного финансирования его операций со стороны «Польросса»[951]. К концу ноября было получено письменное согласие польских партнеров в случае трехлетней пролонгации договора о СПТ обеспечить его нормальную работу на польском рынке «как в смысле облегчений в получении разрешений на ввоз товаров, так и в смысле более правильного, а иногда и более либерального обложения нас пошлиной»[952]. Поскольку трудности в реализации программы Политбюро от 15 января 1931 г.[953] с усилением протекционизма в польской экономической политике лишь возросли, Наркомвнешторг возлагал особые надежды на новую договоренность по «Совпольторгу».

Эти перемены явились исходным пунктом для обращения в середине декабря 1931 г. наркома А.П. Розенгольца к руководителям Политбюро с запиской «О возобновлении договора о Совпольторге». Приведя сведения о том, что впервые со времени своего основания смешанное общество превратилось в активного агента советского импорта в Польшу, нарком сообщал: «Мы ставим своей целью при возобновлении договора использовать Совпольторг для продвижения в Польшу ряда наших товаров, размещение которых через Торгпредство встречало затруднения и реализация которых происходит в порядке полуоптовых мелких продаж и часто сопряжено с необходимостью преодоления ряда разрешительно запретительных правил (галоши, нитка, лектравы, кожсырье, кишки)». Другим направлением пересмотра договора с польской стороной называлось улучшение условий финансирования, в первую очередь придания постоянного («безотзывного») характера валютным кредитам на заготовки экспортируемой продукции (около 2,5 млн. рублей, из которых свыше четырех пятых было вложено в предприятия Совпольторга в СССР). В качестве компенсации НКВТ предусматривал выдачу СПТ лицензий «в счет контингентов импортного плана» и «в суммах меньших его импортного плана». В заключение записки приводился и аргумент «от противного»: в случае неподписания нового договора в течение первых месяцев 1932 г. польским акционерам следовало вернуть до 3,5 млн. рублей (основной капитал товарищества, денежный кредит и краткосрочные кредиты)[954].

Постановление Политбюро полностью и точно воспроизводило проект, приложенный в записке А.П. Розенгольца в ЦК ВКП(б)[955]. Однако решение «О Совпольторге», как и принятое годом ранее постановление о развитии торговли с Польшей, осталось большей частью нереализованным. Под влиянием новых обстоятельств СНК СССР распорядился продлить действие договора о СПТ на год (до 27 января 1933 г.)[956]. Каких либо материалов о том, было ли согласовано подписанное Рудзутаком постановление СНК с ЦК ВКП(б), и, если да, то кем был санкционирован пересмотр решения Политбюро, установить не удалось. Это промежуточное решение отражало обострившиеся в 1932 г. разногласия между польскими властями и акционерами, с одной стороны, и советскими ведомствами во главе с НКВТ, с другой, относительно роли Совпольторга в двусторонних экономических связях и вскоре перестало устраивать наркомат внешней торговли[957].

28 января 1932 г.

17. – О Латвии (т. Крестинский).

Предложить Крестинскому запросить т. Литвинова.

Выписка послана: т. Крестинскому.

Протокол № 86 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 28.12.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 161.

28 января 1932 г. и.о. наркома H.H. Крестинский обратился к И.В. Сталину с запиской относительно тактики ведения переговоров с Латвией. Безотлагательное внесение поднятого в этом обращении вопроса в повестку заседания Политбюро вызывалось необходимостью срочно направить новые инструкции Б.С. Стомонякову, который вел в Риге переговоры о пакте ненападения. На 28 января намечалось завершение переговоров о пакте ненападения и подписание самого договора. Однако предпринятый польским и эстонским посланниками в Риге нажим на президента Латвии повлек отсрочку этого акта и выдвижение латвийской стороной дополнительных оговорок[958].

Первоначально советская сторона настаивала на том, чтобы переговоры о заключении пакта о ненападении велись в Москве. Однако, в конце 1931 г. выяснилось, что Румыния соглашается вести с СССР аналогичные переговоры только в Риге. В связи с этим в начале января 1932 г. М.М. Литвинов направил И.В. Сталину срочный запрос, в котором, ссылаясь на готовность Румынии начать переговоры уже 5 января, просил созвать на следующий день комиссию Политбюро для выработки инструкций члену Коллегии Б.С. Стомонякову, которого НКИД наметил в качестве советского представителя на переговорах с Латвией (Стомоняков должен был также вести переговоры с румынским поверенным в делах в Риге князем М. Стурдзой). Поскольку В.М. Молотов отсутствовал, Литвинов просил назначить вместо председателя СНК другого члена Политбюро для созыва комиссии[959].

В соответствии с инструкциями Стомонякову, выехавшему 4 января в Ригу, поручалось вести и в возможно более сжатые сроки завершить переговоры с Латвией. При этом следовало всячески избегать намеков относительно судьбы торгового договора в связи с приближением даты возможной его денонсации, вместе с тем Стомонякову разрешалось дать понять, что позиция Латвии на переговорах о пакте сказывается на прохождении в Москве интересующих Ригу вопросов. Полпред в Латвии А.И. Свидерский был отстранен от участия в переговорах: в отличие от И.М. Майского и Я.З. Сурица, полпреды в Эстонии, Латвии и Польше не рассматривались как дипломаты, способные справиться с ведением сложных переговоров относительно заключения пактов ненападения[960]. Вторая причина сосредоточения переговоров в руках специального уполномоченного, вероятно, состояла в том, что Москва настаивала, как сообщил Стомоняков министру иностранных дел Латвии К.Р. Зариньшу во время их первой встречи 6 января, на ведении переговоров «в более интимном дипломатическом порядке», т. е. не создавая делегаций, с глазу на глаз (впрочем, позднее Стомоняков вел переговоры и с заместителем Зариньша Х. Альбатом). Конфиденциальность переговоров, вероятно, обусловливалась желанием Москвы затруднить выступление «общим фронтом» Латвии и ее союзницы Эстонии и подчеркнуть их исключительно двусторонний характер. Согласно инструкциям, Стомоняков должен был предложить под предлогом «незатягивания» переговоров подписать текст парафированного 9 марта 1927 г. советско-латвийского пакта о ненападении, причем из него была исключена статья 2 (о нейтралитете каждой из сторон в случае нападения на одну из них третьей стороны)[961]. Маловероятно, что в НКИД не предвидели негативную реакцию латвийской стороны на подобный шаг: формулировка о нейтралитете в тексте Мирного договора 11 августа 1920 г. была более широкой, чем компромиссная формулировка 1927 г., что признавали обе стороны. Таким образом, Риге предлагалось либо согласиться на отсутствие в тексте пакта статьи о нейтралитете (что равнялось сохранению в силе формулировки Мирного договора), либо согласиться на пересмотр формулы 1927 г. Положение Стомонякова облегчалось заявлением МИД Латвии об отказе от парафированного в 1927 г. текста.

Чтобы подтолкнуть латвийскую сторону к большей уступчивости, Стомоняков 8-10 января отказывался от встреч с К. Зариньшем и Х. Альбатом, тогда как переговоры с румынским представителем были продолжены. Это создало почву для появления в латвийской прессе предположений об относительно большей значимости для Москвы переговоров с Румынией. 11 января Стомоняков отмечал, что латыши «испугались» его молчания, но десятью днями позже был вынужден признать, что эта оценка была излишне оптимистична[962]. Интенсивные переговоры с Латвией были начаты Стомоняковым лишь в последней декаде января, после того, как его дискуссии с князем Стурдзой зашли в тупик.

В конце января Литвинов выехал в Женеву; обязанности наркома были возложены на Крестинского, который в силу этого явился посредующим звеном в сношениях члена Коллегии с Политбюро. В письме Генеральному секретарю от 28 января Крестинский перечислял важнейшие разногласия сторон. Латвийская делегация соглашалась снять ст. 2 о нейтралитете лишь при условии включения в ст. 1 положения о праве досрочной денонсации пакта в случае нападения одной из договаривающихся сторон на третью сторону. Иными словами, латвийская сторона желала предусмотреть возможность нападения СССР на Польшу или Эстонию, создавая включением этого положения отсутствующую в тексте пакта формальную увязку советско-латвийских отношений с отношениями СССР с лимитрофами. Крестинский, признавая отрицательный момент у этой формулировки, указывал, что аналогичное положение включено в тексты пактов с Финляндией, Францией и Польшей (это компенсировалось в пакте с Финляндией гарантией полного нейтралитета, в пактах с Польшей и Францией – частичного) и отказ от него произвел бы неблагоприятное впечатление, «будто мы собираемся напасть на одно из соседних государств и хотим обеспечить нейтралитет Латвии даже и в этом случае». Крестинский предлагал пойти на уступку, оговорив в тексте Протокола подписания договора, что денонсация пакта не сужает обязательства сторон, вытекающие из пакта Келлога и советско-латвийского мирного договора. Политбюро предлагалось разрешить Стомонякову дать согласие на внесение дополнения в ст. 1, но при условии немедленного подписания пакта и указанной оговорки в Протоколе подписания. И.о. наркома просил решить вопрос в тот же день, т. е. 28 января[963].

Политбюро, однако, не стало детально рассматривать письмо Крестинского[964]. Во исполнение принятого решения Крестинский направил запрос наркому, который поддержал его позицию, уточнив, однако, что пойти на подписание дополнительного протокола необходимо лишь в том случае, если латвийская сторона сама поставит об этом вопрос (судя по всему, Крестинский в телеграмме не указал, что латыши это сделали)[965]. После получения ответа Литвинова, Политбюро вернулось к теме, поднятой в записке и.о. наркома, и «в бесспорном порядке» (опросом) утвердило директивы находившемуся в Риге члену Коллегии НКИД[966].

28 января 1932 г.

18. – О Чехо-Словакии (т. Крестинский). Остаться при прежнем решении.

Выписка послана: т. Крестинскому.

Протокол № 86 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 28.1.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 161.

В середине января министр иностранных дел Э. Бенеш, еще до ознакомления с полными результатами проводимого в Праге разбирательства деятельности К. Ванека, в беседе с полпредом СССР А.Я. Аросевым принял на себя «ответственность за всю миссию в Москве и поведение каждого отдельного ее сотрудника» и заявил резкий протест против мер, принятых советскими властями в отношении первого секретаря миссии ЧСР[967]. Бенеш высказал убеждение, что обвинение в «провокации войны» «выдумано» и «советское правительство сознательно стремилось дискредитировать чехословацкое правительство». Он потребовал дать публичное разъяснение, что, обвиняя сотрудника миссии, Москва не распространяет подозрение в провоцировании советско-японской войны на правительство ЧСР, или же предложить иную компенсацию за нанесенный Чехословакии ущерб[968]. Москва отвечала: «О компенсации не может быть никакой речи. С обвинениями чехословацкого правительства мы не выступали, а обвинили Ванека, а по чьим директивам он действовал, мы знать не обязаны»[969]. МИД Чехословакии выступил с требованием передать рассмотрение возникшего конфликта независимому арбитру, а 27 января Бенеш объявил о намерении Града разорвать отношения с Москвой из-за отклонения ею арбитража по обвинениям против Ванека.

По всей вероятности, первый заместитель наркома Н.Н. Крестинский (в чьем ведении находилось курирование отношений с Чехословакией) доложил Политбюро об угрозе разрыва отношений между ЧСР и СССР и, вероятно, выдвинул предложения о компромиссном урегулировании конфликта (компромисс был возможен либо в виде обязательства Праги пресечь деятельность Гайды в обмен на смягчение советской позиции по делу Ванека, либо в виде предложения о создании специальной согласительной комиссии для разбора выдвинутых обвинений).

С точки зрения интересов СССР решение Политбюро о сохранении в силе прежней позиции поначалу выглядело оправданным. Уже через несколько дней чехословацкие представители начали «высказывать надежду, что все как-нибудь наладится»[970]. Одновременно (27 января) чехословацкая полиция попыталась арестовать Р. Гайду, четырьмя днями позже он сам сдался властям и был приговорен к двухмесячному тюремному заключению[971]. Таким образом, акция по оказанию нажима на руководство Чехословакии для предотвращения предполагаемых осложнений на Дальнем Востоке привела к видимому успеху.

Не возобновляя угрозы разрыва существующих де-факто отношений, правительство ЧСР продолжало, однако, настаивать на том, что поведение Москвы нарушило принятые международные нормы и потому должна компенсировать причиненный Чехословакии ущерб путем арбитражного разбирательства этого инцидента.

По утверждению чехословацких представителей «дело Ванека» сорвало возобновление переговоров между ЧСР и СССР о взаимном признании де-юре[972]. Убедительные свидетельства о готовности чехословацкого правительства выступить в конце 1931 г. с такой инициативой отсутствуют. (Напротив, вслед за визитом в Москву одного из деятелей правящей коалиции Й. Шебы, на который Бенеш ссылался как на доказательство намерения Града приступить к нормализации политических отношений с СССР, в интервью «Народни листы» министр иностранных дел указал, что сообщения о возможности признания СССР не соответствуют действительности. «Такое категорическое заявление Бенеша за все время наших отношений с ЧСР произнесено впервые, ибо всегда и всюду он высказывался за признание», – указывал тогда полпред, предлагая Крестинскому или Литвинову выступить с аналогичным заявлением в адрес Чехословакии[973]).

1 февраля 1932 г.

Опросом членов Политбюро

43/6. – О Латвии.

Предложить т. Стомонякову подписать договор с латышами на основе предложений т. Крестинского и выехать в Москву, отложив переговоры с эстонцами.

Выписки посланы: т. Крестинскому.

Протокол № 87 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 8.2.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 174.

Во исполнение предыдущего решения Политбюро и.о. наркома Н.Н. Крестинский направил находящемуся в Женеве М.М. Литвинову запрос относительно тактики обсуждения проблемы нейтралитета на переговорах с Латвией о пакте ненападения[974], одновременно сообщив Стомонякову о предложениях на этот счет, внесенных НКИД в Политбюро.

Стомоняков выступил категорически против уступки в тексте ст. 1 пакта о ненападении и 29 января обратился к Крестинскому за разрешением уехать из Риги. По его мнению, это вынудит латвийское правительство в самом ближайшем будущем обратиться в Москву с предложением продолжить переговоры, отказавшись от внесения абзаца о праве досрочной денонсации пакта в ст. 1 и других своих требований. Позиция Стомонякова не нашла поддержки у Крестинского, который 31 января обратился к высшему арбитру. В записке Сталину и.о. наркома указывал, что первоначальная директива о завершении переговоров с Латвией в возможно более краткий срок должна остаться в силе: «Мне кажется, что тов. Стомоняков не прав, рассчитывая на то, что латыши уступят нам по первому пункту, если мы прекратим сейчас переговоры в Риге. Я думаю, что наоборот, латыши будут выжидать развития наших переговоров с другими… и не торопиться с инициативой возобновления переговоров»[975].

В Москве учитывали, что выработанный в Риге Б.С. Стомоняковым текст договора и в таком виде имел значительные преимущества по сравнению с подписанным 21 января пактом с Финляндией. Позднее сам Стомоняков не раз отмечал, например, большое политическое значение одной из формулировок советско-латвийского договора, на которую особенно нападала польская пресса[976]. В нем предусматривалось запрещение договаривающимся сторонам участвовать в соглашениях, которые явно враждебны или противоречат формально или по существу данному договору. Следовательно, для определения того или иного соглашения как противоречащего данному пакту было достаточно одного из вышеуказанных условий, а не всех одновременно[977]. (Близкая по содержанию более краткая формула имелась в Договоре о ненападении и о мирном улажении конфликтов, подписанном 4 мая 1932 г. с Эстонией, тогда как согласно пакту с Финляндией: стороны обязывались не участвовать «в соглашениях или конвенциях, явно враждебных и противоречащих формально или по существу» этому договору[978]. Тем самым, такие действия третьей стороны или сторон, как блокада или экономический бойкот СССР, хотя и могли быть в принципе истолкованы как явно враждебные, однако не могли быть определены как акции, в которых было запрещено участвовать другой договаривающейся стороне, ибо они формально или по существу не противоречили договору, не содержавшему понятия экономической агрессии).

Руководители ЦК солидаризировались с позицией Крестинского, изложенной в его письме от 31 января. Однако немедленно вслед за принятием рассматриваемого постановления в НКИД было получено сообщение Стомонякова о появлении новых пунктов разногласий с латышами на переговорах, что побудило Крестинского 1 февраля направить Генеральному секретарю новое обращение. В нем перечислялись все оставшиеся пункты разногласий на переговорах и предлагались рекомендации по их преодолению:

– формулировка во Введении о сохранении в силе Мирного договора (согласиться с предложениями Латвии);

– упоминание во 2 абзаце ст. 1 и в Протоколе о пакте Келлога (уступить, но в последнюю очередь);

– формулировка о сохранении в силе заключенных ранее договоров (оснований для возражений Крестинский не находил);

– 30-дневный срок обмена ратификационными грамотами (это требование исходило от Польши, принципиального значения не имеет, «но будет выглядеть внешне неприятно» и потому его следует отклонить, предложив указать не срок обмена грамотами, а срок ратификации. Поскольку в Риге на это не пойдут, то будут вынуждены отказаться и от фиксации срока обмена ратификационными грамотами);

– абзац о досрочной денонсации пакта (Стомоняков продолжает считать, что следует предложить зафиксировать в дополнительном протоколе право Латвии досрочно денонсировать пакт в случае советско-эстонской войны. По мнению Крестинского, такой шаг лишь ухудшил бы ситуацию).

Крестинский полагал, что дальнейшее пребывание Стомонякова в Риге «политически неудобно» для СССР и просил разрешить Стомонякову, если в течение ближайших 2 дней не будет достигнуто соглашения «на предлагаемой мною в этом письме основе», вернуться в Москву, предложив латышам продолжить переговоры в советской столице[979].

Уже отправив письмо Сталину, Крестинский получил выписку с текстом постановления Политбюро от 1 февраля. Не дожидаясь получения письма адресатом, он «дополнительно устно запросил», как быть с вопросом, не предусмотренным в решении – о сроке обмена ратификационными грамотами. Ответ гласил, что вопрос принципиального значения не имеет и переговоры тянуть не следует[980]. В тот же день Крестинский направил Стомонякову новые инструкции.

Упомянутые в постановлении Политбюро переговоры с Эстонией о заключении пакта о ненападении формально начались 8 декабря 1931 г. 1 января

1932 г. М.М. Литвинов принял, эстонского посланника Ю. Сельямаа, который вручил ему проект пакта, оказавшийся копией польского документа[981]. Через день после начала советско-латвийских переговоров в Риге эстонская сторона предложила Литвинову поручить Стомонякову ведение переговоров в Риге и о советско-эстонском пакте. Нарком отклонил это предложение, заявив, что СССР намерено вести переговоры с каждым государством в отдельности[982]. До 23 января переговоры о пакте с Эстонией велись Литвиновым (с 20 января в них стал принимать участие Крестинский); после отъезда Литвинова в Женеву переговоры продолжил Крестинский.

В ходе переговоров с Латвией Стомонякову пришлось столкнуться с серьезным противодействием эстонской дипломатии. В ряде случаев, как сообщал заведующий 1 Западным отделом Ф.Ф. Раскольникову, латыши были готовы пойти на уступки, но «их тянули за фалды эстонцы»[983]. Давление, оказанное МИД Эстонии на Ригу через своего поверенного в делах Мелдера, превзошло все ожидания. Когда была определена дата подписания советско-латвийского пакта (28 января), Мелдер добился приема у министра иностранных дел Зариныша, а затем и у президента Квесиса и убедил их повременить, поскольку в текстах пакта и протоколов имелись предложения, не устраивавшие союзницу Латвии Эстонию. Полпредству СССР пришлось приложить немало усилий, чтобы добиться скорейшего созыва заседания Иностранной комиссии сейма Латвии, которая высказалась за скорейшее подписание пакта. Б.С. Стомоняков был склонен объяснять действия эстонской дипломатии влиянием Польши, стремившейся затягиванием переговоров избежать изолированного положения Румынии и приобрести тем самым дополнительный козырь в советско-румынских переговорах[984].

Вопреки формулировке рассматриваемого постановления Политбюро, создающей впечатление, что переговоры с Эстонией предполагалось возложить на советского уполномоченного в Риге, нет никаких свидетельств, что в конце января 1932 г. в Москве действительно склонялись к переносу советско-эстонских переговоров из столицы СССР в Латвию. Подобные предложения поступали лишь из Таллина и неизменно отклонялись НКИД. Указание на откладывание дальнейших переговоров отражало, с одной стороны, ранее высказывавшуюся уверенность в том, что до тех пор, пока не прояснится ситуация на советско-польских переговорах о пакте, эстонцы будут затягивать дело. С другой стороны, парафирование 25 января 1932 г. договора о ненападении между СССР и Польшей и происшедшее несколькими днями ранее подписание аналогичного советско-финляндского договора затрудняло положение Эстонии.

Протоколы Политбюро не содержат указаний на рассмотрение в первой декаде февраля 1932 г. вопроса о переговорах с Эстонией. Тем не менее, НКИД, скорее всего, обращался в «инстанцию» с просьбой санкционировать новую советскую инициативу – предложение Таллину подписать пакт, положения которого были бы идентичны условиям советско-латвийского пакта. Во всяком случае, выступив с заявлением на этот счет, Н.Н. Крестинский объяснил эстонскому посланнику Ю. Сельямаа 11 февраля, что оно исходит от советского «правительства»[985].

8 февраля 1932 г.

14. – О приезде финских промышленников (т.т. Крестинский, Розенгольц).

а) Не возражать против приезда финских промышленников к 20 февраля.

б) Для приема финских промышленников создать комиссию в составе т.т. Розенгольца (председатель), Стомонякова и Микояна.

Выписки посланы: т.т. Крестинскому, Розенгольцу, Микояну, Стомонякову.

Протокол № 87 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 8.2.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 174.

Вопрос был внесен в Политбюро 5 февраля Н.Н. Крестинским, согласовавшим свою позицию с Розенгольцем. Руководители дипломатического и внешнеторгового ведомств предлагали разрешить приезд финской промышленной делегации, исходя из того, что отклонение настойчивых просьб финского правительства и хозяйственных кругов Финляндии является политически неудобным. Выдвижение этого предложения и его принятие Политбюро вызывалось потребностью закрепить сдвиг, наметившийся в советско-финляндских отношениях в результате быстрого подписания пакта о ненападении 21 января 1932, и «очистить» их общую атмосферу, а также выполнить данные ранее обещания возобновить переговоры о торговом договоре между двумя странами.

В утвержденных М.М. Литвиновым 28 декабря 1931 г. инструкциях для ведения переговоров о пакте ненападения отмечалось, что ради их убыстрения необходимо дать понять финнам: подписание облегчит заключение торгового договора и повлечет возобновление выдачи заказов[986]. Полпред И.М. Майский полагал, что ради успеха переговоров о пакте следует «пустить в ход и более веские экономические аргументы» – «после подписания разрешить приезд в СССР финской промышленной делегации» и таким образом показать перспективы получения Финляндией заказов после ратификации пакта ненападения; приступить к переговорам о торговом договоре, а после ратификации – расширить выдачу заказов и приступить к закупкам молочных продуктов в Выборгском районе[987]. Вопрос о желательности приезда в СССР такой делегации был поставлен перед НКИД 21 ноября 1931 г. поверенным в делах Р. Хаккарайненом. Однако финский дипломат услышал тогда в ответ, что, поскольку финские промышленные и финансовые круги ничего не сделали для обуздания тех крайних элементов в Финляндии, которые создали нетерпимую ситуацию в двусторонних отношениях, такая поездка вряд ли уместна. При этом помощник заведующего 1-го Западного отдела И. Морштын выразил согласие на частный визит в СССР Р. Рюти и председателя союза финских промышленников Вильянена. 25 ноября руководитель МИД Юрье-Коскинен повторил полпреду предложения Хаккарайнена. После двухнедельной паузы Майский передал ответ Москвы о желательности выждать подходящий момент. Вместе с тем, руководящие советские инстанции согласились с настояниями Майского об организации визита в Москву Рюти и его встреч с возглавлявшим Госбанк СССР Калмановичем. Принципиальное согласие на приезд Рюти было дано в середине января 1932 г., однако по ряду причин эта поездка была отменена. Когда же стало известно о готовности целой финской делегации выехать уже 31 января, полпреду было поручено передать, что эта дата не устраивает советскую сторону.

По каким причинам Политбюро перенесло дату приезда делегации с начала марта, как предлагалось НКИД и НКВТ, на более ранний срок[988], неизвестно. Вероятно, в этом случае, как и в отношении визита Рюти основное значение имели внутренние обстоятельства и планы советских руководителей.

Делегация финских промышленников во главе с директором-распорядителем Союза предпринимателей деревообрабатывающей промышленности А. Хакцелем прибыла в СССР 21 февраля 1932 г. В ее состав входили директор-распорядитель Союза промышленности Финляндии В.М.Ю. Вильянен, представители металлической и бумажной промышленности (Р. Лавониус, В. Линд), советник земледелия, председатель сельскохозяйственных кооперативов Выборгского района Э. Пуллинен и профессор К.Л. Ютила. Делегация провела три дня в Ленинграде и семь дней в Москве. В пространном отчете о результатах поездки делегации отмечалось, что русские крайне заинтересованы в быстрейшей ратификации договора о ненападении, однако в экономической области готовы пойти лишь на незначительные уступки. Переговоры в Ленинграде с представителями наркомата внешней торговли Трояновским и наркомата водного транспорта Я.П. Бронштейном (которого Хакцель принял за двоюродного брата Троцкого; хотя Бронштейн был хорошо известен в финских деловых кругах, поскольку ему неоднократно приходилось улаживать в Финляндии вопросы, связанные с рекламациями на качество товаров, перевезенных советским торговым флотом) ни к чему не привели. Между тем, «превращенный большевиками за последние три года в мощный индустриальный центр» Ленинград жил на голодном пайке и потому являлся потенциальным потребителем огромного количества финского продовольствия. Пребывание делегации в Ленинграде было, судя по отчету, скомкано: на Путиловский завод, несмотря на предварительную договоренность, финнов не пустили (на заводе закончились запасы стали, и он был остановлен).

В Москве Хакцель дважды обстоятельно беседовал с А.П. Розенгольцем. Нарком настоятельно подчеркивал наличие взаимосвязи между ратификацией эдускунтой недавно подписанного пакта и развитием экономических отношений двух стран. Состоялась встреча и с наркомом снабжения А.И. Микояном. «В ходе переговоров с финской делегацией, – резюмировал Б.С. Стомоняков итоги ее визита, – НКВТ и председатели импортных объединений наметили номенклатуру возможных заказов», представители деловых кругов убедились в том, что советская сторона крайне заинтересована в приобретении судов, моторов, портового оборудования, металла, оборудования для лесопереработки и других товаров[989]. Результаты визита финской делегации оказались, однако, невелики. Условиями выдачи заказов советские хозяйственники поставили обеспечение «соответствующего» экспорта из СССР в Финляндию и «подходящие цены и кредитные условия для наших закупок», в частности, продление срока государственных гарантий. О масштабах советских заказов во время визита речь не заходила[990]. Месяц спустя проблема предоставления кредитов стала предметом обсуждения главы Банка Финляндии Р. Рюти и И.М. Майского. Рюти пообещал «попробовать» добиться изменения «слишком строгих правил в отношении сроков кредитования»[991].

В Москве считали, что финны остались «по-видимому, очень довольны» итогами поездки в СССР. Однако в политических и хозяйственных кругах Финляндии вспыхнувший было энтузиазм быстро угас. После размещения ряда заказов весной 1932 г., наступила неизбежная пауза[992].

8 марта 1932 г.

4. – Об Эстонии (т.т. Крестинский, Стомоняков).

Предложить эстонцам уступить нам по вопросу о нейтралитете и в случае принятия этого предложения, согласиться удовлетворить другие требования эстонцев.

Выписка послана: т. Крестинскому.

Протокол № 91 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 8.3.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 1.

9 февраля 1932 г. и.о. наркома Н.Н. Крестинский обратился в Политбюро с запросом об изменении прежних директив в отношении переговоров с Эстонией о пакте ненападения. Крестинский просил разрешить НКИД немедленно подписать пакт о ненападении с Эстонией, положив в его основу не тексты советско-финляндского или советско-польского договоров, как предусматривалось политическим руководством СССР ранее, а условия подписанного 5 февраля пакта с Латвией. Продолжение ведения переговоров с Эстонией на прежней основе, считал Крестинский, «неудобно и невыгодно… потому, что по некоторым важным вопросам нам пришлось бы брать обратно предложения и уступки, которые мы делали на основании уступок, сделанных Польше и Финляндии». Он обращал особое внимание на то, что в Мирном договоре с Эстонией имелось обязательство безусловного нейтралитета, которого не было в соответствующих договорах с Финляндией (1920) и Польшей (1921). Крестинский просил принять постановление, разрешающее ему передать эстонскому посланнику Ю. Сельямаа предложение о заключении договора, совпадающего с содержанием советско-латвийского пакта ненападения[993]. Судьба обращения НКИД неизвестна (в протоколах Политбюро оно не получило какого-либо отражения), разрешение на изменение советской позиции в переговорах с Эстонией не было дано.

Между тем, эти переговоры застопорились, и в феврале на них не было достигнуто никакого прогресса. Отказ Таллина без промедления последовать примеру Хельсинки и Риги благоприятствовал польской дипломатии, отсрочившей подписание парафированного текста договора о ненападении с СССР до завершения советско-румынских переговоров. Эстонская сторона объясняла согласие Латвии подписать пакт с Москвой тем, что Риге были предложены исключительно выгодные условия пролонгации торгового договора[994], что не соответствовало действительности. 19 февраля К. Пятса на посту Главы государства сменил Я. Теемант, министром иностранных дел был назначен Я. Тыниссон, а его заместителем А. Геллат, которого в Москве считали самым антисоветски настроенным чиновником эстонского МИД. Перемены в правительстве Эстонии способствовали еще большему замедлению переговоров и вызвали в Москве убеждение, что Эстония вновь превращается в самую верную союзницу Польши и намерена активизировать свою политику в Прибалтике в интересах укрепления польского влияния[995]. Наибольшие трудности в советско-эстонских переговорах продолжала вызывать проблема нейтралитета и неучастия сторон во враждебных друг другу группировках. При этом эстонская сторона в предлагаемых ею проектах пыталась избежать зафиксированного в Тартуском мирном договоре широкого определения понятия «нейтралитет», на чем упорно настаивала Москва.

На следующий день после решения Политбюро о корректировке советской переговорной позиции М.М. Литвинов встретился в Женеве с министром иностранных дел Эстонии Я. Тыниссоном; 10 марта их беседа была продолжена. Тыниссону был поставлен вопрос: намерен ли он довести переговоры о пакте до конца и подписать его уже в Женеве. Министр пояснил, что такое желание у него есть, но в Женеве он не располагает необходимыми для этого документами, поэтому по возвращении в Таллин он даст соответствующие инструкции посланнику в Москве. Вместе с тем, Тыниссон отказался вести переговоры на основе советско-латвийского пакта и, в частности, не соглашался на предложенный в нем способ решения вопроса о нейтралитете. В Мирном договоре, по его мнению, положение о нейтралитете было зафиксировано «ad hoc Юденич», т. е. имело отношение к совершенно определенной ситуации, которой более не существует. Литвинов отверг такое толкование Мирного договора с Эстонией, как и ссылку на соответствующие формулировки советско-польского мирного договор, поскольку тот не предусматривал нейтралитета и поэтому статья о нейтралитете в тексте пакта ненападения с Польшей означала добавление к условиям Рижского мира 1921 г. Между тем в мирных договорах СССР с Латвией и Эстонией подобные положения имелись, и отказ от их воспроизведения в тексте нового пакта явился бы «ослаблением Мирного договора». В случае согласия на включение статьи о нейтралитете, совпадающей по содержанию с положениями Тартуского договора, Литвинов обещал принять эстонский вариант статьи о неоказании помощи государству, совершившему агрессию против одной из договаривающихся сторон. Нарком соглашался и на другой компромиссный вариант: исключить из пакта ненападения статью о нейтралитете, сохранив в силе положения Мирного договора. Другим существенным пунктом разногласий была статья о неучастии во враждебных группировках: Тыниссон отверг предложенную ему советско-латвийскую формулировку, как слишком неопределенную и широкую[996]. Единственным осязаемым результатом женевских бесед Литвинова и Тыниссона явилось согласие эстонской стороны на продолжение переговоров.

21 марта в беседе с полпредом Раскольниковым вице-министр МИД Эстонии А. Геллат вновь заявил, что его правительство не может согласиться ни на «неупоминание о нейтралитете, ни на ссылку во вступительной части на мирный договор», оно также считает неприемлемым обязательство неучастия Эстонии в блокаде или экономическом бойкоте[997]. Б.С. Стомоняков, информируя Раскольникова о содержании женевских бесед Литвинова, подчеркивал, что, поскольку нет признаков того, что Польша в ближайшем будущем подпишет парафированный текст пакта о ненападении, она не заинтересована и в подписании советско-эстонского и советско-румынского пактов: В силу этого, а также поскольку сокращение советских заказов, транзита и фрахта в Эстонии «еще не выявило себя» и потому пока не вызвало давления общественного мнения на правительство Эстонии, не следует ожидать скорого завершения переговоров[998].

Генеральный секретарь ЦК ВКП(б), судя по всему, проявлял в этот период повышенный интерес к проблемам отношений с Эстонией. Член Коллегии НКИД Стомоняков специально направлял ему выписку из Политбюллетеня НКИД в качестве информационного материала «по вопросу об отношении к нам Эстонии за последнее время» (посылка таких материалов могла иметь место лишь в результате соответствующего запроса)[999].

В апреле 1932 г. свои «посреднические услуги» предложил министр иностранных дел Финляндии Юрье-Коскинен. Он сообщил И.М. Майскому, что эстонское правительство дало новые директивы своему посланнику в Москве, которые содержали компромиссную формулировку относительно неучастия во враждебных экономических соглашениях, однако не предусматривали никаких уступок по вопросу о нейтралитете и «подтверждения всех основ мирного договора». Коскинен предлагал пойти навстречу Эстонии, так как «Финляндии было бы трудно одной ввести в действие заключенный с нами пакт». Стомоняков, оценивая полученную информацию, считал, что этот шаг эстонской стороны был рассчитан на непримиримость Москвы в вопросе о нейтралитете и, таким образом, направлен на затягивание переговоров, пока Польша и Франция не решатся подписать пакты ненападения с СССР[1000]. Напряженные дискуссии были завершены лишь за несколько часов до подписания пакта 4 мая 1932 г. В полдень 4 мая посланник Сельямаа сообщил, что его правительство готово исключить из текста договора положение о нейтралитете, если СССР согласится с эстонской редакцией статьи о враждебных соглашениях (эта формулировка ограничивала обязательства неучастия в них случаями, когда экономические санкции предприняты в агрессивных, чисто военных целях). Поскольку предложенный компромисс соответствовал принятым двумя месяцами ранее директивам Политбюро, уже через час Н.Н. Крестинский сообщил посланнику о принятии эстонского предложения. В 16 час. 30 мин. Договор о ненападении и мирном улажении конфликтов был подписан М.М. Литвиновым и Ю. Сельямаа[1001]. В нем отсутствовало прямое указание на взаимные обязательства сохранения нейтралитета в случае агрессии третьего государства против одной из договаривающихся сторон, однако, во Введении констатировалось, что Мирный договор 1920 г. остается незыблемой основой отношений между СССР и Эстонией.

29 марта 1932 г.

Опросом членов Политбюро

62/68. – Дело В.

а) Предложить Чехо-Словацкому правительству по делу Ванека согласительную комиссию вместо арбитража, мотивируя отклонение арбитража невозможностью подыскания беспристрастного арбитра. Компетенция комиссии должна быть ограничена вопросом о корректности упоминания имени Ванека в конфиденциальном сообщении японскому послу.

б) Дело Годицкого поставить в суде при закрытых дверях с допущением представителя чехословацкой миссии.

Выписка послана: т. Литвинову.

Протокол № 94 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 1.4.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 12. Л. 37.

В начале весны 1932 г. выяснилось, что чехословацкая дипломатии твердо намерена требовать от Москвы «компенсаций» ее поведения в организованном советскими властями «деле» К. Ванека. Если в январе Крестинский и Литвинов предупреждали полпреда в Праге, что «ни на какое отступление в этом деле мы не пойдем» и «совершенно естественно не пустим Ванека сюда даже на короткий срок»[1002], то в начале весны расчеты, что возмущение Града уляжется, обнаружили свою беспочвенность. В конце марта даже полпред Аросев, обычно склонный к конфронтационным акциям (для разоблачения «неискренней» политики ЧСР в отношении Советского Союза), повторял: «Совершенно ясно, что чехи будут до конца настаивать на арбитраже. Поэтому нам, если мы не хотим разрыва отношений, который я по-прежнему считаю при нашем отказе идти на арбитраж вероятным, то нам необходимо найти выход, который, с одной стороны, не вызывал бы риска разрыва отношений и, с другой стороны, чтобы арбитража все-таки избежали»[1003]. Такой выход был подсказан чехословацким представителем в Женеве З. Фирлингером, намекнувшим советскому делегату Б.Е. Штейну, что МИД ЧСР мог бы согласиться на рассмотрение спора относительно обоснованности «дела Ванека» в согласительной комиссии. Этот и другие «вопросы, связанные с делом Ванека, мы вносим в инстанцию», сообщал 27 марта первый заместитель наркоминдела[1004].

Недоступность текста обращения НКИД к руководству ЦК ВКП(б) не позволяет судить о степени соответствия предложений ведомства постановлению Политбюро и, тем более, об их мотивировке. Несомненно, однако, что наряду с упорством чехословацкой стороны, на решение об изменении советской позиции повлияли неблагоприятные международные комментарии возникшего в начале марта «дела Штерна-Васильева-Любарского», когда сходные обвинения в провокации войны с СССР были предъявлены должностному лицу Польской республики. Поскольку советские власти согласились допустить на судебное разбирательство обвинений против Штерна и Васильева представителей польской миссии в Москве, отказаться от аналогичной акции в отношении миссии ЧСР было затруднительно (тем более, что чехословацкие дипломаты протестовали против абсурдных обвинений своего сотрудника гораздо резче поляков). Найденный НКИД и одобренный Политбюро компромисс не мог поставить под сомнение декабрьский сценарий ОГПУ или принципиальную позицию СССР в отношении недопустимости для него любых процедур международного арбитража и вместе с тем предоставлял Чехословакии некую моральную компенсацию.

30 марта М.М. Литвинов направил полпреду в Праге санкционированную Политбюро директиву[1005], и 2 апреля Аросев предстал перед «удивленным задержкой нашего ответа» Э. Бенешем. Ознакомившись с советским предложением, министр оспорил невозможность для СССР найти арбитра, например, в Турции или Германии; полпред «настаивал на том, что наша социальная и экономическая структура в корне отличается от такой же в Европе и поэтому предпочитали бы договориться без арбитров». Он далее пояснил, что согласительная комиссия может быть создана специальным соглашением, и ее полномочия будут ограничены разбором лишь одного из аспектов «дела Ванека». Аросев не мог скрыть бессмысленность предложенной Москвой процедуры, заявив в ответ на возражение Бенеша, что если голоса членов советско-чехословацкой комиссии разделятся поровну, «то у нас остается возможность придти к соглашению обычным дипломатическим путем» (т. е. вернуться к взаимным препирательствам предшествующих месяцев). Обсуждение этой темы министр закончил предложением предоставить ему «на отзыв» «детальный и конкретный проект предлагаемой нами комиссии»[1006]. 11 апреля Аросев изложил заместителю министра иностранных дел ЧСР К. Крофте существо посланного им в Москву проекта соглашения о согласительной комиссии[1007].

Судя по отсутствию каких-либо материалов о дальнейших дискуссиях по «делу Ванека», убедившись, что ею достигнут предел возможных уступок со стороны СССР и дальнейшие переговоры ни к чему более приведут, Прага перестала проявлять интерес к предложенной СССР схеме. Сведений относительно проведения и исхода закрытого судебного процесса над Годицким не обнаружено.

1 апреля 1932 г.

21. – О торговых операциях с Финляндией.

а) Разрешить увеличить план импорта из Финляндии с 700 тыс. рубл. (27 млн. ф.м.) до 4,5 млн. (173 млн. ф.м.) по прилагаемому списку (см. приложение).

б) Закупаемые сверх импортного плана товары в Финляндии, могущие быть реализованы в Торгсине, передавать в первую очередь ему для реализации на инвалюту по ценам, выше закупаемых.

в) Обязать т. Розенгольца дать сообщение в отделе хроники о произведенных в Финляндии закупках на 5 млн. марок и впредь после закупки каждой категории товаров объявлять об этом в печати.

Выписка послана: т. Розенгольцу.

Протокол № 94 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 1.4.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 34.

За парафированием пакта о ненападении не последовало быстрой его ратификации. Президент Финляндии П. Э. Свинхувуд не желал торопить события. Финляндия ратифицировала пакт только 11 июля 1932 г. Полпред Майский прямо называл в марте 1932 г. поставленную перед ним задачу добиться быстрейшей ратификации невыполнимой. Он писал Б.С. Стомонякову: «Вы хотите, чтобы в тот момент, когда Эстония и Румыния вообще отказываются подписывать пакт, когда Франция и Польша не хотят подписывать парафированных текстов… чтобы в такой момент Финляндия решилась на свой страх и риск ратифицировать пакт». Полпред обращал внимание руководства на то, что у СССР «скромные экономические козыри», имеющие к тому же в основном форму «неопределенных обещаний»[1008]. Хотя нельзя отрицать прямую связь между позицией Майского и решением Политбюро от 1 апреля об активизации торговых отношений с Финляндией, едва ли оно не вызывало принципиальных возражений со стороны НКВТ, всегда скептически относившегося к возможностям развития торговли с Финляндией и государствами Прибалтики, и НКИД. В письме Майскому, отправленному одновременно с вынесением решения Политбюро, член Коллегии Стомоняков писал: «Ваше заключение о том, что «можно думать», что Коскинен будет оттягивать ратификацию в ожидании наших заказов, представляется мне все еще слишком оптимистическим. Нашими заказами мы не побудим Финляндию, после того как у нее состоялось соглашение с другими лимитрофами пойти на ратификацию. Я, конечно, не хочу сказать, что, теоретически говоря, финнов вообще нельзя было бы купить, – я полагаю лишь что заказами в возможных для нас размерах сделать этого невозможно»[1009]. Позиция Стомонякова объясняется, прежде всего, его убежденностью, что отношения СССР с соседями на востоке Балтики определяются исключительно международно-политическими факторами, а не уровнем торговли. Б.С. Стомоняков, А.П. Розенгольц и, скорее всего, руководящие члены Политбюро (в отличие от Майского) рассматривали программу закупок как кратковременную (или разовую) уступку Финляндии. Политбюро поддержало позицию НКИД по вопросу о закупке молочных продуктов в Финляндии. Майский неоднократно подчеркивал в своих донесениях, что закупка молока на 500 тыс. рублей даст эффект, равный размещению заказов для финской промышленности на 3 млн. рублей, поскольку может основательно повлиять на настроения финского крестьянства, до сих пор, в силу кризиса сельского хозяйства, являющегося социальной базой лапуаского движения.

Согласно приложению к данному пункту протокола Политбюро, основная часть выделяемых на закупки средств направлялась не на приобретение бумаги (как это было в 20-х гг.), а на закупки ферросплавов, электрооборудования, моторов. Лишь десятая часть средств отпускалась на приобретение продукции сельского хозяйства[1010].

Период оживления двусторонних торговых связей был кратким. Поскольку дополнительный нажим на НКВТ со стороны НКИД явно не нашел бы поддержки со стороны Политбюро, руководство внешнеполитического ведомства настоятельно рекомендовало полпреду в Хельсинки при встречах с представителями финских политических и деловых кругов отрицать взаимосвязь между ратификацией подписанного в январе пакта и советскими заказами. Майский должен был подчеркивать, что, «помимо коммерческих условий», советской стороной будет учитываться и «атмосфера в наших отношениях»[1011].

8 апреля 1932 г.

3. – О Финляндии (т. Розенгольц).

Принять предложение Наркомвнешторга: т. Краевскому принять предложение финнов о встрече с ними и шведами для переговоров об организации лесного экспорта; добиваться, чтобы время встречи было до конференции Лиги Наций по лесу; при ведении переговоров придерживаться прежних директив Политбюро.

Выписка послана: т. Розенгольцу.

Протокол № 95 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 8.4.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 81.

В начале 1931 г. Политбюро дважды рассматривало вопросы советского экспорта леса[1012]. На протяжении зимы 1931–1932 г. контакты между представителями «Экспортлеса» и представителями шведских и финских экспортеров продолжались. К прежним причинам, вынуждавшим советскую сторону искать компромисс со своими основными конкурентами на европейском рынке, добавилась еще одна. Если шведские и финские фирмы, несмотря на кризисную ситуацию на рынке, смогли, благодаря снижению себестоимости и повышению качества продукции, несколько увеличить объемы продаж, то советская лесная торговля с трудом удерживала достигнутый в 1930–1931 гг. уровень[1013]. Удержание позиций при помощи демпинговых методов к весне 1932 г. становилось для СССР экономически бессмысленным. Попытки добиться повышения качества товаров «Экспортлеса» при сохранении на них низких цен не удались. Исполняя принятое 12 августа 1931 г. постановление СНК № 687 о штрафах за экспорт недоброкачественных товаров, приемщики «Экспортлеса» браковали иногда до 60 % продукции[1014]; это, впрочем, не гарантировало высокого качества проходивших контроль партий товара[1015]. Тем не менее, на протяжении зимы-весны 1932 г. НКВТ и «Экспортлес» продолжали придерживаться рекомендованной ими Политбюро еще в декабре 1931 г. тактики: затягивание переговоров, но не доведение до их срыва, при форсированной продаже на европейском рынке[1016].

Судя по имеющейся фрагментарной информации, переговорные позиции шведских и финских фирм (при некоторых различиях между ними по ряду вопросов) и советской стороны с весны 1931 г. существенных изменений не претерпели. Это объясняет ссылку на сохранение в силе «прежних директив Политбюро»[1017]. Детальное содержание сделанных со стороны шведских и финских фирм «Экспортлесу» предложений (о квотах, политике цен и способах контроля) неизвестно. Скорее всего, они были близки к тем, которые рассматривались на Политбюро 1 июня 1932 г.[1018]

13 апреля 1932 г.

Опросом членов Политбюро

50/28. – О задолженности НКПС.

Принять предложение Рудзутака (см. приложение).

Выписки посланы: т.т. Розенгольцу, Калмановичу, Андрееву, Литвинову.

Приложение к п. 50/28-опр. (О.П.) пр. ПБ № 96

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) 13.IV.1932 г.

По вопросу задолженности НКПС иностранным железным дорогам за международные грузовые перевозки.

1. Обязать Госбанк и НКПС в трехдневный срок ликвидировать задолженность германским и литовским железным дорогам за январь и февраль месяцы 1932 г. в сумме 522.434 доллара и польским дорогам задолженность за январь, февраль и март месяцы 1932 г. – 339.397 долларов, а всего 861.831 доллар или 1.700 тыс. рублей (округленно).

2. Добиться отсрочки платежей за апрель 1932 г.

3. Обеспечить увеличение валютного плана расходов НКПС на апрель 1932 г.

Протокол № 96 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП от 16.4.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 95, 103.

Проблема задолженности СССР за транзитные перевозки (главным образом, хлебных и лесных продуктов) в 1931–1932 гг. заняла существенное место в отношениях СССР с соседними странами Северо-Восточной Европы и была связана с политическими расчетами Москвы на поддержание сотрудничества с Берлином и Вильнюсом, скомпрометированного успешным ходом советско-польских переговоров о пакте ненападения. В начале декабря 1931 г. на сессии советско-германской Специальной Комиссии в Берлине советская сторона выдвинула «большую программу» развития железнодорожных перевозок. Немцам предлагалось «специальной тарифной политикой создать для нас возможность сделать основным направлением для наших хлебных и лесных грузов штеттинское направление и направление на Восточную Пруссию по советско-литовско-германскому сообщению»[1019]. «Необходимо, однако, признать, – констатировал полпред Хинчук, – что технически эта комбинация трудно осуществима, во-первых, потому что польское направление более коротко, во-вторых, польские жел[езно-] дор[ожные] тарифы чрезвычайно низки и железные дороги существуют на государственные субсидии, в-третьих, потому что при направлении грузов в Центральную Германию через Восточную Пруссию их надо вести через польский Коридор, в котором поляки могут устанавливать транзитные тарифы по своему усмотрению»[1020]. В финансовом выражении советский железнодорожный план предполагал поэтому предоставление Германией «громадных скидок, доходящих по отдельным грузам едва ли не до 80 %»[1021]. Политический соблазн для немецких националистических кругов был, однако, силен. В беседе с заместителем наркома внешней торговли Вейцером и заместителем заведующего Экономическо-правовым отделом НКИД Розенблюмом министр Г. Тревиранус (годом ранее прославившийся своей речью о необходимости изменения польской границы на западе) высказался «в принципе в пользу подобной комбинации»[1022]. «Очень положительно» отнесся к советскому плану и председатель Рейхсбанка Дорнмюллер[1023] На заседании Специальной Комиссии немецкие представители высказали сомнения в способности переживающей кризис Германии предоставить крупные тарифные скидки, предусмотренные в предложениях СССР. Дискуссия была фактически прервана заявлением представителя МИД Шлесингера о том, что до ликвидации задолженности СССР германским железным дорогам прогресс в этом направлении невозможен[1024].

В ноябре 1931 г. официальной нотой ликвидировать задолженность по перевозкам потребовало польское правительство. Просроченные платежи за 1931 г. были внесены без специального постановления Политбюро, однако в первом квартале 1932 г. проблема своевременной оплаты транзита обострилась и потребовала обращения заместителя председателя СНК СССР Я. Рудзутака в «инстанцию». В апреле-мае 1932 г. ситуация повторилась, и по инициативе НКИД вопрос был вновь поставлен перед руководством ЦК ВКП(б)[1025].

19 апреля 1932 г.

Опросом членов Политбюро

30/7. – О Финляндии.

Принять следующее предложение НКИД:

«Не уступать в вопросе о свидетелях, а чтобы облегчить положение Коскинена, которого давят враждебные нам финские группы, предложить ему в той статье, где говорится о праве каждой страны приглашать экспертов, сказать, что кроме экспертов, в случае согласия обоих сторон, могут быть приглашены и другие лица».

Выписка послана: т. Крестиискому.

Протокол № 97 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 23.4.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 108.

На протяжении 1920-х – 1930-х гг. СССР последовательно отказывался от признания в своих отношениях с иностранными государствами каких-либо арбитражных процедур. Необходимость его замены иными механизмами разрешения конфликтов, связанных с реализацией двусторонних договоров и соглашений, привела к выдвижению идеи согласительных комиссий, действующих на основе соответствующих конвенций. Вопрос о ведении переговоров о подписании таких соглашений с соседними государствами (прежде всего – с Польшей) начал обсуждаться вскоре после подписания Московского протокола 9 февраля 1929 г. Коллегия НКИД признала тогда «отсутствие политической заинтересованности Союза в заключении согласительных конвенций с иностранным государством» и дала общую директиву «в случае предложения иностранного государства заключить с нами согласительную конвенцию, по возможности, уклоняться от него»[1026]. «Коллегия исходила при этом из того основного положения, что при отношении к нам капиталистического мира и при характере возникающих с ним конфликтов согласительные комиссии лишь в редких случаях будут приходить к удовлетворительным результатам. По всей вероятности, в большинстве случаев обе стороны будут оставаться на своих позициях. Поскольку к заседаниям согласительных комиссий будет неизбежно привлекаться внимание широких общественных кругов за границей, неудачи этих комиссий будут широко использоваться для враждебных выступлений против нас». Кроме того, руководители Наркоминдела опасались, что «мало кто из западных государств пойдет на такую конвенцию с нами, как Германия»: «Почти все будут, конечно, настаивать на включении в согласительные комиссии нейтральных председателей, что если не юридически, то политически придаст согласительным комиссиям характер арбитражных комиссий»[1027]. Б.С. Стомоняков, являвшийся одним из наиболее решительных противников заключения СССР согласительных конвенций, считал их «неприятными и дорогостоящими», ибо «количество спорных вопросов, возникающих из неправильного применения договоров или их нарушения, в которых мы (т. е. СССР) заинтересованы, крайне невелико. Зато другая сторона заинтересована во многих таких делах, поскольку наш аппарат дает больше оснований для жалоб на нарушение договоров или прав граждан».

Переговоры о пактах ненападения с западными соседними государствами и их подписание, тем не менее, вынудили советскую дипломатию приступить к реализации одного из условий этих пактов (в том числе подписанного 21 января 1932 г. договора с Финляндией) – к заключению двусторонних Конвенций о согласительной процедуре. Из прибалтийских государств СССР отказывался вести переговоры о согласительной конвенции, только с Литвой (договор о ненападении был заключен с нею еще в 1926 г.). Член Коллегии НКИД Б.С. Стомоняков выступил крайне резко против подобных переговоров. Другие руководители НКИД поддержали эту позицию (с неудачной попыткой добиться положительного решения Коллегии НКИД о начале переговоров с Литвой выступил заведующий 1 Западным отделом Н.Я. Райвид[1028]).

22 марта, после неоднократного взаимного зондирования, министр иностранных дел Юрье-Коскинен предложил полпреду приступить к переговорам о согласительной процедуре. Первая встреча делегаций СССР и Финляндии состоялась 31 марта 1932 г. Еще в период переговоров о ненападении НКИД снабдил И.М. Майского французским проектом конвенции о согласительной процедуре и запиской Н.Я. Райвида «Об основных различиях между советско-германской согласительной конвенцией и проектом тов. Аралова». Заведующий 1 Западным отделом предлагал Майскому довести до сведения финской стороны именно текст «германской» конвенции в качестве рекомендуемой основы для согласительной конвенции с Финляндией. Впрочем, Стомоняков оставлял за полпредом право вручить Юрье-Коскинену любой проект, хотя и считал французский вариант менее выгодным «в направлении придания согласительной конвенции судебно-следственных функций»[1029]. Советской стороне, по его словам, следовало избегать того, чтобы предусмотренная в конвенции согласительная комиссия, помимо обычных функций рассмотрения неразрешенных в дипломатическом порядке принципиальных споров, вытекающих из нарушения или различного толкования существующих договоров, приобрела бы и функции «как бы новой судебной инстанции, куда финпра могло бы переносить более важные дела, по которым наши суды вынесли не удовлетворяющие Финляндию приговоры»[1030]. Сама постановка вопроса о вызове на заседания согласительной комиссии свидетелей считалась поэтому неприемлемой.

Рассматриваемый вопрос был внесен в Политбюро Н.Н. Крестинским. 19 апреля, когда трудные переговоры Майского с Юрье-Коскиненом близились к завершению (конвенция была подписана 22 апреля), он обратился к Сталину с просьбой утвердить предлагаемое решение путем опроса членов «инстанции». Содержание записки позволяет предположить, что Крестинский исходил из возможности, что Генеральный секретарь мог быть уже осведомлен Майским относительно расхождений между ним и руководством НКИД. Коллегия не разделяла мнение полпреда, что вопрос о свидетелях и экспертах является несущественным и по нему следует уступить финской стороне, так как в противном случае ратификация пакта о ненападении окажется отложенной на неопределенное время, в течение которого общая политическая ситуация может измениться настолько, что не удастся избежать одновременной ратификации пактов другими прибалтийскими государствами. К письму Крестинского прилагался проект постановления Политбюро из двух пунктов, которые в окончательном решении Политбюро были сведены в один[1031]. Решение было оценено Стомоняковым как «неожиданно более жесткое», несмотря на то, что в нем по существу подтверждалась прежняя позиция СССР по вопросу о свидетелях. Уступка финской стороне – согласиться на приглашение, кроме экспертов, других лиц, – означала, что Политбюро не допускало упоминания термина «свидетель», не говоря уже о возможности приглашения свидетелей с обоюдного согласия сторон, как предлагала Коллегия НКИД[1032]. Коллегия предлагала «отклонить предложение финнов о праве каждой стороны приглашать на заседания согласительной комиссии свидетелей и об обязанности согласительной комиссии выслушивать всех этих свидетелей». Вместе с тем она не была против «вызова и допроса свидетелей» с обоюдного согласия сторон[1033].

Решение Политбюро было незамедлительно доведено до сведения И.М. Майского, однако при переговорах с финнами он отклонился от полученной директивы. В результате, как отмечал позднее Стомоняков, вторая статья Конвенции предоставила им право требовать вызова «лиц, свидетельские показания которых» финская сторона сочла бы полезными, тогда как следовало добиться формулировки: «сообщения которых будут признаны полезными» (что позволяло трактовать эти «лица», как «экспертов», а не как «свидетелей»). Замена «сообщение» понятием «déposition» – «свидетельское показание», считал Б.С. Стомоняков, было явным просчетом полпреда (который он объяснил Секретарю ЦК ВКП(б) недостаточным знанием Майским французского языка)[1034]. Член Коллегии, правда, отмечал, что вызов таких лиц может произойти только по постановлению самой комиссии, а не одной из сторон (что соответствовало решениям Коллегии и Сессии), но формулировка конвенции все же давала финской стороне право настаивать на вызове свидетелей и продолжении судебного следствия. Можно отклонить просьбу раз, другой, но делать это постоянно невозможно, и когда-нибудь количество перейдет в качество и создаст для СССР политические затруднения, констатировал он.

Невыполнение решения Политбюро, несмотря на раздражение Стомонякова, не имело серьезных последствий для Майского, полугодом позже назначенного полпредом в Англии, однако отозвалось в переговорах СССР о заключении согласительных конвенций с Латвией и Эстонией[1035].

23 апреля 1932 г.

15. – О продлении торгового договора с Латвией (т.т. Стомоняков, Крестинский, Розенгольц).

а) заявить латышам, что продлить договор в виду мирового экономического кризиса на старых условиях не можем.

б) по импорту из Латвии исходить из цифры 2 млн. рублей максимум.

Выписки посланы: т.т. Крестиискому, Розенгольцу.

Протокол № 97 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 23.4.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 107.

Срок действия заключенного на пять лет советско-латвийского торгового договора истекал 5 ноября 1932 г. За полгода до этой даты (т. е. к 5 мая) советской стороне предстояло решить, денонсировать ли договор, в противном случае его действие автоматически продлевалось еще на один год. В силу различных причин. Москве не удалось использовать торговый договор для извлечения крупных политических выгод в Латвии, тогда как с точки зрения двусторонних связей он наносил СССР заметный экономический ущерб. На протяжении почти всего периода действия договора Советский Союз имел в торговле с Латвией отрицательный платежный баланс (что фактически предусматривалось самим договором). В 1931 г., когда доля СССР в латвийском экспорте достигла 20,2 %, дефицит составил 16,5 млн. лат[1036]. Поэтому наркому внешней торговли А.П. Розенгольцу и члену Коллегии НКИД Б.С. Стомонякову оказалось нетрудно к концу зимы придти к обоюдному мнению о желательности денонсации этого договора в принципе[1037].

В начале апреля выработка позиции СССР вступила в заключительную фазу, 8 апреля торгпреда Позднышева экстренно вызвали к Розенгольцу.

Включение в повестку дня Политбюро вопроса о судьбе торгового договора произошло по инициативе НКИД. 14 апреля Б.С. Стомоняков обратился к Сталину со специальной запиской по этому поводу. Изложенная в ней позиция Коллегии НКИД отличалась меньшей жесткостью по сравнению с высказывавшим ранее мнением Стомонякова. В качестве основной причины, заставлявшей ставить вопрос о денонсации торгового договора, называлось невыполнение СССР, в силу объективных экономических обстоятельств, своих обязательств по договору. За пять месяцев 1932 г. в Латвии было размещено заказов на 100 тыс. руб., и к концу года эта цифра могла увеличиться только втрое, составив 3 % от объема заказов, предусмотренного договором. Коллегия НКИД считала необходимым поставить перед латвийским правительством вопрос о внесении изменений в старый торговый договор, признавая при этом, что заключить с Латвией новый договор без материальных обязательств в тот момент невозможно, а иметь договорные отношения в сфере торговли – крайне желательно. Таким образом, НКИД предлагал денонсировать договор и немедленно вступить в переговоры о новом договоре. Руководители внешнеполитического ведомства полагали, что причины, по которым пятью годами ранее Политбюро согласилось пойти на заключение договора, сохраняли свое значение: «Вследствие географического положения, позиция Латвии в отношении СССР имеет огромное значение для поведения остальных прибалтийских стран, особенно в военное время. Если мы торговым договором не добились ориентации Латвии на СССР, то мы, несомненно, заключением этого договора вбили клин между Латвией и Эстонией., и помешали образованию польско-прибалтийского союза». Ход советско-латвийских переговоров о пакте ненападения подтвердил истинность этого мнения, так как Латвия не поддалась на чрезвычайно сильный нажим Эстонии, Польши и Румынии. В письме утверждалось, что торговым договором были созданы фактические гарантии против того, чтобы какое-нибудь латвийское правительство «перешло к политике авантюризма в отношении СССР». Чтобы достигнутые успехи «не пошли насмарку», НКИД предлагал в новом договоре на первый год его действия определить сумму советских заказов в 5 млн. руб., объем транзита – в 200–300 тыс. тонн. В приложенном к письму проекте предлагалось также назначить делегацию для переговоров и предусмотреть выдачу заказов в Латвии на 5 млн. руб. до 5 ноября 1932 г., когда истекал срок действия договора[1038].

Существо записки Б.С. Стомонякова в ЦК ВКП(б) было сообщено А.П. Розенгольцу и вызвало с его стороны возражения, о чем он предупредил НКИД. Накануне заседания Политбюро нарком внешней торговли направил Сталину записку, в которой оспаривался основной тезис своих коллег о целесообразности сохранения с Латвией торговых отношений на принципах денонсируемого договора. Розенгольц высказывался против пролонгации торгового договора с Латвией еще на один год (такой вариант рассматривался в НКИД) и предупреждал, что заключение нового договора явится трудным делом, так как «развращенные совершенно исключительными льготами» латыши будут с трудом идти на уступки. С экономической точки зрения, утверждал Розенгольц, полное прекращение торговли с Латвией не нанесет СССР сколько-нибудь значительного ущерба. Максимальную сумму советских заказов, которую следовало зафиксировать в новом договоре, Наркомвнешторг исчислял в 3 млн. руб. (около 8 млн. лат) (для сравнения: в 1930 г. СССР импортировал из Латвии на сумму в 14,5 млн., в 1931 г. – на 14,8 млн. рублей)[1039]. Приложенный к письму проект постановления включал следующие пункты: (1) денонсация советско-латвийского торгового договора; (2) построение нового договора на принципе нетто-баланса, при этом Латвии можно сообщить о согласии закупать продукты сельского хозяйства (не более чем на 1,5 млн. руб. в год); (3) ежегодный объем транзита в размере 300–350 тыс. тонн[1040].

Несмотря на дипломатичность первой части постановления, Политбюро по существу заняло гораздо более жесткую позицию, чем предлагал не только НКИД, но и НКВТ. Согласно принятому решению, максимальный объем советского импорта из Латвии должен был быть сокращен в семь раз по сравнению с уровнем 1930–1931 гг. и составить всего 2 млн. рублей (что было в полтора раза меньше по сравнению с предложениями НКВТ). Использованная Политбюро формула предполагала не только безусловную денонсацию договора 1927 г., но и переход от принципа согласования контингентов к нетто-балансу. Кроме этих письменных директив, на заседании Политбюро Генеральный секретарь дал указание добиваться от латвийских властей проведения мероприятий против белогвардейских организаций и газет в качестве компенсации за уступки в торговом договоре[1041].

Причины такого ужесточения линии в отношении торговых связей с Латвией можно установить лишь предположительно. На результатах обсуждения явно сказались как раздражение против Риги, как одного из главных центров антисоветской деятельности, так и кризисное положение советской внешней торговли, пытавшейся примирить интересы нормальных экономических сношений с требованиями внутренних хозяйственных органов и многочисленными ограничениями, обеспечить промышленный импорт и устранить усугубленную мировым аграрным кризисом нехватку валюты. Вместе с тем, решение Политбюро не только находилось в русле представлений А.П. Розенгольца, всегда считавшего развитие торговли с Прибалтикой коммерчески невыгодным, но и не противоречило позиции Б.С. Стомонякова и курируемого им 1 Западного отдела НКИД, что внешнеполитическая ориентация стран Прибалтики мало зависит от их экономических связей с другими государствами (Стомоняков придерживался этой оценки почти до конца 1934 г.). Дополнительную степень свободы в определении позиции по торговым отношениям Кремлю придавало и состоявшееся 5 февраля подписание советско-латвийского договора о ненападении.

Хотя угрозы денонсировать торговый договор звучали из Москвы на протяжении предшествующего года, вплоть до начала 1932 г., латвийская сторона была уверена, что этого не случится (основанием для этого представления, вероятно, были переговоры о пакте ненападения). Когда полпред А.И. Свидерский передал ноту о денонсации в МИД Латвии, то это оказалось для латвийских дипломатов полной неожиданностью. По словам Свидерского, в министерстве воцарилась паника и смущение, все чиновники, высшие и средние, переругались, искали виновных в неосведомленности[1042]. Латвийское правительство демонстративно поспешило осуществить намечавшуюся еще зимой замену посланника в Москве Сескиса шефом отдела печати МИД А. Бильманисом. Сескис был обвинен в том, что вовремя не предупредил о возможной денонсации договора.

Переговоры СССР и Латвии о новом торговом соглашении открылись в Москве в сентябре 1932 г.[1043]

4 мая 1932 г.

5. – О взаимоотношениях с Эстонией (т.т. Розенгольц, Литвинов, Стомоняков).

Принять предложения т. Розенгольца (см. приложение).

Выписки посланы: т.т. Розенгольцу, Литвинову, Зеленскому.

Приложение к п. 5 (о.п.) пр. ПБ № 89

Постановление ЦК ВКП(б) от 4 мая 1932 г. по делу Пертселя.

1. Признать недопустимым официальное участие в этих судебных делах правительственных организаций, т. е. Торгпредства и НКВнешторга.

2. Признать, что Центросоюз должен не только формально, но и по существу серьезно защищать перед эстонским судом по этим делам.

3. Ввиду исчерпания всех средств дипломатического воздействия на эстонское правительство признать необходимым немедленно прибегнуть к следующим мерам экономического давления на Эстонию.

4. Предложить НКВТ прекратить всякие закупки в Эстонии, а также завоз туда непроданных товаров для продажи им для транзита в третьи страны, а равным образом прекратить фрахтование эстонских судов. Одновременно сократить аппарат Торгпредства и Совторгфлота, оставив минимальное количество людей для поддерживания формальных экономических отношений.

5. Разрешить Торгпреду в Эстонии дать понять эстонскому правительству, что ввиду отмены последним правовых гарантий для СССР и Торгпредства, он не может осуществлять намеченной положительной программы заказов и других сделок в Эстонии.

Протокол № 98 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 4.5.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 113, 123.

Начало «делу Якоба Пертселя» было положено в 1920 г., когда представители Всероссийского Центрального Союза Потребительских Товариществ (Центросоюза) при участии полпреда И.Э. Гуковского заключили с этим эстонским коммерсантом договор на поставку 3000 тонн железных гвоздей и 16 000 бочек цемента. Пертсель поставил около 600 пудов гвоздей и 9000 бочек цемента. Оплатив часть заказа, советская сторона отказалась от оставшейся, что привело к возбуждению иска о выплате неустойки, который был предъявлен Центросоюзу. Суд первой инстанции (ревельско-гапсальский мировой съезд) в 1922 и 1927 гг. удовлетворял иск Пертселя, обязав Центросоюз выплатить около 180 тыс. германских марок и возместить судебные издержки (около 26 тыс. марок). Следующее судебное рассмотрение дела в этом суде состоялось в декабре 1930 г. и привело к снижению первой из этих выплат до 3,5 тыс. эстонских крон; спустя год судебная палата определила их в 11 тыс. крон[1044]. Помимо этого в судебном производстве находилось еще два иска Пертселя: один на 169 000 крон, другой – на 2 миллиона золотых рублей. К 1932 г. Пертсель, не без участия советских органов, отказывавшихся выполнять постановления суда, был фактически разорен, в результате чего его освободили даже от оплаты судебных издержек.

Затянувшимся судебным разбирательством был создан прецедент, более чем неприятный для советской стороны: случаи невыполнения или недобросовестного выполнения обязательств советскими внешнеторговыми организациями были далеко не единичны. Нести полную материальную ответственность за их действия советское государство отказывалось, и ситуацию, при которой на счета торгпредства мог быть наложен арест, а само оно фактически становилось банкротом, рассматривало как недопустимую. Поэтому НКВТ и торгпредству в Таллине запрещалось принимать официальное участие в судебных разбирательствах (последнее должно было ссылаться на свой особый статус). Положение Москвы осложнялось отсутствием прочной юридической основы деятельности торгпредства в Эстонии (из прибалтийских государств лишь с Латвией СССР была заключена специальная Конвенция о третейских судах по торговым и гражданским делам (10 октября 1927 г.). Эти обстоятельства объясняют готовность советского руководства идти на огромные уступки: в случае «ликвидации» в той или иной форме дела Пертселя оно в апреле 1932 г. соглашалось взять на себя беспрецедентные обязательства выдачи в Эстонии заказов на половину всей выручки от реализации экспорта советских товаров[1045]. Другой способ «ликвидации» инцидента был выдвинут в начале 1932 г. торгпредом Г.К. Клингером, предлагавшим НКВТ скупить через третьих лиц большинство векселей Пертселя. Полномочный представитель СССР в Таллине также считал этот способ решения проблемы наиболее практичным. В конце марта заместитель наркома внешней торговли Элиава ответил Клингеру категорическим отказом, не приводя при этом никаких аргументов против проведения этой акции, возможной причиной было то, что это явилось бы фактическим признанием законности претензий Пертселя[1046].

Вплоть до конца весны 1932 г. руки Москвы связывали переговоры о заключении советско-эстонского пакта о ненападении и борьба с усиливавшейся международной кампанией против советского демпинга. Эти обстоятельства (и огромное положительное сальдо СССР в торговле с Эстонией), судя по всему, заставляли НКИД с крайней осторожностью относиться к применению экономических санкций в отношении Таллина из-за «дела Пертселя» (фактически – «дела Центросоюза»). Набор сформулированных в постановлении (пп. 3–4), вероятно, исходил от НКВТ и был принят по настоянию А.П. Розенгольца. За принятие мер экономического давления в отношении Эстонии, занимавшей в тот период «такую ярко враждебную к нам позицию, какой не занимала за последние годы», высказывались еще в конце февраля 1932 г. участники межведомственного совещания, созванного по инициативе НКИД. Наконец, в конце апреля Ш.З. Элиава и Б.С. Стомоняков обратились с совместным письмом в Политбюро ЦК ВКП(б). К письму был приложен проект постановления, полностью совпадающий с его окончательным текстом[1047]. Выбор времени для обращения в ЦК и принятия им решения об иске Пертселя, возможно, объясняется вступлением в завершающую фазу шестимесячных переговоров о пакте ненападения с Эстонией. Симптоматично, что постановление Политбюро было принято в день подписания этого пакта.

Санкционированные Политбюро меры привели к немедленным результатам. Уже месяц спустя Б.С. Стомоняков писал Ф.Ф. Раскольникову, что «неудачное маневрирование Торгпредства при выполнении директив о свертывании работы наших хозорганов в Эстонии привело к тому, чего я с самого начала опасался. Эстонские газеты уже пишут о «начавшейся экономической войне между СССР и Эстонией». Он требовал от полпреда избегать не только всяких шагов, но даже отдельных заявлений в неофициальных беседах (!), которые могли бы быть истолкованы как подтверждение того, что правительство или хотя бы НКВТ объявили экономическую войну Эстонии. «Для нас особенно опасно становиться на путь бойкота, ибо это облегчило бы нашим врагам пропаганду и проведение бойкота против СССР». Сокращение торговых оборотов следовало объяснять неуверенностью настроений советских хозорганов[1048]. Заявление временного поверенного в делах М.В. Буравцева (сделанные в частной беседе) о том, что СССР «неизбежно договорится» с великими державами и Польшей, а в результате государства Прибалтики «останутся у разбитого корыта», вызвало резкую реакцию Б.С. Стомонякова: «Возмутительно. Это великодержавный тон»[1049]. Однако, ситуация для Эстонии сложилась исключительно тяжелая: в первом полугодии 1932 г. экспорт СССР составил в 1624 тыс. эстонских крон, а советский импорт – лишь 66 тыс. крон[1050].

Эстонское правительство оказалось перед необходимостью повлиять на судебные органы. В начале октября 1932 г. Гражданское отделение Государственного суда Эстонской республики вынесло благоприятное для советской стороны решение по кассационной жалобе: «рассмотрение и разрешение упомянутого иска не относится к компетенции судебных установлений Эстонской республики». Торгпред Г.К. Клингер в срочной телеграмме члену коллегии НКВТ Ш.М. Дволайцкому с облегчением отмечал, что возник прецедент, закрепивший за торгпредством дипломатический иммунитет[1051]. В конце октября 1932 г. нарком Розенгольц предложил Политбюро вернуться к налаживанию с Эстонией нормальных экономических отношений[1052].

12 мая 1932 г.

Опросом членов Политбюро

[нрзб.] – О задолженности НКПС.

Обязать Валютную комиссию ликвидировать текущую задолженность НКПС иностранным жел. дорогам. Приравнять платежи инодорогам к коммерческим векселям.

Выписки посланы: т.т. Рудзутаку, Крестиискому, Миронову.

Протокол № 100 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 16.5.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 12. Л. 135.

Проблема оплаты задолженности по железнодорожным перевозкам была поставлена НКИД перед Генеральным секретарем ЦК ВКП(б) 9 мая 1932 г. В письме Крестинского напоминалось, что «в течении последних двух лет между НКПС и польскими железными дорогами не прекращаются недоразумения, возникающие вследствие несвоевременной уплаты нами сумм, следуемых польским железным дорогам за провоз наших товаров», и этот вопрос неоднократно возникал не только в дипломатических и межведомственных дискуссиях, но и явился «предметом обсуждения Политбюро»[1053]. Толчком к новому обращению НКИД в Политбюро стали четыре вербальные ноты польского правительства, полученные Москвой с марта 1931 по апрель 1932 г. Нотой от 11 ноября 1931 г. Польша выдвинула требования о немедленном погашении задолженности и принятии мер, обеспечивающих впредь аккуратные платежи. В противном случае, предупреждала польская нота, будет прекращено кредитование перевозок советских грузов и введена «франкотурная оплата». Двумя нотами 1932 г. (от 4 февраля и 20 апреля) польское правительство напоминало о необходимости дать ответ на свой ноябрьский демарш[1054]. Между тем, наркомат по иностранным делам продолжал хранить вынужденное молчание, ибо, несмотря на его усилия в НКПС и Валютной Комиссии, «общего решения о производстве платежей в надлежащие сроки принято не было». В апреле 1932 г. был просрочен очередной платеж 103 тыс. долларов, в течение первой половины мая предстояла выплата польским железным дорогам еще 439 тыс. долларов, но, констатировал Крестинский, Валютная Комиссия не предоставила наркомату путей сообщения валютных ассигнований на эти цели. Беспокойство НКИД вызывала не только «опасность выполнения поляками их угрозы прекратить кредитование советских перевозок». Исполняющий обязанности наркома апеллировал к обостренному страху руководителей страны, что ее могут выставить несостоятельным должником: «посылка нам 4-х нот преследует, по-видимому, и другую цель – собрать в портфель польского МИДа коллекцию нот, с тем, чтобы в случае приведения вышеуказанной угрозы [в исполнение. – Авт.], опубликовать ноты в мировой буржуазной прессе слухи [sic] о неплатежеспособности СССР, нашедшей свое выражение в просрочках платежей по жел[езно]дор[ожным] расчетам».

НКИД просил Политбюро «принять решение о ликвидации текущей задолженности и о возложении на НКФин обязанности аккуратного производства платежей». Предложение удовлетворить требования польской ноты ноября 1931 г. сопровождалось практической рекомендацией «приравнять для этой цели жел[езно] дор[ожные] платежи к коммерческим векселям»[1055].

1 июня 1932 г.

2. – О Польше (т.т. Крестинский, Стомоняков, Рудзутак).

а) Осужденного преступника Польше не выдавать.

б) Обязать НКИД дипломатическим путем добиться соблюдения со стороны поляков мирного договора в части сплава леса по пограничным рекам.

в) До урегулирования вопроса о сплаве леса сократить до минимума железнодорожные перевозки через Польшу, не делая никаких заявлений по этому поводу и произведя оплату задолженности.

г) Предложить НКИД и ОГПУ не допускать новых конфликтов с Польшей по всяким мелким вопросам.

Выписки посланы: т.т. Крестиискому, Менжинскому – все, Андрееву – п. «в».

Протокол № 102 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 1.6.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 151.

Постановка на Политбюро серии вопросов советско-польских отношений была связана как с выявившимися в предшествующие месяцы частными проблемами на фоне укрепления политических контактов с Польшей, так и с общими ожиданиями, которые вызвали в Москве поражение правых партий на парламентских выборах во Франции и образование кабинета Э. Эррио – последовательного сторонника сотрудничества с Советской Россией. «Все говорит за то, что в связи со сменой правительства во Франции предстоит изменение позиции Франции, Польши и лимитрофов в отношении заключения пактов с нами», – подытоживал член Коллегии НКИД анализ поступавшей в Москву внешнеполитической информации[1056]. В этом русле воспринималось и предложение министра Залеского о польском посредничестве для возобновления переговоров СССР и Румынии о заключении пакта ненападения (запись этой беседы была направлена Крестинский Сталину)[1057]. В преддверии польско-румынско-советских переговоров высшее руководство СССР проявило заинтересованность в разрешении второстепенных конфликтов с Польшей, затрагивавших как хозяйственные и административно-юридические, так и политические аспекты двусторонних отношений.

Согласно ст. II Мирного договора 1921 г. обе стороны приняли на себя обязательство предоставить друг другу право свободного судоходства и сплава. На протяжении десятилетия советские хозяйственные организации беспрепятственно осуществляли сплав леса по пограничным рекам Случ и Морач (Белоруссия, район Мозыря). В июле 1931 г. лунинецкий староста объявил советской стороне о расторжении протокола местной пограничной комиссии по Житковичевскому району, которым определялись правила производства сплава. Это решение мотивировалось ссылкой на неурегулированность конфликтов на этом участке границы, прежде всего – инцидентом с ее переходом в 1930 г. рядовым Корпуса пограничной охраны Яном Границким. По сведениям ОГПУ, Границкий «перешел нелегально государственную границу и сделал попытку насильственного увода в Польшу трех советских крестьян, работавших в пограничной полосе, и применил для этой цели оружие, однако был задержан нашей погранохраной». В декабре 1930 г. «тройка» полпреда ОГПУ БССР приговорила Границкого к пяти годам заключения в концлагере[1058]. В результате позиции, занятой местными польскими властями, вопрос о возобновлении сплава и судьбе Границкого «был перенесен для разрешения в дипломатическом порядке». После длительных переговоров Варшава формально согласилась с допущением советского сплава, а Москва обещала рассмотреть возможность включения Границкого в список лиц, подлежащих персональному обмену[1059]. Весной 1932 г. наркомат лесной промышленности подготовил к сплаву в этом районе около 50 тыс. кубометров деловой древесины, «однако после открытия навигации этого года, когда древесина была спущена на воду и сплочена в плоты, со стороны Польши последовало запрещение в отношении сплава этого леса»[1060].

Новые переговоры полпредства в Варшаве с начальником Восточного департамента МИД Т. Шетцелем натолкнулись на «дело» Границкого; «известный своей враждебностью к СССР вообще и чрезвычайной непримиримостью к текущим делам», Шетцель ультимативно заявил, что сплав будет разрешен только в случае внеочередного персонального обмена солдата Корпуса погранохраны. Протестуя против установления связи между этими двумя вопросами и предъявив Польше устное обвинение в нарушение Рижского договора, НКИД был вынужден учесть заинтересованность наркомлеса в сплаве по пограничным рекам. Поэтому внешнеполитическое ведомство договорилось с Главным управлением пограничной охраны ОГПУ СССР о персональном обмене Границкого на «одного из советских пограничников, случайно попавших на польскую территорию». В ответ на сообщение об этом Шетцель потребовал безусловной выдачи Границкого, обещая при будущем общем персональном обмене «взять у нас на одного человека меньше». Обсудив создавшееся положение в середине мая 1932 г., Коллегия НКИД пришла к заключению, что принятие «наглого требования Шетцеля неизбежно создаст в польском МИД убеждение в полной безнаказанности для них политики шантажа» и явится «опасным прецедентом для наших отношений с Польшей», что в будущем может повлечь за собой «материальный ущерб, значительно больший, чем те убытки, которые Наркомлес понесет в советской валюте» при перегрузке леса на железные дороги. К этому примешивались и опасения ГУПО ОГПУ, что освобождение Я. Границкого «будет стимулировать переброску поляками на нашу границу с целью разведки или диверсии польских пограничников». НКИД предлагал послать МИД Польши «решительную ноту протеста против нарушения мирного договора и тактики Шетцеля», ужесточить пограничный режим и закрыть польские мельницы и плотины на пограничных реках, одновременно вступив с Польшей в переговоры о заключении генеральной сплавной конвенции[1061]. 17 мая Стомоняков информировал наркома лесного хозяйства Лобова о целесообразности отказаться в 1932 г. от сплава леса по Случу и Морочи. «Не входя по существу в состояние переговоров Наркоминдела с Польшей, – обращался С.С. Лобов к Генеральному секретарю ЦК ВКП(б), – мы приняли директиву тов. Стомонякова к исполнению». Изыскивая способы уменьшить неизбежные убытки, Наркомлес просил ЦК «дать Наркоминделу указание о быстрейшем урегулировании взаимоотношений с Польшей для того, чтобы иметь возможность как сплавить древесину этого года, так и дальнейшей эксплуатации богатых массивов этого района»[1062].

В связи с обращением Лобова председатель Валютной комиссии СНК СССР и Политбюро ЦК ВКП(б) Я.Э. Рудзутак отдал распоряжение Госбанку СССР приостановить платежи Польше по железнодорожным расчетам, предусмотренные майским постановлением Политбюро[1063]. В руководстве НКИД, однако, полагали, что под влиянием нажима Польша не только не откажется от взятой линии, но «может осуществить свою угрозу о прекращении приема транзитных советских товаров в кредит в счет будущих ж[елезно] д[орожных] расчетов». Поэтому Стомоняков просил Политбюро утвердить директивы по дальнейшим переговорам с Польшей о сплаве и «деле» осужденного Границкого, пригласив на обсуждение начальника ГУПО ОГПУ Быстрых[1064].

Решение Политбюро дезавуировало действия Рудзутака, однако в части разрешения сплавного конфликта в нем оказались учтены не все предложения НКИД. Просьба санкционировать до 1933 г. отказ от сплава в районе Мозыря была отклонена, и НКИД был ориентирован на энергичные шаги по скорейшему разрешению этой проблемы. Одним из главных обстоятельств внесения корректив являлись валютные затруднения. Советское руководство надеялось смягчить их остроту путем перенесения части внешнеторговых грузов с железных дорог на воду. Временная Комиссия Политбюро по валютным резервам под председательством Л.М. Кагановича к концу июня выработала предложения о путях снижения валютных накладных расходов. 23 июня они были одобрены Политбюро. АО «Экспортлес» и Наркомвнешторгу, в частности, предписывалось активизировать пограничный сплав на Тильзит, Мемель, другие торговые центры Северо-Запада и соответственно уменьшить объем древесины, перевозимой по литовским, польским, германским и финляндским железным дорогам. Таким путем предполагалось получить около трети валютной экономии по лесному экспорту (230 из 665 тыс. рублей)[1065]. Решение проблемы оплаты перевозок, вновь поднятой в представлении НКИД, могло в этих условиях быть только половинчатым. Политбюро, судя по всему, решило создать впечатление, будто задержка платежей железным дорогам в прошлом и временное ограничение перевозок в будущем являются реакцией на действия польских властей по сокращению сплава леса по пограничным рекам (о возможности подобной увязки в материалах НКИД не упоминалось, а сама проблема платежей возникла много ранее этих действий). Вероятно, осознавая уязвимость такой позиции Политбюро сочло нецелесообразным выступать с «заявлениями по этому поводу».

Другая сфера двусторонних конфликтов была связана с положением польских консульств в Ленинграде, Харькове, Киеве, Тифлисе и польской миссии в Москве.

В середине мая Наркомат юстиции РСФСР внес в возглавляемую Калининым Комиссию Политбюро по судебным делам вопрос «Об оскорблении Пуполь и Верзиным польского консула Войтовского». Комиссия предложила председателю Ленсовета наложить на виновных (очевидно, ответственных работников Ленгорисполкома) «административное взыскание до 3 месяцев принудительных работ»[1066].

Польские дипломаты многократно передавали в НКИД жалобы на то, что над всеми приходящими в миссию установлен «неослабный надзор, доходящий до фотографирования всех посетителей», а все советские граждане, приходящие в соприкосновение с сотрудниками миссии, «арестовываются или, как минимум, вызываются в ОГПУ, где им делается предложение стать секретными сотрудниками» этого учреждения[1067]. Контроль за польской миссией сопровождался резким обострением наметившегося в 1931 г. конфликта по поводу использования курьерской службы для поездок в Москву офицеров Главного штаба и лиц, желавших попасть в СССР по личным делам. В августе 1931 г. заведующий 1 Западным отделом обратился к советнику польской миссии Зелезинскому с предложением «обсудить вопрос относительно дипкурьеров»[1068]. 5 марта 1932 г. в центре Москвы советский гражданин И.М. Штерн обстрелял из револьвера автомобиль, в котором находился советник посольства Германии фон Твардовский. Согласно обнародованному вскоре коммюнике об этом инциденте, «покушение имело целью вызвать обострение отношений между СССР и Германией» и было подготовлено «группой террористов, выполнявших задания неких иностранных граждан»[1069] – «задание некоторых польских граждан», уточнялось несколько дней спустя[1070]. В результате последующего протеста польской миссии Крестинский поспешил заверить посланника Патека, что не следует придавать этой части коммюнике какого-либо политического значения, однако обвинению польского представителя вскоре был придан официальный характер. Открытый судебный процесс уточнил распределение ролей: Штерн являлся лишь исполнителем, а его сообщник и «непосредственный организатор» С.С. Васильев был связан с сестрой В. Любарского, который в качестве дипкурьера «прибыл из Варшавы с дипломатическим паспортом Польской Республики». Именно Любарский стал подлинным организатором покушения на германского дипломата, а осужденные на смерть Васильев и Штерн лишь осуществляли «приказы польского фашизма»[1071]. Сотрудники и руководители НКИД явно испытывали чувство неловкости по поводу брошенных полякам обвинений[1072], даже Стомоняков предпочитал называть Любарского лишь «проходимцем». Руководствуясь «исключительно опасением, что наше молчание может быть неверно истолковано поляками и другими и нанести нам еще больший вред, чем тот вред, который нанесло бы нам обращение к польскому правительству с выводами из дела Штерна», Стомоняков предложил Коллегии НКИД не уклоняться от выполнения этой «очень неприятной» обязанности. В середине апреля Литвинов и его заместители «признали нецелесообразным форсировать в настоящее время разрешение вопроса о польских дипкурьерах». Спор вышел за пределы НКИД и обсуждался «с некоторыми членами правительства», «было решено, однако, в настоящее время с демаршем к польскому правительству пока не обращаться»[1073].

Затрагивалась ли на заседании Политбюро 1 июня именно эта тема, или директивы «НКИД и ОГПУ» были вызваны нервозностью на советско-польской границе, выяснить не удалось. Во всяком случае, принятое Политбюро решение (и его фактическое игнорирование советской тайной полицией) позднее дало исполнявшему обязанности наркома по иностранным делам Н.Н. Крестинскому возможность не только направить заместителю председателя ОГПУ памятную записку о заявленных миссией протестах, но и указать, что «у поляков есть некоторые основания жаловаться на грубость применяемых при наблюдении за польской миссией и при ее охране ее приемов», и выразить пожелание об устранении «моментов, могущих вызвать протесты и жалобы польской миссии и поль[ского] пра[вительства][1074]. Через несколько месяцев Я. Границкий, находившийся в тюрьме в Красной Вишере, был возвращен в Польшу в рамках персонального обмена[1075].

В январе 1933 г. ОГПУ, однако, сумело взять реванш и получить санкцию Политбюро на создание в отношениях с Польшей нового инцидента по «мелкому вопросу»[1076].

1 июня 1932 г.

52. – О соглашении по пиломатериалам (т.т. Розенгольц, Краевский, Ланда).

Принять предложение НКВнешторга (см. приложение).

Выписка послана: т.т. Розенгольцу.

Приложение к п. 52 (о.п.) пр. ПБ № 102

Постановление ПБ ЦК ВКП(б) от 1 июня 1932 г.

О соглашении по пиломатериалам.

Разрешить Народному комиссариату внешней торговли заключить соглашение со шведами и финнами по урегулированию лесного экспорта на следующих условиях:

1) Согласиться в крайнем случае на квоту для СССР в 35 % всего экспорта пиломатериалов мягких пород из СССР, Швеции и Финляндии на все рынки Европы и Южной Африки, за исключением Италии и Греции.

2) Включить в соглашение пункт об обязательстве сторон в течение 1932 г. не идти на понижение цен.

В целях закрепления цен в 1932 г. и во избежание оплаты нами разницы, обусловленной в договорах с покупателями, при понижении цен, – считать возможным идти на фиксацию нашего вывоза пиломатериалов мягких пород в вышеуказанные страны на 1932 г. в количестве не ниже 740–750 тыс. стд.

3) В качестве обязательного условия соглашения требовать, чтобы квота для Швеции и Финляндии на 1932 г. исчислялась не только по экспорту организаций, вступающих в соглашение, но по всему экспорту мягких пиломатериалов Швеции и Финляндии в целом.

4) Согласиться с организацией контрольного комитета из представителей лесоэкспортных организаций для ежемесячной взаимной информации участников соглашения о заключенных запродажах и об отгрузках.

5) Соглашение заключить на 2–3 года

6) Принять меры к тому, чтобы соглашение со шведами и финнами было заключено до предстоящей конференции в Вене

7) Если, тем не менее, конференция 9 июня состоится, принять в ней участие.

8) Разрешить НКВТ вести переговоры с Польшей, Юго-Славией и Румынией по вопросу регулирования рынка по твердым породам.

9) Ведение переговоров со шведами и финнами поручить тов. Краевскому В.

Делегатом на Венскую конференцию назначить т. Брона С.Г.

Протокол № 102 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 1.6.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 153,163.

Вопрос был внесен в повестку дня Политбюро в срочном порядке главой НКВТ А.П. Розенгольцем. Ссылаясь на постановление Политбюро от 5 апреля 1932 г. (вероятно, он имел в виду постановление от 8 апреля[1077]), нарком констатировал, что достичь соглашения с финскими и шведскими лесоэкспортерами не удалось, поскольку они не согласились предоставить советской стороне квоту в размере 38 % от общего объема экспорта Швеции, Финляндии и СССР на пиломатериалы мягких пород на европейском рынке (за исключением Италии и Греции), но готовы одобрить 35-процентную квоту (что, по оценке «Экспортлеса», при прогнозируемом объеме экспорта трех стран в 1933 г. должно было составить около 700 тыс. стандартов). Глава советской делегации Краевский обещал участникам переговоров дать окончательный ответ в конце мая, что определило сроки обращения Розенгольца и его рассмотрения Политбюро.

Нарком приводил следующие аргументы в пользу принятия условий конкурентов. Во-первых, располагая крупными товарными запасами, шведские и финские лесоэкспортеры при отсутствии соглашения способны в ближайшее время пойти на резкое понижение цен (на 15–20 шиллингов со стандарта). Между тем, во всех заключенных советской стороной контрактах специально оговаривалось соответственное понижение цен в случае их снижения шведами и финнами. Валютные потери СССР в 1932 г. в этом случае могли достигнуть 600–800 тыс. фунтов стерлингов (4,3–5,6 млн. руб.). Во-вторых, отсутствие соглашения экспортеров будет способствовать сохранению тенденции к понижению цен и в 1933 г., тогда как его заключение позволило бы сохранить ценовой уровень 1932 г. В этом случае при продаже 700 тыс. стандартов СССР получил бы 1050—400 тыс.ф. ст., а сокращение объема советского экспорта составило бы около 150–160 тыс. стандартов, при продаже которых в Европе (что проблематично), можно было бы выручить лишь 650–700 тыс. ф. ст. Кроме того, эти 150 тыс. стандартов останутся на внутреннем рынке, крайне нуждающемся в лесе. В-третьих, достижение договоренности способствовало бы и изменению к лучшему ситуации с финансированием советских лесоэкспортных операций со стороны европейских банков. Наконец, заключение соглашения с финскими и шведскими конкурентами обещало ослабить международную кампанию против советского экспорта.

Внесенный Розенгольцем проект постановления полностью совпадал с первыми пятью пунктами рассматриваемого решения Политбюро[1078].

В нашем распоряжении нет материалов о дальнейшем ходе советско-финско-шведские переговоров о квотах на экспорт лесоматериалов. Несомненно, однако, что расчеты на скорое их завершение, которые отразились в постановлении Политбюро, не оправдались. В конце июня 1932 г. член Коллегии НКИД сообщал полпреду И.М. Майскому, что происходившие в последнее время в Берлине переговоры «Экспортлеса» с финнами и шведами привели, наконец, к обмену официальными предложениями и стороны приступили к их изучению. «Больше, к сожалению, сегодня сообщить Вам не могу, ибо сам мало информирован об этих переговорах»[1079].

Вторая часть обращения Розенгольца к Сталину и Молотову была посвящена полученному НКВТ приглашению принять участие во Второй международной конференции по проблемам лесной торговли, которая должна была состояться в Вене 9 июня. В предложения Розенгольца Политбюро внесло лишь редакционную правку, при этом из пункта 7 выпало упоминание о предусматривавшемся Розенгольцем обращении советских, шведских и финских органов к правительству Австрии с просьбой отсрочить проведение конференции (поскольку за оставшуюся до начала конференции неделю им не удастся придти к окончательному соглашению)[1080].

Намечавшаяся международная конференция в Вене по проблемам лесного рынка вызывала негативную реакцию в Москве не только из-за цели ее созыва (раздел европейского рынка), но и в связи с активной ролью в подготовительной работе Польши и Франции, ограничившей доступ советских пиломатериалов на свой внутренний рынок. Конференция в Вене с участием 17 европейских стран и США состоялась 9—11 июня 1932 г. Официально на ней обсуждались заключение конвенции о сокращении лесного производства и лесного экспорта и создание бюро по торговле лесом и аграрного института в Риме, который занимался бы статистическим анализом лесоэкспорта.

С.Г. Брон находился на конференции в качестве наблюдателя, а не в качестве делегата. Швеция также ограничилась посылкой наблюдателя.

Фактически все крупнейшие лесоэкспортеры, включая СССР, выступили против инициатив Польши, поддержанных Югославией, Чехословакией, Австрией и Латвией, о создании специальной комиссии по подготовке конвенции о сокращении лесоэкспорта и подписании этой конвенции. Выступая 9 июня на конференции, С.Г. Брон мотивировал советскую позицию тем, что международные контрольные организации не могут гарантировать СССР беспристрастного отношения к его экспорту, поэтому этот вопрос должен оставаться предметом лишь непосредственных коммерческих переговоров отдельных стран. Единственным, на что соглашалась Москва, было предложение Германии о создании международного статистического центра по проблемам лесного хозяйства[1081].

На конференции были созданы две подкомиссии по подготовке конвенции, но в их работе приняли участие только представители Польши и поддерживавших ее стран Южной и Центрально-Восточной Европы[1082]. Как и аналогичная конференция в Варшаве в предшествующем 1931 г., Венская конференция 1932 г. завершилась без достижения существенных результатов.

8 июня 1932 г.

29. – О Балтийской геодезической конференции (т. Межлаук).

а) Принять участие на конференции.

б) Состав делегации на конференцию поручить определить Секретариату ЦК.

Протокол № 103 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 8.6.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 887. Л. 7.

31 декабря 1925 г. прибрежными государствами Балтийского моря была подписана Балтийская геодезическая конвенция, согласно которой, создававшийся специальный комитет с местопребыванием в Хельсинки, должен был заниматься проведением на единообразной основе и единообразными методами выполнением геодезических работ, главным образом триангуляции первого порядка, измерением базисов и определением астрономических пунктов в Балтийском регионе.

Постановка данного вопроса на Политбюро была вызвана необходимостью дать срочный ответ генеральному секретарю Балтийской геодезической комиссии профессору Илмари Бунсдорфу о персональном составе советской делегации на созываемой в Варшаве 14–18 июня VI геодезической конференции. СССР присоединился к Балтийской комиссии 9 февраля 1929 г., через пять лет после ее создания по инициативе Бунсдорфа, и принимал участие в ее работе до 1937 г.[1083].

Запрос финской стороной был сделан еще 9 мая, однако, вопрос попал в повестку дня Политбюро только за неделю до начала конференции; Секретариат ЦК, которому Политбюро поручило определение состава делегации, не проявил спешки в рассмотрении этого вопроса. В результате НКИД только 13 июня (накануне открытия конференции) смог сообщить, что представлять СССР должен член Балтийской геодезической комиссии профессор Феодосий Николаевич Красовский[1084].

11 июня 1932 г.

Опросом членов Политбюро

68/10. – Предложение т. Стомонякова.

а) Отклонить требования Латвии, а также Эстонии и Польши о внесении в Согласительные Конвенции с ними постановлений о праве Согласительных Комиссий собирать всякие информации и вызывать для этой цели свидетелей.

б) Разрешить т. Свидерскому ответить министру Зариньшу на его письменный запрос, что мы по этому вопросу не уступим не только Латвии, но также Эстонии и Польше.

Выписки посланы: т. Крестиискому.

Протокол № 104 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 16 июня 1932 г. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 183.

Постановка вопроса со стороны Наркоминдела перед Политбюро обусловливалась тем, что латвийская делегация предприняла попытку использовать «промах» Майского, который на переговорах с финским правительством фактически согласился на придание согласительной комиссии права вызова свидетелей, что фактически способствовало процедуре повторного рассмотрения дел, по которым в СССР были приняты не устраивающие его партнеров судебные и административные решения[1085]. Когда латвийские дипломаты предложили положить в основу согласительной конвенции советско-финский вариант, в Москве еще не знали о «промахе» Майского и дали полпреду А.И. Свидерскому указание принять это предложение[1086]. После внимательного изучения текста конвенции с Финляндией НКИД был вынужден изменить прежнее решение и заручиться санкцией ЦК ВКП(б) на проведение единой выдержанной линии на переговорах с Ригой и Таллином, а также на откладывавшихся до ноября переговорах с Польшей о согласительной конвенции.

На следующий день после принятия постановления Политбюро советская позиция была доведена до сведения МИД Эстонии и Латвии. 13 июня эстонский посланник Ю. Сельямаа вручил Б.С. Стомонякову проект согласительной конвенции, полностью устраивавший СССР. В результате ни согласительная конвенция с Латвией (18 июня 1932 г.), ни конвенция с Эстонией (10 августа 1932 г.) не содержали формулировок, имевшихся в советско-финляндской конвенции.

28 июня 1932 г.

Решение Политбюро

40/9. – О пакте с Румынией (т. Крестинский)

Послать т. Литвинову через НКИД следующую телеграмму (см. приложение).

Выписка послана: т. Крестиискому.

Приложение к 40/9 рс (о.п.) пр. ПБ № 106.

«Заявите Залескому, что, поскольку в предложенном проекте советско-румынского пакта нет оговорки о том, что спорные между СССР и Румынией вопросы пактом не задеваются, и что стороны сохраняют по ним свои позиции, его формулировка для нас неприемлема. Вместе с тем скажите, что вы принимаете предложение Титулеску о возобновлении переговоров о пакте. Принимайте меры к тому, чтобы задержка заключения пакта с Румынией не имела своим последствием отсрочки подписания и ратификации пакта с Польшей. По поручению инстанции Крестинский».

Протокол № 106 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 28.6.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 13. Л. 3,9.

Рассматриваемое постановление является первым из трех известных решений Политбюро относительно заключения пакта ненападения с Румынией, переговоры о котором были начаты в январе и продолжались до ноября 1932 г. Политбюро не принимало специального решения о вступлении СССР в переговоры с Румынией в декабре 1931 г. Это обстоятельство отчасти может объясняться тем, что согласие с польским предложением о заключении пакта о ненападении между Советским Союзом и Польшей прямо подразумевало открытие параллельных переговоров с Румынией[1087]. По существу же, «пакт с Румынией самостоятельной ценности для нас никогда не имел и не имеет», напоминал Стомоняков в письме Сталину, «он нас всегда интересовал лишь постольку, поскольку заключение его нужно для заключения пактов с Францией и Польшей»[1088]. Замечания о неразрывности советских пактов ненападения с Польшей и Румынией и о подчиненной значимости договора с Румынией интересам урегулирования отношений с Парижем и Варшавой могут с не меньшим основанием быть отнесены и к проблематике переговоров между СССР и странами Балтии, по поводу которых Политбюро принимало специальные решения (см. выше).

Между тем, с момента установления первых прямых контактов между советскими и румынскими дипломатами в Анкаре и Варшаве не только принципиальные установки, но и тактика ведения переговоров согласовывались руководителями НКИД с Генеральным секретарем ЦК ВКП(б)[1089].

Насколько удалось установить, члены Политбюро (за исключением секретаря ЦК ВКП(б) Кагановича в период летне-осеннего отпуска Сталина) не получали специальной информации НКИД о состоянии переговоров с Румынией. По всей вероятности, если основные решения относительно пакта о неагрессии с Польшей и условий его подписания принимались Политбюро и созданной им «комиссией по советско-польским делам», то по проблеме советско-румынского пакта – лично Сталиным. Известно лишь о трех обращениях НКИД в ЦК ВКП(б) с просьбой поставить вопросы отношений с Румынией на Политбюро, причем все они относятся к июню-августу 1932 г., т. е. ко времени пребывания Сталина в отпуске (установить его точные сроки не удалось[1090]). По двум из этих обращений были приняты официальные постановления (от 28.6.1932 и 19.8.1932), одно из предложений НКИД было утверждено без привлечения членов Политбюро[1091]. Таким образом, постановление «О пакте с Румынией» составляет своеобразное исключение из складывавшегося порядка, в соответствии с которым эта проблема была выведена из ведения Политбюро.

Рассматриваемое решение относится к началу второй стадии переговоров с Румынией. В ходе первой стадии (на переговорах Б.С. Стомонякова и кн. М. Стурдзы в Риге 7-20 января 1932 г.) удалось разрешить второстепенные разногласия относительно содержания пакта. С самого начала переговоры уперлись в возражение советской стороны против формулировки 2-го абзаца ст. 1 румынского проекта, в которой констатировалась недопустимость какого-либо насильственного акта против «целостности и неприкосновенности территории, находящейся в настоящее время под суверенитетом другой договаривающейся стороны». Стомоняков указал, что это положение «не может не быть истолковано как признание нами суверенитета Румынии над Бессарабией», а потому «неприемлемо и недискутабельно». Не смущаясь тем, что официальная позиция СССР состояла в необходимости свободного волеизъявления населения Бессарабии для определения ее государственной принадлежности[1092], советский уполномоченный заявил М. Стурдзе: «Мы никогда не признавали и не признаем аннексии Бессарабии и рассматриваем ее как нашу территорию». Румынский делегат имел основания ответить, что таким образом, вопреки предварительной договоренности оставить бессарабскую проблему «в стороне» на переговорах о пакте ненападения, она поставлена, причем не Румынией, а СССР. Согласно аргументации Стурдзы (в записи Стомонякова), «в румынском проекте Бессарабия даже не названа, а второй абзац первой статьи предложен не для того, чтобы получить наше признание нынешнего статута Бессарабии, а для того, чтобы распространить наше обязательство ненападения также и на Бессарабию. Пакт не имел бы для Румынии никакой цены, если бы не было зафиксировано, что мы будем респектировать нынешние границы Румынии. Это не означает, что Румыния добивается в этих переговорах нашего признания воссоединения с Румынией Бессарабии, которая была незаконным образом оторвана царским правительством от остальной Румынии». 11 января «по поручению советского правительства» Стомоняков сделал заявление, которым даже полный отказ Бухареста от упомянутой формулы первой статьи объявлялся недостаточным, Москва «настаивала и настаивает на зафиксировании того обстоятельства, что существующий между сторонами территориальный спор является неразрешенным». Два последующих заседания оказались бесплодными: румынская сторона требовала упомянуть в пакте об охране им «интегритета» территории Румынского королевства, советская – отказывалась продолжать переговоры без прямой констатации в тексте договора наличия спорных вопросов между СССР и Румынией[1093]. Эпилогом рижских переговоров явились интервью М.М. Литвинова и М. Стурдзы. Нарком подробно охарактеризовал советскую позицию, утверждая, что согласие определить в договоре «какие бы то ни было попытки разрешения насильственным путем существующих между обеими сторонами территориальных и иных споров» является доказательством «доброй воли» Москвы и потому исход приостановленных переговоров зависит отныне только от Бухареста[1094]. Стурдза откликнулся заявлением о том, что «представленный Москвой проект пакта является лишь средством для ослабления тех обязательств внешнего характера, которые уже существуют между сторонами в виде пакта Келлога и Протокола Литвинова», и «румынское правительство предпочитает оставаться в формальных границах правовых норм», созданных этими соглашениями «до тех пор, пока Москва не изменит своей позиции»[1095].

Несмотря на парафирование 25 января 1932 г. советско-польского пакта о ненападении, правительство Румынии на протяжении последующих месяцев не проявляло заинтересованности в возобновлении переговоров с Москвой, требуя вначале аннулирования январского письма Стомонякова Стурдзе, в котором излагались основы советского подхода. В конце февраля А. Залеский предупредил Литвинова, что, хотя поляки рекомендуют Румынии «не настаивать на своих требованиях», Варшава «не введет в силу» пакт ненападения с СССР, пока его переговоры с Эстонией и Румынией не получат благополучного завершения[1096]. В середине марта английский посланник в Бухаресте поинтересовался у главы румынского МИД, не было ли на него оказано давление со стороны Варшавы, чтобы во время пребывания в Женеве возобновить советско-румынские контакты. Князь Гика ответил, что Залеский открыто сказал ему, что более не испытывает интереса к инициированному польским правительством пакту. Гика также добавил, что французский премьер А. Тардье заявил ему и Титулеску: вопрос советско-французского пакта всецело в руках Вертело и Бриана[1097]. Две недели спустя в беседе с английским послом в Москве Литвинов оценил состояние советско-румынских переговоров о пакте как «practically dead»[1098].

Уклончивость Румынии вызвала беспокойство руководителей французской и польской дипломатии, перешедшее в апреле 1932 г. в попытку посредничества между СССР и Румынией для выработки взаимоприемлемых условий пакта (Москве и Бухаресту были предложены услуги правоведов МИД Франции, а затем и содействие министра иностранных дел Польши Залеского[1099]). 1 апреля в беседе с английским послом польский министр иностранных дел заявил, что, возможно, Пилсудский проведет неделю-две в Румынии (возвращаясь из Египта на родину) и воспользуется этим для того, чтобы оказать нажим на короля ради достижения договоренности с советским правительством[1100].

Дальневосточный конфликт не оказал видимого воздействия на поведение советского руководства в отношении заключения пактов с Францией, Польшей и Румынией. 17 апреля 1932, опросом членов Политбюро была утверждена телеграмма полпреду в Токио, в которой откладывание Ямамото встречи с Трояновским интерпретировалось как «дипломатическая болезнь» – «японцы, видимо, предпочитают военный союз с Румынией и Польшей против СССР переговорам с нами». «Нам сообщают, что японцы уже оформляют военный союз с Польшей и Румынией, о чем Вы должны открыто заявить в очередной беседе с представителями правительства, сказав им, что нам не страшны никакие военные союзы»[1101].

Подписание 4 мая договора о ненападении между СССР и Эстонией сделало состояние советско-румынских переговоров единственным препятствием к подписанию парафированных пактов с Польшей и Францией. В Москве убедились, что правительство Тардье не пойдет на подписание без Польши и Румынии, а «маршал Пилсудский пригрозил Румынии самостоятельным подписанием пакта с нами в случае дальнейшего упорства»[1102]. Вдогонку неофициально выехавшему в Берлин Литвинову была направлена телеграмма с указанием не отказываться от польского посредничества для возобновления переговоров о договоре ненападения с Румынией[1103]. На встрече Литвинова с Залеским было условлено, что МИД Польши побудит нового министра иностранных дел Румынии Н. Титулеску, зарекомендовавшего себя ярым защитником прав Румынского Королевства на Бессарабию, согласиться официально возобновить советско-румынские переговоры. В преддверии польско-румыно-советских консультаций 2-м Западным отделом НКИД был подготовлен текст Договора о ненападении между СССР и Румынией, в котором были зафиксированы положения, согласованные в Риге окончательно или ad referendum, а также предложения сторон. Этот документ был сообщен в ЦК ВКП(б) и явился дополнительной основой дальнейших бесед между Литвиновым и Залеским.

23 июня 1932 г. польский министр сообщил о готовности Титулеску к поиску компромисса и вручил Литвинову выработанный МИД Польши новый проект пакта ненападения между СССР и Румынией. Ознакомившись с ним, нарком обратил внимание собеседника на «неприемлемость 1-й статьи и на отсутствие всякого упоминания о спорных вопросах». «Когда я сказал Залескому, что если Румыния будет настаивать на неупоминании спорных вопросов, то из переговоров ничего не выйдет и что придется вернуться к вопросу подписания советско-польского пакта, Залеский промолчал, из чего заключаю, – докладывал Литвинов в Москву, – что он такую возможность предусматривает»[1104]. Нарком намеревался при последующей встрече с министром вручить ему заготовленный контрпроект договора.

После получения телеграммы Литвинова о беседе с польским министром Н.Н. Крестинский обратился к Секретарю ЦК ВКП(б) с краткой запиской, в которой от своего предлагал «принять предложение т. Литвинова, именно разрешить ему сообщить Залескому о неприемлемости для нас предложенного им текста польско-румынского пакта». В пользу этого и.о. наркома выдвигал две группы аргументов. Во-первых, в тексте Залеского «нет требуемой нами оговорки о Бессарабии» и «некоторые статьи» согласованного в Риге текста «для нас выгоднее, чем польско-советский пакт, который Залеский положил в основу своего проекта. Во-вторых, «независимо от неприемлемости для нас предложенного Залеским проекта, в настоящее время нет необходимости ускорять ценой уступок заключение пакта с Румынией».

Крестинский напоминал, что вступление в переговоры с Бухарестом было обусловлено настоянием Польши, «теперь же, как мы знаем из самых разнообразных источников, Польша заявила Румынии, что она не станет дожидаться ее и оформит заключение пакта с нами, чтобы не оторваться от прибалтов». Поведение же Таллина, Риги и Хельсинки показывает, что они «решили не ждать Румынию», и «Польша при создавшемся положении пойдет с прибалтами, а не с румынами»[1105].

Постановление Политбюро не означало заметных перемен в советской тактической линии. Утвержденный Политбюро текст телеграммы (немедленно переданной в Женеву)[1106] вносил в предложения Крестинского новый момент – Литвинову поручалось заявить о готовности возобновить прямые переговоры с Румынией. Видимое смягчение директивной формулы, по сравнению с проектом Крестинского, привело к обратным результатам в дипломатическом поведении Литвинова. Получив эти указания, он воздержался от передачи Залескому советского контрпроекта, заявив вместо этого, «что врученный им документ все еще отражает непримиримость Румынии, нисколько не изменившись после рижских переговоров», и «поэтому какие-либо предложения с моей стороны послужили бы… новому затягиванию переговоров». «Единственным средством» избежать этого является скорейшее подписание Польшей пакта с СССР, «после чего румынское правительство станет более разумным». «Сейчас же после подписания» нарком обещал вручить Залескому «контрпроект для Румынии»[1107]. Таким образом, Литвинов интерпретировал решение Политбюро «О пакте с Румынией» как направленное главным образом на ускорение подписания договора с Польшей (что вполне согласовывалось с пожеланиями его первого заместителя).

5 июля министр иностранных дел Польши сообщил, что Пилсудский принял предложение о подписании парафированного 25 января текста договора о ненападении с СССР. Литвинов передал Залескому советский вариант сводного текста Договора; после чего, продолжая беседы с Литвиновым и Штейном, польская делегация выработала несколько частных и общих вариантов советско-румынского компромисса[1108]. Исчерпав средства воздействия на Румынию, Варшава решилась на подписание пакта о ненападении с СССР (25 июля 1932 г.) без каких-либо гарантий, что за этим актом последует аналогичный договор с ее единственной союзницей в Восточной Европе.

1 июля 1932 г.

28. – Об увеличении наших закупок в Литве.

Отложить.

Протокол № 106 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 1.7.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 890. Л. 5.

Вопрос был включен в повестку дня Политбюро по инициативе наркомвнешторга А.П. Розенгольца. В конце июня 1932 г., обращаясь с запиской в Политбюро по вопросу о торговых отношениях с Литвой, он констатировал обоснованность недовольства литовского правительства их состоянием. Традиционное для советско-литовской торговли отрицательное для Каунаса сальдо должно было в 1932 г. еще более возрасти, поскольку планом предусматривалось экспортировать в Литву на 4,6 млн. руб., а импортировать всего на 0,3 млн. Для смягчения этого дисбаланса Розенгольц предлагал закупить в Литве на 350 тыс. рублей товаров широкого потребления для последующей реализации через Торгсин[1109], что позволило бы в кратчайшие сроки не только вернуть затраченную валюту, но и получить 100–200 % прибыли.

Несмотря на, в целом, мизерный размер запрошенных ассигнований и перспективу их быстрого возврата, руководство Политбюро и СНК СССР предпочло воздержаться от санкционирования этой меры. Как показывает обращение Н.Н. Крестинского к Л.М. Кагановичу в конце июля 1932 г., вопрос по-прежнему оставался открытым. Вероятно затруднения создавались не только существом дела, но и возражениями процедурного характера. В июле-августе 1932 г. комиссиями Политбюро и Совнаркомом велась работа по уточнению импортного плана на 1932 г.[1110]

26 июля 1932 г.

Опросом членов Политбюро

29/2. – О Совпольторге.

Принять предложение НКВТорга о денонсировании договора по Совпольторгу.

Выписки посланы: т.т. Боеву, Крестиискому, Керженцеву.

Протокол № 110 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 1.8.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 13. Л. 50.

По соглашению о продлении учредительного договора Совпольторга на 1932—начало 1933 г.[1111], этому смешанному обществу передавалась большая часть запланированных к размещению в Польше советских заказов (4 млн. рублей из общей суммы 5,8 млн. рублей). Взамен «Совпольторг» принял обязательство обеспечить экспорт советских товаров (в Польшу – на 2,7 млн. рублей, в другие европейские страны – на 2,4 млн. рублей)[1112]. В результате положение торгпредства в Польше пошатнулось. По импортному плану СССР на 1932 г. варшавскому торгпредству оставалось разместить лишь треть (и притом наименее привлекательных для польских хозяйственников) заказов, главным образом, на черные металлы. Положение обострили действия польского правительства по «постепенному вытеснению торгпредства и усилению позиций “Совпольторга”», которому НКВТ пришлось передать реализацию экспортируемой в Польшу рыбы. Москва оказалась перед возможностью, что, «сосредоточив в Совпольторге работу по основным видам нашего экспорта, поляки сумеют затормозить экспорт тех из них, каковые им нежелательны, увязать экспорт остальных с работой местных синдикатов»[1113]. Внешнеторговое ведомство попыталось остановить процесс перераспределения полномочий в пользу смешанного товарищества, прекратив в апреле-мае 1932 г. выдачу ему лицензий и возложив на торгпредство переговоры с правительством Польши о получении СССР экспортных контингентов на рыбу, пушнину и табак в обмен на советские заказы металлургической промышленности. Антонов-Овсеенко, наряду с торгпредом Абелем стремившийся объединить усилия по продвижению советского экспорта в Польшу, оценивал эти шаги НКВТ как правильные, но недостаточные для вывода торгпредства из «почти ликвидного состояния», тем более, что переговоры о выдаче заказов силезской промышленности были вновь перенесены в Берлин и они не могли эффективно использоваться для давления на министерство торговли и промышленности Польши. «Отсутствие элементарной сговоренности и централизации в данном случае ведет к еще большему ослаблению подорванных позиций торгпредства», – писал полпред в НКИД и НКВТ[1114]. Он утверждал, что дальнейшее укрепление СПТ позволит полякам установить фактический контроль над «всей нашей экономической работой в Польше, подчиняя ее своим частным и политическим интересам», приведет к созданию «фактически монопольного объединения «русских дел» в противовес нашей монополии внешторговли».

Нарекания вызывали также высокие организационные расходы и невысокая эффективность Совпольторга. Обследование СПТ Заграничной инспекцией наркомата РКИ побудило признать его работу за 1932 – начало 1933 гг. неудовлетворительной. Отмечалось «плохое знание фирм, плохое использование европейской конъюнктуры, излишние уступки, неповоротливость, слабое продвижение советского экспорта в Польшу, рост накладных расходов, административных расходов» и др.[1115]. Вероятно, в связи с этими чертами деятельности Совпольторга и заинтересованностью в прямых oneрациях на польском рынке некоторые крупные внешнеторговые организации («Цветметимпорт», «Экспортхлеб», «Рыбоэкспорт», «Союзпромэкспорт» и другие) отказались продолжать уплату взносов в СПТ и выбыли из его членов[1116].

Во второй половине мая проблемы распределения функций между варшавским торпредством и Совпольторгом подверглись обсуждению в НКВТ с участием торгпреда Абеля. Однако лишь спустя несколько недель заместитель наркома внешней торговли И.В. Боев внес на утверждение Политбюро предложение о денонсировании заключенного четырьмя месяцами ранее договора о деятельности Совпольторга. 25 июля секретарь ЦК ВКП(б) Каганович направил по этому поводу срочный запрос в наркомат по иностранным делам[1117]; в ответ Крестинский сообщал, что «НКИД присоединяется к предложению т. Боева денонсировать договор по Совпольторгу, предложив польской стороне вступить в переговоры о заключении нового договора»[1118]. По всей вероятности, как предложение НКВТ, так и постановление Политбюро подразумевали, что расторжение продленного учредительного договора не означает ликвидацию советско-польского акционерного общества.

В какой форме и в какие сроки было выполнено решение Политбюро установить не удалось. С середины 1932 г. активность СПТ, по всей вероятности, пошла на спад. По итогам 1932 г. экспортный план НКВТ был выполнен Совпольторгом на 58 %, а план по импорту – на 58,9 %. Если общий– «уточненный план» Наркомвнешторга по экспорту в Польшу в 1932 г. был выполнен на 93 %, то приходящаяся на СПТ часть этого плана – лишь на 82 %[1119].

После длительных переговоров учредительный договор об СПТ 17 февраля 1933 г. был продлен на последующие два года, «причем польская сторона взяла на себя обязательство предоставить «Совпольторгу» кредит в сумме 1250 тыс. долларов и право ввоза советских товаров в рамках импортного плана; признать за «Совпольторгом» право на снижение пошлин по новому тарифу, снижение железнодорожных тарифов для советских товаров и возможное предоставление дополнительных товарных кредитов». Экспортный план СПТ был сокращен до 2,2 млн. рублей, тогда как размеры импорта в СССР в феврале 1933 – январе 1934 г. были установлены на прежнем уровне (4 млн. рублей). Наркомвнешторга обязался «разместить через А/О «Совпольторг» заказов в Польше до 15-го июля 1933 г. на сумму… два миллиона рублей»[1120].

В начале 1934 г. договор о Совпольторге по инициативе советской стороны был окончательно расторгнут, и смешанное общество прекратило свое существование.

1 августа 1932 г.

18. – О Польше (т. Крестинский).

Принять предложение НКИД.

Выписка послана: т. Крестиискому.

Протокол № 110 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 1.8.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 13. Л. 49.

На основании дополнительного протокола к соглашению о репатриации, заключенного РСФСР и Польшей 21 февраля 1921 г., в течение последующих лет между Советским Союзом и Польшей происходил персональный обмен политическими заключенными. 3 января 1928 г. был произведен обмен последней партии заключенных, подпадавших под действие этого соглашения. При этом польская сторона «недополучила несколько человек в счет установленного в 1921 г. контингента», и в феврале 1928 г. правительство Польши выступило с предложением о дополнительном обмене. Коллегия НКИД дала согласие на него «в качестве заключительного обмена по Мирному договору» при условии паритета («голова за голову»). Переговоры о новом обмене велись до середины 1929 г. Советская сторона считала, что поведение Варшавы в деле Войцеховского (в 1928 г. покушавшегося на жизнь торгпреда Лизарева) не дает оснований для уступок по различным аспектам обмена и затягивала переговоры. С осени 1929 г., вероятно под влиянием нарастания политического кризиса и ужесточением правительственных репрессий, режим Пилсудского счел продолжение переговоров о персональном обмене заключенными неуместным. Лишь в июле 1931 г. польский посланник в Москве передал НКИД предложение о возобновлении переговоров на этот счет.

Дискуссии о персональном обмене фактически возобновились в начале декабря 1931 г. и проходили в обстановке начавшейся нормализации политических взаимоотношений СССР и Польши. Польская сторона, прежде стремившаяся расширить список обмениваемых заключенных, согласилась с его сокращением с шестидесяти до сорока человек с каждой стороны, как то предусматривали предложения ОГПУ СССР, согласованные им с Представительством ЦК КПП в Москве и переданные польской миссии через Наркоминдел[1121]. Советская сторона дала согласие на освобождение и выезд в Польшу кс. Теофила Скальского как «оставшегося от предыдущего обмена». Арест Скальского и судебный процесс над ним играли роль сильного раздражителя в польско-советских отношениях и стали одним из факторов, приведших к срыву торговых переговоров в 1928 г.; освобождая из заключения кс. Скальского, Москва избавлялась от созданного ею и отягощавшего двусторонние отношения «инцидента». Единственное крупное разногласие касалось судьбы Бронислава Тарашкевича – «виднейшего деятеля коммунистической партии Западной Белоруссии и вождя Белорусской Громады», как аттестовал его в письме Сталину Крестинский. Тарашкевич, переданный в СССР по предыдущему персональному обмену 1928 г., тремя годами позже был арестован польскими властями при проезде через Данциг. Польское правительство отказалось от включения Тарашкевича в список подлежащих обмену политзаключенных, указывая, что тот совершил «преступление» после предыдущего обмена и потому должен рассматриваться как «рецидивист». К тому же суд над Тарашкевичем откладывался и официально он являлся подследственным, а не заключенным. «НКИД, в согласии с Представительством Коммунистической Партии Польши, придавал большое значение обмену Тарашкевича, – докладывал Крестинский Секретарю ЦК ВКП(б). – Для нас Тарашкевич представляет ценность не только как видный работник Польской Компартии вообще, но и особенно как признанный вождь рабоче-крестьянских масс Западной Белоруссии. Его пребывание на советской территории имеет огромное значение на случай войны с Польшей. Тов. Тарашкевич принес бы нам в этом случае огромную пользу не только в агитационно-пропагандистской работе на Белорусском фронте, но, вероятно, сыграл бы большую роль в органах революционной власти в случае занятия нами Западной Белоруссии». Возможно, сходным образом оценивали потенциальную роль Б. Тарашкевича и в Варшаве, и советские настояния натолкнулись на категорический отказ. В результате Представительство КПП и ЦК КП(б) Белоруссии согласились с необходимостью более не откладывать обмена политзаключенными, «ввиду важности получения остальных товарищей по списку» (включая членов ЦК КПП и депутатов польского Сейма).

Подводя итог переговорам о персональном обмене, исполняющий обязанности наркома по иностранным делам просил Политбюро «разрешить заключить с поляками соглашение об обмене 40 человек с каждой стороны, по спискам, предложенным Представительством Компартии Польши и ОГПУ». НКИД обязывался «добиваться у поляков или обмена Тарашкевича теперь, или согласия на обмен после суда», прося взамен санкции «не срывать из-за этого всего обмена». Крестинский также предлагал закрепить решением Политбюро недопустимость «возвращения обмененных товарищей на нелегальную работу в Польшу», как на то рассчитывают «польские товарищи». Осуществление таких проектов «дало бы в руки польского правительства доказательство, что советское правительство производит обмен для того, что посылать обмененных на нелегальную работу в Польше, и затруднило бы возможность нового обмена» («если бы возникла необходимость такового), а «кроме того», означало бы для Москвы «неизбежные политические осложнения с Польшей»[1122].

Предложения НКИД получили санкцию Политбюро лишь после подписания 25 июля пакта о ненападении между СССР и Польшей. Не исключено, впрочем, что промедление с реагированием на запрос Наркоминдела от 15 июля и постановка вопроса о персональном обмене на заседании ПБ, было вызвано тем, что он затрагивал интересы Коминтерна и Компартии Белоруссии. К тому же, двухнедельная пауза могла потребоваться руководившему работой Политбюро Кагановичу для того, чтобы запросить мнение находившегося в Сочи Сталина (вероятно, Генеральный секретарь был единственным членом политического руководства, которому НКИД и ОГПУ докладывали о ходе переговоров о персональном обмене[1123]).

3 августа заведующий 1 Западным отделом НКИД Райвид и польские уполномоченные Куликовский и Понинский подписали соглашение, которым утверждались списки лиц, подлежащих обмену. В приложенных к протоколу заседания списках были указаны имя и фамилия заключенного, а также место его содержания. Советские власти освобождали из мест заключения пятнадцать ксендзов. Шестнадцатым освобожденным священнослужителем был Т. Скальский, имя которого было внесено в текст самого протокола. Персональный обмен заключенных и членов их семей назначался на 15 сентября в пограничном пункте Негорелое-Столбцы. Дополнительный протокол заседания 3 августа констатировал согласие сторон с тем, что «находящийся в советском списке Тарашкевич Бронислав снимается со списка как находящийся под следствием» и после окончания суда над ним, «если суд вынесет обвинительный приговор», они вступят в переговоры о его обмене[1124].

Обмен был проведен в назначенный срок на станции Колосово[1125]. Передача СССР Б. Тарашкевича, в октябре 1932 г. осужденного на восемь лет исправительных работ, произошла годом позже. 6 сентября на станции Колосово он был обменен на находившегося в заключении в СССР Олехновича[1126].

И. Дворчанин, Ю. Гаврилик, П. Волошин и Ф. Волынец, прибывшие в Советский Союз по обмену в сентябре 1932 г., спустя полгода были арестованы ОГПУ и обвинены в создании в БССР контрреволюционной националистической организации – «банды провокаторов Луцкевича – Дворчанина»[1127].

16 августа 1932 г.

23. – О наших закупках в Литве (ПБ от 1.VII.-32 г., пр. № 106, п. 28) (т.т. Элиава, Крестинский)

Разрешить НКВТоргу произвести закупку продовольственных продуктов на 200 т.р. в Литве, с тем, чтобы в 4 квартале эти товары были реализованы через Торгсин.

Выписки посланы: т.т. Элиаве, Литвинову.

Протокол № 112 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 16.8.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 13. Л. 59.

Принятие решения по внесенному в конце июня А.П. Розенгольцем в Политбюро вопросу о закупках в Литве было отложено[1128]. НКИД был обеспокоен сложившейся в области торговых связей с Литвой ситуацией, поскольку отказ СССР от закупок сельскохозяйственных продуктов (подобного рода закупки, хотя и на незначительные суммы, делались в Финляндии и Латвии) и сокращение транзита через Литву создавало в политических и общественных кругах этого дружественного СССР государства тяжелое впечатление[1129]. (Вероятно, Н.Я. Райвид имел в виду именно это письмо Крестинского, когда сообщал полпреду Карскому, что НКИД «уже написал и отправил в инстанцию» письмо о закупке сельскохозяйственных продуктов в Литве, и что ответ ожидается «на днях»[1130], однако прошло почти четыре недели, прежде чем поднятый НКИД вопрос вновь был включен в повестку заседания Политбюро). Крестинский обращал внимание на то, что на протяжении трех последних лет Литва имела «резко пассивный» баланс в торговле в СССР. Обращает на себя внимание, что Политбюро значительно сократило запрошенную Розенгольцем сумму заказов – с 350 до 200 тыс. рублей. Возможно, причиной этого сокращения было рассмотрение в тот день на заседании Политбюро вопроса об импортном плане на 1932 г., обсуждение которого не могло не повлечь острой межведомственной борьбы, в которой НКИД не приходилось рассчитывать на удовлетворение всех запросов.

16 августа 1932 г.

24. – О торговых переговорах с Латвией (т.т. Крестинский, Элиава).

а) утвердить делегацию по торговым переговорам с Латвией в составе т.т. Стомонякова (председатель), Дволайцкого (зам. пред.), Райвида, Лоренца и представителя НКПС.

б) разрешить НКИД довести до сведения Латпра, что мы готовы приступить к переговорам в Москве в середине сентября.

Выписки посланы: т. Литвинову – все; т.т. Керженцеву, Благонравову, Стомонякову – п. «а».

Протокол № 112 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 16.8.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 13. Л. 59–60.

Вступление СССР в переговоры о заключении нового торгового договора с Латвией было предусмотрено постановлением Политбюро, принятым четырьмя месяцами ранее[1131]. По получении официального известия о сформировании латвийской делегации (руководитель – министр финансов Ансис Петревиц, члены – В. Мунтерс, К. Блоднекс и Э. Озолиньш), 7 августа и.о. наркома H.H. Крестинский направил Л.М. Кагановичу письмо, в котором просил Политбюро утвердить прилагаемый к письму проект постановления. Этот проект без изменений вошел в решение Политбюро[1132].

Утвержденный главой делегации член Коллегии НКИД Стомоняков находился в отпуске за границей и должен был вернуться в начале сентября. Крестинский исходил из того, что двух недель Стомонякову будет достаточно для подготовки к переговорам. В состав делегации позднее был введены также торгпред в Латвии Позднышев и начальник Центрального Управления по Международным Делам НКПС И.Д. Умрихин[1133].

Переговоры обещали быть трудными, тем более, что А. Петревиц воспринимался в НКИД как «наш злейший враг» и назначение его главой делегации вызывало удивление: будто латыши не понимают, что сулит им такое назначение? НКИД рекомендовал полпредству посоветовать латвийским социал-демократам уклониться от включения своего представителя в состав делегации[1134], а заместитель наркома внешней торговли Ш.З. Элиава предлагал НКИД оказать нажим на правительство Латвии, чтобы оно заменило Петревица другим кандидатом. Однако H.H. Крестинский полагал, что при обостренности политических отношений с Латвией (главным образом, из-за терпимого отношения правительства М. Скуенека к деятельности белоэмигрантских организаций и его отказа принять меры против антисоветской печати) для СССР выгоднее, чтобы во главе латвийской делегации стоял человек, имеющий репутацию врага Москвы[1135]. Впрочем, по сообщению полпредства в Риге, в латышских политических кругах понимали трудности предстоящих переговоров, поэтому даже второстепенные политические деятели уклонялись от предложений возглавить делегацию[1136].

На этом же заседании Политбюро был утвержден пересмотренный импортный план на 1932 г., внесенный комиссией В.М. Молотова. По статье «торгово-политического импорта» предусматривалось осуществление закупок в Латвии на сумму в 1 млн. руб.[1137]

Латвийская делегация прибыла в Москву 25 сентября 1932 г. Переговоры начались на следующий день. За десять дней до их открытия Политбюро утвердило директивы советской делегации[1138]. Поскольку расходы, связанные с приемом латвийской делегации, ранее не были предусмотрены, НКИД был вынужден обратиться в Совнарком и Политбюро с просьбой об их ассигновании. 14 октября 1932 г. Политбюро опросом утвердило постановление СНК СССР и СТО о выделении из резервного фонда Совнаркома 30 тыс. рублей на эти цели[1139].

19 августа 1932 г.

Решение Политбюро

51/14. – О Франции и Румынии.

а) поручить т. Довгалевскому дать следующий ответ французам:

1) В случае согласия Франции на подписание франко-советского пакта о ненападении, предложенные ими новые поправки к пакту препятствиями не явятся.

2) Т. Литвинов уже в Женеве заявил посредничавшим полякам и французам, что не возражает против перенесения упоминания о советско-румынских спорах из самого пакта в заключительный протокол. Предложение г-на Леже может, поэтому оказаться базой для соглашения. Тов. Довгалевский поэтому изъявляет согласие встретиться с г-ном Титулеско немедленно для достижения окончательного соглашения.

б) поручить т. Литвинову дать Довгалевскому инструкции для переговоров с Титулеско.

Выписка послана: т. Литвинову.

Протокол № 113 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.8.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 13. Л. 76.

На протяжении января-июля 1932 г. требование СССР о включении в подготавливаемом договоре ненападения с Румынией упоминания о существующих спорах между сторонами являлось главным камнем преткновения в советско-румынских переговорах[1140]. В ходе бесед Литвинова с министром иностранных дел Польши Залеским, принявшим на себя миссию посредника между Москвой и Бухарестом, в конце июня – середине июля 1932 г. наркому удалось склонить его к признанию необходимости констатировать факт наличия споров между СССР и Румынией в подписываемом обеими сторонами тексте. 14 июля, заручившись согласием румынского и французского представителей в Женеве Титулеску и Массигли, Залеский предложил перенести формулировку, так или иначе касающуюся территориального спора, из текста пакта в сопровождающий его заключительный протокол. Литвинов фактически принял этот вариант, обусловив его лишь «открытым упоминанием остающихся спорных вопросов»[1141]. Двумя днями позже Массигли тщетно убеждал наркома «отказаться от формулы о «нападении на территорию, находящуюся под властью», но с тем, чтобы нигде не упоминались спорные вопросы, а в заключительном протоколе говорилось лишь, что пакт не может быть использован ни для каких других целей» (и в отношении Бессарабии обе стороны вольны придерживаться прежних позиций)[1142].

В конце июля, после встреч с Литвиновым и полпредом Довгалевским, в поиск компромиссного решения включился глава Совета министров Франции Э. Эррио. Возглавляемое им левоцентристское правительство высказалось в пользу возобновления прерванных годом ранее переговоров о подписании пакта ненападения и торгового договора между Францией и СССР. Едва ли не главной политической помехой для этого оказывалась неурегулированность отношений между Москвой и Бухарестом.

По предложению Алексиса Леже, сменившего Ф. Вертело на посту генерального секретаря МИД, 10 августа между ним и В.С. Довгалевским состоялся «пространный обмен мнениями» о политико-юридических проблемах советско-румынского договора. Леже, «подчеркивая неофициальный, а лишь официозный характер наших разговоров», предложил полпреду высказать свое отношение к компромиссу, в соответствии с которым из пакта устраняется как упоминание о споре, так и территории, находящейся под суверенитетом или под властью, а в заключительном протоколе будет констатировано, что «настоящий договор не может служить в иных целях, а именно для разрешения спорных вопросов, существующих между странами к моменту подписания договора». К тому же, при подписании пакта за советской стороной сохранилось бы право декларировать свою позицию по бессарабскому вопросу в сколь угодно резкой форме[1143]. Намеченные Леже условия простирались гораздо далее июльских предложений Залеского-Массигли-Титулеску, никогда ранее (и позднее) запросы Москвы не получали столь полного отражения в формулах посредников.

11 августа Довгалевский и Леже продолжили обсуждение проблем советско-французского и советско-румынского пактов о ненападении. Генеральный секретарь МИД, давая понять, что он, как и глава правительства, не предполагает выхода советско-румынских переговоров за рамки их нынешней стадии ранее конца каникулярного периода, т. е. конца сентября, одновременно спросил Довгалевского о согласии на встречу с Н. Титулеску, если бы тот приехал в Париж[1144]. С началом правления Кароля II вновь стала восходить звезда этого опытного политика и дипломата (до создания кабинета Маниу в 1928 г. занимавшего пост министра иностранных дел), и вступление в переговоры с Титулеску означало не только возвращение к прерванному в Риге прямому диалогу с Румынией, но и придание ему более высокого уровня. Полпред, однако, не располагал инструкциями Москвы: решение по запросу, содержавшемуся в его телеграмме от 10 августа, было принято руководством ЦК лишь девятью днями позже.

Причины этого промедления неясны. Само по себе пребывание Сталина в Сочи не могло столь существенно затянуть выработку решения. Возможно, при его подготовке обнаружились противоречия между наркомом и членом Коллегии НКИД Стомоняковым относительно тактики на переговорах с Румынией и предела допустимых уступок СССР – противоречия, которые, как и в октябре 1932 г.[1145], могли потребовать арбитража Генерального секретаря ЦК ВКП(б) и его коллег. Принятое ими решение подтверждало линию поведения, намеченную Литвиновым в беседе с польским министром иностранных дел 14 июля. Официально утвердить ее у Политбюро было тем более оснований, что из бесед с Леже полпред вынес убеждение: для Парижа «основное сейчас в том, чтобы мы в ответ на последнее предложение Румынии (о заключительном протоколе) сделали свое разумное и примиряющее предложение. В этих условиях были бы возможны два выхода: или было бы достигнуто соглашение с Румынией или же румыны тянули бы и держали себя непримиримо – в обоих случаях французское правительство получило бы возможность подписать пакт»[1146]. Директивы Политбюро относительно дальнейших переговоров с Францией и Румынией соответствовали, по крайней мере, внешне, высказанному МИД Франции пожеланию о проявлении СССР «благоразумия».

Телеграмма Литвинова с изложением «решения инстанции» была отправлена в Париж 20 августа. Одновременно дополнительной телеграммой нарком поручал Довгалевскому внести добавление к французской редакции заключительного протокола пакта с Румынией – «каковые споры настоящим договором не затрагиваются»[1147]. Судя по опубликованному фрагменту телеграммы, к тому времени в НКИД стало известно, что на Кэ д’Орсэ пришли к заключению о чрезмерности предложенных Леже 10 августа уступок. «Вторая формула Леже» от 23 августа упоминала, как и формула Залеского от 14 июля, о территории, находящейся под властью Румынии (хотя вместо sous l’autorité значилось sous l’administration)[1148], и, таким образом, существенно расходилось с предшествующим вариантом, который советские вожди были готовы признать «базой для соглашения». Противоречие между констатацией территориального спора и признанием контроля Румынии над Бессарабией, изгнанное было из текста пакта, теперь вводилось в прилагаемый к нему протокол.

В течение следующей недели юридическим советником парижского полпредства был выработана новая редакция заключительного протокола, получившая одобрение Генерального секретаря МИД Франции («формула Дашкевича с поправкой Леже»). Тезис о том, что «существующие территориальные споры» не могут стать мотивом нарушения обязательств сторон по договору ненападения, получил в ней подробное развитие[1149]. 1 сентября МИД Франции направил румынскому правительству запрос о приемлемости для него этого «продукта совместного изучения»[1150]. Оно отклонило этот вариант как идущий вразрез с «той внутренней политической линией, которую ведет румынское правительство». «Румыния, однако, готова возобновить переговоры до 20-го [сентября. – Авт.] и договорилась с полковником Беком, в бытность его в Бухаресте, о формуле, которая максимально идет навстречу нашим пожеланиям», – передавал сообщение Леже временный поверенный в делах СССР по Франции. Леже оставалось констатировать, что его неофициальное посредничество закончилось неудачей и эта миссия вновь переходит к полякам[1151].

Третья («парижская») фаза переговоров о советско-румынском договоре ненападения не привела, таким образом, к преодолению возникшего в Риге тупика и перспектива возобновления прямых контактов между представителями СССР и Румынии[1152] вновь отдалилась.

25 августа 1932 г.

Опросом членов Политбюро

112/68. – О желдорконференции в Латвии.

Разрешить командировать т. Апсит А.К. (помощник начальника сектора Транспорта и снижения накладных расходов НКВТ) в Латвию для участия в советско-германско-латвийской Международной железнодорожно-грузовой конференции.

Протокол № 113 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.8.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 13. Л. 23.

В 1932 г. проблема обеспечения советского транзита через страны Северо-Восточной Европы приобрела повышенную значимость. Одним из средств сокращения валютных расходов на транзит грузов (и, одновременно, корректировки политических взаимоотношений в треугольнике Берлин-Варшава-Каунас) Москва считала перевод грузов с польского направления на иные маршруты[1153]. По сравнению с 1931 г. в 1932 г. НКВТ удалось сократить советские транзитные железнодорожные перевозки с Германией, Голландией и Бельгией через «третьи страны» (прежде всего через Польшу) на 73 %, при общем уменьшении грузооборота на 19,3 %[1154]. С возникающими в этой связи комбинациями и был, по всей видимости, связан созыв этой железнодорожной конференции.

До лета 1932 г. СССР являлся участником тройственной железнодорожной конвенции с участием Латвии и Эстонии, тогда как соответствующие соглашения СССР с Финляндией, Польшей, Литвой и Германией являлись двусторонними. 11 июля 1932 г. опросом секретарей ЦК было рассмотрено обращение НКПС о разрешении командировки И.Д. Умрихина и С.М. Журкина в Ригу на открывающуюся 17 июля 12-ю конференцию по делам прямого советско-латвийско-эстонского железнодорожного сообщения. Наиболее важным из вопросов, которые должны были быть рассмотрены на конференции, являлся вопрос о расторжении тройственной советско-латвийско-эстонской железнодорожной конвенции и разделении прямого советско-латвийско-эстонского сообщения на три самостоятельных сообщения. В качестве причин НКПС в своем обращении в ЦК ВКП(б) указывал следующие: 1) невозможность договориться о прямом грузовом тарифе, предоставляющем льготы советским торговым организациям по сравнению с действующим ломаным тарифом; разрыв конвенции будет способствовать тому, что в ходе конкурентной борьбы советским железным дорогам удастся привлечь на себя дополнительные грузы, и 2) необходимость провести конференцию до заключения торгового договора с Латвией, так как результат работ конференции окажет влияние на ход переговоров о договоре. Расторжение соглашения должно было превратить латвийские и эстонские железные дороги в конкурентов, которые стали бы бороться за привлечение советских грузов[1155].

С учетом того, что проблемы заключения нового советско-латвийского торгового договора и снижения тарифов на транзит советских грузов через Латвию в Мемель оставались нерешенными[1156], трехсторонняя советско-германско-латвийская конференция не имела серьезных шансов на успех. Сведений о том, что на конференции предполагалось пересмотреть условия соглашения о Советско-Балтийско-Среднеевропейском сообщении, а также о самом проведении этой конференции нами, не обнаружено.

16 сентября 1932 г.

18. – О заключении нового торгового соглашения с Латвией (т.т. Розенгольц, Карахан, Стомоняков).

Делегации по ведению переговоров о заключении нового торгового договора с Латвией руководствоваться следующими директивами:

а) общая сумма наших заказов не должна превышать 5 млн. руб.;

б) в основу положить принцип эквивалентного торгового баланса;

в) транзит в размере 150–200 тыс. тонн при условии заключения выгодного тарифного соглашения и

г) по вопросу о с.х. продуктах – поторговаться и, в крайнем случае, пойти на то, чтобы они составляли 50 % от общей суммы наших покупок.

Выписки посланы: т.т. Розенгольцу, Стомонякову.

Протокол № 116 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 16.9.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 13. Л. 98.

Вопрос был внесен в Политбюро наркомом внешней торговли А.П. Розенгольцем без согласования с членом Коллегии НКИД Б.С. Стомоняковым[1157], назначенным месяцем ранее главой советской делегации на переговорах с Латвией[1158]. Нарком Литвинов был поглощен женевскими переговорами (прибыв на неделю в Москву, 15 сентября он вновь выехал в Женеву), его первый заместитель находился в отпуске, сам Стомоняков вернулся из него 10 сентября (вместо 2-го); поэтому к рассмотрению вопроса о торговле с Латвией был привлечен и.о. наркома Карахан, не имевший, вероятно, самостоятельных взглядов на ведение переговоров. Б.С. Стомоняков склонялся к занятию на них жесткой позиции, с тем, чтобы в ходе их добиться от Риги крупных политических и экономических уступок. Эти расчеты строились на хозяйственных трудностях Латвии и возможности распада правительственной коалиции, поддерживающей премьер-министра Маргиса Скуенека (возможный приход к власти К. Ульманиса Стомонякова «не радовал», поскольку семилетний опыт ведения дел показал ему, что Ульманису решительно ни в чем нельзя верить, это «самый ненадежный из всех латвийских политиков», готовый «обманывать самым бессовестным образом»)[1159]. Руководитель советской делегации не забывал об указаниях Генерального секретаря на заседании Политбюро 23 апреля добиться принятия правительством Латвии мер против организаций белогвардейцев, периодических изданий и т. н. «рижских корреспондентов», информация которых о Советской России служила источником для появления в зарубежной печати неприятных Москве слухов и предположений[1160]. Известно также, что весной 1932 г. Стомоняков предлагал принять в качестве основы для переговоров более скромные показатели объемов закупок и транзита, чем внесенные НКВТ[1161].

Содержание внесенных Розенгольцем проекта директив советской делегации выяснить не удалось. В утвержденных Политбюро указаниях максимальный объем советских заказов был расширен по сравнению с предлагавшимся НКВТ в апреле (3 млн. р.), а размеры транзитных платежей снижены примерно двое. Установка Политбюро относительно размеров импорта сельскохозяйственной продукции с апреля по сентябрь не претерпела существенных изменений. Наконец, неизменной оставалась задача построения нового договора на принципах нетто-баланса.

Вероятно, наряду с зафиксированными постановлениями ПБ директивами, делегация СССР получила и иные указания политического руководства. Приехавшей в Москву 25 сентября латвийской делегации Стомоняков отказывался представить предложения об объемах транзита и заказов (ссылаясь на отсутствие директив правительства[1162]), пока правительство Латвии не приняло первые меры против деятельности белогвардейских организаций. В записке Генеральному секретарю руководитель делегации предлагал усилить нажим на Латвию для выполнения ею всех политических требований СССР, не открывая до тех пор обсуждения «материального содержания» торгового договора. От имени Коллегии НКИД он просил Политбюро принять специальное постановление об увязке заключения договора с выполнением политических требований, которым латвийскому правительству, в случае отказа от пересмотра своей политики в отношении печати и эмигрантских обществ, было бы предложено заключить обычный торговый договор (т. е. без материальных обязательств СССР, предусмотренных решением от 16 сентября)[1163]. В протоколах Политбюро нет упоминания о рассмотрении изложенной Стомоняковым просьбы.

Латвийская делегация попыталась добиться встречи одного из своих членов – Эрнеста Озолиньша (директор Банка Латвии) – с И.В. Сталиным (Озолиньш, якобы, до революции прожил два месяца вместе с будущим генсеком ЦК ВКП(б) в одной комнате в ссылке в Нарыме и даже вместе с ним занимался организацией побега), а также с А.И. Рыковым и А.П. Смирновым (с ними он также познакомился в ссылке)[1164]. На переданную через Стомонякова просьбу Сталин не отреагировал.

Проводя намеченную линию, Стомоняков оказывал давление на Петревица как заявлениями, что без политических уступок речи о заключении договора быть не может, так и ссылками на крайне неблагоприятное отношение советского правительства к развитию торговли с Латвией. Он сообщил, что имел беседы «с т. Караханом и пятью другими членами Совнаркома» (имелись в виду Дволайцкий, Райвид и Розенблюм), которые, якобы, высказались за обычный договор без установления количественных и качественных норм товарооборота. Двое из них, якобы, с большим трудом соглашались на заседании правительства поддержать советские заказы в Латвии на 3 млн. руб., двое – 4 млн. руб., и только один высказался за 5 млн. (а еще один был вообще против). Они, впрочем, благожелательно отнеслись к закупке в Латвии продукции сельского хозяйства, понимая, что необходимо обратить внимание и на интересы собственно латышского населения, а не только национальных меньшинств, в руках которых находится латвийская промышленность[1165].

Как зафиксированные в решении Политбюро цифры, так и данные, которыми оперировал Стомоняков, прикрывали стремление советской стороны избежать по возможности каких-либо четко зафиксированных обязательств в области экономических связей с Латвией. Это хорошо прослеживается в том обстоятельстве, что, как было хорошо известно обеим делегациям, реальные масштабы транзита через латвийскую территорию неизбежно должны были значительно превысить указывавшиеся пределы. Больший интерес представляют другие намерения советской стороны, выявившиеся уже в ходе осенних переговоров. Латвии предлагалось: закупать в СССР 80 % латвийского импорта пшеницы и ржи, 10 000 тонн сахара, предоставить СССР контингенты: по керосину – 85 %, бензину и мазуту, соли, электрическим лампам – 75 %, сельскохозяйственным машинам – 50 %, цементу – 30 000 бочек, антрациту – 20 000 тонн и т. д. Кроме того, особое внимание уделялось предоставлению СССР преференциальных пошлин[1166]. Поскольку одним из наиболее трудных пунктов переговоров обещал стать вопрос о размерах советского транзита через Латвию, НКИД и НКВТ загодя заручились выводами Центрального управления по международным делам и Группы грузовых сообщений наркомата путей сообщения. Исходя из запрашиваемых латвийским правительством 200 тыс. тонн транзита в год из СССР и 100 тыс. тонн в СССР, они считали, что при самом выгодном варианте это обойдется примерно в 760 тыс. американских долларов по действующему тарифу (664 тыс. по еще не введенному в действие тарифу). При транзите через Таллин затраты составили бы всего 375 тыс. долларов, а через Ганге или Або – соответственно 416 тыс. и 441 тыс.[1167]. Эти данные неоднократно затем использовались советской делегацией на переговорах для оказания давления.

Московские переговоры с самого начала оказались в тупике – советская сторона попросту ничего не сообщала об их «материальной базе». Поэтому латвийская делегация попыталась добиться пролонгации торгового договора 1927 г. вплоть до заключения нового соглашения. Советская сторона с этим не согласилась, и партнеры намекнули на возможность «окончательной переориентации» Латвии «на юг». Однако ни это, ни «фондирование по части максимальных пошлин» (по выражению полпреда Свидерского) не произвели на советскую сторону серьезного впечатления. А. Петревиц соглашался не настаивать на советских заказах латышской промышленности («ибо она национально не латышская», пояснял Свидерский) при условии ежегодных сельскохозяйственных закупок на 25 млн. лат (около 10 млн. руб.)[1168].

Через четыре дня после начала переговоров А.И. Свидерский на основе бесед с латвийскими политическими деятелями выдвигал предположение, что достижение соглашения потребует двух этапов переговоров. Правда, обоснование этого предположения (латыши считают, что из-за неуступчивости Стомонякова и Лоренца в Москве переговоры следует продолжить в Риге, где Свидерский доведет их до конца) было сочтено галиматьей[1169]. Тем не менее, в ноябре МИД Латвии сообщил о возможном отзыве делегации, поскольку каких-либо подвижек в обсуждении собственно экономических вопросов не происходило, но советская делегация выдвигала одно за другим политические требования. Латвийское правительство под давлением Москвы приняло ряд мер против эмигрантских организаций. Эти меры, как писал сам Стомоняков, по оценке ОГПУ вызвали панику в рядах белогвардейцев, организации которых были полностью разгромлены[1170]. Однако Стомоняков продолжал настаивать на еще более решительных действиях латвийского правительства, несмотря на то, что правительство Скуенека могло пасть из-за вызванного в политических кругах Латвии недовольства действиями в отношении русских эмигрантов. Более выгодного момента для достижения политических целей в Латвии не было и, вероятно, не будет, объяснял член Коллегии Сталину, поскольку Латвия находится в отчаянной экономической ситуации, а меры против русских эмигрантов нынешнему правительству националистов проводить легче. Стомоняков обратился в Политбюро с просьбой предоставить имеющийся в распоряжении ОГПУ материал о белогвардейских организациях Скуенеку, а чтобы заставить того пойти на еще более решительные меры, рекомендовал предложить заключение торгового договора без обязательных заказов и транзита, а в случае отказа Скуенека от выполнения дополнительных политических требований пойти на перерыв в переговорах. Стомоняков просил Политбюро срочно рассмотреть свое предложение на заседании 16 октября[1171]. Возможность отъезда делегации не вызывала в Москве опасений, так как считалось, что время работает против латышей. Материалы ОГПУ были немедленно переданы латвийским властям (в Москве настолько спешили, что, несмотря на допущенное при перепечатке множество неточностей и ошибок, советовали полпреду не терять времени на их исправление и сразу же передать документы). Скуенек, однако, не рискнул продолжать мероприятия против русских эмигрантов (вопрос приобрел к тому времени международный характер – польский и французский посланники в Риге потребовали прекращения этих мер).

13 ноября латвийская делегация выехала в Ригу, и в переговорах наступил перерыв. 9 декабря в Москву приехал новый глава делегации В. Мунтерс, задачей которого было ведение переговоров не только по проблемам торгового договора, но и заключение хозяйственного соглашения на 1933 г., поскольку стало очевидным, что даже при успешном завершении переговоров о договоре, тот не будет введен в действие с 1 января 1933 г. Перед Рождеством латвийская делегация, не добившись успеха, вернулась в Ригу. В 1933 г. советско-латвийские переговоры были продолжены[1172].

10 сентября 1932 г.

Опросом членов Политбюро

33/1. – Вопрос НКИД.

Принять предложение НКИД о том, чтобы ограничиться встречей освобожденных из польских тюрем коммунистов следующей программой: Во встрече не должны участвовать советские органы, а также Красная армия (не должно быть почетных караулов). В «Негорелом», а также в Дзержинске (Койданове) встреча ограничивается участием небольших делегаций местных рабочих и других организаций без устройства митингов и без приветственных речей.

На вокзале в Минске встречающих делегатов следует ограничить 100-150-ю без произнесения приветственных речей во избежание демонстраций.

Торжественное заседание может быть созвано только от имени МОПРа и профсоюзов. В газетах не публиковать текстов речей на этом заседании. О выступлениях польских коммунистов на предприятиях также не печатать подробных информации в минской печати.

Выписки посланы: т.т. Литвинову, Гикало.

Протокол № 116 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 16.9.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 13. Л. 100.

Решение Политбюро было принято в преддверии персонального обмена политических заключенных, намеченного на 15 сентября[1173]. Предложение НКИД, по всей вероятности, мотивировалось состоянием политических отношений с Польшей после подписания 25 июля советско-польского пакта о ненападении и перед началом переговоров о согласительной процедуре разрешения двусторонних споров. Дополнительное обстоятельство в пользу воздержания от новых антипольских пропагандистских акций состояло в одновременном проведении в непосредственной близости от места обмена VI съезда Компартии Польши (оказавшийся последним съезд КПП проходил под Могилевом с 8 по 18 сентября 1932 г.).

4 октября 1932 г.

Опросом членов Политбюро

48/28. – Телеграмма т. Литвинова.

Послать следующую телеграмму т. Литвинову:

«На номер 10703 сессия считает формулировку Кадере приемлемой. Подписывайте договор».

Выписка послана: т. Карахану.

Протокол № 118 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 8.10.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 13. Л. 119.

Постановление Политбюро знаменовало кульминационный пункт четвертого этапа переговоров о заключении между СССР и Румынией договора о ненападении[1174]. В начале сентября 1932 г. роль посредника в этих переговорах вновь перешла к польской дипломатии. Посланник С. Патек 13 сентября вручил М.М. Литвинову новый вариант заключительного протокола, в котором констатировалось, что «договор не имеет другой цели кроме ненападения и не может быть истолкован для других целей, не [sic] нанести ущерба позиции каждой из сторон в спорах между ними». Несмотря на то, что это указание могло быть истолковано как относящееся к возможным спорам в будущем (против чего возражала советская сторона), нарком не мог не признать, что «новая формулировка заключительного протокола является некоторым шагом вперед»[1175]. В письменном заявлении (возможно, согласованном с руководством ЦК), врученном польскому посланнику на следующий день, она называлась даже «базой, на основе которой можно рассчитывать на скорое достижение соглашения». Единственным препятствием к устройству «встречи уполномоченных обеих сторон, хотя бы на один день, чтобы можно было рассчитывать на заключение пакта», являлось сопровождавшее новый документ предложение вернуться к июльскому (польскому) проекту договора о ненападении, отвергнув, таким образом, согласованный в январе 1932 г. в Риге текст большинства его статей.

В результате обмена мнениями 13–15 сентября Литвинов согласился по пути в Женеву встретиться с Виктором Кадере (опытным юристом и румынским посланником в Варшаве), если тот заручится полномочиями правительства на возвращение к прежней базе переговоров[1176]. В дороге от Белостока до Варшавы Литвинов и Кадере обговорили условия прямых переговоров, после чего нарком продолжил внушения о необходимости «держаться старой базы» в беседах с А. Залеским и его заместителем Ю. Беком[1177]. На встрече с Литвиновым в Женеве 27 сентября румынский уполномоченный подтвердил согласие с принятыми в Риге (окончательно или ad referendum) введением и статьями пакта ненападения. На включение в текст договора ранее предлагавшейся Стомоняковым в Риге ст. III (о недопущении деятельности организаций, имеющих целью вооруженную борьбу против другой стороны) В. Кадере согласился «лишь при условии добавления абзаца относительно недопущения организаций, вызывающих политические и иные беспорядки». В ст. IV (о сохранении в силе ранее принятых сторонами международных обязательств) в Женеве были внесены небольшие поправки.

В «весьма срочной» записке Генеральному секретарю ЦК ВКП(б) Стомоняков о достигнутых наркомом успехах, фактически предлагая принять к сведению оправданное, на его взгляд, намерение Литвинова вовсе «выкинуть» ст. III и принять редакцию ст. IV. «Наибольшие затруднения при вчерашней беседе вызвал, по-видимому, вопрос о сроке пакта. В Риге я согласовал с румыном, – напоминал член Коллегии НКИД, – заключение пакта на срок в 3 года с продлением его на последующие 2 года, если он не будет денонсирован за 6 месяцев до истечения 3-летнего срока. Такой же срок установлен ныне в пактах с Польшей и Францией. Автоматическое продление пактов, являющееся положительным для нас в пактах с Латвией и другими странами, конечно, нежелательно в пакте с Румынией. Тов. Литвинов, однако, справедливо указывает на то, что разрыв по этому вопросу и дискуссия в печати о нем были бы нам невыгодны». Поскольку нарком «просил директивы только по последнему пункту», Стомоняков предлагал «сообщить ему, что, если все спорные вопросы будут удовлетворительно разрешены, он может уступить Румынии по вопросу о продолжительности пакта».

В записке Сталину дополнительно упоминалось о требовании включить в формулу С. Патека о «спорах» между сторонами определение «существующие территориальные». Эта установка соответствовала советской позиции в переговорах с Румынией, начиная с января 1932 г., а конкретное дополнение было, по всей вероятности, согласовано с Кремлем до отъезда наркома в Женеву. «Из телеграммы видно, – отмечал Стомоняков, – что тов. Литвинов будет настаивать на этой нашей редакции»[1178]. Новая редакция, составленная из вариантов Лашкевича и Патека, на которую к 29 сентября под давлением Франции дало согласие румынское правительство требуемые Москвой слова не включала[1179]; 1 октября Кадере предложил Литвинову «ряд новых формулировок, но везде отсутствовало слово “существующих”»[1180].

Положение на переговорах, происходивших за пределами Женевы, дабы сохранить их в тайне от прессы (и румынской миссии в Швейцарии), резко осложнилось громким заявлением посланника Румынии в Лондоне и ее делегата при Лиге Наций Н. Титулеску о своей отставке в знак протеста против капитулянтской политики правительства в бессарабском вопросе. Нарком понимал, что в силу влияния Титулеску на Кароля II, он «имеет от короля мандат на контроль всей внешней политики Румынии» («Ни один внешнеполитический вопрос не решается Румынией без его участия») и, «кроме того, вообще пользуется большим влиянием в стране»[1181]. Титулеску острее других румынских либеральных политиков сознавал неполноценность международно-правового признания прав Румынии на Бессарабию и считал безответственным усугублять ее, подписывая пакт с констатацией спорности статуса этой территории; сохранение в силе взаимных обязательств СССР и Румынии по пакту Келлога представлялось ему более предпочтительным[1182]. Публичные высказывания Титулеску о готовящемся предательстве интересов страны сильно встревожили румынское правительство и резче обозначили пределы его возможных уступок. При новом свидании с Литвиновым Кадере занял более осторожную позицию, заявив, что рассматриваемый вариант заключительного протокола («формула Патека») не была согласована с Румынией и никогда ею не принималась – и нарком «согласился как на крайнюю уступку на исключение слова территориальных», настаивая, однако, на внесении слова «существующих». Румынский представитель заявил, что пределом возможного компромисса с его стороны явилось принятие сентябрьской формулы Патека, Литвинов заявил Кадере, польским и французским дипломатам (и лично Э. Эррио), что, хотя он «дошел до последней степени уступок» и «пакт нами полностью согласован», «остался спор об одном слове», но пока Бухарест на это слово не согласится, «дальнейшие переговоры с румыном бесцельны»[1183]. Накануне намеченного на 4 октября отъезда Литвинова из Женевы румынский дипломат официально передал ответ своего правительства: Бухарест более не настаивает на бессрочности пакта и соглашается ограничить его действие пятью годами, но «окончательно отклоняет слово “существующие”». Уже при расставании Кадере предложил следующую формулу заключительного протокола: «Стороны согласны, что пакт имеет целью лишь обеспечение существующего мира взаимным обязательством ненападения и не может быть истолкован ни для каких других целей, не предрешить настоящие и будущие споры между ними». Литвинов отказался высказать свое отношение к «какому бы то ни было личному предложению», и его партнер по переговорам обещал 4 октября сообщить, получило ли оно санкцию Бухареста[1184]. «Я считаю эту формулу приемлемой, но не дам согласия до Вашего ответа», – телеграфировал нарком Сталину, обходя молчанием тот факт, что «во всем остальном пакт согласован, и мы вряд ли окажемся в лучшем положении, чем Румыния, если станет известно, что переговоры прерваны и задержано подписание французского и ратификация польского пактов из-за трудноуловимой разницы между “существующие” и “настоящие”»[1185]. Разница между этими понятиями (как и между les différends existants и les différends préв оригинальных текстах) действительно была несущественной, и постановление Политбюро, содержащее положительный ответ на запрос Наркоминдела, носило оттенок торжественного повеления, пригодного для цитирования будущими историографами (предложение Литвинова было сформулировано гораздо прозаичнее: «Кадере послезавтра уезжает, поэтому прошу Вас завтра же ответить мне клером словом “получено” или “не получено”, из которого первое будет означать согласие, а второе несогласие»).

К концу дня 4 октября выяснилось, что Кремль поспешил с распоряжением о подписании договора: «Кадере не только взял назад свое вчерашнее предложение, но и стал возражать против всей формулы Патека, даже без слова “существующие”», вернувшись к последней редакции Леже (комбинации формул Лашкевича и Патека), «в которой ни слова не говорится, что пакт не наносит ущерба позициям [сторон. – Авт.] или не предрешает спорных вопросов, а лишь, что эти спорные вопросы не ограничивают действия пакта». Кадере и Литвинов разъехались, намереваясь вернуться в Женеву в середине октября[1186].

После срыва переговоров и возвращения Литвинова в Москву разногласия, скрытые между строк шифрованных сообщений, выступили наружу. «Выводы и предложения» наркоминдела, направленные Генеральному секретарю ЦК ВКП(б) (и испещренные негодующими пометами члена Стомонякова), гласили: «Румынское правительство несомненно очутилось в трудном положении – между молотом и наковальней. Ему остается либо признать в пакте наличие существующих споров и таким образом подтвердить обвинение Титулеско в том, что оно в официальном документе признало незаконность операции по присоединению Бессарабии, рискуя быть свергнутым, либо же отказаться от пакта, признав правоту Титулеско… Надо думать, что оно предпочтет вторую часть дилеммы. Давление Франции и Польши не пойдет так далеко, чтобы подвергать риску существование румынского правительства. Я считаю поэтому мало вероятным, чтобы при последующих переговорах румынское правительство признало формулу Патека без нашего добавления, и еще менее вероятным с добавлением слова “существующих”. Поскольку, однако, был такой момент, когда спор сводился к слову “существующих”, можно рассчитывать на поддержку Франции, если мы от этого слова откажемся. Французы не понимают, почему мы так настойчиво добиваемся этой вставки и почему румыны так упорно возражают против нее. Они, очевидно, рассуждают так же, как и я, что если говорится о ненанесении ущерба позиции сторон в спорах между ними, то речь идет только о существующих, а не будущих спорах. По будущим спорам совершенно неизвестного характера не может быть еще позиции у сторон. Я понимаю, что слово «существующие» еще больше подчеркивает наличие спорных вопросов, но не вижу, чтобы это подчеркивание было абсолютно необходимо. В конце концов формула будет различно толковаться нами и румынами. Поскольку слово “территориальные” отсутствует, румыны будут говорить, что имеются в виду споры о золоте, о военном имуществе, картинах и т. д., между тем как мы будем утверждать, что в формулу включена также Бессарабия. Ни мы, ни румыны ничем не можем доказать правильность того или иного толкования и слово “существующие” ничего в том или ином толковании не меняет».

В записке ставился под сомнение и другое настояние, с января 1932 г. являвшееся частью советской переговорной позиции, – вручение, при подписании пакта, особой ноты с подтверждением неизменности отношения СССР к проблеме Бессарабии. «Румыния на одностороннюю ноту ни в коем случае не согласится», объяснял Литвинов, и поскольку «инициатива обмена нот исходит от нас, румынская нота считалась бы ответом на нашу и таким образом последнее слово осталось бы за Румынией». Перечислив вытекающие из этого невыгоды, нарком заключал: «считаю поэтому обмен нот вредным»[1187].

Литвинов предлагал основывать решение о дальнейшем поведении Москвы не на споре о словах («вопрос о Бессарабии не будет решаться на основании пакта о ненападении или того или иного его истолкования»), а исходя из «политического эффекта от пактов с Румынией, Польшей, в особенности с Францией». Он не исключал, что «через некоторое время» в новых переговорах с Бухарестом удастся добиться принятия им и сакраментального определения «существующие». «Возможна, однако, другая конъюнктура. Нынешнее румынское правительство весьма слабо, оно может уступить место другому, в котором будет еще сильнее влияние или даже руководство Титулеско, тогда договориться вообще невозможно будет. Не вечно также правительство Эррио». Нарком предлагал поэтому в переговорах с Кадере вернуться к формуле Патека, и, если дополнить ее словом «существующие» окажется невозможно, отказаться от него, а также снять советское условие о возможности односторонних заявлений при подписании пакта[1188].

Записка наркома стала, во всей вероятности, предметом обсуждения не только в НКИД, но и в Кремле. Аргументации Литвинова член Коллегии Стомоняков противопоставил «категорическое утверждение, что “Румыния уступит”» и заверения, что в «ближайшее время» обстановка для переговоров с Францией и Румынией для СССР улучшится. Предложения Литвинова о пересмотре условий заключения пакта ненападения были политическим руководством отвергнуты. Последующие дни подтвердили прогноз Литвинова о том, что предел уступок Бухареста уже достигнут и его позиция будет лишь ужесточаться. 14 октября правительство А. Вайды-Воевода подало в отставку, капитулировав перед Титулеску. Триумфально поддержанный Палатой депутатов, 20 октября Титулеску был назначен министром иностранных дел Румынии в новом правительстве Ю. Маниу, и сообщения из Бухареста не оставляли сомнений, что оно потребует от СССР новых уступок по всем статьям пакта.

Переговоры о заключении договора о ненападении между СССР и Румынией были по существу закончены, и Москве оставалось «использовать последние недели существования кабинета Эррио», чтобы изыскать пути преодоления установленной Парижем взаимосвязи между заключением Францией и Румынией пактов ненападения с СССР[1189]. Выход был найден в письменном обязательстве полпреда Довгалевского о готовности СССР подписать – в любой момент в течение четырех месяцев – согласованный ранее текст пакта ненападения с Румынией, «включая Заключительный протокол, предложенный г-ном Кадере» (тем самым оставалось в силе требование определить «споры» между сторонами как «существующие»)[1190]. 29 ноября договор о ненападении между СССР и Францией был подписан; Польша согласилась более не откладывать ратификацию пакта ненападения с Советским Союзом.

Вопреки внешнему впечатлению от формулировки постановления Политбюро от 4 октября 1932 г., оно по существу перечеркнуло последнюю реальную возможность заключения договора ненападения между СССР и Королевством Румыния, поскольку основывалось на всепоглощающем стремлении утвердить характеристику споров между двумя странами как existants или, по меньшей мере, présents. Мотивы этой настойчивости, как показывает записка наркома Литвинова Генеральному секретарю ЦК ВКП(б) от 10 октября, вряд ли сводились в убежденности советского руководства в том, что отказ от такого определения нанесет ущерб позиции СССР по бессарабской проблеме (во что, судя по всему, верил Стомоняков). Возможно, Сталин и другие члены высшего руководства, выступавшие в качестве авторитетных представителей Политбюро при решении международных вопросов (Молотов, Каганович), делали ставку на то, что жесткостью своей позиции СССР либо добьется однозначной дипломатической победы, либо, при срыве пакта, усугубит противоречия между Румынией и ее союзницами – Францией и Польшей. С другой стороны, упорство в переговорах с Румынией компенсировало «необыкновенно быструю уступчивость, которую мы, после долголетних споров, проявили в переговорах с Польшей о заключении пакта ненападения»[1191], вынужденное согласие с принципом «круглого стола» – взаимосвязанностью переговоров о ненападении со всеми западными соседними государствами возмещалось отсутствием такого договора на одной из самых неспокойных границ Европы – «линии Днестра». Ущерб, наносимый тем самым международным позициям Румынии, должен был подтолкнуть Польшу и другие сопредельные государства к большей уступчивости перед растущей силой СССР.

К этой интерпретации рассматриваемого решения склоняет и тот факт, что девятью месяцами позже СССР и Румыния стали инициаторами региональной («Лондонской») конвенции об определении агрессии, при заключении которой вопрос о Бессарабии был совершенно оставлен «в стороне», чего тщетно добивалось румынское правительство в 1932 г. В преамбуле констатировались равные права государств «на защиту своих территорий», и на комментарий Литвинова – «подписав конвенцию, мы вручили вам Бессарабию», Титулеску мог горделиво ответствовать: «Господь, а не вы, предоставил нам Бессарабию»[1192].

30 октября 1932 г.

Опросом членов Политбюро

55/27. – О взаимоотношениях с Эстонией.

Принять предложение НКВТ о закупке в Эстонии в течение 4 квартала товаров для Торгсина на сумму в 200 тыс. р.

Выписки посланы: т.т. Розенгольцу, Куйбышеву.

Протокол № 121 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 1.11.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. On. 162. Д. 13. Л. 141.

Вопрос о торговых отношениях с Эстонией стал актуальным в первой половине 1932 г. Возникшее в эстонских политических кругах недовольство уровнем торговых отношений с СССР вылилось в требование денонсации торгового договора 1929 г. и критику бывшего главы государства К. Пятса, при поддержке которого он был заключен. Осенью 1932 г. создались благоприятные Москве возможности для возвращения к проблемам советско-эстонских торговых отношений. Прежде всего, эстонское правительство отказалось от денонсации советско-эстонского торгового договора 1929 г.; многолетнее «дело Пертселя» завершилось в пользу торгпредства СССР в Таллине[1193]. С другой стороны, зашли в тупик советско-латвийские переговоры о заключении нового торгового договора, что побеждало оживить экономические связи с Эстонией, прежде всего за счет увеличения транзитных перевозок[1194] (преградой явилась решимость НКПС развивать транзитные операции в первую очередь через советские порты – Ленинград и Мурманск).

Вопрос был внесен в Политбюро по инициативе А.П. Розенгольца, просившего решить его опросом. Глава Наркомвнешторга полагал, что благополучный исход в деле Пертселя «открывает возможность» для налаживания нормальных экономических отношений с Эстонией. К осени 1932 г. эти отношения находились на таком уровне, что даже всегда скептичный в отношении торговли с прибалтийскими государствами Розенгольц признавал необходимость внесения «некоторого корректива в наш баланс с Эстонией» и закупить в Эстонии товаров для Торгсина в четвертом квартале на 250 тыс. руб. Предупреждая возможную негативную реакцию со стороны представителей промышленности (НКВТ предлагал израсходовать валюту на товары широкого потребления), Розенгольц отмечал, что валютная выручка от продажи через Торгсин превысит стоимость товаров в 2–3 раза[1195].

Накануне обсуждения вопроса в Политбюро член Коллегии НКИД Б.С. Стомоняков официально поддержал предложения Наркомвнешторга. Стомоняков особо указывал, что эстонское правительство не пошло на денонсацию торгового договора (19 октября истек срок для официального заявления об этом), хотя этот договор практически ничего не дал Эстонии. Возможность денонсации не устранена полностью, предупреждал Стомоняков, и через полгода, если Эстония так ничего и не получит, она потребует заключения нового договора на условии предоставления определенных контингентов, что обойдется СССР дороже, чем выдача некоторых заказов по собственной воле. Отказ же от торгового договора закрыл бы доступ советских товаров на эстонский внутренний рынок[1196]. Среди этих товаров советская сторона особое внимание обращала на экспорт сельскохозяйственных машин, выражая готовность осуществлять их запродажи даже «путем товарообмена на сельскохозяйственные продукты»[1197]. Активность НКИД в этот период в вопросах развития экономических отношений с Эстонией была обусловлена во многом тем, что пост Главы государства снова занял К. Пятс. Его правительство, как писал Стомоняков, являлось для СССР «из всех возможных эстонских правительств наиболее благоприятным с точки зрения советско-эстонских отношений». Именно поэтому следовало «сделать все возможное для всестороннего улучшения советско-эстонских отношений»[1198].

Предлагаемая НКВТ и поддержанная НКИД мера являлась обычной практикой в отношениях Москвы с Прибалтийскими государствами и Финляндией, к которой прибегали, когда – при отсутствии валюты и возможностей для наращивания объемов импорта – требовалось достижение краткосрочного политического эффекта. Тем не менее, Политбюро «урезало» запрошенную сумму закупок на 50 тыс. руб.

19 ноября 1932 г.

Опросом членов Политбюро

59/35. – О посылке хозяйственной делегации в Финляндию.

1. Поручить НКВТ послать в Финляндию ответную делегацию с целью ознакомления с финляндским рынком для выяснения возможностей расширения нашего экспорта в Финляндию.

Состав делегации ограничить пятью или четырьмя человеками представителей основных экспортных и импортных объединений. Председателем делегации назначить т. Дволайцкого Ш.М.

2. Состав делегации утвердить т.т. Розенгольцу и Постышеву.

Выписки посланы: т.т. Розенгольцу, Литвинову, Постышеву.

Протокол № 123 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.11.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. On. 162. Д. 14. Л. 15.

Поездка советской хозяйственной делегации была ответной на визит финской делегации, совершенный в феврале 1932 г.[1199] Незаинтересованность НКВТ в расширении импортных операций с Финляндией являлась, по-видимому, главной причиной неторопливости Москвы при подготовке данной поездки. Двусторонняя торговля продолжала переживать не лучшие времена. В октябре 1932 г. представители созданного в Финляндии общества по распределению среди финских коммерсантов советских товаров (на вырученные от этих товаров средства советская сторона закупала продукцию сельского хозяйства) П. Корписаари (депутат эдускунты от коалиционной партии, председатель финансового комитета эдускунты) и Э. Пуллинен (депутат эдускунты от Аграрного союза) направили обращение А.С. Юрье-Коскинену, указывая, что общество столкнулось с большими препятствиями. Русские предлагали товары такого качества, которые никто не хотел покупать (даже если не упоминать об их несуразно высокой цене), и, вместе с тем, предъявляли завышенные требования к финским товарам. Тем не менее, авторы обращения выступили за поддержание торговли с Ленинградом как перспективным рынком сбыта финских продуктов[1200]. Пуллинен и Корписаари не довольствовались обращением к Юрье-Коскинену. Еще в 20-х числах октября 1932 г. поверенный в делах Н.Г. Поздняков сообщал в НКИД, что заместитель торгпреда Торский имел беседу с группой финских дельцов, обвинивших торгпредство в игнорировании недавно созданного общества по торговле с СССР. В ходе беседы, Торскому, в вежливой форме, пригрозили, что, если отношение к обществу не изменится, то его представители предпримут усилия для того, чтобы добиться у финского правительства повышения пошлин на ввозимый в Финляндию лес и т. п. мер. Помимо этого была затронута и тема торгового договора[1201]. Угроза повышения пошлин на сплавляемый для переработки в Финляндию карельский лес, скорее всего, не была воспринята в Москве серьезно. В этом сплаве были заинтересованы обе стороны. Поверенный в делах Поздняков, оценивая вероятность принятия репрессий против сплава леса из СССР, считал, что сами финские заводчики предпримут меры, чтобы сорвать их, как это было в 1931 г.[1202]

Совершенно иным было отношение в Москве к возможности очередной дискуссии с Хельсинки о заключении торгового договора. В середине ноября заведующий экономической частью НКИД Л.Э. Березов направил в НКВТ, НКПС, Наркомвод, Внешторгтранс, ГУПО ОГПУ и IV Управление Штаба РККА письма с приглашением на созываемое НКИД совещание по вопросу о торговом договоре с Финляндией. Совещание состоялось 19 ноября, – в тот же день, когда было принято опросом данное постановление Политбюро. Представители ОГПУ и Штаба РККА не присутствовали. Ни НКВТ, ни НКПТ не проявили особой заинтересованности в заключении торгового договора. Позицию внешнеторгового ведомства представитель последнего сформулировал следующим образом: «возражений против заключения с финнами договора, основанного на принципе наибольшего благоприятствования, не имеется. Однако НКВТ не может согласиться ни на какие компенсации в виде каких бы то ни было обязательств по закупкам, заказам и т. п. Договор может дать нам известные выгоды в виде снижения пошлин лишь на наши второстепенные товары. По основным нашим экспортным товарам мы уже сейчас имеем достаточно льготные таможенные условия». Представитель Наркомата путей сообщения склонен был рассматривать эвентуальное понижение тарифов на перевозки по финским железным дорогам в качестве способа оказания давления на Латвию и Эстонию, но был против предоставления финской стороне гарантий на увеличение или простую фиксацию объемов советского транзита[1203]. В результате обсуждения на заседании было принято постановление из четырех пунктов:

– заключение с Финляндией торгового договора, основанного на какой-либо материальной базе (обязательства по закупкам, транзиту и т. п.), нецелесообразно;

– возможно заключение договора обычного типа, основанного на принципе наибольшего благоприятствования;

– просить НКВТ выяснить возможность расширения товарообменных операций с Финляндией;

– просить НКВТ выяснить возможность получения советской стороной таможенных льгот[1204].

Следовательно, есть основания для предположения, что посылка советской хозяйственной делегации в Финляндию была своего рода паллиативом, позволяющим избежать, обсуждения темы заключения торгового договора. В состав делегации помимо члена Коллегии НКВТ Ш.М. Дволайцкого, вошли Адамский (председатель правления «Электроимпорта»), Хилков (и.о. председателя правления «Маштрансимпорта»), Турбин (заместитель начальника сектора Импорта оборудования НКВТ), Дедя (заместитель председателя правления «Продэкспорта»), Аккерман (член правления «Союзнефтеэкспорта»). Приезд делегации в Хельсинки был приурочен ко Дню независимости Финляндии. В связи с поездкой советской делегации Б.С. Стомоняков предложил поверенному в делах СССР в Финляндии Н.Г. Позднякову воздержаться от участия в чисто деловых переговорах с финскими коммерческими кругами[1205]. Вероятно, это указание было обусловлено не только желанием избежать придания визиту делегации правительственного уровня (и иметь возможность при возникновении затруднений с осуществлением возможных договоренностей отклонить претензии официальных финских властей), но и известной ревностью руководства НКВТ к сохранению информации о подобного рода переговорах в секрете от остальных центральных советских органов власти. Хотя во время визита была проявлена «весьма повышенная внимательность» со стороны части финских деловых кругов, «которые сидят в металлической и судостроительной промышленности»[1206], результатом поездки делегации не стало даже временное оживление советско-финской торговли.

7 декабря 1932 г.

Опросом членов Политбюро

42/36. – Об обеспечении экспорта в Эстонию.

Передать на разрешение в Валютную комиссию.

Протокол № 125 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 10.12.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 910. Л. 11.

Обращение Политбюро к теме экономических связей с Эстонией в конце 1932 г. подтверждает, что как НКВТ, так и политическое руководство продолжали придерживаться утвержденной в конце октября установки на активизацию этих связей после ликвидации «дела Пертселя»[1207]. Незадолго до принятия этого решения, НКИД обратился к Наркомату путей сообщения с просьбой об усилении транзита через Эстонию. Такое внимание к состоянию советско-эстонских экономических отношений во многом объяснялось тупиковой ситуацией на московских переговорах с Латвией[1208]. «Усиление транзита и заказов [в Эстонии], – по признанию Стомонякова, – получает дополнительное значение ввиду состояния наших экономических отношений с Латвией»[1209].

Точное содержание внесенных в Политбюро предложений установить не удалось. Несоответствие формулировок этого пункта повестки дня и принятого решения («обеспечение экспорта» поручалось рассмотреть Валютной комиссии Политбюро, обычно занимавшейся разрешением проблем, связанных с импортом), вероятно, объясняется тем, что речь шла об оплате транзита через территорию Эстонии. Именно в увеличении объемов советского транзита было заинтересовано эстонское правительство. Однако «под давлением затруднений, испытываемых нашей внешней торговлей вследствие мирового кризиса, НКВТ и НКПС имеют директиву правительства всемерно направлять наши экспортные и импортные грузы на Ленинград и Мурманск вместо Риги, Ревеля, Мемеля и Кенигсберга», – сообщал полпреду в Таллин Стомоняков[1210]. Летом 1933 г. Коллегия НКВТ с удовлетворением констатировала достижения в работе Объединения «Внешторгтранс»: «Использование перевалочных иностранных портов – Ревеля и Риги – значительно сокращено. Грузооборот по Риге и Ревелю составил в 1931 г. 269 000 тонн, или 1,13 %, а в 1932 г. только 90 000 тонн, или 0,5 % по отношению к общему грузообороту по западной границе». В результате было сэкономлено 750 тыс. золотых рублей[1211].

16 января 1933 г.

4. – О Польше (т. Литвинов).

а) Предложить ОГПУ представить НКИД список лиц по Польше, въезд которых в СССР в качестве дипкурьеров нежелателен и запретить выдачу виз таким лицам.

б) Предложить полпреду в Варшаве принять к строгому руководству распоряжение НКИД о невыдаче местных виз без санкции НКИД.

Выписки посланы: т.т. Литвинову, Ягоде.

Протокол № 128 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 16.1.1933. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 14. Л. 43.

В начале 1930-х гг. II Отдел Главного Штаба Польши расширил практику направления своих офицеров в Москву в качестве дипломатических курьеров[1212], что в советских кругах объясняли стремлением активизировать разведывательную работу ввиду возможности военного столкновения Советского Союза и Японии. Эти опасения не были безосновательными, однако решение Политбюро вело к изменению сложившейся дипломатической практики и не учитывало политического влияния, которым пользовались офицеры II Отдела (в том числе бывшие) в правительственных кругах. Сообщение о новом порядке выдачи виз на кратковременное пребывание дипкурьеров в СССР вызвало яростную реакцию начальника Восточного отдела МИД (в прошлом – начальника II Отдела) полковника Т. Шетцеля. «Заострение на этом пункте отношений с польским генштабом, за которым стоит маршал, наступило не ко времени, когда в Варшаве мы сделали несколько удачных шагов навстречу этому штабу, – докладывал Антонов-Овсеенко. – И в результате Шетцель вне всякой моей инициативы предложил мне устроить свидание с маршалом. Ныне… это свидание отпадает»[1213]. Член Коллегии НКИД осудил предпринятые без санкции Центра попытки полпреда сгладить остроту конфликта из-за невыдачи виз офицерам польской разведки, добавив: «Нам и в голову не приходило, что из-за этого может получиться обострение в наших отношениях с Польшей»[1214].

В феврале 1933 г., ужесточая линию на противодействие разведывательной и политической работе Главного Штаба в Москве, советские представители потребовали отзыва из Москвы военного атташе полковника Я. Ковалевского. Оправдывая в беседе с Ю. Лукасевичем действия СССР, Литвинов заявил, что НКИД «приходилось считаться с материалами, представленными нам соответственными советскими ведомствами», в частности, «о разговорах между Ковалевским и японским военным атташе, которые трудно было не квалифицировать как поощрение японской агрессии. Подозрения вызывала также польская организация курьерской службы». Предлагая посланнику завершить обсуждение мер, принятых Москвой в январе-феврале 1933 г., нарком примирительно заметил: «Но в общем подозрительность не есть сама по себе болезнь, а только симптом, и я не сомневаюсь, что с улучшением наших отношений уменьшится и подозрительность»[1215]. Действительно, с середины апреля надзор ОГПУ за передвижениями польского посланника и исполняющего обязанности военного атташе был существенно ослаблен[1216].

11 апреля 1933 г.

Опросом членов Политбюро

40/16. – О поездке в Польшу торговой делегации.

1. Поручить НКВТ командировать делегацию в составе семи товарищей для ознакомления с производством и торговыми возможностями Польши.

2. Председателем делегации назначить т. Тамарина.

3. Состав делегации представить на утверждение ЦК.

Протокол № 136 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 23.4.1933. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 921. Л. 12.

Кризис советско-германского партнерства в начале 1933 г. и осложнения в отношениях СССР с Италией и Францией в связи с переговорами о «пакте четырех держав» стимулировали тенденции к позитивному взаимодействию между Москвой и Варшавой. В начале апреля руководители НКИД с удовлетворением (и едва ли не удивлением) констатировали «все более очевидное стремление Польши если не к улучшению, то, по крайней мере, к манифестированию улучшений отношений с нами»[1217], несмотря на то, что с начала 1933 г., как отмечал посланник Ю. Лукасевич, Москва возбуждала «один за другим такие вопросы, которых обсуждение никак не может быть полезным»[1218]. Особенно подкупающее впечатление произвело на Москву отсутствие критики советских властей в деле «Метро-Виккерс», приведшего в марте-апреле 1933 г. к разрыву всех экономических связей СССР с Великобританией. Несмотря на подозрения, что такое поведение Варшавы имеет целью усилить свои позиции перед соглашением с Германией, руководство НКИД решило «по всем текущим вопросам наших отношений, где это только допускается нашими интересами, идти навстречу польским предложениям», как для того, чтобы «укрепить наши отношения с Польшей», так и для того, чтобы «так же манифестировать перед внешним миром их улучшение»[1219].

В какой степени в Политбюро разделяли эти взгляды, в точности неизвестно. Однако оно согласилось с инициативой Б.С. Стомонякова «послать в самое ближайшее время в Польшу авторитетную хозяйственную делегацию». Член Коллегии рассматривал этот шаг, как паллиативное решение в условиях, сложившихся после того, как в Москве было отвергнуто его предложение о заключении с Польшей торгового договора[1220]. Выезд советских хозяйственников в Польшу рассматривался как ответный визит на посещение СССР группой польских промышленников во главе с председателем «Левиафана» А. Вежбицким весной 1931 г., а отчасти и как ответный жест на запланированный на начало мая приезд в Москву влиятельного пилсудчика Б. Медзинского. Накануне проведения опроса о посылке торговой делегации член Коллегии НКВТ А.М. Тамарин был утвержден торгпредом СССР в Польше[1221], что, вероятно, не было учтено в проекте постановления о назначении его главой делегации НКВТ и вызвало необходимость внести соответствующее изменение. Персональный состав делегации из ведения Секретариата был передан на усмотрение Политбюро. 15 апреля «во изменение» предшествующего решения Политбюро назначило председателем делегации Боева, заместителем председателя Тамарина, членами делегации Киселева, Бармина, Хазанова[1222]. Тем самым при сокращении первоначально установленной численности представителей СССР официальный статус делегации повысился: ее новый председатель И.В. Боев занимал пост заместителя наркома внешней торговли СССР. Другие члены делегации являлись представителями советских внешнеторговых организаций («Союзметимпорт», «Станкоимпорт», «Техноимпорт»).

Делегация Боева прибыла в Польшу 1 мая и была встречена в Столбцах главным директором «Совпольторга» Ю. Зябицким и директором Торговой палаты Польши и СССР С. Яблоньским. Перед отъездом советской делегации (14 мая) в ее честь был дан банкет, на котором с речью выступил министр торговли и промышленности Ф. Зажицкий. Проявленная к делегации вежливость «граничила с открытой симпатией»[1223]. В течение десяти дней советские хозяйственники посетили шесть промышленных центров, проявляя интерес преимущественно к металлургическим и машиностроительным предприятиям. В ходе визита были заключены лишь небольшие контракты на поставку в СССР металла и станков[1224]. Согласно публичным разъяснениям руководителей делегации, ее главная цель состояла в том, чтобы «устранить существующие недостатки в товарообмене с Польшей, который должен быть значительно расширен», ознакомиться с производственными возможностями Польши и собрать информационный материал для представления центральным органам планов развития двусторонней торговли[1225]. По утверждению Боева, эти задачи были выполнены, а его длительная беседа с Зажицким «проходила в атмосфере сердечности и понимания необходимости углубить экономические взаимосвязи между Польшей и СССР»[1226]. От обсуждения перспектив торгового договора[1227] члены советской делегации уклонялись. По данным информаторов британской миссии в Варшаве, Боев и его коллеги не скрывали, что расширение торговых связей с Польшей они рассматривают как результат изменения политико-экономической конъюнктуры – напряженных отношений СССР с Соединенным Королевством и «менее благоприятных отношений с Германией, вызванный антисоциалистической политикой правительства Гитлера»[1228].

Визит советской торговой делегации широко освещался польской и советской печатью. Польская пресса акцентировала свое внимание на посещении делегацией Гдыни и заявлении Боева о том, что «польский народ может и должен гордиться» этим новым портом, «ибо такая работа является огромным вкладом в дело укрепления независимости польского государства». Политический смысл приезда советских хозяйственников был подчеркнут также приемом в МИД, где с И.В. Боевым и В.А. Антоновым-Овсеенко встретился министр Ю. Бек (12 мая 1933 г.).

15 апреля 1933 г.

Опросом членов Политбюро

50/36. – Вопросы комиссии обороны.

[…]

2. а) В целях проверки и дублирования наших конструкторских работ разрешить НКВМору произвести закупку дивизионных пушек Шкода.

Для закупки выделить особые средства в размере до 200 тыс. ам. долларов сверх контингента НКВМ.

Выписки посланы: т.т. Базилевичу, Ворошилову, Орджоникидзе, Розенгольцу.

Протокол № 136 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 23.4.1933. – РГАСПИ. Ф. 17. On. 162. Д. 14. Л. 121.

Сведений о подготовке, принятии и выполнении этого постановления получить не удалось; соответствующие материалы в делах Отдела внешних заказов НКВМ отсутствуют (возможно, закупки были проведены через Берлинский центр НКВТ).

В начале 30-х гг., признавая значимость военной промышленности Чехословакии – «тыловой базы» и «арсенала» ближайших противников СССР, Москва вместе с тем предпочитала осуществлять основные закупки военной техники в Германии, Италии, Великобритании, а также Швеции (концерн «Бофорс» производил едва ли не лучшие в мире артиллерийские установки). Впервые явно обозначившееся внимание советских органов к продукции Шкоды ограничивалось преимущественно возможностью приобретения тяжелых орудий. (Неофициальное предложение правительства ЧСР в сентябре 1933 г. о поставках РККА шкодовских пулеметов, напротив, было отвергнуто)[1229]. Интерес к орудиям дивизионной, корпусной и горной артиллерии, выпускавшимся концерном Шкода, сохранился и в последующие годы, однако вопреки запросам армии и флота вместо сотен орудийных установок по-прежнему разрешалось закупать «только исключительно важные образцы вооружения, если они имеются у чехов»[1230].

Принятию решения о закупке в ЧСР крупной опытной партии дивизионных пушек, вероятно, способствовало изменение атмосферы политических взаимоотношений Москвы и Праги после предложения министра иностранных дел Э. Бенеша о заключении пакта ненападения между Малой Антантой и СССР, которое 7–9 марта было доведено до сведения советского руководства[1231].

14 апреля на протяжении полутора часов Сталин беседовал с членами Комиссии обороны Молотовым и Ворошиловым, наркомом Литвиновым и его заместителем Караханом; 15 апреля Литвинов посетил кабинет Сталина дважды – с курировавшим отношения со странами Средней Европы Крестинским. и позднее провел около двух часов вместе с Молотовым и Караханом[1232]. Не исключено, что в ходе этих встреч был затронут «вопрос Комиссии обороны».

14 мая 1933 г.

Опросом членов Политбюро

45/24. – Вопросы грузового сообщения между СССР, Финляндией, Польшей и Германией.

а) разрешить НКПС послать в Финляндию на ж.д. конференцию по прямому советско-финляндскому грузовому сообщению сроком на 25 дней делегацию в составе: т. Арнольдов (пред.), Журкин, Петров.

б) не возражать против проведения в Москве с 15.V. съезда по советско-польско-германскому грузовому ж.д. прямому сообщению и с 25.V. конференции по советско-польскому грузовому ж.д. прямому сообщению.

в) разрешить приезд на съезд и конференцию пяти представителей польского министерства путей сообщения и четырех представителей германских железных дорог.

Протокол № 138 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 1.6.1933. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 923. Л. 11.

В апреле 1933 г. наркомат путей сообщения и дирекция Правительственных железных дорог Финляндии согласовали вопросы для железнодорожной конференции по прямому советско-финляндскому грузовому сообщению. Главными из них являлись размеры тарифов за транзит, переход с оплаты транзита в долларах США на национальные валюты и придание решениям предыдущей IX конференции (Ленинград, май-июнь 1932 г.) законодательного оформления[1233]. Это определило необходимость подписания президентом Финляндии еще до начала конференции закона о внесении изменений в ст. 3 советско-финляндской конвенции 1924 г. Президент П.Э. Свинхувуд подписал этот закон 9 мая.

Десятая советско-финляндская конференция проходила в Хельсинки с 22 мая по 18 июня 1933 г. Советскую сторону представляли начальник Октябрьских железных дорог А.М. Арнольдов, старший экономист Центрального управления по международным делам НКПС С.М. Журкин, начальник подвижного состава Октябрьских железных дорог М.В. Петров и военно-морской атташе Д. Булгари. Финскую делегацию возглавлял Обер-директор Финляндских Правительственных железных дорог В. Янссон.

О съезде и конференции по советско-польско-германскому грузовому сообщению и советско-польской конференции сведений не обнаружено.

В первый день 1934 г. опросом членов Политбюро был разрешен приезд польской делегации в составе семи человек для участия в открывшемся в начале января Х-го съезда по делам советско-польского прямого сообщения[1234].

23 мая 1933 г.

Опросом членов Политбюро

86/65. – О переговорах с Латвией.

а) Принять следующее предложение НКИД: Возобновить переговоры с Латвией на основе нетто-баланса, но без твердых формальных обязательств в отношении цифр. Дать Латвии обещание в порядке джентльменского соглашения в меру возможностей, максимально поднять сумму заказов нашего экспорта.

б) до вступления в переговоры произвести зондаж о приемлемости варианта для Латвии; а т. Розенгольцу обязать тем временем произвести в Латвии закупки на 300 000 руб.

Выписки посланы: т.т. Литвинову, Розенгольцу.

Протокол № 138 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 1.6.1933. – РГАСПИ. Ф. 17. Oп.162. Д. 14. Л. 144.

Продолжавшиеся с конца сентября 1932 г. советско-латвийские переговоры о заключении нового торгового договора не привели к позитивным результатам[1235]. Столкнувшись с жесткой позицией советской стороны, фактически отказывавшейся от закрепления в будущем соглашении обязательств в отношении объемов советских закупок в Латвии, представители латвийского правительства попытались найти иные возможности для сохранения и расширения торговых связей с СССР. В конце декабря 1932 г. коммерческий атташе миссии в Москве Ф. Зоммерс в беседе с юрисконсультом «Совпольторга» М.Л. Минцем зондировал возможность создания аналогичного «Совпольторгу» совместного советско-латвийского акционерного общества. Тем временем Рига заняла твердую позицию в вопросе обложения пошлинами советских товаров, что фактически являлось ее единственным козырем в затянувшемся торге о заключении договора, и вдвое подняла импортные тарифы. Советская сторона лишилась не только особых преимуществ, но и прав наибольшего благоприятствования. Москва, в свою очередь, полностью перестала размещать в Латвии заказы (в декабре 1932 г. импорт в СССР составил всего 37 тыс. лат)[1236]. 2 февраля 1933 г. правительству Латвии была направлена нота, в которой констатировалось, что денонсация торгового договора означает автоматическое возвращение к положениям Мирного договора от 11 августа 1920 г., статьей 17 которого предусматривается минимальная база для обложения. Рига отвергла эту аргументацию, сославшись на то, что период действия режима наибольшего благоприятствования в торговле с СССР определялся утратившим силу торговым договором[1237].

Передаче вопроса о торговле с Латвией в Политбюро предшествовало очередное обострение противоречий между НКВТ и НКИД по проблемам экономических отношений с государствами Прибалтики, включая Латвию. В конце декабря 1932 г., вслед за отъездом из Москвы латвийской делегации, начальник 1 Западного сектора – член Коллегии НКВТ Ш.М. Дволайцкий подготовил для наркома А.П. Розенгольца специальную записку, в которой указывал на желательность изменения прежних директив, категорично настаивая на серьезном сокращении объемов советских заказов в Латвии. 1 января 1933 г. в НКВТ было созвано специальное совещание, на котором члену Коллегии НКИД Б.С. Стомонякову удалось убедить Розенгольца в том, что предлагаемые Дволайцким меры нецелесообразны и способны нанести большой политический вред. Как показали дальнейшие события, Ш.М. Дволайцкий решил не отступать. 11 февраля у А.П. Розенгольца состоялось повторное обсуждение этой проблемы договора с Латвией. Дволайцкий представил свои аргументы: экспорт СССР в Латвию неизбежно сократится из-за отсутствия свободных экспортных фондов зерна на продажу и незначительности планируемых продаж нефтепродуктов, а общая кризисная ситуация в советской внешней торговле повлечет сокращение объемов транзитных перевозок, особенно на латвийские порты. Во избежание пассивного сальдо в торговле с Латвией, доказывал Дволайцкий, необходимо заключить договор на основе нетто-баланса[1238]. Убедительность аргументации члена Коллегии наркомата вынудила А.П. Розенгольца радикально изменить свою прежнюю позицию, и он решил передать в Политбюро предложения НКВТ об отказе от предусматривавшихся ранее обязательств по советским закупкам в будущем договоре с Латвией[1239].

Этот подход вызвал упорное сопротивление внешнеполитического ведомства, которое рассматривало заключение торгового договора в качестве единственной меры, способной предотвратить «окончательное ослабление политического влияния СССР в Латвии» и ее сближение с Польшей. Полпреду А.И. Свидерскому поручалось, в частности, выяснить, готово ли латвийское правительство сделать заверения в том, что после подписания договора Латвия не станет добиваться образования польско-прибалтийского блока наподобие Малой Антанты[1240]. С начала 1933 г. старые опасения все больше переплетались с новыми, вызванными национал-социалистической революцией в Германии. «Значение торгового договора с Латвией сильно выросло для нас по сравнению с осенью прошлого года, – повторял Стомоняков доводы НКИД при обращении к Сталину в начале июня. – В Прибалтике чрезвычайно усилилась в последнее время борьба за влияние со стороны Франко-Польского блока и Германии. Немецкое предложение о заключении с Эстонией и Латвией таможенного союза «есть первый шаг политики Розенберга проникновения на Восток, и в «такой момент мы должны активизировать нашу политику в Прибалтике»[1241].

В марте-апреле 1933 г. НКИД и НКВТ не раз пытались сблизить свои позиции; компромисс был достигнут лишь в решении Политбюро. Само обсуждение вопроса на Политбюро последовало вслед за обращением с запиской к И.В. Сталину М.М. Литвинова, Поскольку записка датирована тем же числом, что и принятое опросом решение Политбюро, можно предположить, что изложенные в ней аргументы были признаны исчерпывающими. Литвинов выступил категорически против изменения «переговорной базы» на переговорах с Латвией о торговом договоре, выдвинув в качестве обоснования своей позиции два бесспорных – для членов Политбюро – положения: 1) «в Прибалтике ожили ранее заглохшие было толки и переговоры о возможных блоках, союзах и политической переориентации», усилилась активность Германии и Польши; 2) «Латвия не возражает против нашего экспорта и готова предложить нам всяческие возможности расширения его». Предложение Розенгольца (активный баланс в двусторонней торговле в пользу Латвии), без установления минимальной суммы советских заказов для Риги не приемлемо, ибо может сложиться ситуация, когда СССР будет экспортировать на какие-нибудь 40 000 руб., а импортировать всего на 50 000 руб. Глава Наркоминдела предлагал компромиссное решение: предложить Латвии установить в торговом договоре только принцип нетто-баланса с тем, чтобы уровень импорта и экспорта устанавливался особыми соглашениями на каждый год, что позволило бы из года в год «контролировать политическое поведение Латвии». Литвинов был против предложения Розенгольца об изменении состава делегации на переговорах. Вместе с тем, учитывая, что позиции НКВТ более прочны при обсуждении торгово-политических вопросов, чем у НКИД, Литвинов предлагал два варианта решения Политбюро: а) предложение переговоров на базе директивы Политбюро от 16.9.1932 и б) возобновление переговоров на базе нетто-баланса[1242]. Политбюро предпочло одобрить второй вариант. Журнал посетителей кабинета И.В. Сталина в Кремле 23 мая зафиксировал имя Ш.М. Дволайцкого; вызывался ли он в том числе и в связи с вопросом о переговорах с Латвией, неизвестно[1243].

Во исполнение решения Политбюро Б.С. Стомоняков уже 26 мая проинформировал латвийского посланника Альфредса Бильманиса о готовности СССР немедленного возобновить переговоры и об изменениях в позиции советской стороны, подчеркнув, что в намерения советской стороны не входит поддержание торговых отношений на искусственно низком уровне[1244]. Стомоняков проинформировал Генерального секретаря об этой беседе и о получении 7 июня официальном ответе латвийского правительства. При этом он, не поднимая вопроса о дополнительном обсуждении вопроса на Политбюро, все же обращал внимание Сталина на желательность возвращения к зафиксированному решению Политбюро от 16 сентября прошлого года положению, о согласии СССР на установление минимальных объемов транзита в торговом договоре (150–200 тыс. тонн в обоих направлениях)[1245]. НКВТ также предпринял некоторые шаги к исполнению решения Политбюро. Торгпред С.И. Фридштейн привез во второй половине июня в Ригу заказы на 326 тыс. руб. (предполагалось закупить для Торгсина сыр, масло, смалец, трикотаж, кильку и др.). Впрочем, временный поверенный в делах СССР в Латвии И.М. Морштын был уверен, что номенклатура товаров нарочно составлена таким образом, чтобы под предлогом высокой цены большую часть заказов не удалось разместить[1246].

13 июня 1933 г.

Опросом членов Политбюро

104/87. – О Латвии.

Передать на рассмотрение в комиссию тов. Молотова по внешнеторговым связям.

Протокол № 139 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.6.1933. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 924. Л. 22.

Желание НКИД завершить начатые еще в сентябре 1932 г. переговоры о торговом договоре с Латвией, наталкивалось на жесткую позицию руководства НКВТ. Несмотря на принятие Политбюро 23 мая решения по этому вопросу, со стороны наркомата внешней торговли, вероятно, последовали дополнительные возражения, смысл которых мог сводиться к тому, что необходим пересмотр статей т. н. «торгово-политического контингента, за счет которого в условиях дефицита экспортных товаров только и возможно выделение (или перераспределение в рамках этого контингента) требуемых объемов товаров для экспорта в Латвию.

Комиссия Политбюро «по внешнеторговым связям (или «по внешней торговле») под председательством В.М. Молотова была образована, по всей видимости, в октябре 1932 г. Ее состав (за исключением двух членов комиссии – В.В. Куйбышева и Г.Ф. Гринько) установить не удалось. Результаты рассмотрения вопроса комиссией Молотова не известны. Можно предположить, что поводом для постановки вопроса на Политбюро послужила записка Стомонякова Сталину от 8 июня[1247].

1 июля 1933 г.

5. – О мемельском лесном договоре (т.т. Крестинский, Стомоняков, Розенгольц).

а) поставить на вид тов. Розенгольцу недопустимость денонсирования договора Экспортлеса с Мемельским лесным синдикатом без санкции ЦК и СНК.

б) обязать тов. Розенгольца добиться улучшения положения дела с продажей леса Мемельскому лесному синдикату.

Протокол № 140 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 1.7.1933. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 925. Л. 2.

Рассмотрение вопроса на Политбюро состоялось по настоятельным просьбам НКИД отменить принятое руководством НКВТ решение о денонсации заключенного в 1931 г. соглашения между АО «Экспортлес» и Мемельским лесным синдикатом «АО Клайпедос Медзис Синдикатас Акцин Бедрове» о поставках советского леса. Недовольство условиями соглашения наличествовало у руководства НКВТ с момента подписания соглашения. Непосредственной причиной, вынудившей НКВТ в начале 1933 г. в категорической форме поставить вопрос о его денонсации, стали требования мемельских хозяев лесопилок изменить условия соглашения, поскольку заметное падение курса английского фунта негативно сказалось на финансовых итогах 1932 г., а также нежелание правления синдиката выплатить задолженность в размере 9000 фунтов. Ужесточение требований политического руководства СССР в вопросе выполнения плана валютных поступлений, при происходившем фактическом сокращении объемов лесного экспорта, могло только усилить желание НКВТ денонсировать соглашение. В феврале 1933 г. состоялась встреча А.П. Розенгольца со Стомоняковым, на которой был детально обсужден вопрос о возможной денонсации. Главный аргумент Стомонякова – мемельское соглашение является своего рода компенсацией Литве за пассивное сальдо в торговле с СССР – Розенгольц парировал заявлением, что в таком случае лучше пойти на сокращение советского экспорта в Литву[1248]. Сотруднику 1-го Западного отдела НКИД оставалось констатировать, что полпред Карский и секретарь полпредства Фехнер не вполне осознают силу сопротивления советских хозяйственных органов. В наркомате подумывали о разрешении проблемы путем передачи спора в «сессию», но Стомоняков решил, что обращение за поддержкой в “правительство рискованно”»[1249].

В этих условиях член Коллегии НКИД делал ставку на то, что хорошие личные отношения Карского с премьер-министром Тубялисом позволят найти выход из сложного положения. Полпреду удалось при личной встрече с Тубялисом добиться согласия литовского правительства оказать синдикату финансовую поддержку для немедленной выплаты «Экспортлесу» 9000 фунтов. Однако претензии «Экспортлеса» не ограничивались этим платежом и включали гарантии на получение в течение 1933 г. предоплаты (не менее 1 пенса за кубофут леса) и на выплате 4000 фунтов за остаток леса за 1932 г.[1250] Перелома удалось добиться, только внеся раскол в руководство синдиката, которое, в конце концов, решило удовлетворить эти требованиями, при условии, однако, что советское экспортное объединение немедленно начнет переговоры о пролонгации договора о поставках леса в Мемель на 1934 г. «Экспортлес» согласился провести подобные переговоры не ранее мая 1933 г.[1251]

В преддверии переговоров Карский намеревался прибыть в Москву, чтобы согласовать свою линию поведения с руководством НКИД. По неизвестным причинам Стомоняков телеграммой 23 апреля отложил вызов полпреда, который немедленно снесся с новым членом Коллегии НКИД Сокольниковым, курировавшим экономическую проблематику. На первый план Карский выдвинул новое обстоятельство – введение Лондоном эмбарго на ввоз советских товаров, что, по его мнению, обуславливало необходимость сохранения договора с Мемельским синдикатом и через его посредство проникновения на британский рынок[1252]. В противоположном направлении на позицию Москвы влияло улучшение конъюнктуры на европейском лесном рынке, укреплявшее решимость НКВТ и «Экспортлеса» отказаться от поставок леса в Мемель.

Полпредство в Каунасе еще в начале мая было предупреждено о неизбежности денонсации договора со стороны «Экспортлеса». Б.С. Стомоняков не отвергал возможности того, что новый раунд переговоров с Мемельским синдикатом может состояться, однако, считал, что их исход «при господствующих в НКВТ и нынешнем составе Правления «Экспортлеса» настроениях не будет положительным. Единственной тактикой, к которой в такой ситуации можно было, по его мнению, прибегнуть, являлось простое выжидание: «вопрос возникнет потом сам собой, когда в результате ликвидации этого договора случится осложнение в наших отношениях с Литвой»[1253]. Тем не менее, направление 16 июня в Мемель официального письма НКВТ с извещением о денонсации соглашения с мемельским синдикатом оказалось неожиданным для внешнеполитического ведомства.

Тремя днями позже в «сессию» был направлен запрос НКИД о разборе этого дела. По неизвестным причинам вопрос не был внесен в повестку дня ближайшего заседания, что потребовало повторного обращения – 26 июня. Крестинский, не предлагая проекта постановления Политбюро, попросил в своей записке Сталину «в ближайшие дни поставить вопросы, связанные с переговорами о торговом договоре с Латвией (транзит) и с нашими экономическими отношениями с Литвой (договор о поставке леса Мемельскому синдикату)»[1254]. В тот же день руководство НКИД поручило Карскому обратиться к литовскому правительству с предложением подписать протокол об определении агрессора. Вероятно, на заседании Политбюро и.о. наркома Крестинский и Стомоняков использовали эту акцию, выросшую из польско-румыно-советских консультаций в Женеве и Лондоне, для акцентирования международно-политического значения мемельского соглашения, его важности для сохранения советского влияния в Литве, чему угрожало как сближение СССР с Польшей, так и охлаждение отношений между Москвой и Берлином. В июне 1933 г. НКИД сообщил германскому посольству об отклонении предложения Германии предоставить кредит для финансирования импорта в Советский Союз свиней из Литвы. Немецкая инициатива была продиктована желанием осложнить отношения СССР с Польшей, а отрицательная реакция Москвы означала уклонение «от сотрудничества с Германией в сфере литовской политики»[1255].

По существу Политбюро согласилось с подходом НКИД и сочло, что значимость рассматриваемого вопроса выходит за рамки компетенции наркомата внешней торговли. Вместе с тем, в постановлении не упоминались условия нового соглашения, что оставляло вопрос об удовлетворении возможных требований мемельских предпринимателей открытым и предоставляло НКВТ пространство для маневра в будущих межведомственных баталиях. Что касается предъявленного А.П. Розенгольцу требования улучшить дело с продажей леса Мемелю, то, судя по публикациям литовской печати, в 1933 г., в отличие от предшествующего года, удалось избежать финансовых потерь, а поставки леса сократились незначительно (в 1932 г. – 220 тыс. фестметров, в 1933 г. – 210 тыс.)[1256].

2 июля 1933 г.

Опросом членов Политбюро

1/2. – Предложение Литвы.

Разрешить обмен 18 белых литовцев на коммунистов, сидящих в литовских тюрьмах.

Выписки посланы: т.т. Пятницкому, Стомонякову, Ягоде.

Протокол № 141 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.7.1933. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 15. Л. 1.

Подобные обмены между СССР и Литвой проводились в 1921 и 1922 г.[1257], после чего обе стороны долгое время не проявляли желания возобновлять обсуждение этой проблемы. Так, в августе-сентябре 1929 г., когда в Литве были приговорены к смерти пятеро литовских коммунистов, Москва добивалась отмены смертного приговора, но не предлагала проведения обмена политзаключенными. В конце мая 1933 г. посланник Литвы в Москве Ю. Балтрушайтис обратился в НКИД с предложением «обменять 18 белых литовцев, в том числе ксендзов, которые осуждены и сидят в изоляторах и концлагерях в нашем Союзе, на 24 коммунистов, содержавшихся в литовских тюрьмах»[1258].

К концу июня 1933 г., когда перед отъездом в отпуск Ю. Балтрушайтис напомнил о предложении правительства Литвы, Коминтерн и советские ведомства пришли к выводу о целесообразности обмена. «ЦК КП Литвы обратился к нам с просьбой содействовать этому обмену, – докладывал заведующий Отделом международных связей ИККИ 1 июля 1933 г. – Тов. Ягода, ознакомившись со списком белых, не возражает против обмена. Не возражает против обмена и т. Стомоняков. Поэтому прошу ПБ дать разрешение на этот обмен и поручить т.т. Стомонякову и Ягоде провести его». Ввиду отъезда посланника из Москвы 2 июля, И.А. Пятницкий просил «решить этот вопрос не позднее завтрашнего дня», т. е. 2 июля[1259].

Этот запрос был удовлетворен, однако оформить соглашение об обмене политзаключенными удалось лишь после окончания периода отпусков. Подписание протокола об обмене политзаключенными состоялось в Москве 5 октября[1260]. Обмен был осуществлен 19 октября 1933 г.[1261].

3 июля 1933.

Опросом членов Политбюро

73/64. – О торговых переговорах с Латвией.

Подтвердить постановление Политбюро от 16.IX.-32 г. в отношении обязательств железнодорожного транзита через Латвию в размере 150–200 тыс. тонн при условии выгодных железнодорожных тарифов.

Выписки посланы: т.т. Розенгольцу, Крестинскому.

Протокол № 141 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.7.1933. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 15. Л. 2.

Несмотря на отсутствие в заголовке постановления ссылки на решение Политбюро «О Латвии» от 13 июня 1933 г., есть основания полагать, что оно являлось результатом рассмотрения в комиссии Молотова по внешнеторговым связям запроса НКИД о дополнительных условиях к переговорам с Латвией о заключении торгового договора.

На предварительном обсуждении этого вопроса глава Наркомвнешторга отсутствовал, что способствовало успеху НКИД, с точки зрения которого сохранение в силе первоначальных директив к советско-латвийским переговорам являлось необходимым условием борьбы с германским и польским влиянием в Латвии. Преувеличенное значение, которое Москва придала откровениям германского министра А. Гутенберга на Лондонской экономической конференции в июне 1933 г., впервые со времени прихода Гитлера к власти приводило к выводу о превращении Германии в главного европейского противника СССР[1262], что подстегивало внешнеполитическое ведомство в его усилиях обеспечить, по меньшей мере, сохранение советского присутствия в Прибалтике.

Вместе с тем НКИД на протяжении нескольких недель не решался воспользоваться «правительственным» решением в своих контактах с МИД Латвии, ожидая его «опротестования» А.П. Розенгольцем. Уже 8 июля Стомоняков поспешил направить Сталину обстоятельную записку по вопросу о транзите, в которой доказывал несостоятельность позиции Розенгольца (в письме Политбюро от 19 июня тот ссылался на то, что в связи с прекращением действия (16.9.1933) договора с Мемельским синдикатом не следует соглашаться на фиксацию обещания 150–200 тыс. тонн транзита Латвии), поскольку 1 июля Политбюро приняло решение не денонсировать договор с синдикатом. Стомоняков считал необходимым учитывать тот факт, что за январь-май 1933 г. транзит через Латвию достиг 129 000 тонн, из которых 99 000 тонн составили поставки леса в Мемель. Таким образом, считал он, «нет абсолютно никакого риска принять на себя обязательства провоза транзитом через Латвию 150–200 тыс. тонн» и предлагал опросом принять еще одно решение, подтверждающее решение от 16 сентября 1932 г. об объемах транзита[1263]. Судя по всему, эта просьба еще раз подтвердить прежнее решение не была услышана. Возможный протест главы НКВТ продолжал тревожить руководство НКИД. Именно поэтому, 13 июля Н.Н. Крестинский на заседании «комиссии тов. Молотова» снова поставил вопрос о транзите и добился положительного решения. Отсутствовавший на заседании Розенгольц прислал срочную телеграмму из Архангельска, в которой требовал отложить решение до своего возвращения. Крестинский был вынужден направить письмо Розенгольцу: «Чтобы у Вас не получилось впечатления, что я воспользовался Вашим отсутствием для проведения этого вопроса, я откладываю сообщение латышам нашего решения по вопросу о транзите еще на 2 дня, т. е. до 17-го»[1264]. Принятое решение Розенгольцем опротестовано, скорее всего, не было.

При последующем обмене мнений латвийская сторона дала согласие на построение договора на принципе нетто-баланса. В. Мунтерс в середине июля предложил направить в Ригу советского представителя для предварительной проработки нерешенных частных вопросов. После проведения этой работы, по его мнению, в сентябре можно было бы начать переговоры в Москве. Первоначально дав согласие на предварительные переговоры, Москва через неделю изменила свое решение, заявив, что данная стадия переговоров не является необходимой. Поверенный в делах И.М. Морштын считал подобный шаг ошибкой, поскольку торговые переговоры – это «не есть покупка “кота в мешке”»[1265].

Возобновленные в Москве осенью 1933 г. переговоры проходили трудно. По-прежнему основным препятствием являлся вопрос о транзите. Латвийское правительство стремилось теперь не столько к получению гарантий минимальных объемов транзита, сколько к определению направления грузопотоков по своей территории, сохранению привязки советского транзита к своим портам. С этой целью в ноябре 1933 г. Рига неожиданно подняла железнодорожные тарифы на участке, соединявшем Литву и СССР. Член Коллегии НКИД поручил полпреду С.И. Бродовскому предупредить латышей, что «они добьются лишь одного – фактического прекращения транзита через Латвию вообще»[1266].

Торговый договор и дополнявшее его Хозяйственное соглашение были подписаны в Москве 4 декабря 1933 г. Спустя три дня Стомоняков инструктировал советских представителей в Латвии (полпреда и торгпреда) «попридержать имеющиеся заказы хотя бы до введения в действие нового договора: предстоящее дальнейшее значительное сокращение имплана заставляет опасаться, что объем торговли с Латвией будет весьма невелик»[1267].

Установление Политбюро минимального объема советских перевозок через территорию Латвию затрагивало и другую область советской политики в Прибалтике, вызывавшую противоречия между внешнеторговым и дипломатическим ведомствами. Неожиданная денонсация НКВТ договора с Мемельским лесным синдикатом 16 июня ставила под сомнение выполнение предполагаемых обязательств СССР по объемам транзита через Латвию, что не могло не затруднить урегулирование торговых отношений с нею. В результате подтверждения старого решения Политбюро, НКВТ оказывался перед необходимостью либо отказаться от денонсации мемельского соглашения, либо обеспечить объемы транзитных перевозок иными способами.

4 июля 1933 г.

18/9. – О поездке тов. Ганецкого в Польшу.

Разрешить тов. Ганецкому поездку в Польшу сроком на две недели по делам архива Ленина.

Протокол № 141 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.7.1933. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 926. Л. 5.

Член Коллегии НКВТ Я. Фюрстенберг-Ганецкий с начала 1920-х гг. вел переговоры с польскими властями о передаче в СССР архива В.И. Ленина, конфискованного летом 1914 г., при его аресте австрийской полицией в Поронине. В 1924 г. Ганецкому удалось получить лишь «незначительную часть» этого архива, который, по сведениям официальных польских лиц, находился в распоряжении II Отдела Генерального (Главного) Штаба и составлял около 10 центнеров книг и рукописей различных лиц[1268]. В начале 1933 г. Ганецкий возобновил контакты с польской миссией в Москве по этому поводу, вероятно, рассчитывая, что ему удастся использовать свои добрые отношения с посланником и репутацию «одного из наиболее искренних сторонников» сближения СССР и Польши для возвращения поронинского архива. К апрелю польская миссия располагала согласием Варшавы на архивную экспедицию Я.С. Ганецкого[1269]. Со своей стороны, в июне 1933 г. Ганецкий обеспечил сбор «очень интересной» коллекции документов, «относящихся к личности Коменданта», которую намеревался передать Польше[1270]. Вероятно, Институт Маркса-Энгельса-Ленина (или же сам Ганецкий) обратились с просьбой в ЦК ВКП(б) разрешить ему поездку в Польшу задолго до июля 1933 г., но вынесение окончательного решения откладывалось.

В ходе предпринятой в конце июля – начале августа поездки в Варшаву и Краков Ганецкий был принят ближайшим сподвижником Пилсудского, бывшим премьер-министром Валерием Славеком. 22 июля Ганецкий передал Славеку (с которым был знаком по прежней революционной деятельности) 578 документов царских архивов о ранних этапах политической биографии Ю. Пилсудского и деятельности его сотрудников[1271]. Ганецкий встречался с другими официальными и частными лицами, имевшими отношение к судьбе поронинского архива. Тем не менее, результаты миссии оказались разочаровывающими. Ганецкому были переданы лишь разрозненные страницы рукописей Ленина, протоколов Пражской конференции 1912 г. и фотокопии некоторых других партийных документов. Ему было отказано в разрешении лично участвовать в разборе австрийских полицейских архивов. По возвращении в Москву Я. Ганецкий через Ю. Лукасевича вновь возбудил ходатайство о продолжении поисков документов Ленина в архивохранилищах Главного Штаба[1272].

15 июля 1933 г.

Опросом членов Политбюро

63/97. – О полете наших самолетов в Польшу.

а) Для ответного визита в Польшу считать возможным 18 июля послать 2 самолета Р-5 с экипажами: первый – помкомвойск УВО Ингаунис и инж. инспекции ВВС РККА Мезинов; второй – командир 252 авиабригады Туржанский и бригад. инж. Павлов по маршрутам: для первого – Москва – Гомель – Львов – Варшава – Лида – Витебск – Москва (с посадкой во Львове и Варшаве), для второго самолета – Москва – Витебск – Полоцк – Вильно – Варшава – Брест – Гомель – Москва (с посадкой в Варшаве)

б) ассигновать на перелет 372 доллара.

Выписки посланы: т.т. Ворошилову – все; Артузову, Крестинскому – а; Гринько – б.

Протокол № 141 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.7.1933. – РГАСПИ. Ф. 17. On. 162. Д. 15. Л. 3.

В середине мая 1933 г., в рамках перелета в Вену, польские летчики капитан Е. Баян и капитан П. Дудзиньски совершили полет над советской территорией, сделав кратковременные остановки в Харькове и Ленинграде. Поскольку перелет польских летчиков преследовал спортивные цели, ответной акции с участием старших командиров ВВС РККА был также придан полуофициальный и «гражданский» характер. По существу полет делегации под руководством помощника командующего войсками Украинского военного округа Ф.А. Ингауниса (т. е. начальника авиационных сил крупнейшей группировки РККА мирного времени) имел самостоятельное и гораздо большее значение, нежели скромный визит польских летчиков в СССР.

Посещение советскими летчиками Кракова и Варшавы состоялось 18–22 июля 1933 г., полет они совершили на почтовом самолете Р-2. Полпред СССР и директор департамента гражданской авиации Польши Ю. Филипович устроили приемы по этому случаю. Делегация осмотрела заводы по производству авиационных двигателей и учебный центр летного состава в Демблине. В ходе бесед Ингауниса с Филиповичем обсуждался вопрос о желательности установления постоянной воздушной связи между двумя странами[1273]. Перед вылетом из Варшавы Ф. Ингаунис дал интервью официозной «Газете Польской», в котором, в частности, заявил, что члены делегации «полны восхищения польской авиацией», СССР и Польша могли бы «организовать совместные воздушные рейсы и обмениваться своим опытом в области авиации»[1274].

Находившийся в те дни в Варшаве заведующий Бюро международной информации ЦК ВКП(б) К. Радек оценил «встречу, которую устроили в Польше нашим летчикам как, «необычайную», что, по его мнению, отражало «поворот в польской внешней политике в пользу сближения с СССР»[1275].

31 июля 1933 г.

Опросом членов Политбюро.

106/92. – а) о мемельском лесном договоре б) о торговом договоре с Польшей (ПБ от 7.III.33 г., пр. № 132, п. 73/50).

Передать на рассмотрение в комиссию т. Молотова.

Протокол № 142 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 1.8.1933. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 927. Л. 23.

Повторная постановка вопроса на Политбюро о соглашении с мемельским лесным синдикатом была продиктована достаточно откровенным нежеланием НКВТ и «Экспортлеса» выполнить решение Политбюро от 1 июля. «Экспортлес» предпринял своеобразные шаги к выполнению решения высшей инстанции. Директивы правления «Экспортлеса» торгпреду в Каунасе Кушнеру оказались «резко расходящимися» с решением советского правительства (скорее всего, имелось в виду решения, принятые после постановления Политбюро от 7 июля) и с основанной на этом решении информации НКИД. Приезд мемельской делегации в Москву для переговоров о пролонгации договора на 1934 г. увязывался не только с отказом синдиката от требований по ассортименту леса, но и с согласием на выплату минимальной гарантии в размере 6–7 пенсов за кубофут, вместо 1/2 пенса в 1933 и намечавшихся на 1934 г. 2 пенсов. Карский был прав, когда писал, что эти требования равносильны отказу от переговоров[1276]. Одним из факторов, оказывавших серьезное негативное влияние на финансовую сторону соглашения «Экспортлеса» с мемельским синдикатом лесопереработчиков, являлись железнодорожные тарифы на том участке транзита леса в Мемель, который проходил по латвийской территории. Латвийские власти прилагали максимальные усилия к тому, чтобы транзит был направлен на латвийские порты, а не по железным дорогам на Мемель. Отказ Риги пойти на уступки в вопросе о тарифах делал затруднительным разрешение проблем валютных поступлений от поставок леса в Мемель для НКВТ. Усилия советских дипломатов в Латвии успехов не приносили. Тем самым, процесс согласования позиций с мемельским синдикатом оказался для НКВТ крайне трудным. По всей видимости, А.П. Розенгольц продолжал считать наилучшим разрешением проблем денонсацию соглашения. Позднее, когда осенью 1933 г. все же наметился прогресс в переговорах с мемельским синдикатом, рассматривалось предложение одного из «отцов-создателей» синдиката – Волсонка – о «личной компенсации соответствующих лиц латвийского железнодорожного управления за снижение тарифа на 11 %»[1277].

30 июля 1933 г. полпред Карский сообщал в НКИД, что торгпред Кушнер до сих пор не получил «по своей линии директив для предварительных разговоров с правлением мемельского синдиката» и что, якобы по словам торгпреда, вопрос еще раз будет обсуждаться сессией. Судя по вопросительному знаку на полях данного доклада Карского, в 1 Западном отделе не были осведомлены об обращении НКВТ в Политбюро[1278]. По всей видимости, в комиссии Молотова требования «Экспортлеса» были урезаны, поскольку на состоявшихся в Москве в начале сентября переговорах с делегацией синдиката речь уже шла не о 6–7 пенсах минимальной гарантии за кубофут, а о 2 пенсах. Однако НКВТ сдавал позиции крайне неохотно. Уступая в вопросе о размере минимальной гарантии, наркомат сокращал объемы годовых поставок (с 200 до 150 тыс. фестметров), а также настаивал на изменениях в спецификации, которые вели к «уменьшению выхода готовой продукции[1279]. Лишь когда осенью 1933 г. наметилось повышение цен на пиломатериалы на европейском рынке, переговоры «Экспортлеса» с мемельским синдикатом стали продвигаться более успешно. Но только в начале декабря торгпреду Кушнеру удалось подписать текст нового соглашения.

В декабре 1932 г., вслед за ратификацией советско-польского пакта о ненападении, полпред Антонов-Овсеенко «выдвинул предложение предусмотреть выдачу в Польшу заказов в двойном размере по сравнению с 1930 г., т. е. 60 мил. руб. в год, и на этой основе повести с Польшей переговоры о заключении торгового договора». Полпред настаивал на безотлагательном «внесении вопроса в Сессию». Анализ данных НКВТ «о наших экспортных и импортных предположениях» убеждал, что заключение торгдоговора на предложенной Антоновым-Овсеенко базе было бы «крайне трудным и невыгодным», поскольку «жертвы, на которые мы должны были бы пойти для заключения такого договора, в настоящее время были бы непосильны для нас» и «не оправдывались бы значением, которое польский рынок имеет для наших экспортных товаров в настоящее время». Член Коллегии НКИД не мог, однако, не оценить «крупное политическое значение», которое имело бы заключение такого договора и выражал уверенность, что под воздействием спада польского экспорта «теперь и Пилсудский изменил свое отношение к этому делу». Поэтому Стомоняков призвал коллег в НКИД и НКВТ «все же попытаться поискать возможности» заключить торговый договор с Польшей. Поскольку контингент заказов для Польши из «нормальных импортных планов и планов Торгсина» в любом случае оказался бы «неизбежно скромным», он предлагал компенсировать эту слабость предоставлением ей почтового и железнодорожного транзита в страны Востока, чему Варшава «придавала всегда чрезвычайно большое (и преувеличенное) экономическое и политическое значение». Кроме того, Стомоняков предлагал обсудить предоставление Польше особых контингентов за счет освобождения для экспорта в третьи страны соответственных количеств наших товаров, предназначенных для внутреннего рынка[1280]. Результаты обсуждения предложений Стомонякова в Коллегии НКИД и на различных уровнях НКВТ, вероятно, оказались мало обнадеживающими, и на полгода проблема заключения торгового договора с Польшей ушла в тень.

Наконец, 26 июня Стомоняков от имени руководства НКИД официально поставил этот вопрос перед Политбюро[1281]. Политические мотивы этого и других предложений Наркоминдела по улучшению отношений с Польшей, заместитель наркома Н.Н. Крестинский объяснял необходимостью «форсировать сближение с Польшей», что в свою очередь диктуется задачей «заставить ее занять определенную позицию и оборвать направленные против нас переговоры [Польши] с Германией» Один из главных сторонников советско-немецкого сближения, Крестинский летом 1933 гг. констатировал: «Мы должны сейчас приложить все старания к углублению и расширению наших отношений с Польшей во всех решительно областях, т. е. в области политической, экономической, культурной и военной»[1282]. С другой стороны, от тех или иных директив Политбюро относительного торгового договора с Польшей, отмечал заведующий 1 Западным отделом НКИД, зависело разрешение всех вопросов экономических взаимоотношений с Польшей[1283].

Постановление о передаче вопроса о торговом договоре с Польшей в комиссию Молотова по внешнеторговым делам[1284] свидетельствовало об отсутствии у руководства Политбюро возражений против его политической целесообразности и о, по меньшей мере, серьезных сомнениях относительно экономической оправданности такого договора.

На протяжении августа-сентября 1933 г. комиссия Молотова не приступала к рассмотрению предложения НКИД, несмотря на посланное в середине сентября напоминание НКИД о соответствующем решении Политбюро. В конце лета – начале осени 1933 г. министром торговли Зажицким и коммерческим атташе польской миссии в Москве Жмигродским были высказаны пожелания о проведении полномасштабных торговых переговоров с СССР. «Несомненно, – делал вывод Стомоняков, – вопрос о заключении торгового договора назрел с обеих сторон»[1285]. Несмотря на надежды руководителей НКИД в октябре-декабре 1933 г. получить в скором времени положительное решение о торговых переговорах с Варшавой и на попытки подтолкнуть к этому Политбюро (Литвинов направлял соответствующие запросы 14 сентября, 5 и 10 октября, Крестинский – 25 ноября, «несколько раз писал дополнительно в Политбюро» Стомоняков), предложения о заключении такого договора оставался без движения (как, впрочем, и некоторые другие инициативы НКИД по расширению сотрудничества с Польшей)[1286].

В марте и мае 1934 г. М.М. Литвинов предпринимал попытки убедить руководство ЦК ВКП(б) пересмотреть свою позицию. «Наше отрицательное отношение к заключению торгового договора, несмотря на многократные к нам обращения, ослабляют нашу позицию в польской общественности. Заключение торгового договора укрепит наши позиции в Польше и кроме того позволит использовать для целей нашего экспорта и без того выдаваемые, но без достаточной компенсации, крупные заказы польской общественности [sic], – резюмировал он аргументы, звучавшие на протяжении предшествующих 11 месяцев. – Как я уже сообщал в моем письме от 16 марта с/г. за № 9608, соображения НКВТ против торгового договора совершенно неубедительны. НКВТ всегда утверждал, что для заключения торгового договора у нас нет ни заказов, ни экспорта на Польшу. Между тем… ежегодно, также и в этом [1934. – Авт.] году, всегда внезапно и без политического и достаточного хозяйственного использования, нами выдаются крупные заказы в Польшу. Нарком ссылался также на значительные поставки советского хлопка текстильным предприятиям Польши и другие внешнеторговые операции, проводимые без всякого плана. «Я прошу, – обращался Литвинов к руководителям ЦК, – принять по этим вопросам предложения, изложенные в моем письме от 16 марта»[1287] (их точное содержание прояснить не удалось).

Это обращение, по всей вероятности, оказалось последним; проблема торгового договора с Польшей на несколько лет сошла с повестки дня. Советско-польский торговый договор был подписан лишь в ноябре 1938 г. – в иной международной ситуации и под влиянием иных мотивов, нежели выдвигавшиеся НКИД в 1933–1934 гг.

26 сентября 1933 г.

Опросом членов Политбюро

130/94. – О прилете латвийской эскадрильи в Москву.

а) разрешить прилет латвийской эскадрильи в Москву.

б) считать возможным на прилет латвийской эскадрильи ответить соответствующим нашим полетом в Латвию.

Выписки посланы: т.т. Литвинову, Тухачевскому, Уншлихту, Артузову.

Протокол № 146 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 1.10.1933. – РГАСПИ. Ф. 17. On. 162. Д. 15. Л. 84.

Со стремительным ухудшением отношений СССР с Германией неполнота (если не ущербность) политических связей между Москвой и Ригой становилась нетерпимой, тем более, что латвийские общественные круги проявили наличие у них иммунитета против затронувшего соседние страны национал-социалистического поветрия. Одним из факторов, сказавшихся на прочности позиций советской дипломатии в регионе, являлось состояние контактов с военными кругами Латвии, Литвы и Эстонии. С конца 1928 г. СССР не имел военного атташе в Риге, а Латвия – в Москве. В 1933 г. взаимное выжидание проявления инициативы со стороны партнера продолжалось. К тому же, после кончины в начале мая полпреда А.И. Свидерского, Москва к сентябрю 1933 г. еще не остановила свой выбор на какой-либо кандидатуре преемника и довольствовалась поверенным в делах.

Развитие событий в Германии тревожило Ригу. В сентябре 1933 г. эти тревоги оказались достаточно сильными, чтобы латвийское правительство отказалось от занимаемой ранее принципиальной установки в вопросе об обмене военными атташе и развитии связей в военной области с СССР, а именно, что Москва должна сделать первый шаг навстречу. Латвийский посланник Бильманис в середине сентября в беседе с бывшим полпредом в Риге И.Л. Лоренцом сделал предложение о возможности прилета в Москву латвийской эскадрильи. Глава Наркоминдела немедленно обратился с запиской к секретарю ЦК ВКП(б) Л.М. Кагановичу в срочном порядке рассмотреть вопрос на Политбюро. Литвинов предлагал, учитывая заинтересованность СССР «в приближении к нам Латвии и в частности в установлении связи с латвийской армией», неофициально ответить посланнику, что необходимо официальное предложение, на которое будет дан положительный ответ. Нарком считал, что вполне возможен и ответный визит советской эскадрильи; единственное «возражение против этого предложения, – писал он, – я вижу в том, что прилет латвийской эскадрильи мог бы дать повод и другим государствам обратиться к нам с аналогичными предложениями», но они могут быть отклонены ссылкой на позднее время года[1288].

В переписке НКИД с полпредством в Риге возможность активизации военно-политических отношений с Латвией путем обмена визитами эскадрилий не обсуждалась. В начале ноября 1933 г. НКИД, получив от латвийской стороны официальное предложение об обмене военными атташе, настойчиво обращался к Ворошилову с просьбой ускорить решение данного вопроса, мотивируя это тем, что «в связи с начавшимся процессом фашизации Латвии» «политическое влияние латвийской армии в ближайшее время вырастет еще больше», в силу чего необходимо укреплять с ней связи[1289].

По погодным и техническим условиям[1290] подготовка визита не могла быть осуществлена ранее весны следующего года. Вероятно, он так и не состоялся, как и дебатировавшиеся в Москве планы продажи Латвии некоторых видов оружия и военного снаряжения.

29 сентября 1933 г.

Решение Политбюро.

32/140. – О польской выставке живописи.

Подтвердить прежнее решение. Не возражать против организации выставки в Ленинграде при желании поляков.

Выписка послана: т. Литвинову.

Протокол № 146 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 1.10.1933. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 15. Л. 77.

Успех советского раздела на Венецианской художественной выставке (1932 г.) подтолкнул ВОКС к организации выставок советского изобразительного искусства в нескольких европейских столицах[1291]. 14 февраля 1933 г. первый секретарь полпредства СССР и уполномоченный ВОКС в Варшаве Б.Н. Николаев достиг соглашения с представителями Института пропаганды искусства Вл. Скочилясом и Ст. Возницким об организации «обменных выставок» советского искусства в Варшаве и польского искусства в Москве. Выставка советского изобразительного искусства была открыта в Институте 4 марта, на организацию польской выставки отводился один год[1292]. Спустя месяц Б.С. Стомоняков от имени НКИД направил на имя Секретаря ЦК ВКП(б) Кагановича официальное письмо, в котором поддерживалась просьба ВОКС разрешить проведение в Москве выставки польского искусства[1293]. По этому запросу было принято положительное решение (вероятно, санкция была дана без рассмотрения Секретариатом, Оргбюро или Политбюро, что объясняет отсутствие точной ссылки на это решение в протоколе ПБ).

Вскоре планы культурного обмена были расширены. 25 марта выставка в Варшаве была преобразована в экспозицию произведений художников и графиков Советской Украины (составлявших часть советской коллекции, привезенной из Венеции). Это позволяло польской стороне рассчитывать на устройство аналогичной польской выставки в столице УССР. По договоренности проф. Яроцкого с руководителями ВОКС обменная выставка польской живописи, скульптуры и графики должна была быть организована как в Москве (в октябре 1933 г.), так и в Харькове и Киеве (с 15 мая по 15 июня); затем проведение выставки на Украине было перенесено на осень 1933 г.[1294] Однако летом 1933 г. в советском руководстве обострились опасения относительно подрывной деятельности Польши на Советской Украине в связи с развернутой по указанию Москвы кампанией против «правонационалистического уклона» и его идейного вдохновителя – члена Политбюро КП(б)У, наркома просвещения УССР М. Скрыпника. Самоубийство Скрыпника 7 июля 1933 г. внесло новый трагический элемент в изменение положения на Украине. В июне-июле 1933 г. Кремль сигнализировал польским руководителям, что критерием оценки искренности польской политики в отношении СССР и Германии будет служить для него отношение Варшавы к мерам по консолидации Советской Украины[1295].

Пока же советские вожди (вероятно, с учетом пожеланий ЦК КП(б)У) решили приостановить планы культурного сотрудничества между УССР и Польшей. В конце июля руководство харьковского отделения ВОКС сообщило секретарю польской миссии С. Забелло о невозможности устроить выставку польского искусства из-за нехватки помещений[1296]. Вслед за этим в первой половине августа 1933 г. «инстанцией» были даны «директивы», из которых вытекал «отказ в организации польской выставки в Харькове» «в связи с событиями на Украине»[1297]. (Возможно, эти указания появились в итоге беседы Сталина с заведующим Отделом пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) и руководящим сотрудником IV Управления Штаба РККА – бывшим военным атташе в Польше 4 августа 1933 г.)[1298] По согласованию с НКИД Бюро Правления ВОКС отменило свое прежнее решение об устройстве в Харькове экспозиции польского искусства[1299].

В первой половине сентября представитель СНК УССР М.П. Любченко и уполномоченный НКИД в Харькове С.И. Бродовский сообщили генеральному консулу Каршо-Седлевскому об окончательном отказе в устройстве польской выставки в Харькове и Киеве, как и прежде мотивируя его «нехваткой помещений». Польские дипломаты полагали, что за этим отказом «почти наверняка кроются опасения перед пропагандистским эффектом выставки и связанных с нею торжеств», на которых симпатия к Польше украинской интеллигенции могла бы проявиться «слишком ярко». Анализ поведения харьковских властей привел Каршо-Седлевского к убеждению, что в подавлении национального украинского духа они натолкнулись на большие трудности и потому, с одной стороны, стремятся предельно сократить общение представителей Польши с местной интеллигенцией и даже чиновниками, а с другой – намерены исключить любые мероприятия, ставящие под сомнение тезис о враждебном отношении Польши к Советской Украине. Поэтому планы посланника Ю. Лукасевича совершить поездку в Харьков и Киев в связи с предполагаемой выставкой не ослабляли, а, скорее, усиливали сопротивление проведению там выставки польского искусства[1300].

23 и 25 сентября состоялись «очень острые» беседы представителей польской миссии с членом Коллегии НКИД Стомоняковым, и руководителями 1 Западного отдела Березовым и Гайкисом, которым было указано на различное отношение правительств СССР и УССР к сотрудничеству с Польшей. Ю. Лукасевич потребовал, чтобы Союзное правительство разъяснило Харькову, «какой характер носит вся акция, связанная с выставкой, как сильно ее поддерживают самые высокие руководители Советского Союза». Стомоняков отложил ответ до вечера 27 сентября[1301], вероятно, надеясь, что к тому времени Политбюро либо разрешит устройство выставки польского искусства в УССР, либо примет иное решение. Вероятно, в связи с тем, что польскими дипломатами использовались аргументы о понесенных польской стороной расходах по организации двух («советской» и «украинской») выставок в Варшаве, возникла мысль о частичном удовлетворении претензий поляков путем устройства выставки в Ленинграде (для Ленинграда, как и Москвы, были установлены менее жесткие ограничения на контакты советской общественности с польскими дипломатами, нежели действовавшие в Тифлисе, Минске, Харькове и Киеве[1302]). 11 ноября Б.С. Стомоняков сообщил Ю. Лукасевичу, что «ему ничего не удалось сделать» по устройству выставки в Харькове, но выставку «можно было бы легко устроить в Ленинграде». Посланник выразил сомнение, что это предложение будет приемлемо для Варшавы; от этого варианта польская сторона отказалась[1303].

Выставка современного польского искусства в Москве, предусмотренная «прежним решением» марта 1933 г., состоялась. Польская сторона согласилась перенести ее открытие с 1 октября на 1 ноября, о чем нарком просвещения РСФСР Бубнов просил в связи с продлением экспозиции советского искусства в Историческом музее[1304]. В результате выставка современного польского искусства открылась в Третьяковской галерее 12 ноября 1933 г.; в конце ноября Москву также посетила группа польских скульпторов и историков искусства. 14 декабря 1933 г., в связи с закрытием выставки, Политбюро опросом постановило «выделить НКПросу РСФСР 2 тыс. рублей инвалюты на приобретение ряда картин и скульптур польских художников для наших музеев» (выписки были направлены Бубнову, Рудзутаку и Литвинову)[1305].

29 сентября 1933 г.

Решение Политбюро

36/144. – Вопрос т. Пятницкого.

Поручить тов. Ионову (НКВТ) при проезде остановиться в Риге по вопросу об издании там газеты. Тов. Пятницкому проинструктировать тов. Ионова.

Выписка послана: т. Пятницкому.

Протокол № 146 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 1.10.1933. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 15. Л. 77.

На протяжении ряда лет (первые упоминания относятся к 1928 г.) НКИД предпринимал шаги к созданию собственного печатного издания в Риге. Другой рассматривавшийся вариант состоял в частичном или полном субсидировании одной из уже выходивших в Латвии газет, обеспечив тем самым возможность «лансирования желательной информации»[1306]. Судя по всему, в то время эти усилия остались безрезультатными; основным препятствием оказалась проблема финансирования. Возвращение к вопросу о просоветском печатном органе было продиктовано, скорее всего, значительным обострением внутренней и международной ситуации в Северо-Восточной Европе, что требовало расширения средств воздействия СССР на прибалтийских соседей, информационным центром которых считалась Рига.

Указание на инструктаж со стороны заведующего Отделом международных связей Коминтерна Осипа Пятницкого косвенно свидетельствует не только о конспиративном характере предстоящих в Риге встреч, но и о том, что предварительная разработка потенциальных партнеров (издателей) велась с использованием контактов этой организации. Вероятно, миссия сотрудника НКВТ в Риге была направлена на достижение деловой договоренности об условиях и размерах финансирования «нового предприятия[1307].

29 сентября 1933 г.

Опросом членов Политбюро

177/160. – О воздушных линиях Варшава – Москва и Париж – Москва.

Принять предложение НКИД об установлении воздушной линии Варшава – Москва и Париж – Москва.

Протокол № 146 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 1.10.1933. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 931. Л. 32.

Вопрос об установлении авиационного сообщения между СССР и Польшей обсуждался в Москве с 1926 г. В мае 1929 г. польская миссия обратилась в НКИД с новым запросом относительно возможности заключения воздухоплавательной конвенции между СССР и Польшей[1308]. Это предложение было поддержано Коллегией НКИД, PBC, Осоавиахимом и ОГПУ, однако, сочли ведение переговоров об авиационной конвенции преждевременным и высказали опасения, что «Польша несомненно будет добиваться установления регулярных рейсов для ее судов на Киев, что для нас не может быть приемлемо»[1309]. Действительно, директива Генерального штаба Польши, связанная с «установлением коммуникации с Россией» требовала «признать область юга России и далее на восток, как пространство будущей экспансии политического и экономического влияния [Польши. – Авт.]»[1310]. В результате, не заявляя об отказе от переговоров с Польшей в будущем, советская сторона отдала предпочтение переговорам об установлении воздушного сообщения с Германией, которые завершились заключением соответствующей конвенции. В начале 1930-х гг. Германия оставалась единственным европейским государством, с которым Советский Союз имел соглашение о регулярном авиасообщении.

В июле 1933 г. в советско-польских доверительных беседах наметилось возвращение к проекту воздушной конвенции. Варшава предлагала рассматривать установление воздушного сообщения между двумя странами в качестве одной из мер постепенного расширения политического и военного сотрудничества и укрепления взаимного доверия. Активизации «старого вопроса» о регулярной авиалинии способствовал визит советских летчиков в Польшу в конце июля 1933 г. и оказанный им «прекрасный прием». По сообщению посетившего Варшаву начальника военно-воздушных сил УВО Ингауниса, Польша проявила готовность заранее отказаться от киевского маршрута. Сам Ф.А. Ингаунис выступил в пользу реализации проекта линии Варшава-Москва. Несколько ранее (20 июня) с таким предложением обратился в НКИД и Политбюро полпред Антонов-Овсеенко. Заведующий 1 Западным отделом Н.Я. Райвид в меморандуме, направленном Коллегии НКИД, поддержал идею переговоров с Польшей о регулярном авиационном сообщении[1311]. 10 августа Коллегия признала желательным установить регулярную воздушную линию Москва – Варшава[1312]. Неизвестно, внесли ли руководители НКИД соответствующее ходатайство в ЦК ВКП(б) уже в августе 1933 г. или же предпочли дожидаться официального запроса со стороны Польши.

5 сентября Ю. Лукасевич предложил Литвинову перевести вопрос об установлении воздушной линии между Варшавой и Москвой в стадию конкретных переговоров[1313]. Это официальное предложение было подтверждено польским посланником в беседах с Б.С. Стомоняковым, а также министром иностранных дел в разговоре с В.А. Антоновым-Овсеенко. В польской прессе появились зондажные публикации о желательности регулярного воздушного сообщения с Советским Союзом. В середине сентября Литвинов обратился к Кагановичу с просьбой «о скорейшей постановке [этого] вопроса», который «поляки ставят в центр всех наших переговоров», «на разрешение Политбюро».

В записке Литвинова отмечалось, что «при разрешении данного вопроса необходимо иметь в виду аналогичное предложение, сделанное нам спутниками П. Кота» (министра авиации Франции, посетившего Москву в начале сентября 1933 г.), и, в частности, беседы директора французской гражданской авиации Шомье с заместителем начальника ГУВФ Анвельтом и самим Литвиновым о продолжении воздушной линии Париж – Прага – Варшава до Москвы (через Минск). Согласно франко-польскому соглашению Франция получила бы право на продолжение существующей линии на восток только, если разрешение на это получала и Польша. «Таким образом, – заключал Литвинов, – при отклонении польского предложения отпало бы и французское. С другой стороны, в случае положительного ответа на их предложение мы получили бы либо две линии Варшава – Москва, либо же французы столковались бы с поляками об установлении единой линии». Литвинов полагал, что, ввиду проявленной обеими странами «большой заинтересованности», «они пойдут широко навстречу нашим условиям, в частности, касательно покрытия неизбежных убытков».

Народный комиссариат по иностранным делам высказывался в пользу принятия польского и французского предложений, поскольку установление воздушной линии с Варшавой «несомненно, содействовало бы укреплению наших взаимоотношений, как с Польшей, так и с Францией, а отчасти, может быть, и с Чехословакией». Литвинов отводил «обыкновенные» возражения ОГПУ и НКВМ по поводу появления в таком случае дополнительных возможностей для иностранных разведок указанием на то, что соответствующие ведомства проявляют немалый интерес к «подобным возможностям для нас». Наркомат по военным и морским делам «как будто бы стал склоняться к положительному разрешению вопроса, но выставил условием предоставление нам Польшей концессии на линию Ленинград – Вильно. «Такое контрпредложение, – заявлял Литвинов, – вряд ли было бы приемлемо для Польши, а, кроме того, совершенно непрактично, ибо пассажирское движение между Ленинградом и Вильно совершенно отсутствует»[1314]. Записка Литвинова не содержала ни проекта постановления Политбюро, ни изложения условий воздушной конвенции или схемы организации и управления авиалинией.

Одновременно с запиской Литвинова в Кремль поступил сигнал из польской дипломатической миссии о желании Варшавы урегулировать вопросы о воздушном сообщении с Москвой прежде, чем Польша достигнет сходного соглашения с Берлином. Информация была передана «через кого следует» (т. е., вероятно, через К. Радека) и, по мысли польских дипломатов, должна была послужить главным аргументом в пользу скорейшего открытия переговоров о воздушном сообщении[1315].

Ни в обращении НКИД, ни в решении Политбюро об условиях соглашения с Польшей о регулярном воздушном сообщении не упоминалось, что, наряду с содержанием советско-польских дискуссий, предопределило необходимость рассмотрения этой проблемы в Политбюро[1316].

3 октября член Коллегии НКИД сделал Лукасевичу сообщение о том, «что нам удалось, наконец, получить принципиальное согласие заинтересованных ведомств на принятие польского предложения об организации воздушной линии Варшава-Москва»[1317].

29 сентября 1933 г.

Опросом членов Политбюро

178/161. – О полете польской эскадрильи в Москву.

Не возражать против прилета польской эскадрильи в Москву.

Выписки посланы: т.т. Литвинову, Тухачевскому, Артузову, Уншлихту.

Протокол № 146 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 1.10.1933. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 15. Л. 87.

Вопрос о визите представителей польской авиации – первой официальной военной делегации Польши в СССР был передан на голосование членов Политбюро вместе с вопросом об установлении воздушного сообщения между Варшавой и Москвой (см. выше).

3 октября руководство НКИД сообщило посланнику Польши в Москве о готовности соответствующих органов принять польскую эскадрилью во главе с директором департамента авиации военного министерства Л. Райским[1318]. В середине октября польское правительство решило направить в СССР не эскадрилью, а один самолет[1319].

В связи с неблагоприятными метеорологическими условиями и плохим состоянием грунтовых посадочных полос в Москве, часть польских летчиков осталась в Минске, а руководители делегации прибыли в столицу СССР поездом. Их пребывание (6-13 ноября) совпало с национальным праздником Польши, открытием выставки современного польского искусства в Третьяковской галерее и концертами Турска-Бандровской и Шимановского и было ознаменовано серией приемов в PBC, НКИД и польской миссии, что давало основание говорить об этой неделе как о «польских днях в Москве»[1320]. Руководители делегации присутствовали на военном параде 7 ноября на Красной площади. В параде не приняла участие советская военная авиация, что в Польше было расценено как проявление любезности по отношению к польским летчикам, не сумевшим прибыть в Москву по воздуху[1321].

В ходе официальных встреч Л. Райский и Ю. Лукасевич обсуждали с Крестинским, Стомоняковым, Тухачевским, Уншлихтом и Егоровым возможность установления постоянной воздушной линии между Варшавой и Москвой[1322].

1 октября 1933 г.

4. – О соглашении с польским правительством о продаже лесных материалов (т. Элиава).

Согласиться с предложением НКВТ о вступлении в переговоры, согласно предложению польского правительства, с целью заключения соглашения о координировании продаж слиперов СССР и Польши.

Выписки посланы: т.т. Элиаве, Литвинову.

Протокол № 146 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 1.10.1933. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 15. Л. 73.

Постановление Политбюро являлось частью мер по обеспечению координации советского лесного экспорта с балтийскими экспортерами. Ограниченность советско-польского сотрудничества в этой сфере объяснялась как политическими соображениями, так и различной номенклатурой вывоза двух стран, приводившей к отсутствию между ними острой конкуренции на рынке пиломатериалов[1323].

В начале ноября 1933 г. в Варшаве состоялись переговоры представителей акционерного общества «Экспортлес» с руководителями Главной дирекции государственных лесов, получившими необходимые полномочия от частных владельцев и экспортеров леса. На переговорах обсуждались «вопросы координации продажи некоторых ассортиментов древесины на тех рынках, где до сих пор польские и советские экспортеры конкурировали между собой»[1324]. Согласно протоколу Политбюро, НКВТ пришел к выводу о желательности ограничить такую координацию лишь одним видом лесоэкспортной номенклатуры (слипер – двойная шпала из сосны или лиственницы).

Соглашение было подписано представителями обеих организаций 6 ноября 1933 г. в Москве.

14 октября 1933 г.

Опросом членов Политбюро

149/126. – О Латвии.

Одобрить предложение НКИД о поддержке нового предприятия Л. с отпуском необходимых средств в размере 2.000 зол. рублей в месяц.

Выписка послана: т. Литвинову.

Протокол № 147 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.10.1933. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 15. Л. 103.

Во время посещения Латвии в сентябре 1933 г. в ходе инспекционной поездки в страны Западной и Центральной Европы сотрудник НКВТ Ионов урегулировал технические стороны организации «нового предприятия» – издания газеты[1325]. Выяснить название этого органа (вероятно, на латышском языке) и его издателей не удалось. Газета выходила вплоть до конца 1936 г. либо начала 1937 г. и закрылась в результате «многомесячного прекращения субсидий». Когда в конце весны 1937 г. полпредом все же были получены ассигнования на продолжение издания, оказалось, что это уже невозможно[1326].

15 октября 1933 г.

Опросом членов Политбюро

150/127. – О польских журналистах.

Предложить редакциям газет «Известия», «За индустриализацию», «Экономическая Жизнь» и «Соц. земледелие» послать приглашение польским журналистам, выступающим в пользу сближения Польши с СССР, совершить экскурсию по СССР. Все мероприятия по организации этой экскурсии согласовать с НКИД.

Выписки посланы: т. Литвинову; Редакторам газет «Известия» – т. Гронскому, «За индустриализацию» – т. Таль, «Экономическая Жизнь» – т. Маймину, «Соц. земледелие» – Грандову.

Протокол № 147 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.10.1933. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 15. Л. 104.

Замысел поездки в СССР видных польских журналистов появился в связи с приездом в Москву на празднование 1 мая редактора «Газеты Польской» Б. Медзинского и поездкой заведующего Бюро международной информации ЦК ВКП(б) К. Радека в Варшаву, Гдыню и Краков 6-22 июля 1933 г. 7 июля в «Товарищеском клубе» журналистов Беспартийного блока был устроен завтрак в честь приезда Радека, в котором участвовали руководители «Газеты Польской» (Медзинский, Берсон), Польского телеграфного агентства, национал-демократического «Курьера Варшавского» (Стпичинский), а также вице-министр иностранных дел Я. Шембек и начальник Восточного отдела МИД Т. Шетцель; тремя днями позже в полпредстве для польских журналистов был устроен ответный прием[1327].

В ходе варшавских бесед заведующего БМИ с Медзинским и Беком было решено, что доверительное обсуждение ключевых проблем советско-польских отношений будет продолжено в ходе визита в Москву авторитетных польских журналистов. Первоначально планировалась поездка в СССР в сентябре 1933 г. директора агентства «Искра» полковника М. Счежинского (сопровождавшего Радека в поездке в Гдыню), но он отложил эту поездку «в связи с тем, что он должен лично повидаться перед отъездом с Пилсудским. В настоящее время этого сделать невозможно, т. к. еще не созрела достаточно надобность такого свидания». («Счежинский явно намекал на то, что не готова еще проработка некоторых вопросов, связанных с СССР»)[1328]. Месяцем позже к этой теме в беседе с Б.Д. Подольским вернулись редактор «Газеты Польской» Медзинский и директор Польского телеграфного агентства Либицкий. Медзинский сообщил о своем намерении в ноябре побывать в Москве, а «если бы он не сумел, то вместо него поедет Матушевский» – другой видный политический деятель и журналист, которому в 1932 г. Пилсудский поручил поддерживать неофициальные контакты с советскими представителями. Как и Счежинский, Медзинский дал понять, что польские руководители рассматривают поездку журналистов как важное средство укрепления прямых доверительных отношений с Кремлем[1329].

Получив сообщение замещавшего полпреда Б.Д. Подольского о его беседах с руководителями официозных средств массовой информации, Коллегия НКИД 2 октября повторно рассмотрела вопрос о приглашении польских журналистов на празднование годовщины Октябрьской революции (впервые он обсуждался в августе 1933 г.). Было решено направить персональные приглашения ведущим польским журналистам как из правительственного лагеря («вроде Медзинского, Матушевского»), так и национальным демократам («вроде сенатора Козицкого и Стронского»), Приглашение эндеков рассматривалось как жест признательности за помощь, оказанную ими ранее советской дипломатии[1330] (СССР, тем более, был заинтересован при наметившейся нормализации польско-немецких отношений в поощрении антигерманской позиции национальных демократов – наиболее влиятельной из оппозиционных партий Польши)[1331]. Решение Политбюро о посылке приглашений от имени различных, в том числе политически неавторитетных советских изданий и об обращении как к проправительственным, так и к оппозиционным журналистам, которые выступали за польско-советское сближение, фактически санкционировало предложения Коллегии НКИД. К тому же, представители «Экономической жизни» (редактор Таль и заведующий иностранным отделом Розовский) ранее не привлекались к контактам с поляками, а в газетах «За индустриализацию» и «Социалистическое земледелие» даже не существовало отделов иностранной информации. Тем самым, вольно или невольно, поездке, задуманной как визит эмиссаров Пилсудского, придавался характер экскурсии в СССР польских журналистов различных направлений. Не исключено, что одной из причин смещения акцентов в организации поездки журналистов являлось ревнивое отношение руководителей Наркоминдела к налаживанию связей между Сталиным и Пилсудским в обход советского дипломатического ведомства. На принятие Политбюро предложения Наркоминдела повлияло отсутствие в Москве Сталина в Москве (или его незаинтересованное отношение к планам активизации неофициальных контактов).

16 октября корреспондент ТАСС в Варшаве И. Ковальский известил о решении Москвы директора агентства «Искра» и председателя Союза журналистов Польши М. Счежинского. Он реагировал на него выражением сомнений, что «в такой короткий срок поездку удастся организовать»[1332]. Несколькими днями позже полковник Счежинский предоставил советской стороне список намеченной делегации, в который не были включены ни авторитетные пилсудчики (включая Матушевского и Медзинского), ни деятели оппозиции. НКИД и редакция «Известий» (т. е. близкие к Кремлю И.М. Гронский и С. Раевский) пришли к общему заключению: ответ Счежинского «является достаточно наглым, если учесть, что первоначальная инициатива исходила с польской стороны». О причинах такого поведения Москве оставалось гадать («Бек, очевидно, полагал, что присутствие делегации на празднествах 7 ноября придаст ее поездке характер большой политической манифестации, которую он, по-видимому, теперь считает несвоевременной»)[1333]. Обстановка, в которой проходил визит Л. Райского в Москву 6-13 ноября[1334], свидетельствует, что возникшие в НКИД и «Известиях» предположения были малоосновательны; польская сторона предпочла скорее пойти на срыв предварительной договоренности о визите представителя Пилсудского (будь то Медзинский, Матушевский или Счежинский), чем придавать задуманной акции характер экскурсии журналистов различной политической ориентации.

Дополнительным обстоятельством, приведшим к падению интереса поляков к организации визита журналистов (и возможно сказавшимся на решении «инстанции), явилось отсутствие в Москве Сталина и Радека, который с 7 октября по 7 ноября 1933 г. находился в отпуске[1335]. Между тем, М. Счежинский, сообщал Антонов-Овсеенко, «будет иметь и особые поручения», он «оттягивает поездку, ибо хочет повидаться именно с т. Радеком и т. д.»[1336].

Вследствие возникших разногласий визит польских журналистов в Советский Союз в дни празднования 17-й годовщины Октябрьской революции не состоялся, а в конце ноября Б. Медзинский сообщил полпреду, что, поскольку в СССР не готовы принять делегацию журналистов правящего Беспартийного блока, их приезд «вовсе отпадает». Антонов-Овсеенко, который, после беседы с редактором «Газеты Польской», был убежден в серьезности намерений маршала относительно продолжения неофициальных дискуссий с СССР, считал «большой ошибкой, что мы не согласились на приезд журналистов правящего блока»[1337].

23 октября 1933 г.

Опросом членов Политбюро

76/56. – О Польше.

Утвердить следующий текст ноты Польше (см. приложение[1338]) с опубликованием в печати.

Выписка послана: т. Литвинову.

Протокол № 148 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 23.10.1933. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 15. Л. 117.

21 октября на советское консульство во Львове было совершено нападение, в результате которого активистом нелегальной Организации украинских националистов М. Лемыком был убит секретарь консульства А. Маилов, а другой сотрудник ранен. Львовское покушение подкрепило поступавшую в Москву информацию о том, что польское правительство, «несмотря на его нынешний курс в отношении СССР, стремится «на всякий случай» поддерживать и разжигать антисоветские и даже интервенционистские настроения на Западной Украине»[1339]. В утвержденной Политбюро ноте польскому МИД заявлялось, что нападение на львовское консульство «нельзя не поставить в связь с той кампанией, которая уже в течение продолжительного времени ведется в некоторых воеводствах Польши» и которая «не знает никаких границ в травле, клевете и науськивании на Советский Союз». Полпред Антонов-Овсеенко предлагал выставить требование о снятии местных властей, оказывающих покровительство антисоветским кругам, однако Москва ограничилась указанием на то, что «это покушение могло возникнуть лишь в атмосфере, созданной упомянутой кампанией, которой… попустительствовали некоторые польские власти». Во врученной полпредом ноте от имени правительства СССР был заявлен «формальный протест» против нападения на львовское представительство[1340].

В предложениях, направленных Политбюро, руководство НКИД предлагало воздержаться от публикации ноты, чтобы избежать «осложнений» в отношениях с Польшей, которые предсказывал Антонов-Овсеенко и которых, констатировал Стомоняков, «мы отчасти боялись». Решение об опубликовании «было принято помимо нас [НКИД. – Авт.]»[1341], вероятно, под влиянием общего ужесточения критики поведения польских властей на украинских землях[1342]. Советская нота по делу о нападении на львовское консульство была опубликована в «Известиях» 24 октября.

Реакция польского правительства на открытый протест СССР оказалась более спокойной, чем та, которой первоначально опасались в НКИД. Содержание ответной ноты Польши и меры, принятые польскими властями, вполне удовлетворили руководителей советской дипломатии. Антонову-Овсеенко было указано воздержаться от предъявления новых претензий (в частности, от требования смертного приговора для М.Лемыка)[1343].

1 ноября 1933 г.

2. – О переговорах с поляками об авиалинии (т. Уншлихт).

Подтвердить прежнюю линию Политбюро о смешанном акционерном обществе.

Выписки посланы: т.т. Уншлихту, Крестинскому.

Протокол № 148 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 1.11.1933. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 15. Л. 111.

Переговоры о воздушной линии Варшава – Москва были начаты в конце октября 1933 г., несмотря на стремление Польши ускорить заключение воздушной конвенции с СССР. 22 октября в Москву прибыл начальник польской гражданской авиации полк. Ю. Филипович, однако, советские органы оказались не готовы к немедленному открытию переговоров.

Штаб РККА 23 октября доложил свои предложения по оптимальному с его точки зрения проведению маршрута для трассы Варшава – Москва; согласование между Штабом и ГУГВФ вопросов о маршруте, выделении посадочных площадок и их оборудовании было завершено лишь 4 ноября[1344].

Более серьезным препятствием оказался вопрос об организационно-правовой схеме управления воздушной линией. Насколько удалось установить, Политбюро никогда не принимало официального постановления о необходимости создания смешанного акционерного общества для советско-польской авиалинии по примеру советско-германской компании «Дерулюфт». Вероятно, такие указания были даны Кремлем в иной форме и позднее «легализованы» ссылкой на «прежнюю директиву Политбюро», либо «инстанция» придала старому решению о «Дерулюфте» смысл прецедента для последующих соглашений с другими странами.

Польская сторона предлагала иной способ организации сообщения – путем параллельного и поочередного обслуживания линии (система «пула» или «сообщества»), как это было принято на всех иных европейских линиях (в том числе, с участием немцев). По заключению польского Министерства коммуникации, отказ от этого общепринятого механизма в пользу советского варианта потребовал бы от Польши дополнительных расходов (около полумиллиона злотых)[1345]. Однако ознакомление польских специалистов с оборудованием московского аэродрома и организацией полетов советской гражданской авиации вызвало у них отрицательное впечатление и склонило к выдвижению компромиссной концепции создания постоянного согласительного и надзорного органа, способного регулировать вопросы, возникающие при параллельной эксплуатации линии ведомствами двух стран[1346].

Возникшие разногласия имели очевидную политическую подоплеку. 23 октября (вероятно, в связи с прибытием в Москву Филиповича) французский посол Ш. Альфан сообщил Литвинову о желании Франции принять непосредственное участие в организации и эксплуатации линии Варшава – Москва. Это предложение подтверждало пожелания, ранее высказанные Котом и Шомье и изложенные в записке Литвинова в Политбюро 21 сентября 1933 г. К тому же сообщение посла было сделано в преддверии доверительных бесед Литвинова с Поль-Бонкуром, в ходе которых впервые возникла тема возобновления франко-русского союза, направленного против Германии. Поэтому французское предложение не могло не вызвать позитивного отклика со стороны НКИД. Руководители Польши, напротив, опасались, что непосредственное франко-советское сближение приведет к умалению роли Польши и ослабит ее позиции в Центрально-Восточной Европе. Предложенная ими система «пула» должна была привести к зависимости французской стороны от договоренностей с Варшавой, тогда как советская схема смешанного общества открывала путь к трехстороннему соглашению.

Это разногласие выявилось уже 28 октября 1933 г.[1347], а на следующий день Ю. Бек в телеграфной инструкции поручил посланнику в Москве сопротивляться французско-советскому нажиму и отстаивать первоначально контуры двустороннего соглашения. Польские дипломаты полагали, что правительство Франции повело себя нелояльно и бестактно, не сообщив союзнице о намерении обсуждать с СССР устройство линии Париж – Прага – Варшава – Москва и были недовольны, что советская сторона с легкостью взяла назад предварительное согласие на двустороннюю договоренность с Польшей. Ю. Лукасевич предсказывал, что предпринятая Францией и СССР попытка оказать на поляков давление в этом вопросе, «несомненно, не будет последней» и что, «если мы уступим, то побудим наших западных друзей и восточного соседа к повторению этого эксперимента»[1348].

Другим аспектом политической дискуссии вокруг организации авиалинии являлось состояние германо-польских отношений. 25 октября Лукасевич со ссылкой на «известие из Варшавы» заявил Стомонякову, что «из-за Берлина» (где проходили переговоры о германо-польской воздушной конвенции) вопрос о советско-польском соглашении по авиалинии «стал очень актуальным»[1349]. Польская дипломатия пыталась таким образом ускорить начало деловых переговоров с руководителями гражданской авиации СССР, однако эта информация способна была лишь насторожить советское политическое руководство. Оно было информировано «из разных источников о том, что подготовляется заключение пакта о ненападении между Германией и Польшей»[1350], и опасалось, что Польша использует «советскую карту» для достижения modus vivendi с Германией в ущерб интересам Советского Союза. В этом контексте вариант смешанного общества свидетельствовал бы о серьезности сотрудничества Польши и СССР, тогда как нежелание поляков отказаться от система «пула» укрепляло подозрения, что они заинтересованы, прежде всего, в краткосрочном политическом эффекте от воздушного соглашения с Советами. Действительно, переговоры об установлении авиалинии между столицами Польши и СССР сопровождались слухами о налаживании между ними широкого военного сотрудничества. По утверждению советника немецкого посольства в Варшаве, такие слухи «усиленно распространяли» «поляки», и в Берлине складывалась «уверенность в том, что эти слухи соответствуют действительности»[1351].

На заседании 29 октября, Филипович и Лукасевич добились того, что «советская сторона перестала принципиально отстаивать свою концепцию и согласилась рассмотреть по существу» польское предложение. Оно включало новые проекты межгосударственного соглашения, соглашения Министерства связи Польши с ГУГВФ СССР о порядке эксплуатации авиалинии (включая создание совместного надзорного органа), соглашения между Лотем и Аэрофлотом о финансовом вкладе сторон[1352]. Эти материалы должны были быть получены Начальником ГУГВФ И. Уншлихтом 31 октября 1933 г. и, по всей вероятности, явились основанием для представления им соответствующего запроса в Политбюро.

14 ноября 1933 г.

Опросом членов Политбюро

96/82. – О торговом договоре с Чехословакией.

1) Считать целесообразным регулирование торговых отношений с Чехословакией путем взаимного признания СССР и Чехословакии торгово-договорными странами в связи с тем, что договор от 5.VI.1922 содержит статьи по торговым вопросам.

2) Ввиду проявленной представителем чешского МИДа инициативы, поручить полпреду и торгпреду в ЧХС зондировать у чехпра возможность такого способа урегулирования торговых отношений между обоими странами.

Выписки посланы: т.т. Крестинскому, Розенгольцу.

Протокол № 149 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.11.1933. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 15. Л. 136.

Международно-правовой основой отношений СССР с Чехословакией вплоть до июня 1934 г. оставался заключенный 5 июня 1922 г. Временный договор между РСФСР и Чехословакией (и подписанный на следующий день аналогичный договор ЧСР и УССР). Взаимоотношения между СССР и Чехословакией до 1934 г. основывались на заключенном 5 июня 1922 г. Временном договоре между РСФСР и Чехословакией. Договор признавал за гражданами ЧСР и органами советского правительства право на ведение экономической деятельности в другой стране на правах юридических лиц, однако никоим образом не определял условий ее осуществления или способов регулирования. «Всякая торговая деятельность, – гласило ключевое положение Договора, – должна производиться согласно законам каждой из Договаривающихся сторон»[1353].

Возможность заключения торгового договора с середины 1920-х гг. неоднократно рассматривалась в двусторонних торговых и дипломатических контактах. Инициатива неизменно исходила со стороны Чехословакии, стремившейся таким путем обеспечить увеличение советских заказов. В Праге полагали, что заинтересованность СССР в установлении полных дипломатических отношений создает возможность для получения от него компенсаций в форме выгодного для ЧСР торгового договора. К лету 1928 г. стороны согласовали программу и порядок ведения переговоров, однако затем МИД Чехословакии предложил вести торговые переговоры дипломатическим путем и по сокращенной программе. Политбюро, следуя совместным рекомендациям НКИД и НКТ, отклонило это предложение Э. Бенеша[1354]. В 1929–1933 гг., несмотря на существенную совместимость хозяйственных потребностей двух стран, в их экономических отношениях продолжался застой. За эти годы советский импорт из ЧСР составил 96,5 млн. рублей (т. е. менее 0,7 % общего ввоза в СССР). «Мы исключительно плохо знаем чехословацкую технику, которая стоит на очень высоком уровне, – позднее констатировал полпред в Праге. – Годами пренебрегали»[1355]. С другой стороны, вывоз из Советского Союза в ЧСР составил за эти годы лишь 20 млн. рублей, что приводило к огромному (в относительных цифрах) отрицательному сальдо[1356].

В марте 1932 г. совещание торгпредов СССР в странах Центральной Европы, проведенное в Берлине заместителем наркома внешней торговли Вейцером, постановило «просить у руководящих инстанций разрешение о переговорах с чехословацким правительством по ряду экономических вопросов». Это обращение совпало с обострением политических взаимоотношений между Москвой и Прагой в связи с «делом Ванека»[1357]. Руководители НКИД сочли нужным оставить предложение НКВТ без последствий, ибо вести экономические переговоры, «когда у нас имеется такое напряженное состояние наших отношений с Чехословакией, совершенно невозможно»[1358]. В сентябре 1932 г. Москва разрешила полпреду Аросеву и торгпреду Килевицу начать переговоры о правовом статусе торгпредства в Праге[1359]. Интересующие СССР вопросы получили на них частичное разрешение, чехословацкая сторона не отказалась от ряда прежних требований (уплата торгпредством налога с оборота и др.). В связи с этим заведующий политическим отделом МИД Чехословакии Велнер 16 января официально предложил Аросеву и Килевицу «начать общие переговоры о [торговом] договоре, о Торговом представительстве и о налогах». Советская сторона выразила согласие, однако дело ограничилось дискуссией с Велнером 23 января по поводу уплаты торгпредством налога с оборота и необходимости соглашения о статусе торгпредства[1360].

В 1933 г. политические отношения двух стран быстро улучшались. В марте Э. Бенеш внес предложение о заключении пакта ненападения между СССР и странами Малой Антанты; 4 июля эти государства подписали предложенную СССР конвенцию об определении агрессии. Тем самым был актуализирован вопрос о взаимном признании (главным препятствием к нему оставалась неурегулированность бессарабской проблемы)[1361], и, с точки зрения Праги, о заключении торгового договора между ЧСР и СССР. Советское руководство продолжало исходить из того, что торговым переговорам и акциям культурного сближения с Чехословакией должно предшествовать установление дипломатических отношений. В правительственной Москве считалось, что правительство Чехословакии в силу ее ухудшающегося международного положения нуждается в советской поддержке, и, следовательно, в интересах нормализации дипотношений необходимо временно воздерживаться от обсуждения развития экономических связей, тем более, что на переговорах о заключении торгового договора, «чехи обязательно поставили бы вопрос о соотношении между экспортом и импортом»[1362]. На удовлетворение такого пожелания советская сторона заранее отказывалась пойти, намереваясь «добиваться льгот для нашего экспорта на том основании, что в течении последних лет Чехословакия имела постоянный активный баланс [в торговле. – Авт.] с СССР». Поэтому, будучи заинтересованы в том, чтобы пользоваться в Чехословакии правами страны, имеющей с нею торговый договор, НКИД и НКВТ считали переговоры о торговом договоре заведомо обреченными на провал[1363]. Изменение политической ситуации в Европе, однако, подталкивало СССР к улучшению отношений с Чехословакией, и летом 1933 г. Москва заявила о «желании, чтобы это улучшение было дополнено и хозяйственным сближением». Как сообщил первый заместитель наркома Крестинский советнику миссии Й. Кошеку в начале августа 1933 г., «политическое руководство, говорят [sic], дало комиссариату внешней торговли указание, чтобы при закупках в большей мере, чем прежде, обращалось внимание на Чехословакию». Находившемуся в те дни в Москве директору Витковицких заводов Ф. Луцеку в НКВТ подтвердили, что «действительно получили указание, о котором говорил г-н Крестинский», указав при этом, что передача заказов из Германии в Чехословакию вызывает большие затруднения – технология значительной части фабрик обеспечивается немецкими инженерами, познания которых относительно требуемой номенклатуры поставок в основном не выходят за рамки германского рынка; к тому же, заказы на 1933 г. уже выданы. В итоге Витковицким заводам пришлось довольствоваться контрактом на поставку 1400 тонн жести и железоизделий[1364].

Между тем, в советско-чехословацких отношениях продолжали накапливаться проблемы и недоразумения, вызванные практикой выдачи разовых разрешений и лицензий[1365], в 1933 г. товарооборот упал до 6 млн. рублей. Этой совокупностью обстоятельств объясняются как появление в МИД ЧСР идеи соглашения с СССР о признании друг друга «торгово-договорными странами» (которую представил Александровскому от своего имени политический референт Восточного отдела МИД Благош в сентябре-октябре 1933 г.), так и внимание, проявленное к ней в Москве.

Руководители наркоматов внешней торговли и иностранных дел пришли к согласованному предложению о поиске компромиссного варианта урегулирования торговых отношений, которое было передано в Политбюро. По утверждению Крестинского, принятое опросом членов Политбюро предложение НКИД и НКВТ, было предварительно «обсуждено инстанцией»[1366]. Вероятно, это произошло во время часового пребывания Крестинского у Сталина, в кабинете которого находились Микоян, Каганович, Молотов и Зеленский, вечером 13 ноября[1367]. Разъясняя суть постановления Политбюро Крестинский указывал полпреду, что обмен декларациями о признании друг друга торгово-договорными странами «имел бы для нас смысл лишь в том случае, если бы в результате этого Чехословакия предоставила нам по нашим экспортным товарам те же пониженные тарифные ставки» и другие преимущества, которыми пользуются «настоящие торгово-договорные страны». Москва опасалась создать в МИД ЧСР впечатление, будто она берет на себя инициативу начала переговоров о торговом договоре, пусть и в урезанном виде. Поэтому постановление Политбюро содержало ссылку на статьи Временного договора 1922 г., а перед полпредом ставилась задача «навести Благоша на то, чтобы он поставил перед Вами этот вопрос»[1368].

Согласие относительно базирования двусторонней торговли на принципе наибольшего благоприятствования было достигнуто между представителями СССР и Чехословакии еще в ходе неофициальных предварительных переговоров в Женеве в 1928 г. В Праге, однако, опасались, что, «поскольку всей торговлей СССР ведает государство и она осуществляется государственными органами, в то время как в ЧСР торговля является совершенно свободной, содержание клаузулы о наибольшем благоприятствовании было бы в этом смысле односторонним и не в пользу ЧСР»[1369]. Чехословацкие представители рассчитывали компенсировать эту «односторонность» установлением контингентов на экспорт товаров в СССР, тогда как советская сторона была озабочена своим отрицательным балансом, сохранявшимся в торговле с Чехословакией до начала 1934 г. Вероятно, под влиянием этих соображений руководство МИД Чехословакии воздержалось от предложения о взаимном установлении режима торгово-договорных стран; проведенный полпредом зондаж не дал позитивных результатов[1370].

2 декабря 1933 г. состоялось заседание Коллегии НКИД, на котором были обсуждены проблемы экономических взаимоотношений, в частности, с Чехословакией. В обсуждении принял участие полпред в Праге С.С. Александровский. Коллегия приняла решение «не давать чехам заказов, по крайней мере первый квартал 1934 г.» и посоветовала сократить численный состав пражского торгпредства (НКВТ распорядилось сократить его штаты на 40 %). Цель этих мер состояла в том, что используя обстановку экономического кризиса, указать чехословацким промышленникам и государственным деятелям на «невозможность для них рассчитывать на развитие хозяйственных взаимоотношений в созданных ими условиях трактовки нас как бездоговорной страны». Побочным эффектом сокращения советских заказов должна была стать активизация сторонников признания СССР. При этом приходилось учитывать представляемые НКВТ и его берлинским центром «народнохозяйственные интересы», в результате чего торгпредство за первое полугодие 1934 г. выдало заказов на 650 тыс. рублей (при экспортной выручке в 100 тыс. рублей)[1371]. Тем не менее, по данным чехословацкой статистики в январе-апреле 1934 г. в ЧСР было ввезено советских товаров на 36 млн. к.ч., а экспортировано из нее в СССР – на 9 млн. к.ч. (по данным торгпредства это соотношение составляло даже 6:1 или 7:1).

В начале 1934 г. Э.Бенеш, в связи с вручением им проекта торгового договора, предпринял попытки возродить интерес Советов к ограниченному соглашению о предоставлении друг другу прав торгово-договорных стран[1372]. Стойкое нежелание Москвы до установления дипломатических отношений обсуждать договор о Чехословакии, ее растущее отрицательное торговое сальдо и холодность, проявлявшаяся полпредом в отношении компромиссного предложения Бенеша, побудили МИД ЧСР обратиться к представителю НКВТ в Праге. 25 мая 1934 г. заместитель экономического отдела МИД Глосс заявил торгпреду Килевицу о готовности «вернуться к вопросу о временном урегулировании торгово-политических вопросов путем взаимного признания торгово-договорными странами»[1373]. Сделанное накануне взаимного признания де-юре и после передачи в Москву проекта торгового договора, предложение Глосса не вызвало интереса со стороны советского руководства, подобного тому, какой был проявлен к этой идее в ноябре 1933 г., и не имело каких-либо последствий. Таким образом, наркоматы иностранных дел и внешней торговли в своей практической деятельности с декабря 1933 г. не считали нужным руководствоваться рассматриваемым постановлением Политбюро. После того, как беседы Александровского с Благошем, проходившие во второй половине ноября, не дали желаемого результата, НКИД и НКВТ выработали иную тактику (и проводили ее на протяжении полугода, невзирая на попытки Бенеша вернуться к идее соглашения о статусе торгово-договорных стран). В результате значение постановления Политбюро «О торговом договоре с Чехословакией» для советской внешней политики сказалось лишь в расширении возможностей советских представителей уклоняться от настояний Праги на заключении такого договора, что отчасти уменьшило влияние разногласий по этому поводу на развитие политических взаимоотношений[1374]. Разрешение торгово-политических проблем в отношениях с Чехословакией Москва отложила до лета-осени 1934 г.[1375].

15 ноября 1933 г.

Опросом членов Политбюро.

100/86. – О воздушной линии Краков – Харьков.

Предложение поляков об организации воздушной линии Краков – Харьков отклонить.

Выписки посланы: т.т. Уншлихту, Крестинскому.

Протокол № 149 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.11.1933. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 15. Л. 137.

В первой половине ноября в Москве продолжались переговоры и неофициальные беседы между руководителями гражданской авиации Польши и СССР (Филиповичем и Уншлихтом), к которым подключились как дипломаты (Крестинский, Стомоняков, Лукасевич), так и военные (Тухачевский, Егоров, Райский). Несмотря на благоприятную атмосферу обсуждения, договоренность не была достигнута из-за настойчивого отклонения польскими представителями варианта смешанного общества и стремления СССР привлечь к соглашению Францию[1376]. Авторитетный представитель «Газеты Польской» в Москве Ян Берсон (Отмар), на которого была возложена задача поддержания доверительных контактов Варшавы с Радеком, как личным уполномоченным Сталина, признавал, «что он в сущности не понимает, почему польская сторона не идет на образование смешанного общества» и соглашался с тем, что «с точки зрения политической форму смешанного общества надо предпочесть всякой другой»[1377].

Вероятно, к середине ноября польские представители в неофициальной форме выразили готовность уступить СССР в вопросе об организации смешанного общества по управлению воздушным сообщением Варшава – Москва в случае проведения дополнительного маршрута между Краковом и столицей УССР. Тем самым могли быть удовлетворены как польские претензии в связи с отказом об организации обменной выставки в Харькове[1378], так и более широкие пожелания Польши о признании Москвой допустимости ее прямых контактов с Советской Украиной. Между тем, при поощрении ЦК ВКП(б) и по его прямым указаниям, в ноябре 1933 г. в политической пропаганде на Украине усилились предостережения по поводу агрессивных замыслов западного соседа[1379]. Принятие польского предложения в значительной степени лишало бы оправдания проводимые в УССР крутые меры по подавлению «правонационалистических элементов» и, вероятно, в связи с этим, было отвергнуто. Неясно, когда и в какой форме представители ГУГВФ информировали польских партнеров об этом решении Политбюро.

Переговоры об установлении прямого воздушного сообщения между Польшей и СССР закончились безрезультатно[1380].

23 ноября 1933 г.

Опросом членов Политбюро

75/56. – О Совпольторге.

Ликвидировать Совпольторг.

Выписки посланы: т.т. Розенгольцу, Крестинскому.

Протокол № 150 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.12.1933. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 15. Л. 145.

Повторное решение Политбюро о ликвидации Совпольторга было принято вопреки соглашению от 17 февраля 1933 г. о продлении действия учредительного договора до начала 1935 г.[1381] Причины, побудившие НКВТ СССР и Политбюро ЦК ВКП(б) еще до истечения этого срока распустить советско-польское торговое товарищество, в точности установить не удалось. По данным МИД Польши в 1933 г. СПТ выполнил план экспортных и импортных операций на 70–72 %, т. е. работал успешнее, чем в предшествующем году[1382], однако обязательства, принятые советской стороной по соглашению 17 февраля 1933 г., могли оказаться для нее излишне обременительными.

Толчком к постановке вопроса о будущем «Совпольторга» явилось заявление министра торговли и промышленности Ф. Зажицкого, сделанное 2 сентября 1933 г. торгпреду А.К. Абелю. Министр предложил план действий, в соответствии с которым «Польросс» и «Совпольторг» подлежали ликвидации, функции варшавского торгпредства расширялись, а между двумя странами заключался торговый договор[1383]. Между тем, ни в польских, ни в советских правительственных кругах не было выработано ясной позиции относительно желательности заключения советско-польского торгового договора. Советские представители в Варшаве полагали, что в договоре «мы заинтересованы больше, чем поляки»[1384], однако окончательного решения по этому в Москве принято не было[1385].

1 декабря член Коллегии НКВТ Дволайцкий сообщил коммерческому советнику польской миссии в Москве Жмигродскому о решении ликвидировать Совпольторг, не касаясь при этом перспектив заключения торгового договора. Оно оказалось неожиданным для польской стороны, которая ожидала приезда в Варшаву, для обсуждения плана торговых операций на 1934 г., председателя СПТ М.И. Фирсова. Посланник Ю. Лукасевич выразил недовольство этим решением, заявив, что оно «произведет тягчайшее впечатление [в Варшаве. – Авт.], будет воспринято как радикальный поворот политической линии». Советские представители объясняли ликвидацию Совпольторга исключительно коммерческими соображениями и ссылались на мнение министра торговли «о ненужности Совпольторга». По утверждению Антонова-Овсеенко, ликвидация СПТ «ничуть не означала намерения ослабить торгработу с Польшей, но лишь ввести ее в более нормальные формы»[1386].

Заявление полпреда выражало, по всей вероятности, его надежды на скорое вступление в переговоры с Польшей о заключении торгового договора, что предусматривалось августовским решением Коллегии НКИД[1387]. Однако, несмотря на повторную передачу этого вопроса в Политбюро, он не был им рассмотрен. Вероятно, убедившись в неприязненной реакции Варшавы на ликвидацию СПТ и в невозможности открытия переговоров о советско-польском торговом договоре, руководство Наркомата внешней торговли СССР 13 декабря в частном порядке информировало А. Жмигродского о возможности сохранения Совпольторга при условии сближения в его балансе объемов закупок и продаж. 28 декабря коммерческий советник сообщил Дволайцкому, что польское правительство готово к ведению переговоров об условиях сохранения СПТ[1388].

После нескольких недель неопределенности советская сторона отказалась от этой идеи и приступила к ликвидации советско-польского торгового акционерного общества. 27 января 1934 г. состоялось «общее собрание акционеров» (Дволайцкий и Фирсов – с советской стороны, Касперович и Зябицкий – с польской), на котором была согласована ликвидационная процедура и создана ликвидационная комиссии под председательством Фирсова[1389].

16 декабря 1933 г.

Опросом членов Политбюро

81/56. – О соглашении с Эстонией.

1) Предложить Наркомвнешторгу принять меры к продлению на 1934 г. соглашения с Эстонией от 23 декабря 1932 г.

2) Разрешить Наркомвнешторгу в случае необходимости согласиться на импорт из Эстонии в половинном размере всего нашего экспорта (а не только экспорта т. наз. лицензионных товаров).

Выписки посланы: т.т. Розенгольцу, Литвинову.

Протокол № 151 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 20.12.1933. – РГАСПИ. Ф. 17. On.162. Д. 15. Л. 153.

Вопрос о пролонгации т. н. «временного соглашения о товарообороте» был поставлен в двусторонних отношениях еще двумя месяцами ранее. В ноябре 1933 г. первый секретарь полпредства А.И. Антипов сообщал в Москву о тех вопросах, которые более всего будут интересовать эстонцев на будущих переговорах. Поскольку в Эстонии количество «монополизированных товаров», т. е. тех, на импорт которых Таллин выдавал разрешения, неуклонно сокращалось, то эстонцы, по его мнению, потребуют установления соотношения не только к монополизированным, но и ко всем товарам, и будут «частично применять принцип контингентов[1390].

23 ноября покидавший свой пост торгпред Н.В. Гаврилов выступил в Таллине на отчетном собрании «Эстонско-Всесоюзносоветской [sic] торговой палаты». Возможно в силу того, что он разделял мнение руководства НКВТ на развитие торговли с Эстонией и не считал нужным учитывать заинтересованность НКИД в развитии отношений с этой страной, присутствующие услышали из его уст: расширение Ленинградского и Мурманского портов свидетельствует о том, что эстонцам больше нечего надеяться на советский транзит. Это, сделанное «по необъяснимым причинам, заявление вызвало недовольство полпредства»[1391].

5 декабря, на следующий день после подписания советско-латвийского торгового договора[1392], министр иностранных дел Эстонии Ю. Сельямаа жалуясь на перегруженность в связи с торговыми переговорами с Англией, Литвой и Финляндией, между прочим, заметил, что поскольку СССР заключил торговый договор с Латвией, Эстонии то же надо будет требовать тех же условий[1393]. Такая постановка вопроса была крайне нежелательна для Москвы. В качестве способа ухода от обсуждения с Таллином вопроса о торговом договоре и была пролонгация соглашения 1932 г. Принятым Политбюро решением санкционировалось начало переговоров. 23 декабря 1933 г. торгпред и министр народного хозяйства Эстонии обменялись нотами о продлении на 1934 г. торгового соглашения от 23 декабря 1932 г.[1394]. Успешному развитию двусторонних хозяйственных связей мешали, прежде всего, отсутствие у СССР возможностей как для наращивания экспорта, так и для размещения заказов, а также внутриполитическая ситуация в самой Эстонии. Зимой 1934 г. была достигнута договоренность о визите в Таллин А.П. Розенгольца, однако его эстонский коллега с радостью ухватился за сообщение о том, что по некоторым причинам глава НКВТ вынужден отложить свой визит. Для Сельтера, жившего, как и все эстонцы, в ожидании того, кто же придет в Таллине к власти, вести переговоры с Советами, завершение которых не обрушило бы лавины советских заказов, политически дальновиднее было воздержаться от общения с большевиками. Переговоры велись на протяжении всего 1934 г., и только в конце этого года было подписано трехлетнее хозяйственное соглашение.

19 декабря 1933 г.

Опросом членов Политбюро

99/74. – О Франции.

Дать т. Довгалевскому для ответа Бонкуру следующие директивы:

1) СССР согласен на известных условиях вступить в Лигу Наций (об условиях см. ниже).

2) СССР не возражает против того, чтобы в рамках Лиги Наций заключить региональное соглашение о взаимной защите от агрессии со стороны Германии.

3) СССР согласен на участие в этом соглашении Бельгии, Франции, Чехословакии, Польши, Латвии, Литвы, Эстонии и Финляндии или некоторых из этих стран, но с обязательным участием Франции и Польши.

4) Переговоры об уточнении обязательств в будущей конвенции о взаимной защите могут начаться по представлении Францией, являющейся инициатором всего дела – проекта соглашения.

5) Независимо от обязательств по соглашению о взаимной защите, участники соглашения должны обязаться оказывать друг другу дипломатическую, моральную и, по возможности, материальную помощь также в случаях военного нападения, не предусмотренного самим соглашением, а также воздействовать соответствующим образом на свою прессу.

6) СССР вступит в Лигу Наций при выполнении следующих условий:

[…]

д) СССР будет настаивать на восстановлении с ним нормальных отношений всеми остальными членами Лиги, или, в крайнем случае, на включение в устав Лиги или на проведение собранием Лиги постановления о том, что все члены Лиги считают восстановившими между собою нормальные дипломатические отношения и взаимно признавшими друг друга.

Выписки посланы: т. Литвинову.

Протокол № 151 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 20.12.1933.– РГАСПИ. Ф. 17. On. 162. Д. 15. Л. 154–155[1395].

Возможность заключения договора о взаимной помощи между СССР и Францией обсуждалась с июля 1933 г. Многие важные детали ранней стадии переговоров (июль-октябрь 1933 г.) остаются неизвестны[1396]. В конце октября М.М. Литвинов, находившийся в Париже по пути в Вашингтон, с санкции Политбюро принял приглашение министра иностранных дел Франции Ж. Поль-Бонкура, который «вновь говорил о необходимости подумать нам и Франции» о «взаимной помощи в дополнение к пакту о ненападении» и о вступлении СССР в Лигу Наций[1397]. Спустя четыре недели Москва поручила полпреду Довгалевскому вступить в соответствующие переговоры с Поль-Бонкуром[1398]. Согласно более поздней французской интерпретации, Москва (по крайней мере, М.М. Литвинов) считала наиболее предпочтительным вариантом договора безопасности двусторонний советско-французский пакт взаимопомощи (подобный тому, какой действительно был впоследствии заключен), тогда как МИД Франции добивалось многостороннего соглашения с участием союзных Франции государств Восточно-Центральной Европы (однако, насколько правдива эта версия и какую стадию взаимных консультаций она отражает, остается неясным).

Составленное в осторожных выражениях («взаимная защита» вместо обсуждавшейся assistance mutuelle – взаимной помощи), это решение знаменовало решительный отход от практики неучастия в многосторонних политических соглашениях. Немедленно, вслед за решением «О Франции» Политбюро опросом утвердило постановление об иных «вопросах тов. Литвинова». Ему поручалось «ответить Турции согласием на участие в пакте о ненападении между Турцией, Персией, Афганистаном, Ираком, Англией и СССР с тем, чтобы инициатива осталась за Турцией и Персией»[1399] (это соглашение, известное позднее, как Саадабский пакт, не было заключено). Еще более важной санкционированная Политбюро акция была для советской политики в Европе. В Москве отдавали себе отчет в рискованности вступления в переговоры с Францией о региональном соглашении о взаимной помощи, поэтому, сообщая о решении высшего политического руководства, полпред В.С. Довгалевский заявил Генеральному секретарю МИД А. Леже: «Чтобы достичь искреннего сближения нужна воля, нужно не останавливаться на полпути, не сворачивать в сторону. Стремление к искреннему и прочному сближению с Францией для СССР в значительной степени будет зависеть от той заинтересованности к этому сближению, которую он обнаружит, от тех гарантий, которые обеспечат ему развитие соглашения, учитывая создаваемые правительственной французской нестабильностью риски; условием этой политики взаимного доверия между двумя странами также стала бы разносторонняя и длительная практика, и в такой политике, в которой Россия, со своей стороны, была бы готова взять на себя обязательства без каких-либо колебаний и ограничений, Франции следует ясно осознавать взаимные интересы, чтобы не допустить в какой бы то ни было области ущемления интересов своего партнера»[1400]. Одной из главных трудностей намеченного соглашения являлось определения круга стран-участниц. После дезинтеграции западных областей Российской империи возобновление франко-русского союза оказывалось невозможно, без обеспечения участия в нем граничивших с Германией новых государств Восточно-Центральной Европы, в первую очередь Польши. В то время, как А. Леже и политический директор МИД Франции П. Баржетон считали необходимым вовлечение Польши в договор с СССР, министр Ж. Поль-Бонкур представлял его как «сходное с тем, который связывает нас с Польшей», если возможно, координированное и также подписанное ею. Эти колебания отразились в беседах Поль-Бонкура с полпредом в декабре 1933 г.[1401] Между тем, соглашение с Парижем без польского участия являлось неприемлемым для СССР уже по той причине, что географическая неосуществимость советских гарантий Франции, несомненно, являлась мощным фактором в пользу ее фактического отказа от союза с ним, и решение Политбюро определило участие Польши в будущем пакте как conditio sine qua non.

Противоположным было отношение Москвы к участию Румынии, о котором упоминалось в предварительных консультациях в Париже. Как показали последующие переговоры, за неупоминанием этого государства в постановлении Политбюро стояло стойкое неприятие ее приглашения в намеченный региональный пакт[1402]. Возможно, эта позиция объяснялась не только опасениями исказить региональный характер договора и изменить его антигерманскую направленность, но и желанием изолировать Бухарест от союзных ему Франции, Польши и Чехословакии. Сообщая 28 декабря о решении советского руководства, полпред привел некие «доводы отрицательного свойства не только в отношении Румынии, но и Чехословакии» (возможно, они ограничивались констатацией отсутствия взаимного признания де-юре)[1403]. Участие в региональном (восточноевропейском) пакте одной из участниц Рейнского пакта 1925 г. – Бельгии было с порога отвергнуто Парижем, и к этому вопросу советская сторона более не возвращалась.

Поначалу французский министр иностранных дел «приветствовал мысль Москвы о включении в число предполагаемых участников соглашения государств Прибалтики»[1404]. Стремление советского руководства включить в региональное соглашение страны восточной Балтики находилось в соответствии с подготавливаемыми на рубеже 1933–1934 гг. инициативами по активизации политики СССР Прибалтике[1405] и на протяжении последующих лет оставалось одной из постоянных задач советской дипломатии. Однако Франция отвергла концепцию предоставления своей гарантии странам Прибалтики, что сделало их участие в многостороннем пакте взаимной помощи окончательно невозможным[1406]. Сдержанная позиция Парижа в отношении прибалтийских государств выявилась зимой 1934 г., когда в европейских политических кругах широко обсуждалось сделанное СССР предложение Польше о выступлении с совместной декларацией о гарантии независимости государств Балтии. Так, в феврале 1934 г. главе французской миссии в Таллине были направлены инструкции, согласно которым тот должен был избегать создания впечатления в эстонского правительства, что правительство Франции предпримет хотя бы какие-то шаги, даже неофициальные[1407].

Вопрос об участии в пакте Литвы, Латвии, Эстонии и Финляндии был поднят Литвиновым во время его встречи с Л. Барту 18 мая 1934 г. в Ментоне. Нарком настойчиво интересовался позицией правительства Франции по вопросу об участии балтийских государств в пакте взаимопомощи. Л. Барту попытался уйти от ответа, заявив, что пакт с Россией он рассматривает как связующее звено системы восточной безопасности с системой западной безопасности, закрепленной актами Локарно, которое имеет собственную ценность. Однако Литвинов настаивал: его заботит ситуация с балтийскими государствами, какие гарантии получат они, например, Литва, которая не граничит даже с Россией, или Финляндия? Сославшись на необходимость выработки подходящей формулы, чем должны будут заняться по возвращении в Париж Баржетон и А. Леже, глава Кэ д’Орсэ ответил: «Совершенно очевидно, что мы не сможем предоставить нашу гарантию балтийским государствам, как мы предоставим ее России… но если Россия даст гарантию балтийским государствам, не пойдет ли наша гарантия России косвенным образом на пользу и им?[1408] Литвинов высказался за поиск формулы, которая позволила бы сделать участниками пакта балтийские государства. На его вопрос, что если другие государства, например Румыния, захотят присоединиться к пакту, Барту ответил, что рассматривает этот пакт, как пакт региональный, как Локарно для Северо-восточной Европы, тогда как Румынию более интересует Центральная Европа и Балканский пакт[1409]. За беседой Литвинова и Барту последовала встреча Р. Массигли и Б. Штейна, результаты которой нашли свое отражение в т. н. «схеме, переданной Литвинову французской стороной в качестве aide-mémoire. В числе участников пакта региональной помощи в нем, помимо Германии, СССР, Польши и Чехословакии, упоминались также и все государства Востока Балтики, причем нападение на одно из прибалтийских государств (в том числе и Финляндию) должно было рассматриваться как нападение на всех них и служить основанием для оказания им помощи[1410]. Однако уже 6 июня Литвинов, сообщая в Москву об одобрении французским кабинетом продолжения переговоров о советско-французском пакте, отмечал что «на помощь Прибалтике Франция согласиться, однако, не может»[1411].

Продолжительное время Польша, Чехословакия, Балтийские страны не ставились в известность о советско-французских контактах по вопросу регионального пакта. Советская дипломатия ограничивалась зондажем позиций Польши и государств Прибалтики. Информирование эстонского и латвийского правительств было сведено к минимуму. Неудовольствие таким положением в дипломатичной форме высказал Литвинову министр иностранных дел Эстонии Ю. Сельямаа во время своего визита в Москву в конце июля 1934 г. Выразив свою признательность наркому и Л. Барту за «усилия по обеспечению Прибалтики министр добавил, что «отношение Эстонии к пакту положительное, но надо еще иметь материалы для изучения, а между тем Эстония не имеет даже французского документа»[1412]. Во изменение декабрьского решения 1933 г., 25 августа 1934 г. Политбюро дало согласие на вступление СССР в Лигу Наций до заключения пакта о взаимной помощи с участием Франции. В новом перечне условий присоединения Советского Союза к Лиге пункт о необходимости принятия ею решения о взаимном дипломатическом признании членами этой организации не упоминался. Отказ от этого условия мог быть вызван как пониманием нереалистичности соответствующей части постановления от 19 декабря, так и тем обстоятельством, что в первой половине 1934 г. СССР установил нормальные дипломатические отношения с Венгрией (5 февраля), Румынией и Чехословакией (9 июня).

1 января 1934 г. Опросом членов Политбюро

94/75. – О выпуске польского приложения к «Литературной газете».

1) Разрешить выпустить польское приложение к Литературной газете, в котором будут помещены статьи польских авторов.

2) Для редактирования этого приложения составить редакционный комитет из представителей: Культпропа ЦК ВКП(б), редакции «Известий», редакции «Литературной газеты» и НКИД.

3) Признать необходимым отпуск бумаги и средств для обеспечения выпуска этого приложения.

Протокол № 152 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 20.1.1934. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 937. Л. 22.

В конце октябре 1933 г. вышел в свет специальный выпуск «Литературных известий» (Wiadomości»), посвященный развитию советской литературы и включавший, в частности, статью К. Радека «Культура победившего социализма». По договоренности с редакцией этой газеты (достигнутой, вероятно, вторым секретарем полпредства – уполномоченным ВОКС в Варшаве Б.Н. Николаевым), за этим должна была последовать аналогичная акция по ознакомлению советской общественности с современным состоянием польской литературы. Эти договоренности вписывались в планы «культурного сближения», намеченные в ходе визита заведующего БМИ ЦК ВКП(б) в Варшаву в июле 1933 г.

По-видимому, выпуск в СССР публикации польских авторов первоначально предполагалось осуществить в конце 1933 г. Дело затянулось. 19 декабря 1933 г., в беседе с членом Коллегии НКИД польский посланник Ю. Лукасевич «вновь поднял вопрос об издании “польского номера” “Литературной газеты”». «В ответ на мое сообщение: что я не мог еще добиться результатов от наших компетентных органов, – говорится в записи Стомонякова, – он заявил, что решение необходимо принять поскорее, ибо номер желательно выпустить в январе, или, самое позднее, в феврале». В высказываниях Лукасевича просматривалось желание видеть материалы польских писателей опубликованными не позднее официального визита в Москву министра иностранных дел Ю. Бека (сроки которого согласовывались)[1413].

Причины, по которым разрешение на эту культурно-политическую акцию, задерживалось, вероятно, были вызваны как поступавшими в Кремль противоречивыми сигналами о характере перемен во внешней политике Польши на рубеже 1933–1934 гг., так и желанием сохранить чистоту идеологических риз. Принятое по инициативе НКИД[1414] решение несло отпечаток компромисса: план издания специального номера «Литературной газеты» был трансформирован в выпуск «польского приложения» к ней, что открывало широкие возможности маневра в отношении его объема и тиража.

Однако, и в урезанном виде этот проект в 1934 г. не был осуществлен. Согласно объяснениям 1-го Западного отдела НКИД, к приезду Бека материалы из Польши не были получены. В последующие месяцы польское представительство в Москве вело переговоры «за спиной НКИД», непосредственно с редакцией «Литературной газеты». Только осенью 1934 г. «мы узнали, что материалы давно уже находятся в редакции» и «стали форсировать» издание польского номера, желая «избавиться от этой неприятной обузы», писали полпреду заведующий Отделом и референт по Польше, указывая, что «в изменившейся политической обстановке» «против издания польского номера имеются серьезные возражения» и придется вновь обращаться в Политбюро[1415].

В начале лета 1935 г. Москва вернулась к принятому полутора годами позже решению. При этом, наряду с интересами поддержания отношений с симпатизирующими СССР польскими писателями, несомненно, учитывались внутренние и международные перемены в положении Польши. Завершение переговоров о замене Восточного Локарно советско-французским и советско-чехословацким договорами о взаимной помощи СССР позволило наркому Литвинову выразить надежду, что «прекращение полемики по поводу Восточного пакта само по себе позволит установить более спокойные и корректные отношения между СССР и Польшей»[1416]. Запрос в Политбюро о публикации, посвященной польской литературе был возобновлен. 25 июня опросом членов Политбюро было принято постановление «О польском номере «Литературной газеты»: «Разрешить выпуск номера»[1417] (несмотря на формулировку этого пункта, речь по-прежнему шла о публикации приложения к газете, а не ее специального номера).

Публикация была произведена в середине июля 1935 г. в пятистах экземплярах, распространенных, главным образом, заграницей и среди дипломатического корпуса в Москве (в продажу и к подписчикам приложение не поступило); часть представленных поляками материалов была проигнорирована. Эти обстоятельства не остались тайной для польской общественности (тем более, что вступительная редакционная статья носила острополемический характер). Literacki» назвали происшедшее «обычным мошенничеством»[1418].

17 января 1934 г.

Опросом членов Политбюро

195/176 – О Прибалтике.

I. Политические мероприятия.

1. Вопрос о приглашении в Москву лидеров Финляндии, Эстонии, Латвии, Литвы и об ответных визитах т. Литвинова – отложить.

2. Осуществить частично предложение о поездке по СССР группы лидеров финляндских политических партий. Не возражать против поездки их в Карельскую республику, если на этом будут настаивать.

3. Считать целесообразной поездку в Москву группы видных политических и общественных деятелей Латвии.

4. Пригласить группу высших военачальников Латвии, в частности, пом. нач. штаба ген. Гартмана.

5. Пригласить в Москву начальника литовского штаба генерала Кубелюнаса.

6. Организовать поездку в СССР группы видных политических и общественных деятелей Эстонии.

II. Экономические мероприятия.

7. Предусмотреть заказы в Финляндии в первом квартале на 209 тыс. руб. Тов. Розенгольцу предоставить номенклатуру этих товаров.

8. Предусмотреть заказы в Латвии в 1-м квартале на 200 тыс. руб. Номенклатуру выработать т.т. Розенгольцу и Микояну и согласовать с т. Литвиновым.

9. Предусмотреть заказы в Эстонии в 1-м квартале на 200 тыс. руб. Тов. Розенгольцу предоставить номенклатуру этих товаров.

10. Предусмотреть заказы в Литве в 1-м квартале на 200 тыс. руб. Тов. Розенгольцу предоставить номенклатуру этих товаров.

III. Мероприятия по общественно-культурной линии.

11. Признать принципиальную признательность [sic] взаимного обмена гастролями артистов между СССР и Прибалтикой, а также посылку туда для выступлений советских ученых и артистов (без обмена). Предложить секретариату ЦК разрешать такие вопросы в ускоренном порядке при условии отсутствия для нас валютных расходов и отсутствия персональных возражений против отдельных поездок.

По Финляндии.

12. Разрешить приезд в СССР экскурсии финских журналистов, предложив ее устроить одновременно с поездкой политических деятелей (см. выше п. 2) и на тех же условиях.

13. Организовать на началах взаимности доклады финляндских ученых-геологов и полярных исследователей в Географическом обществе в Ленинграде и Арктическом Институте, а также доклады наших ученых в Финляндии, в первую очередь проф. Самойловича и Визе.

14. Считать целесообразным присвоить звание членов-корреспондентов Академии Наук: проф. Гельсингфорского Университета Лахтила (анатом), проф. Вайно Таннер (геолог) и проф. Пальмгрен (археолог).

15. Разрешить приезд в СССР группы финляндских писателей.

16. Считать целесообразной организацию на началах взаимности советской выставки искусств в Гельсингфорсе и финляндской выставки в Москве и Ленинграде.

17. Предложить Наркомпросу принять предложение финляндского министра просвещения о присылке в Финляндию видного советского педагога для прочтения цикла лекций о постановке школьного дела в СССР (Кандидатуру согласовать с т. Кагановичем).

По Латвии.

18. Разрешить экскурсию в СССР виднейших латвийских журналистов, согласно предложений Латвийского посланника.

19. Разрешить устройство в Москве в феврале-марте выставки латвийской живописи и графики, согласно предложению Латпра.

20. Организовать ответную выставку советской графики в Риге, а также выставку советской книги.

По Эстонии.

21. Организовать экскурсию в СССР виднейших Эстонских журналистов.

22. Организовать в Эстонии выставку советской графики и советской книги.

По Литве.

23. Организовать экскурсию литовских журналистов в СССР.

24. Организовать в Литве выставку советской графики и советской книги.

Выписки посланы: т.т. Литвинову – все; Розенгольцу – п.п. 7, 8, 9, 10.

Протокол № 152 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 20.1.1934, – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 15. Л. 166–167.

С весны 1933 г. советская дипломатия и политическое руководство с возрастающей тревогой следили за переменами в положении балтийских государств, которые рассматривались как первоочередной объект германской и национал-социалистической экспансии. Наряду с международно-политическими акциями (заключение Лондонских конвенций об определении агрессии и др.), Москва наметила некоторые шаги по хозяйственному сближению со странами Прибалтики[1419] и вступила в консультации с Польшей о совместном противостоянии действиям по подрыву независимого существования малых балтийских государств и Финляндии.

В регионе развивается процесс «переоценки всех ценностей и проверки того, что прежде всегда считалось непреложным», резюмировал член Коллегии НКИД Б.С. Стомоняков в ноябре 1933 г., особо отмечая «неприятную» тенденцию «роста влияния Германии вследствие поворота к ней Крестьянского союза в Латвии и аграриев в Эстонии, заинтересованных жизненно в германском рынке»[1420]. Месяц спустя в письме полпреду в Риге он повторял: «Поскольку во внешней политике прибалтийских государств, несомненно, происходят новые процессы, сдвиги и поиски новых путей, – мы все должны внимательным образом собирать информацию, чтобы не быть застигнутыми врасплох какими-нибудь неожиданностями. В настоящее время ни в чем нельзя быть уверенным и теперь, больше чем когда бы то ни было, предубежденность в отношении тех или иных политических концепций может только повредить правильной оценке ситуации и принятию правильных решений»[1421]. Действительно, к середине января 1934 г. стало очевидным, что возобновился приостановившийся в последние недели 1933 г. процесс нормализации отношений между Варшавой и Берлином (оценивавшийся в Москве, как «польско-германское сближение» или, по меньшей мере, как «зигзаг польской политики»[1422]), тогда как перспектива польско-советской декларации о Прибалтике, с 3 января обсуждавшаяся европейской печатью, с каждым днем становилась все более иллюзорной. В середине декабря 1933 г. Политбюро приняло решение о вступлении в переговоры с Францией с целью заключения соглашения «о взаимной защите», участниками которого должны были стать и все четыре государства восточной Балтии[1423]. В январе 1934 г. эти переговоры по существу не начались, и никто не мог предсказать, когда и чем они завершатся.

С другой стороны, тревога традиционных национальных элит из-за усиления радикальных (в том числе, прогерманских группировок) и новых угроз безопасному существованию малых стран открывала перед СССР дополнительные возможности. Во всех прибалтийских столицах с опасением отнеслись к советскому и польскому демаршу относительно декларации двух держав в пользу независимости стран региона, подозревая, что дело может закончиться установлением советско-польского протектората[1424]. Вместе с усиливающейся уклончивостью Польши, эти сомнения и страхи подталкивали СССР к самостоятельному выступлению в роли не только сторонника, но и защитника сохранения статус-кво в восточной Балтии. Уже в конце декабря 1933 г. в докладе ЦИК СССР нарком М.М. Литвинов, вслед за привычным утверждением, что Финляндия, Эстония, Латвия и Литва «все больше проникаются убеждением в нашем абсолютном миролюбии, доброжелательности к ним и заинтересованности в сохранении ими полной экономической и политической независимости», с небывалой заботливостью заверил балтийских соседей: «Но мы не только заинтересованы, но и озабочены этим. Мы следим не только за явлениями, представляющими для этих стран внешнюю опасность, но и за развитием внутренних политических процессов, которые могут способствовать потере или ослаблению независимости»[1425]. Заявка на новую роль Москвы в регионе некоторыми политическими кругами Таллина и Риги была воспринята как намек на возможность использования неопределенности внутриполитической ситуации в прибалтийских странах. По сообщению полпредства в Таллине, генерал Й. Лайдонер (один из претендентов на президентский пост), выступая в узком кругу, заявил, что «за словами т. Литвинова о внутреннем положении в Эстонии… кроется опасность оккупации Эстонии со стороны СССР в случае усиления движения ветеранов [вапсов. – Авт.] Поэтому генерал Лайдонер дал указание руководителям ветеранов иметь это ввиду и “не шуметь”»[1426]. В конце января 1934 г. министр иностранных дел Эстонии Ю. Сельямаа прямо заявил полпреду, что Москва должна быть заинтересована, чтобы К. Пятс стал президентом, попросив при этом ускорить передачу из советских архивов фотокопий документов о роли Пятса в национальном революционном движении в Эстонии[1427]. Остается не вполне понятным, насколько искренней была громко заявлявшаяся тревога советских руководителей относительно активизации правых и пронацистских сил в регионе[1428]. Во всяком случае, идя по этому пути, Москва получала шанс обрести новых друзей и укрепить свое влияние в восточной Балтии[1429].

Осуществление системы мер по активизации советской политики в Прибалтике, разработка которой велась под руководством Б.С. Стомонякова с осени 1933 г., превращалось в масштабную и неотложную задачу. Уже в начале октября Стомоняков готовил к постановке в ближайшее время перед Коллегией НКИД и в «правительстве» вопрос «о нашей экономической политике в Прибалтике в период второй пятилетки» (необходимость этого объяснялась усилением активности Англии и Германии)[1430]. В октябре-декабре в 1 Западном отделе НКИД активно обсуждалась программа развития культурных контактов с прибалтийскими странами. Одновременно изучались возможности укрепления политических связей с прибалтийскими государствами (в частности, осенью 1933 г. прорабатывался вопрос о приглашении в Москву начальника обороны края Балиса Гедрайтиса и других деятелей Литвы)[1431]. Судя по всему, к концу декабря 1933 г. Б.С. Стомоняков располагал полностью разработанной программой; 7 января 1934 г. он сообщал, что внесенные им предложения приняты Коллегией НКИД и передаются на обсуждение «сессии»[1432]. Вероятно, они вносились в Политбюро в расчете, на рассмотрение их на заседании 10 января. Однако «инстанция» перенесла очередное заседание на 20 января[1433] и приняла предложения НКИД опросом. Возможно, причиной этого явилась занятость руководителей ЦК и организационная суета перед началом открывавшегося 26 января «съезда победителей».

Затруднительно определить, были ли эти предложения подвергнуты изменениям при рассмотрении в Коллегии НКИД. Однако несомненно, что Политбюро внесло в представленную программу коррективы, одобрив ее «в основном»[1434]. Главное из «политических мероприятий» – приглашение в СССР «лидеров» четырех балтийских стран, ни один из которых в этом качестве прежде не посещал Советский Союз, было «отложено». Как это нередко случалось, «откладывание» граничило со «снятием вопроса» (впервые главы правительств прибалтийских государств посетили Москву в 1939–1940 гг.). Под «лидерами», как показывает упоминание об «ответных визитах» т. Литвинова, могли пониматься и министры иностранных дел Финляндии, Латвии, Эстонии и Литвы. Однако даже в феврале 1934 г. Стомоняков о возможности их приглашения отзывался как о сырой идее. Несомненно, неторопливость в вопросе с приглашениями «лидеров» объяснялась внутриполитическими процессами в Эстонии и Латвии, которые зимой 1934 г. приобрели такой характер, что становился актуальным вопрос о возможности быстрых радикальных политических перемен. (Правда, с подачи латвийского посланника А. Бильманиса 17 января НКИД предложил полпредам в Стокгольме и Хельсинки прозондировать возможность заезда в Москву министра иностранных дел Латвии В. Салнайса, возвращавшегося из Швеции через Ленинград; Салнайс отклонил предложение, сославшись на необходимость присутствовать на открытии сессии сейма)[1435]. Вопрос о приглашении министров иностранных дел стал активно обсуждаться в НКИД лишь с марта 1934 г. В итоге главы внешнеполитических ведомств Эстонии и Литвы совершили официальные поездки в Москву в конце июля – начале августа; Рига не приняла тогда приглашения.

Неопределенность внутриполитической ситуации в Эстонии и Латвии отразилась в расплывчатости поручения о приглашении в СССР «политических и общественных деятелей этих государств»[1436]. Неясно, кого из руководителей политических партий Финляндии намеревались пригласить приехать в СССР. В декабре 1933 г. НКИД обращался в ОГПУ с запросом дать свое заключение на возможность приезда в Ленинград крупного деятеля прогрессивной партии, главного редактора столичной «Helsingin Sanomat» Эльяса Эркко. (ИНО ОГПУ не возражало; однако речь не шла о посещении Эркко Карелии)[1437].

С неопределенностью в вопросе о приглашении политических деятелей контрастирует четкость планов военных визитов, хотя вероятность осуществления их в ближайшем будущем была не велика. Москва могла быть уверена в благоприятном отклике на приглашение посетить СССР лишь литовских военных. В конце декабря 1933 г. литовский посланник предлагал «установление контакта между литовской армией и Красной армией с тем, чтобы последняя интересовалась бы и была в курсе оборонительных возможностей Литвы»[1438]. Из литовских военных деятелей в Москве поначалу собирались пригласить «неизменно благоприятно относящегося к нам и влиятельного начальника обороны края» (военного министра) Балиса Гедрайтиса[1439]. К генералу Петрасу Кубелюнасу, судя по всему, в руководстве РККА относились с меньшими симпатиями (когда в мае 1933 г. дебатировался вопрос о приглашении на маневры литовской военной делегации, Стомоняков выражал сомнения в том, что Ворошилов одобрит приглашение начальника генерального штаба)[1440]. Несмотря на санкционирование «инстанцией» приглашения П. Кубелюнаса, НКИД стремился отложить визит генерала, поскольку, после приезда в Москву Ю. Бека, приезд начальника литовского генштаба мог быть истолкован как антипольская и антигерманская манифестация[1441]. После попытки военного переворота в Литве (6–7 июня 1934 г.), к которой оказался причастен Кубелюнас, он был уволен в отставку, и прежнее приглашение потеряло смысл.

Если решение пригласить в Москву начальника генштаба Литвы являлось актом, направленным на развитие дружественных отношений между армиями двух стран, то идея посещения СССР группой латвийских военачальников знаменовала принципиально новый шаг в отношениях с Прибалтикой. (По этой причине в НКИД считали нежелательным посещение Кубелюнасом Москвы одновременно с начальником генштаба Латвии Гартманом[1442] или сразу после его визита, что способствовало фактической отмене приезда литовского генерала). В этом отношении согласие Политбюро подтверждало линию, намеченную постановлением о визите в СССР представителей латвийских ВВС и о назначении советского военного атташе в Ригу после пятилетнего перерыва[1443]. Упомянутый в новом решении генерал Мартине Хартманис (Хартман, Гартман) с января 1934 г. занимал пост начальника генерального штаба. В Москве, надо думать, памятовали о его родственных отношениях с лидером Крестьянского союза К. Ульманисом, который (по выражению первого секретаря полпредства), таким образом «прибрал сильнее к рукам генштаб». 22 марта 1934 г. посланник Латвии А. Бильманис сообщил НКИД, что М. Хартманис, в принципе, согласен приехать в Советский Союз, но желал бы совместить свой приезд с поездкой кого-нибудь еще из начальников генеральных штабов Балтийских государств (тем самым, латыши намекали на желательность приглашения в Москву и начальника штаба эстонской армии Реека)[1444]. Приезд Хартманиса был запланирован на конец апреля – начало мая, однако, поездка сорвалась (как считал Стомоняков, отчасти из-за прямолинейности военного атташе в Риге Сухорукова, который «немного форсировал события и тем самым «вызвал настороженность у недоверчивых латышей»). 15 мая К. Ульманис совершил государственный переворот, существенно повлиявший и на советско-латвийские отношения: главный ориентир внешней политики Латвии начал смещаться в сторону Германии. К тому же, Хартманису пришлось перенести болезненную хирургическую операцию. Сроки его визита были вновь перенесены (с конца июля – начала августа 1934 г. на 1935 г., а затем еще на год).

Руководителей эстонской армии в Москву приглашать пока не собирались. В январе 1934 г. внутриполитическая ситуация в Эстонии была настолько сложной, что никто не мог сказать, состоятся ли после референдума (на котором получил одобрение предложенный вапсами проект конституции) выборы первого президента страны. Весь дипломатический корпус в Таллине гадал, договорятся ли между собой К. Пятс и Й. Лайдонер, что могло бы воспрепятствовать избранию кандидата вапсов генерала Андреса Ларка. В возможность совершения Пятсом государственного переворота верили немногие. При любом исходе президентских выборов перестановки в составе высшего командования были неизбежны – начальник штаба армии генерал Юхан Тырванд не устраивал никого из возможных победителей. Другим мотивом умолчания о военных деятелях Эстонии в «прибалтийской программе Политбюро» могло явиться традиционное предубеждение, вызывавшееся тесными связями между вооруженными силами Эстонии, Польши и Финляндии.

Попытка внести плановое начало в торговые сношения с Прибалтикой и увязать их с политическими инициативами обернулась «уравнительным подходом» к государствам региона, что, вероятно, явилось результатом обсуждения предложений НКИД в ЦК ВКП(б) (или их оценки наркоматом внешней торговли). Предложение НКИД сосредоточиться на закупках преимущественно сельскохозяйственных продуктов[1445] не нашло отчетливого выражения в постановлении Политбюро, сохранившем определение номенклатуры за НКВТ (неясно, кому именно «тов. Розенгольцу» поручалось «предоставить номенклатуру этих товаров» и подразумевало ли это консультации с Наркоминделом). Как и в 1932–1933 гг. особое внимание Политбюро проявило к торговым отношениям с Латвией: к работе привлекался нарком снабжения А.И. Микоян, ее результаты надлежало согласовать с НКИД (характерно, что традиционный оппонент Розенгольца Стомоняков был заменен руководителем наркомата).

В действительности, в первом полугодии 1934 г. увеличение объемов закупок продовольствия произошло лишь в торговле с Финляндией, и то благодаря способности торгпредства выдать дополнительные заказы за счет выручки от продажи принадлежащего СССР здания в Хельсинки[1446]. Полностью оправдался прогноз Стомонякова, сделанный им еще в конце 1933 г. в письмах полпредам в Риге, Таллине и Каунасе, предвидевшего проблемы с предоставлением крупных заказов прибалтийским государствам и предлагавшего «попридержать» имеющиеся, чтобы приступить к их размещению позднее.

План «мероприятий по общественно-культурной линии» не выходил за рамки традиционной советской практики организации «культурного сближения» (наподобие того, которое в 1933–1934 гг. проводилось в отношении Польши). Своеобразие намеченных акций состояло преимущественно в утверждении Политбюро характерных для работы ВОКСа планов (впрочем, без свойственных им дат проведения мероприятий) и их общерегиональном масштабе. Новым элементом являлась и организационная директива Секретариату (проанализировать ее исполнение на доступном материале не удалось). Стомоняков не изменил своей резко отрицательной позиции по отношению к предложению полпредства в Хельсинки о создании Общества друзей СССР в Финляндии[1447] и не включил этот пункт в предлагавшуюся программу мер, хотя несколькими месяцами ранее сам затрагивал вопрос об «оживлении идеи создания общества сближения с СССР»[1448].

Инициатива поездки в СССР финских журналистов исходила от шефа отдела печати МИД Финляндии К.Н. Рантакари и с самого начала приветствовалась НКИД[1449]. Сомнения вызывали лишь сроки ее осуществления (до обсуждения на Коллегии НКИД поездка журналистов не увязывалась с приглашением политических деятелей). Официальное приглашение финским журналистам было направлено от имени председателя Журнально-газетного объединения М.Е. Кольцова.

5 апреля в Ленинград прибыла группа из 22 человек. Помимо Рантакари, в нее вошли председатель Союза журналистов Финляндии Ю. Сойни, директор Финляндского бюро печати (телеграфное агентство Финляндии) Берг, главные редакторы газет А. Аалтонен («Kansan työ»), А. Андерсон («Hufvudstadsbladet»), Бруммер («Karjala»), Инкеройнен («Kauppalehti»), депутат парламента Карьялайнен («Lapin kansa»), Ф. Керянен («Etelä Suomen sanomat»), А. Килпи («Suomen sosiaalidemokratti»), Клемола («Lahti»), Коскикаллио («Maaseudun tulevaisuus»), депутаты парламента Тайвола («Turun sanomat») и З. Ханнула («Pohjolan sanomat». Эта авторитетная делегация побывала в Москве и на Украине (включая Днепрогэс) и 17 апреля вернулась на родину.

На смену ей 20 апреля прибыла делегация представителей эстонской прессы – директор Эстонского телеграфного агентства Корнель, редактор «Vaba maa» Лааман, ответственный редактор «Päevaleht» Таммер, корреспонденты других газет. (В отношении приглашения эстонских журналистов (как и военных деятелей) в НКИД имелись некоторые колебания, вызванные ожиданием победы вапсов на выборах Главы государства (22–23 апреля) и Государственного собрания (29–30 апреля). Соглашаясь с мнением руководства, что ради политического эффекта приезд журналистов лучше приурочить к 1 мая, полпред СССР в Таллине А.М. Устинов, тем не менее, советовал организовать поездку в более ранние сроки (до проведения выборов)[1450].

21 апреля в Москве приветствовали латвийских журналистов (директор Латвийского телеграфного агентства К. Розе, первый секретарь отдела прессы МИД В. Янкавс, председатель союза журналистов и писателей Я. Париетис, представители различных латвийских газет – Я. Озолс, К. Скальбе, Э. Вирза, О. Лиепиньш, А. Циелавс и др.) За исключением экскурсий по Москве, в дальнейшей поездке по СССР (Харьков и Крым) эстонская и латвийская делегации одновременно посещали одни и те же «объекты социалистического строительства». К 1 мая обе группы вернулись в Москву, а 4 мая отбыли из Ленинграда – соответственно в Таллин и Ригу. Тем временем в СССР уже находилась прибывшая 29 апреля группа литовских журналистов (директор Литовского телеграфного агентства (Эльта) Тураускас, представитель военной прессы Степонайтис, а также редактора и корреспонденты ряда газет: Герутис, Кардялис, Гружас, Рубинштейнас и др.) Программа поездки по территории СССР отличалась от программы латвийской и эстонской групп лишь посещением Ростова-на-Дону (Москва желала увеличить экспорт в Литву агрегатов «Ростсельмаша»). Оценить политический эффект от этих «экскурсий» по Советскому Союзу крайне затруднительно, в случае с латвийской делегацией он был ничтожен: через неделю после ее возвращения Ульманис совершил государственный переворот и ввел жесткую цензуру печати.

Из трех упомянутых финских ученых предписание об избрании в АН СССР в 1934 г. было выполнено лишь в отношении профессора В. Таннера[1451]. В Москве были признательны ему, за обращение (первым среди иностранных ученых) с просьбой принять участие в советской научной экспедиции на Землю Франца-Иосифа, на которую продолжала претендовать Норвегия: обращение крупного финского ученого-географа означало своеобразное общественное признание суверенитета СССР над этим островом[1452]. О доверии к Таннеру «компетентных органов» свидетельствует выданное ему в 1928 г. разрешение ОГПУ углубляться на советскую территорию для проведения геолого-географических изысканий в районе Печенги[1453].

В решении Политбюро нашло изменение прежней позиции политического руководства в отношении приглашения делегации финских писателей («и им подобных» делегаций)[1454]; теперь их приезд считался желательным. Запланированная выставка советской графики экспонировалась в Финляндии на протяжении марта 1934 г., затем была перевезена в Таллин, где на ее открытии присутствовал Глава государства К. Пятс, к 1 мая экспозиция была перевезена в Тарту. Удалась и другая намеченная пропагандистская акция – 29 марта в присутствии министра просвещения Финляндии О. Мантере и полпреда Б.Е. Штейна командированный профессор Пинкевич (ректор 2-го МГУ) прочел финской аудитории доклад о системе народного образования в СССР.

Проведение в Москве выставки латвийского искусства («Рижская группа художников», «Независимые художники» и «Латвийские художники»), по времени совпало с переворотом К. Ульманиса и наметившимся серьезным изменением внешнеполитического курса Риги. Это свело политические дивиденды от «мероприятия» к нулю и повлияло на оценку латвийского искусства официальной критикой. Отметив как достоинство полное отсутствие мистических и «заумных сюрреалистических мотивов» и указав на превосходство советского искусства (латвийская живопись не развертывает «широких эпических полотен и не воодушевляет на героические подвиги»; «требования живописной тренировки глаза и технического совершенства кисти» стали для нее «высшими и единственными» законами»), критика провидела «при новейшем государственном курсе Латвии» следующие «вероятные вехи развития ее искусства: «национализм, насильственное насаждение патриотической патриархальной самобытности»[1455].

Независимо от того, в какой мере были реализованы замыслы этих и других «мероприятий по общественно-культурной линии», не может не вызывать удивление как их запоздалость с точки зрения долговременной работы по завоеванию симпатий к СССР, российской культуре и т. д., так и несоответствие этих стереотипных акций вызовам 1934 г., когда прибалтийские государства оказались перед одним из важнейших со времени обретения независимости выбором будущего пути. Хотя постановление 17 января не исчерпывало начатой Москвой «активизации» своей политики в Прибалтике[1456], крупнейшие козыри – установление прямого контакта советского руководства с политическими «лидерами государств Балтии и военачальниками, резкое увеличение заказов и придание им устойчивого, если не долгосрочного, характера – Кремль не смог или не пожелал использовать.

19 января 1934 г.

Опросом членов Политбюро

215/196. – О воздушной линии Москва – Варшава.

Вопрос снять.

Протокол № 152 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 20.1.1934. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 937. Л. 46.

В ноябре 1933 г. переговоры об установлении прямого авиасообщения между СССР и Польшей были прерваны[1457]. Согласно польской интерпретации, их возобновлению в декабре 1933 г. препятствовало «замедление» ответа со стороны СССР на сделанное ранее компромиссное предложение о создании единого административного центра авиалинии без наделения его правами смешанного общества[1458]. В 1 Западном отделе НКИД полагали, что «необходимо добиться сдвига в этом деле путем эвентуальных уступок Польше» (помета на документе свидетельствует о том, что в январе 1934 г. намечалось «совещание» на эту тему члена Коллегии НКИД Стомонякова и начальника Главного управления ГВФ Уншлихта; состоялось ли оно и каковы были результаты межведомственного обмена мнениями, установить не удалось)[1459].

Между тем, политические обстоятельства к рубежу 1933/1934 гг. существенно изменились по сравнению с летом 1933 г., когда в политических и военных кругах обеих стран возобновилось обсуждение проекта прямого воздушного сообщения между Польшей и СССР. Руководство НКИД продолжало считать необходимым активизацию сотрудничества с Польшей в различных областях, 20 января 1934 г. Коллегия утвердила для внесению «в сессию» предложения о расширении военных контактов, заключении джентльменского соглашения о взаимной информации в отношении Германии и иных шагах навстречу Варшаве. Постановление Политбюро, вероятно, явилось реакцией на одно из многочисленных обращений НКИД конца 1933-го – начала 1934 г. о развитии советско-польского сотрудничества[1460].

Большинство обсуждавшихся с весны 1933 г. акций по двустороннему сближению были блокированы Кремлем без принятия официальных постановлений. В связи с переговорами о досрочном продлении советско-польского пакта ненападения, Политбюро санкционировало некоторые из намеченных ранее соглашений, однако крупнейшие из них (торговый договор, авиационная конвенция) поддержки ЦК ВКП(б) не получили.

В обращении к руководству ЦК ВКП(б) в мае 1934 г. Литвинов напомнил об инициативах, выдвинутых как польским правительством, так и советскими органами (НКИД и ВОКС), на осуществление которых не было получено санкции высшего политического руководства. Отдельно от других вопросов, по которым нарком просил принять положительное решение, фигурировала проблема советско-польского авиационного сообщения («Кроме перечисленных вопросов, остается вопрос о заключении воздушной конвенции, который представляет наибольший интерес для Польши»[1461]). Вероятно, у Литвинова были основания полагать, что согласие Сталина и его коллег на возвращение к переговорам на эту тему маловероятно. Так и произошло; январское постановление осталось в силе, и проект установления воздушного сообщения не был реализован ни на двусторонней, ни на трехсторонней (с участием Франции) основе.

9 июля 1935 г. поверенный в делах Польши в СССР известил НКИД, что польское правительство «берет обратно свой проект авиационной конвенции, врученный нам осенью 1933 г.»[1462]. В 1936 г. министерство иностранных дел и министерство коммуникации Польши вернулись к проблеме прямого авиасообщения между СССР и Польшей, исходя из того, что его отсутствие наносит ущерб политическим интересам обеих стран[1463]. В марте 1937 г. посольство Польши в Москве передало НКИД официальное предложение о возобновлении переговоров об организации воздушного сообщения между Варшавой и Москвой, старательно обходя при этом главное затруднение в переговорах 1933 г. – проблему определения организационной формы сотрудничества авиалиний «Lot» с «Аэрофлотом»[1464]. Новый раунд дискуссий также не привел к заключению соответствующего соглашения.

5 февраля 1934 г.

Опросом членов Политбюро

79. – Об импорте из Эстонии.

Утвердить следующий план импорта из Эстонии на I квартал 1934 г.

картофеля – 35 тыс. руб.

рогатый скот (голландский и красный датский) – 95 ««

свиньи – 30 ««

Трикотаж – 10 ««

Кожа подошвенная – 15 ««

опоек – 15 ««

_____________________________

200 тыс. руб.

Выписки посланы: т.т. Розенгольцу, Рудзутаку.

Протокол № 153 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) (решения за время с 21.1. по 10.2.1934) – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 15. Л. 187.

Данное постановление Политбюро, принятое в развитие решения от 17 января, скорее всего, было приурочено к предполагавшемуся в конце февраля – начале марта 1934 г. визиту главы НКВТ А.П. Розенгольца в Эстонию. Исходя из принятого Политбюро решения, полпред Устинов дал 17 февраля интервью «Päevaleht», в котором заверял в готовности СССР увеличить свой сельскохозяйственный импорт из Эстонии. Однако в конце февраля выяснилось, что в Таллине желали бы отсрочить приезд наркома. Министр народного хозяйства Эстонии Сельтер считал, что этот визит был бы более уместен тогда, когда сказался бы эффект от сделок за 4-й квартал 1933 г.[1465] Вероятнее всего, приезд А.П. Розенгольца стал нежелателен для эстонского правительства по внутриполитическим соображениям. Убедительную победу на предстоящих президентских и парламентских выборах в Эстонии предрекали вапсам, отношение которых и поддерживавших их слоев населения к Советской России, к коммунистам было резко негативным[1466]. В правительстве Пятса, судя по всему, были как сторонники того, чтобы использовать отношения с СССР в ходе предвыборной борьбы, так и противники. То, что Сельтер руководствовался именно этими соображениями, косвенно подтверждает мнение его коллеги – министра земледелия Тальца, заявившего в беседе с советским дипломатом, что он лично очень доволен советскими закупками в Эстонии[1467]. Если Сельтер был против приезда А.П. Розенгольца, то министр иностранных дел Ю. Сельямаа в феврале-марте 1934 г. добивался приезда в Таллин Карла Радека[1468]. Совершенный в марте Пятсом и Лайдонером государственный переворот сделал неактуальными оба этих визита.

19 февраля 1934 г.

Опросом членов Политбюро

65/45. – О польско-германском соглашении по ржи.

Разрешить Наркомвнешторгу вступить в переговоры с поляками и немцами о присоединении СССР к польско-германскому соглашению по ржи.

Выписки посланы: т.т. Розенгольцу, Крестинскому.

Протокол № 1 (особый заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 20.2.1934. – РГАСПИ. Ф. 17. On. 162. Д. 16. Л. 3.

Впервые вопрос об участии СССР в конвенции об экспорте ржи был рассмотрен в связи с подготовкой германо-польского соглашения о ржи, заключенного 17 февраля 1930 г. Неделей ранее Политбюро утвердило постановление «О ржи»: «Принять предложение т. Микояна насчет ржи»[1469]. Смысл и последствия этого постановления выявить не удалось.

Осенью 1933 г. польские представители обратились к Германии, а затем к СССР с предложением заключить соглашение о координации ржаного экспорта[1470]. 20 ноября 1933 г. Коллегия НКИД одобрила внесенный Экономической частью наркомата «проект ответа на запрос поляков». При передаче его польскому коммерческому атташе (советнику) в Москве А. Жмигродскому (и Риттеру в Берлине) НКИД поручал «подчеркнуть, что мы не связываем себя в отношении нашего окончательного присоединения к соглашению»[1471]. После состоявшихся на рубеже 1933–1934 гг. переговоров руководство НКИД сочло «желательным» присоединение СССР к польско-германскому ржаному соглашению «в случае отсутствия у НКВТ серьезных возражений экономического порядка»[1472]. Неизвестно, каким ведомством этот вопрос был внесен на утверждение Политбюро, судя по формулировке постановления, НКВТ не возражал против начала трехсторонних переговоров.

В последующие два месяца дискуссии с польской стороной, которые вел в Москве председатель объединения «Экспортхлеб» А.А. Киссин, не вышли за рамки предварительной стадии. В начале апреля 1934 г., подтвердив позитивное отношение советского правительства к соглашению об экспорте ржи («постольку, поскольку оно действительно должно было привести к повышению цен, без ущерба, однако, для других элементов, составляющих эту задачу»), Киссин указал на беспокоящие советскую сторону аспекты такого соглашения. Он выразил сомнение в эффективности трехстороннего соглашения, за рамками которого останется Венгрия, в 1933 г. экспортировавшая около 300 тыс. тонн ржи. Во-вторых, «учитывая географическое положение рынков, Советы очень сильно держатся за свои права, прежде всего, на финляндском рынке, и ни в коей мере не намерены от них отказываться». В-третьих, ссылаясь на немецко-голландское компенсационное соглашение, создающее Германии преимущества при экспорте ржи, советский представитель считал нужным рассмотреть способы обеспечения равенства всех экспортеров. До прояснения этих проблем, заявил Киссин Жмигродскому, СССР не может принять окончательного решения о присоединении к немецко-польской ржаной конвенции. Стороны договорились начать официальные переговоры в Варшаве в конце апреля[1473].

Исход трехсторонних переговоров, как и содержание принятого полутора годами позже решения Политбюро «О польско-германском ржаном соглашении»[1474], определить не удалось.

17 марта 1934 г.

Опросом членов Политбюро

161/141. – О литературной конвенции с Польшей.

Разрешить НКИД вступить в переговоры и заключить литературную конвенцию с Польшей.

Выписка послана: т. Литвинову.

Протокол № 3 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 20.3.1934.– РГАСПИ. Ф. 17. On.162. Д. 16. Л. 19.

Предположительно, это постановление явилось реакцией на записку М.М. Литвинова от 16 марта 1934 г. (№ 9608), в которой он просил руководство ЦК открыть возможность для осуществления инициатив, ранее обсуждавшихся представителями СССР и Польши (торговый договор и др.). Текст записки не выявлен.

К середине 30-х гг. двустороннее урегулирование проблемы авторских прав при публикации в СССР и Польше переводной литературы отвечало, в первую очередь, советским интересам (из 567 произведений, опубликованных в СССР в переводе с иностранных языков в 1933 г., только одно принадлежало современному польскому автору, в других странах было опубликовано 67 таких произведений)[1475].

Сведений о заключении советско-польской литературной конвенции не обнаружено.

18 марта 1934 г.

Опросом членов Политбюро

175/155. – О Прибалтике.

Принять предложение т. Литвинова по его записке от 17.III. с.г. с поправкой т. Сталина.

Выписка послана: т. Крестинскому.

Протокол № 3 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 20.3.1934.– РГАСПИ. Ф. 17. On. 162. Д. 16. Л. 19.

М.М. Литвинов в конце февраля– начале апреля был болен гриппом и работал дома (принимал коллег и т. д.) В наркомате его замещал Н.Н. Крестинский, этим объясняется адресация ему выписки из протокола Политбюро. Содержание обращения Литвинова в точности неизвестно, существо внесенных им предложений устанавливается по материалам НКИД.

Отказ Польши от совместной с СССР декларации о сохранении независимости прибалтийских государств (официально сообщенный НКИД 3 февраля) оказался подкреплен нежеланием Ю. Бека продолжать обсуждение этой темы в московских беседах середины февраля. «Чрезвычайно характерно, – выражал распространенное мнение Б.С. Стомоняков, – что, приехав в Москву, Бек не только решительно и окончательно отклонил какую-либо совместную акцию с нами для защиты независимости Прибалтики, но – что является еще более показательным – не поднял вопроса о конкретном сотрудничестве в области разоружения»[1476]. Единственным существенным результатом визита польского министра в СССР являлась договоренность о продлении советско-польского пакта ненападения на десятилетний срок. После возвращения Бека в Варшаву в двусторонних отношениях наступила пауза. Анализ польской общественной жизни приводил НКИД к заключению, что «мы имеем дело с директивой [Пилсудского. – Авт.] задержать дальнейшее сближение с СССР»[1477]. «Отсутствие до сих пор официального ответа поль[ского] пра[вительства] на предложение тов. Литвинова, – сообщал Стомоняков полпреду в Варшаве в середине марта, – показывает, что поляки не считают даже нужным особенно церемониться с нами. Мы считаем, однако, нецелесообразным проявлять дальше нашу заинтересованность в этом деле»[1478].

Советская дипломатия, таким образом, стояла перед необходимостью как адаптировать свою линию в отношении стран Прибалтики к ситуации сложившейся после подписания 26 января 1934 г. польско-германского соглашения о неприменении силы в двусторонних отношениях и срыва проекта советско-польской декларации о Прибалтике, так и изыскать способ оказания давления на Варшаву, выказывавшей предпочтение сближению к Берлином. Эта непростая задача облегчалась для советской дипломатии тем, что Рига, Каунас и Таллин разделяли беспокойство Москвы относительно последствий польско-германской декларации. Являясь декларацией, а не договором, она не содержала «обычной клаузулы об утрате пактом силы или о праве одной из сторон отказаться от пакта, если другая сторона нападет на какое-нибудь третье государство». «Невозможно представить себе, чтобы опущение этой клаузулы не имело специального значения… – выражал Стомоняков преобладавшее в европейских политических кругах мнение, – Это означает, что Польша будет соблюдать нейтралитет не только в случае германского вторжения в Австрию, но также и при германской агрессии против Литвы и вообще на Восток. Разногласия, которые могли бы при этом возникнуть, между Польшей и Германией, Польша обязана была бы на основе этого договора урегулировать путем переговоров с Германией»[1479].

В связи с этим в НКИД родилась идея предложить Литве, Латвии и Эстонии продлить срок действия двусторонних пактов ненападения, заключенных ими с СССР в 1932 г., на десятилетний срок. Судя по имеющимся материалам, именно эта инициатива была выдвинута М.М. Литвиновым в упомянутой записке от 17 марта (НКИД ходатайствует в правительстве о разрешении сделать предложения прибалтийским государствам о продлении пактов и о визите в Москву министров иностранных дел для подписания соответствующих протоколов, сообщал член Коллегии в Ковно)[1480]. Стомоняков ожидал решения «инстанции» в ближайшие дни; реакция Сталина последовала без всякого промедления. О характере внесенной им «поправки пока остается лишь догадываться. Несомненно, однако, что Генеральный секретарь пожелал выступить в роли соавтора этой обреченной на успех инициативы.

Она была сопряжена с пересмотром советской позиции в отношении Малого прибалтийского блока (Латвия, Эстония, Литва). Отказ от настороженного отношения к нему Б.С. Стомоняков в конце февраля называл «сырой идеей»[1481], но в начале марта был уже готов разделить мнение полпреда в Каунасе о желательности одновременного приезда в Москву министров иностранных дел трех балтийских стран (что способствовало бы укреплению планов прибалтийского блока)[1482]. М.М. Литвинов считал более подходящим пригласить в начале глав МИДов Латвии и Эстонии и лишь затем – Литвы. Дискуссии на этот счет продолжались, и спустя месяц после рассматриваемого решения Политбюро, Стомоняков писал полпреду в Риге: «По вопросу о малом прибалтийском блоке у меня тоже уже возникли мысли о перемене нашего отношения к сближению Литвы с Латвией и Эстонией в связи с изменением в нашу пользу соотношения сил между СССР и Польшей в двух последних странах. Мы уже обсуждали этот вопрос на днях, но не пришли еще к решению… Нужна максимальная осторожность»[1483].

20—21 марта 1934 г. советские полпреды в Риге, Каунасе и Таллине передали предложение советской стороны о продлении пактов ненападения на 10 лет в соответствующие министерства иностранных дел. В отличие от переговоров с Польшей о пролонгации пакта ненападения, начатых 25 марта и сопровождавшихся напряженными спорами, согласование протоколов о продлении пактов с тремя балтийскими странами не встретило никаких затруднений, и 4 апреля 1934 г. эти документы были подписаны М.М. Литвиновым и посланниками Эстонии, Латвии и Литвы в Москве.

Одним из аспектов «предложения т. Литвинова» являлся вопрос о привлечении к этой акции Финляндии. 27 марта, после того, как Рига и Каунас дали согласие на продление пактов ненападения, полпред Б.Е. Штейн получил инструкции разъяснить, что «мы не сделали Финляндии одновременного предложения только потому, что не хотели ее ставить в затруднительное положение, как это имело место при предыдущих аналогичных акциях» (проявленная Москвой деликатность содержала мстительный намек на разглашение МИД Финляндии сообщенного ему плана прибалтийской декларации Польши и СССР). «Если финляндское правительство желает продления пакта, мы немедленно сделаем ему официальное предложение», – обещал Стомоняков[1484]. Хельсинки было вынуждено поспешить, и 7 апреля Литвинов и Юрье-Коскинен подписали протокол о сохранении в силе советско-финляндского пакта ненападения вплоть до 31 декабря 1945 г.

26 марта 1934 г.

Опросом членов Политбюро

69/45. – О посольстве СССР в Варшаве.

Превратить нашу дипломатическую миссию в Варшаве в посольство с назначением туда послом т. Давтяна.

Протокол № 4 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 29.3.1934. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 942. Л. 13.

Предложение о придании миссиям обеих стран ранга «амбасад» неоднократно выдвигалось посланником С. Патеком и представителями МИД Польши. В начале 1930 г. Коллегия НКИД внесла соответствующее представление в Политбюро, которое постановило: «отложить»[1485].

К началу 1934 г. в НКИД полагали, что повышение ранга представителей в дипломатических контактах с Польшей окончательно назрело, тем более, что со смягчением польско-германских противоречий открывалась перспектива аналогичной договоренности между Варшавой и Берлином. В связи с ожидаемым визитом в СССР министра иностранных дел Польши, констатировали в 1 Западном отделе, «этот вопрос необходимо в срочном порядке протолкнуть в соответствующих инстанциях»[1486].

Действительно, в беседе с М.М. Литвиновым 14 февраля 1934 г. Ю. Бек «поднял вопрос о превращении дипломатических миссий в посольства». Нарком заверил, что «это предложение с нашей стороны препятствий не встретит, что об этом можно будет упомянуть в коммюнике, хотя нам нужно будет некоторое время для технической подготовки переименования нашего полпредства»[1487]. Таким образом, за полтора месяца до опроса членов Политбюро решение было фактически принято (и обнародовано в коммюнике об итогах визита Ю. Бека в Москву), однако руководство ЦК предпочло официально с ним не солидаризироваться.

Откладывание этой акции в последующие шесть недель вызывалось, вероятно, двумя обстоятельствами – тактической линией Москвы, которая в марте 1934 г. активно зондировала позицию Германии и балтийских стран и откладывала разрешение интересующих Польшу вопросов до внесения ею предложений о порядке продления советско-польского ненападения на десятилетний срок[1488] и подбором кандидата на пост первого посла СССР в Польше[1489]. Официальное объяснение задержки с санкционированием нового статуса советского представительства, данное Стомоняковым польскому посланнику («оформление этого вопроса задержалось исключительно вследствие болезни т. Литвинова»)[1490] вряд ли выдерживает критику[1491].

27 марта 1934 г.

Опросом членов Политбюро

83/59 – О Польше.

а) до выяснения позиции Прибалтийских стран, оттянуть наш ответ Лукасевичу.

б) Принять предложение Польши об обмене флотскими визитами и о посылке летной эскадрильи в Польшу, а также об обмене визитами высших представителей военных ведомств.

Выписки посланы: т.т. Литвинову, Ворошилову.

Протокол № 4 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 29.3.1934. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 16. Л. 29.

13—15 февраля 1934 г. состоялся первый визит польского министра иностранных дел в СССР. В ходе переговоров с Ю. Беком М.М. Литвинов предложил подумать о продлении советско-польского пакта ненападении, срок действия которого истекал в ноябре 1935 г., на десять лет. Выражая, в принципе, готовность на подписание такого акта, министр уклонился от выполнения пожелания Литвинова «увенчать этим актом» его пребывание в Москве. При последней встрече с Беком нарком сообщил ему, что «получил одобрение своего правительства» на свое предложение о продлении договора ненападения и оно может рассматриваться как официальное[1492]. Другой важный аспект пребывания полковника Бека в Москве состоял в удовлетворении «желания маршала продолжать контакт ответственных военных»[1493]. Министр встретился с высшим военным руководством (Ворошиловым, Тухачевским, Егоровым, Орловым, Буденным и др.), чему он придавал подчеркнуто большое значение[1494]. Еще ранее, исполнявший обязанности военного атташе Польши в СССР капитан Харланд передал в Отдел внешних сношений PBC СССР предложения «о дальнейшем развитии контакта между советскими и польскими военными», в частности об ответном визите в Польшу руководителя советской военной авиации Алксниса и об обмене специалистами по вопросам авиастроения (о чем говорилось еще при визите в Варшаву начальника ВВС УВО Ингауниса)[1495]. В протоколах Политбюро ни приглашение Ю. Бека в Москву, ни переговоры с ним (включая советскую инициативу о продлении пакта ненападения) не получили отражения.

20 февраля Ю. Лукасевич и М.М. Литвинов обсудили итоги поездки польского министра в Москву и вытекающие из нее практические шаги. Посланник дал понять, что Польша, неизменно отстаивавшая принцип одновременного политического соглашения СССР со всеми его западными соседями, может обусловить продление пакта ненападения с СССР продлением аналогичных советских пактов со странами Балтии, а также заключением советско-румынского договора. Одновременно он подтвердил заинтересованность Пилсудского и Бека в активизации контактов между армиями двух стран, в частности в прилете в Польшу советской эскадрильи (в качестве ответа на визит Л. Райского в ноябре 1933 г.) Воздерживаясь от реагирования на предложения о контактах между военными деятелями двух стран, Литвинов привел аргументы против увязки соглашения о продлении советско-польского пакта с отношениями между СССР и Румынией, Литвой, другими балтийскими странами[1496]. Четырьмя неделями позже он, однако, внес соответствующие предложения в Политбюро и получил его согласие[1497].

25 марта польский посланник официально представил члену Коллегии НКИД позицию своего правительства относительно продления пакта о ненападении. По существу советская сторона была поставлена перед выбором: согласиться на добавление к договору 1932 г., которым с 1935 г. он автоматически продлялся на неопределенное время, либо вступление в переговоры о новом десятилетнем сроке его действия при условии «синхронизации» пактов СССР с Эстонией, Латвией и Финляндией с продлеваемым советско-польским договором, а также согласия Москвы пересмотреть свой к польско-литовскому территориальному спору. Принятие первого варианта означало бы публичное унижение СССР, предложившим придать пакту ненападения с Польшей «возможно длительный характер» (подписанная 26 января 1934 г. польско-германская декларация о неприменении силы в двусторонних отношениях имела десятилетний срок действия). Выбор же в пользу переговоров о продлении договора на 10 лет, от чего Лукасевич «отговаривал» Стомонякова, ссылаясь на неизбежные «сложность и длительность таких переговоров», означало заранее ослабить переговорную позицию советской стороны и обречь ее на уступки в вопросах, касающихся политики СССР в Прибалтике[1498]. 20–21 марта полпреды СССР в Литве, Латвии и Эстонии предприняли демарши в пользу продления заключенных этими странами пактов с Советским Союзом, однако, к моменту обращения НКИД в Политбюро официальные ответы от них в Москве еще не получили[1499].

Одновременно, ссылаясь на договоренность между Ворошиловым и Беком во время его визита в Москву, Лукасевич поставил перед НКИД вопросы об организации и сроках ответного визита советского воздушного флота, обмене визитами военно-морских флотов и поездке в Польшу «одного из высших военачальников» СССР, за которой могло бы последовать посещение СССР заместителем военного министра Фабрициусом[1500]. Другие предложения о расширении военных связей (взаимные стажировки, приглашение «в Москву или на маневры» генералов Заморского и Ярнушкевича и т. д.)[1501] польский представитель не возобновлял.

Запись беседы Лукасевича со Стомоняковым была направлена Сталину, Молотову и Ворошилову (вероятно, с приложением инициативной записки НКИД). Одобренный ими маневр удался. Переговоры между Литвиновым и Лукасевичем об условиях пролонгации пакта ненападения были начаты лишь 2 апреля, когда обсуждение этой темы между СССР и балтийскими странами по существу закончилось. «Польша явно загнана нами в угол», – торжествовал нарком[1502]. 5 мая 1934 г. в Москве был подписан Протокол о продлении срока действия договора о ненападении между СССР и Польшей до 31 декабря 1945 г.

Вторая часть постановления Политбюро была реализована лишь отчасти (визиты «высших представителей военных ведомств» не состоялись ни в 1934 г, ни позднее).

9 апреля 1934 г.

Опросом членов Политбюро

130/112 – О торговле с Литвой.

Установить на II квартал 1934 г. план закупок в Литве за счет торгово-политического контингента в сумме 250 тыс. руб.

Выписки посланы: т.т. Розенгольцу, Молотову, Литвинову.

Протокол № 5 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.4.1934.– РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 16. Л. 36.

С конца 1933 г., из-за очередного обострения литовско-германских отношений в мемельском вопросе, экономическая ситуация в Литве стала ухудшаться. с целью оказания давления на Каунас, правительство Германии предприняло ряд экономико-политических мер (сокращение контингентов на импорт литовского масла, почти полное прекращение пограничного сообщения и др.) Литовское правительство рассчитывало, что, в связи с этим, СССР пойдет на некоторое увеличение своих закупок в Литве. 8 января 1934 г. у торгпреда Кушнера состоялась обстоятельная беседа с директором Торгового департамента министерства финансов Норкайтисом, который отметил, что в истекшем году дефицит торгового баланса Литвы в торговле с Советской Россией достиг 5 млн. лит, особенно его удручало то, что за последнее время Каунас вообще оставался в неведении относительно предполагаемых советских заказов. Литовская сторона готова была предоставить любые лицензии и пойти на создание привилегированного положения для экспорта любых советских товаров, но просила уже в январе осуществить закупки на 2 млн. лит. В противном случае выдача лицензий была бы прекращена[1503].

Обращения полпреда и торгпреда в Москву возымели лишь частичный эффект (Кушнеру было разрешено закупить на 150 тыс. руб. свиных туш)[1504], что не могло удовлетворить литовское правительство. Для того, чтобы лишить его возможности обвинять СССР в намеренном поддержании установившегося дисбаланса в торговле, НКВТ прибег к тактике, которую ранее практиковал в Латвии и Эстонии. «Выравнивание торгового баланса стало осуществляться за счет резкого сокращения советского экспорта. Полпред М. Карский был встревожен складывавшейся ситуацией, считая, что именно тактика НКВТ привела к тому, что в Литве уже внесены или будут внесены в ближайшем будущем в список контингентированных товаров все важнейшие статьи советского экспорта – нефтепродукты, мануфактура, металлоизделия и пр. Возникала реальная угроза, что контингенты по этим видам товаров окажутся в руках английских фирм[1505]. Обеспокоенность полпреда вызывало также то обстоятельство, что ситуация, сложившаяся после подписания польско-германского соглашения от 26 января, требовала активизации политики СССР в Прибалтике, включая Литву, а поскольку этого не происходило, то складывались предпосылки для восстановления нормальных отношений Каунаса с Варшавой либо с Берлином[1506].

Ситуация в сфере двусторонней торговли к концу зимы не претерпела изменений. В середине марта 1934 г. президент А. Сметона в беседе с Карским, касаясь трудного положения Литвы, особо подчеркнул, что его страна нуждается в поддержке СССР – политической (необходимо продемонстрировать дружеское отношение СССР к Литве), экономической (закупки в Литве на сумму в 20 млн. лит) и военной[1507]. Вопрос о закупках был поднят литовским президентом не случайно. К тому времени уже в течение более двух недель Карский и Кушнер вели в Каунасе неофициальные переговоры об урегулировании экономических отношений. По признанию Карского, советские предложения фактически ничего не давали Литве, за исключением «известной стабилизации и большей планомерности» в экспортно-импортных операциях. Литовское правительство на этих переговорах дало понять, что готово не засчитывать в баланс не только экспортируемый в Мемель советский лес, но и нефтепродукты, а также предлагало за частичную компенсацию 80 % нефтяного рынка Литвы[1508].

Можно предположить, что вопрос о торговле с Литвой был внесен в Политбюро Наркоминделом. 7 апреля в Наркоминделе стало известно, что глава НКВТ А.П. Розенгольц дал новому торгпреду в Каунасе Самарину директиву о приостановке переговоров по вопросу о заключении джентльменского соглашения о размерах импорта и экспорта (СССР неизменно отказывался вести переговоры о заключении торгового договора). Причины изменения позиции А.П. Розенгольца, по словам Б.С. Стомонякова, не были известны даже в аппарате НКВТ. Стомоняков считал наиболее вероятной причиной – вмешательство полпреда М.А. Карского в переговоры, которые вел с литовцами торгпред Кушнер[1509]. План закупок в Литве устанавливался по решению Политбюро «за счет торгово-политического контингента», иными словами, был обусловлен исключительно политическими мотивами (пятью днями ранее – был подписан протокол о продлении советско-литовского пакта о ненападении).

Однако выдача заказов даже на столь незначительную сумму, видимо, столкнулась с серьезными препятствиями. В конце апреля Карский докладывал в Москву, что все обещания о заказах остались на бумаге, в том числе и решение о закупке на 250 тыс. рублей во втором квартале[1510]. Только в конце июня 1934 г., когда в связи с переговорами о восточноевропейском пакте взаимопомощи и переговорами об образовании малого прибалтийского блока значение Литвы для СССР возросло, НКИД еще раз поставил вопрос об оказании ей экономической помощи[1511].

Заслуживает внимания и то, что в Москве не пошли на «задабривание» Каунаса накануне и после подписания советско-польского протокола от 5 мая (о пролонгации договора о ненападении), фактически аннулировавшего гарантии поддержки Литве в виленском вопросе, предоставленные нотой Г.В. Чичерина от 28 сентября 1926 г.[1512] Министр иностранных дел Д. Зауниус соглашался с оценкой происшедшего, которую высказывали в политических кругах Лондона: СССР оставляет Литву на произвол судьбы[1513]. На просьбу премьера Ю.Тубялиса оказать экономическую поддержку, высказанную в беседе с полпредом Карским, пришедшим сообщить о подписании протокола, полпред ничего конкретно сказать не мог, но сразу ответил категорическим отказом на предложение о приезде литовской экономической делегации в СССР[1514].

14 апреля 1934 г.

Опросом членов Политбюро

166/148 – Об обмене культурными ценностями с Польшей.

Не возражать против выдачи Польше в счет культурных ценностей по Рижскому договору 16-ти польских знамен, хранящихся в Ленинградском Артиллерийском музее.

Выписки посланы: т.т. Литвинову, Ворошилову.

Протокол № 5 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.4.1934. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 16. Л. 38.

К апрелю 1934 г. практически завершила свою работу смешанная советско-польская Специальная комиссия, созданная в соответствии с XI статьей Рижского договора для удовлетворения взаимных претензий о передаче культурных ценностей. В письме наркому просвещения РСФСР Бубнову Стомоняков уведомил его об условиях соглашения с польской стороной (об эквиваленте за оставляемые в распоряжении Государственной публичной библиотеки и советских музеев инкунабулы, рукописи и знамена), а также о намеченной на середину апреля ликвидации Смешанной комиссии. Несмотря на отсутствие возражений по существу, А.С. Бубнов предложил Стомонякову и Литвинову «доложить об этом в инстанцию»[1515].

Вопросы обмена культурными ценностями, согласованные между НКИД и НКПросом, не стали предметом постановления Политбюро, и оно приняло решение лишь по одному (возможно, спорному) аспекту намеченного соглашения.

18 апреля 1934 г. в Ленинграде был подписан Заключительный протокол о завершении работ советско-польской комиссии и порядке урегулирования претензий сторон, не получивших разрешения в ходе ее десятилетней работы[1516].

15 апреля 1934 г.

Опросом членов Политбюро

210/192. – Об ответном визите во Францию, Польшу и Италию.

1) В ответ на визит на самолетах в СССР представителей Италии (29 г.), Франции и Польши (33 г.) НКВМ организовать ответные визиты отрядами самолетов – по три самолета Т.Б.3 в эти страны.

2) Во главе отрядов во Францию и Польшу (летят разновременно) послать тов. Хрипина, в Италию т. Меженинова.

3) визиты осуществить в июле – августе.

4) Принять к сведению, что весной прибывает с визитом в Ленинград польская морская эскадра. Предрешить ответный визит в Польшу нашей эскадры.

Выписки посланы: т.т. Ворошилову, Крестинскому, Артузову.

Протокол № 5 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.4.1934. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 16. Л. 39.

Принятое решение уточняло постановление об обмене военными визитами с Польшей[1517]. Ему предшествовало приглашение польского правительства, переданное в январе-феврале 1934 г. по военной и дипломатической линии. Согласно сообщению Ю. Лукасевича М.М. Литвинову, руководство НКВМ согласилось с предложением о том, что делегацию военной авиации, которая прибудет в Польшу с ответным визитом, должен возглавить начальник ВВС РККА Я.И. Алкснис и наметило ее прилет в Польшу на май 1934 г.[1518] Этот срок подразумевал возможность пребывания советской делегации в Варшаве во время национального праздника 3 мая, подобно тому, как делегация Л. Райского находилась в Москве во время празднования 7 ноября. Однако Политбюро не утвердило эти предварительные договоренности, установив иной срок визита и назначив руководителем делегации заместителя Алксниса – начальника штаба ВВС РККА В.В. Хрипина.

5 июня 1934 г. Политбюро вернулось к вопросу о руководителе советской авиационной делегации в Польшу. По всей вероятности, новое обращение одного из ведомств (вероятно, НКИД) в Политбюро было вызвано опасениями, что понижение уровня представительства до заместителя начальника ВВС вызовет дипломатические осложнения в отношениях с Польшей, поскольку ее делегацию, посетившую СССР в ноябре 1933 г., возглавлял глава военной авиации полковник Л. Райский. Опрос членов Политбюро 5 июня официально подтвердил решение от 15 апреля «о возглавлении посылаемых в Польшу и Францию отрядов самолетов тов. Хрипиным». Одновременно уточнялись ранее установленные сроки визитов. Вылет авиаотряда в Польшу был «ориентировочно» намечен на 25 июля (во Францию – на 10 августа)[1519]. 21 июня 1934 г. заведующий 1 Западным отделом НКИД Л.Э. Березов сообщил советнику польского посольства о том, что в ходе ответного визита советских летчиков делегацию будет возглавлять начальник штаба ВВС РККА В.В. Хрипин, а не начальник ВВС Я.И. Алкснис, как предполагалось ранее. Официальное объяснение состояло в том, что, по словам Ворошилова, в намеченное для визита время Алкснис будет загружен служебными обязанностями и не сможет покинуть СССР. По мнению польской миссии, назначение руководителем авиационной делегации Хрипина вызвано «попросту тем, что ген. Алкснис как человек очень простой, не знающий ни одного иностранного языка и не умеющий вести себя в обществе, не подходит для выполнения представительских функций», тогда как Хрипин, напротив, обладает всеми необходимыми для этого качествами. Посол Польши поэтому предлагал МИД не заострять внимания на то, что официальный ранг В.В. Хрипина ниже, чем у Л. Райского, возглавлявшего польскую авиационную делегацию в 1933 г.[1520] Несколько дней спустя через Политбюро опросом было проведено решение об изменении руководящего состава делегаций, направляемых в Польшу, Италию и Францию. Авиационную делегацию в Польшу поручалось возглавить Р.П. Эйдеману и В.В. Хрипину[1521]. Обстоятельства, по которым в руководство советской делегации был включен Председатель Центрального совета Осоавиахима, установить не удалось; возможно, это было предпринято во избежание упреков относительно пониженного уровня делегации и с учетом широкого военного кругозора Эйдемана. 15 июля ПБ назначило руководителем делегации «вместо т. Эйдемана» начальника 1 (оперативного) управления-заместителя начальника Штаба РККА С.А. Меженинова[1522].

Независимо от частных мотивов, приведших к определению уровня советской авиационной делегации, он явился индикатором ухудшения политических взаимоотношений, тем более, что параллельно было решено, что направляемую в Гдыню военно-морскую эскадру возглавит командующий Балтийским флотом, а не начальник ВМС РККА[1523]. К тому же, польские военные власти не проявляли заинтересованности в визите Эйдемана и Меженинова; единственным (кроме Алксниса) руководителем НКВМ приглашенным в Польшу был первый заместитель наркома М.Н. Тухачевский[1524]. В период между серединой апреля и концом июля первоначально задуманный (и фактически санкционированный Политбюро) характер делегации как чисто военной был изменен. В ее состав был включен начальник транспортной авиации Главного управления Гражданского воздушного флота Я. Анвельт, полет был совершен не на тяжелых бомбардировщиках ТБ-3, а на гражданских четырехмоторных монопланах АНТ-6. Оправдывая фактическую смену акцентов, советский официоз внес изменения в историю визита польской военной делегации в СССР, сообщив что ее возглавлял не только генерал Райский, но и начальник Гражданского воздушного флота Филиппович[1525]. (В действительности Ю. Филипович прибыл в Москву двумя неделями ранее Райского и в состав возглавляемой польской делегации не входил)[1526]. Несмотря на то, что в обеих странах весь воздушный флот находился под контролем соответствующих военных ведомств, внесение «гражданской» струи демонстративно ослабляло значимость визита советских летчиков как акции по установлению доверительных отношений между руководителями вооруженных сил СССР и Польши.

Назначение Меженинова главой авиационной делегации смягчало невыполнение обещанного мартовским решением Политбюро визита «высшего руководителя военного ведомства» (о чем 13 мая напомнил советским властям Ю. Лукасевич)[1527]. Поездка в Польшу наркома Ворошилова исключалась по соображениям «равенства чинов (пост военного министра занимал сам Пилсудский, об ответном визите которого в Москву не могло быть и речи). «Из военачальников может ехать только Тухачевский, – докладывал полпред. – Поездка другого товарища поляками будет воспринята плохо. Лучше тогда совсем никого не посылать»[1528].

Возглавляемая Межениновым делегация находилась в Польше с 28 июля по 1 августа. По оценке НКИД, польские власти принимали летчиков хорошо, однако польская пресса уделила этому визиту мало внимания[1529].

Предварительная договоренность об обмене военно-морскими визитами была достигнута по инициативе министра Ю. Бека в ходе его встречи с Начальником ВМС РККА Орловым в Москве в середине февраля 1934 г.[1530] Визит польской эскадры был впоследствии перенесен на конец июля, а советской – на начало сентября 1934 г.[1531]

3 мая 1934 г.

Опросом членов Политбюро

166/149. – О приезде в СССР группы финляндских инженеров-электриков и экономистов-селъскохозяйственников.

Разрешить приезд в СССР группы финляндских инженеров-электриков и экономистов-сельскохозяйственников для ознакомления с достижениями в области электрификации и сельского хозяйства.

Протокол № 6 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 4.5.1934. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 944. Л. 37.

7 мая 1934 г.

Опросом членов Политбюро

37/21. – О созыве очередной 2-й советско-эстонской и 11-й советско-финляндской конференции по делам грузового сообщения.

1. Разрешить созыв в мае месяце очередной 2-й советско-эстонской и 11-й советско-финляндской конференции в Ленинграде.

2. Разрешить приезд в СССР эстонской делегации в составе 2 чел. и финляндской в составе 6 человек.

Протокол № 7 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 26.5.1934. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 945. Л. 9.

На X советско-финляндской конференции по делам грузового сообщения (май-июнь 1933 г.) было принято решение созвать XI конференцию 5 мая 1934 г. в Москве. В конце марта 1934 г. начальник Бюро по международным сообщениям НКПС Кирсанов предложил Управлению Правительственных железных дорог Финляндии отложить созыв конференции до 20 мая в связи с тем, что сотрудники наркомата будут заняты на других конференциях[1532].

Конференция проходила с 28 мая по 9 июня. Вполне можно допустить, что перенос советской стороной сроков конференции был связан с экономией денежных средств и сил специалистов. Одновременное проведение в Ленинграде советско-финляндской и советско-эстонской конференций, связанных с железнодорожным грузовым сообщением привело к тому, что 7–9 июня там же была проведена и I конференция эстонско-финляндского, транзитом через СССР, прямого грузового сообщения. С финской стороны переговоры велись обер-директором В. Янссоном, Т. Блессаром, М. Нюхолмом и др., с эстонской – К.М. Сааром (заведующий тарифно-контрольным отделением железных дорог Эстонии), с советской – Г.А. Синевым (Начальник Октябрьских железных дорог), Н.П. Михайловым, С.М. Журкиным и др.

10 мая 1934 г.

Опросом членов Политбюро

73/57. – О директивах т. Литвинову.

Одобрить соображения, изложенные в записке т. Литвинова от 10 мая за № 4119, поручив ему, однако, при переговорах с Румынией добиваться оговорки об отказе обеих стран от разрешения остающихся между ними спорных вопросов насильственным путем.

Выписка послана: т. Литвинову.

Протокол № 7 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 26.5.1934. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 16. Л. 59.

Запрос Литвинова о директивах Политбюро был сделан перед его отбытием на сессию Бюро конференции по разоружению в Женеве, где ему предстояли встречи как с новым министром иностранных дел Франции Л. Барту[1533], так и с министрами стран Малой Антанты. Предположительно, упомянутая записка Литвинова была посвящена проблемам переговоров не только с Румынией, но и с Чехословакией и Югославией об установлении ими дипломатических отношений с СССР. Несогласие с его предложениями ограничивалось проблемами советско-румынских отношений.

Несмотря на то, что региональная Лондонская конвенция об определении агрессии июля 1933 г. предрешала установление дипломатических отношений между СССР и Румынией, на протяжении осени 1933 – весны 1934 г. взаимные контакты на этот счет носили спорадический характер.

Ввиду неразрешенности бессарабской проблемы и из-за желания обеспечить наиболее выгодную правовую редакцию документов об установлении ноты отношений ни одна из сторон стремилась не проявлять повышенной заинтересованности в переговорах о взаимном признании, однако быстрота, с которой происходило разложение Версальского порядка побуждала в возможно более краткий срок устранить это препятствие к международному взаимодействию СССР и Румынии. 13 февраля, приступая к разочаровывающими переговорами с Ю. Беком, Литвинов сообщил министру иностранных дел Румынии Н. Титулеску о намерении встретиться с ним «как только окажется возможным», упомянув о возможности, предоставляемом заседанием Бюро конференции по разоружению в Женеве[1534]. Титулеску с готовностью воспринял это предложение. Однако болезнь помешала наркому совершить предполагавшуюся поездку в марте-апреле 1934 г.

В феврале-апреле 1934 г. Титулеску зондировал возможность соединить акт взаимного дипломатического признания с договоренностью об обязательствах взаимопомощи между СССР и Румынией и тем самым получить официальное признание суверенитета Румынского королевства над Бессарабией. «Он, Титулеску, хочет быть с нами, – излагал его заявление полпред в Греции, – ибо знает, что “наши идеи совпадают с целостью и нераздельностью Румынии”». При этом министр объяснял, что его стране лучше быть «проглоченной» СССР, чем отдать болгарам и венграм оспариваемые ими земли[1535]. «Он не намерен осложнять вопроса о восстановлении отношений ненужными формулами, – сообщал временный поверенный в делах СССР во Франции. – Был, мол, вопрос о Бессарабии, был вопрос о румынском золотом запасе, и они взаимно аннулируются […] Вообще же восстановление отношений с нами, с его точки зрения, незаурядное событие. Он делал очень прозрачные намеки относительно военного соглашения с нами и под конец так разгорячился, что заявил, что «достаточно было бы телеграммы Литвинова ему, Титулеско, о том, что СССР и Румыния друг другу в военном отношении гарантируют границы, чтобы прикончить с фашизмом [sic] в Румынии!»[1536].

Поправка руководителей ЦК продолжала старый спор вокруг определения роли бессарабской проблемы в советской внешней политике[1537]. В июле 1933 г. при заключении Лондонской конвенции об определении агрессора, в которой не только упоминались существующие спорные вопросы, но и признавалась неприкосновенность территорий подписавших ее стран, Литвинов фактически положил конец обсуждению этой темы в советско-румынских отношений. Попытка Москвы приоткрыть старую рану, и заставить Румынию признать сомнительность ее прав на восточную провинцию, не удалась[1538].

1 июня 1934 г.

Опросом членов Политбюро

63/51. – О Румынии.

Одобрить следующую телеграмму:

«В крайнем случае считать возможным при восстановлении дипломатических отношений умолчать о спорных вопросах».

Выписка послана: т. Крестинскому

Протокол M 8 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 9.6.1934. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 16. Л. 87.

Содержание бесед М.М. Литвинова с румынским министром иностранных дел об условиях установления дипломатических отношений между СССР и Румынией остаются неизвестны (обсуждение было начато 24 мая в Ментоне). Вероятно, Титулеску, как и прежде[1539], парировал попытки включить в формулу взаимного признания упоминание о «спорных вопросах» изъявлением «желания установить дружбу с СССР и ориентироваться на него во внешней политике», а его собеседник считал более важным вести дело к расшатыванию румыно-польского союза, нежели возобновлять препирательства о Бессарабии[1540].

Наряду с обменом нот об установлении дипломатических отношений между СССР и Румынией, Литвинов и Титулеску произвели другой обмен нотами, в которых подтверждалось обоюдное согласие относительно условий, при которых «эти отношения могут нормально развиваться в направлении еще более тесной связи и действительной и прочной дружбы». В духе Лондонской конвенции 3 июля 1933 г. в письме Литвинова широко использовалась формула «их территории» и констатировалось: «Правительства наших двух стран взаимно гарантируют полное и всецелое уважение суверенитета друг друга и что они будут воздерживаться от любого прямого или косвенного вмешательства во внутренние дела и развитие другой страны, и в частности, от всякой агитации, пропаганды и любого вида вмешательства, и что они будут воздерживаться от поддержки такой акции»[1541]. Таким образом, советские притязания на Бессарабию отодвигались на неопределенное время.

3 июня 1934 г.

Опросом членов Политбюро

82/70 – Телеграмма т. Литвинова.

Послать т. Литвинову следующий ответ:

«1) Ограничьтесь возобновлением дипотношений с Румынией, без заключения пакта трех.

2) С Юго-Славией и Чехо-Словакией можете восстановить дипотношения без всяких условий.

Выписка послана: т. Крестинскому.

Протокол № 8 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 9.6.1934. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 16. Л. 88.

В ходе бесед наркома Литвинова с Титулеску в последней декаде мая 1934 г. румынский министр выдвинул идею сопроводить установление дипломатических отношений между Москвой и Бухарестом заключением советско-румыно-польского договора. Н. Титулеску, несомненно, тревожило как то, что Румыния остается вне рамок проектируемого Восточноевропейского пакта взаимопомощи, так и расширявшаяся трещина между союзной Польшей и СССР. 30 мая на встрече с Литвиновым (и в присутствии министров иностранных дел Чехословакии, Югославии и Турции) румынский политик развил план тройственного пакта о ненападении, предусматривающего к тому же, «что в случае нападения одного их этих государств на другое[,] третье оказывало бы помощь подвергшемуся нападению». Проект Титулеску оказывался, таким образом, уменьшенной копией принятого СССР замысла Восточного пакта (схема Леже).

Привлекательность для СССР этого экстравагантного проекта, вдохновленного успехом советско-румынско-польских переговоров конца июня-начала июля 1933 г. о региональной конвенции об определении агрессора, обуславливалась несколькими обстоятельствами. Переговоры о тройственном договоре обещали, по меньшей мере, притупить антисоветскую направленность союза Польши и Румынии, а «если Польша не пойдет на эту комбинацию», утверждал Титулеску, Румыния «сможет отклонить возобовление румыно-польского союзного договора»[1542]. Во-вторых, советская дипломатия была озабочена проблемой участия Польши в проекте Восточного Локарно, который к концу мая был в основных чертах согласован с Францией. На протяжении апреля-мая 1934 г. Литвинов тщетно убеждал французских руководителей в безнадежности расчетов на согласие Варшавы присоединиться к Восточному пакту[1543]. Вероятный отказ Польши, между тем, грозил обесценить как декабрьский план Политбюро, так и французскую концепцию Восточного Локарно. В этих условиях совместное выступление Бухареста и Москвы с идеей тройственного регионального пакта о ненападении и взаимной помощи открывало перед политикой сближения с Францией новые перспективы.

Соображения и рекомендации, высказанные по этому поводу М.М. Литвиновым, остаются неизвестны. Руководство ЦК не только отказалось поддержать идею Титулеску, но и фактически подтвердило директиву при согласовании формулы взаимного признания СССР и Румынского королевства попытаться включить в нее упоминание бессарабской проблемы («спорных вопросов»)[1544].

Переговоры Литвинова с Титулеску сопровождались менее насыщенным обменом мнениями с югославским и чехословацким министрами иностранных дел относительно установления дипломатических отношений. Решения Загребской конференции (январь 1934 г.) открыли каждой из стран Малой Антанты путь к переговорам с Советским Союзом о взаимном признании, однако, вплоть до начала июня у Титулеску, Ефтича и Бенеша сохранялась надежда на солидарное решение трех столиц. Белград, однако, отверг представление Ефтича, поддержанное румынской и югославской дипломатией, и 7 июня Совет Малой Антанты предоставил своим членам свободу рук. Согласование условий взаимного признания между СССР и ЧСР не вызвало существенных затруднений. Еще несколькими годами ранее Москва фактически сняла требование к Праге о возврате российского золотого запаса, вывезенного чехословаками из Казани в 1918 г.[1545] Чехословацкое правительство, в свою очередь, не только воздержалось от поддержки претензий своих граждан на национализированную собственность, но и согласилось заявить об этом при конфиденциальном обмене нотами. Поправки Литвинова к подготовленному Бенешем проекту идентичных конфиденциальных нот и контрпредложения министра носили преимущественно стилистический характер[1546].

8 июня 1934 г.

Опросом членов Политбюро

125/113 – О Румынии и Чехо-Словакии.

Принять предложение т. Литвинова о восстановлении дипломатических отношений с Румынией и Чехо-Словакией.

Выписка послана: т. Крестинскому

Протокол № 8 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 9.6.1934.– РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 16. Л. 89.

7 июня М.М. Литвинов после семи часов беспрерывных совместных переговоров с Бенешем, Ефтичем и Титулеску телеграфировал из Женевы в Москву о результатах обращения румынского и югославского министров иностранных дел к главам своих государств. «Бенеш и Титулеску готовы завтра же обменяться письмами о восстановлении отношений с немедленным опубликованием, заверяя, что до сентября за ними последует и Югославия, – сообщал нарком, – и я склонен принять предложение». Литвинов исходил из того, что все существенные условия установления дипломатических отношений с Румынией уже определены и предлагал Москве сообщить о согласии «завтра же по телефону возможно раньше»[1547].

Положительный ответ не заставил себя ждать, и 9 июня 1934 г. было объявлено о состоявшемся в Женеве обмене нотами между Правительством СССР и Правительством Румынии, Правительством СССР и Правительством Чехословацкой Республики об установлении дипломатических отношений (подписание нот Бенешем произошло 8 июня). Одновременно главы дипломатических ведомств обменялись конфиденциальными нотами (письмами), в которых констатировался отказ от взаимных претензий и выражалась уверенность в укреплении начатого сотрудничества (окончательные полные тексты этих документов не обнаружены, содержание их известно по черновым вариантам и опубликованным выдержкам)[1548].

8 июня 1934 г.

Опросом членов Политбюро

128/116. – О мото-велопробеге польских спортсменов через СССР.

Разрешить полякам мото-велопробег при условии:

1) что маршрут будет утвержден ОГПУ и НКВМором и

2) что Польша даст аналогичное разрешение для наших спортсменов.

Выписки посланы: т.т. Ворошилову, Ягоде, Антипову (ВСФК).

Протокол № 8 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 9.6.1934.– РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 16. Л. 90.

В начале 1934 г. польский Клуб иностранного туризма (Туринклуб) по дипломатическим каналам обратился к властям СССР с просьбой разрешить поход польских спортсменов на каюках по Припяти, Днепру и Днестру и мотовелопробег от польско-советской границы до Москвы (в рамках пробега Варшава-Москва). Междуведомственная комиссия, в которую входили представители ОГПУ и военного ведомства, по просьбе НКИД в разработала следующие предложения: 1) обращение о походе каюков – «отклонить по мотивам наличия в данных районах объектов оборонительного значения»; 2) «по политическим соображениям дать разрешение польскому Туринклубу на мото-велопробег Варшава – Москва на принципе взаимности и при условии пробега по маршруту: Слуцк – Бобруйск – Рогачев – Рославль – Москва, а не по шоссе Минск – Орша – Смоленск, как то просят поляки». Не позднее начала апреля эти предложения были переданы Крестинскому для представления «на утверждение правительства»[1549]. 7 апреля Литвинов направил в Политбюро предложение разрешить «польский велосипедный пробег Варшава – Москва и пробег мотоциклов по маршруту Прага – Варшава – Москва». В середине мая 1934 г. он напомнил об отсутствии решения Политбюро по этому поводу[1550]. Таким образом, 8 июня Политбюро, вследствие настояний НКИД, санкционировало постановление межведомственной комиссии, принятое двумя месяцами ранее. Сведений о том, состоялся ли пробег польских мотоциклистов и велосипедистов, не обнаружено.

9 июня 1934 г.

Опросом членов Политбюро

167/155. – О Чехо-Словакии.

Не возражать против дачи агремана Богдану Павлу, назначаемому Чехо-Словакией посланником в Москву.

Выписка послана: т. Крестинскому

Протокол № 8 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 9.6.1934.– РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 16. Л. 94.

Кандидатура Богдана Павлу в качестве первого чехословацкого посланника в СССР была неофициально предложена МИД ЧСР в начале весны 1934 г. В НКИД считали нецелесообразным обнаруживать свое отношение к кандидатуре Павлу до установления дипломатических отношений, что в начале мая стало вызывать беспокойство со стороны Э. Бенеша и К. Крофты[1551]. Во время гражданской войны в России Б. Павлу занимал пост председателя Исполкома Чешской армии. Поэтому, отдавая должное дипломатическому опыту Павлу, во 2 Западном отделе предпочли бы видеть на посту посланника внешнеполитического редактора близкой к МИД «Die Prager Presse» Ф. Кубку[1552]. Приходилось, однако, считаться с тем, что при отклонении Павлу, Бенешем может быть выдвинут менее приемлемый кандидат, например, связанный с социал-демократами (чего в Москве всеми силами стремились избежать). «У меня постепенно складывается мнение, – писал наркому полпред в Праге, – что нам придется принять Павлу, несмотря на его прошлое и некоторую неуверенность относительно настоящего. Я склоняюсь к этому, в частности, потому что в качестве других кандидатов мне несколько раз и из разных источников намекали, что речь может идти тогда либо о Вацлаве Гирса, которого я знаю и считаю прямо враждебным нам человеком, либо о Фирлингере». Зденека Фирлингера, в 1940-х гг. зарекомендовавшего себя лояльным исполнителем воли Москвы, Александровский характеризовал как «социал-демократического путаника» и высказывал опасения, что, «отводя Павлу мы получим кого-нибудь не менее враждебного, но менее умного», чем он[1553]. Эти соображения, вероятно, сыграли решающую роль в том, что советская дипломатия не оказала активного неофициального противодействия кандидатуре Павлу. 8 июня, завершив переговоры с Литвиновым и подписав ноты об установлении полных дипломатических отношений с СССР, Э. Бенеш высказал просьбу «дать агреман Павлу, которого хотел бы послать в Москву немедленно». Литвинов предложил НКИД немедленно удовлетворить этот запрос[1554]. Вероятно, учитывая дискуссии о чехословацком кандидате, управлявший Наркоматом иностранных дел Н.Н. Крестинский, предпочел вначале заручиться одобрением Политбюро.

11 июня 1934 г.

Опросом членов Политбюро

30/20 – О визите в Польшу.

Разрешить НКВМ посылку в Гдыню в конце июля 1934 г. кораблей Морских Сил Балтморя в составе линкора «Марат» и 2-х эсминцев под флагом нач. ВМС РККА т. Орлова.

Выписки посланы: т.т. Ворошилову, Крестинскому.

Протокол № 9 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 26.6.1934.– РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 16. Л. 101.

Рассматриваемое постановление по существу завершало почти полугодовое обсуждение обмена дружественными визитами между военно-морскими силами СССР и Польши[1555].

10 июля Политбюро опросом утвердило решение о назначении руководителем посылаемой в Польшу делегации (эскадры Морских сил Балтийского моря) командующего Балтийским флотом Л.М. Галлера[1556]. В беседах с польскими представителями оно мотивировалось тем, что должность Галлера примерно равнялась чину адмирала Унруга, который должен был возглавить польскую морскую делегацию, прибывающую в СССР в июле 1934 г., тогда как статус Орлова был сравним с положением вице-министра. 20 июля временный поверенный в делах Польши в СССР сообщил НКИД о ее согласии с изменением предшествующей договоренности[1557].

Визит советских военных кораблей в Гдыню состоялся 28 июля – 1 августа 1934 г.

15 июня 1934 г.

Опросом членов Политбюро

72/62 – Об экономических отношениях с Эстонией и Латвией.

Создать комиссию в составе т.т. Микояна (созыв), Стомонякова и Розенгольца для рассмотрения вопроса об экономических отношениях с Эстонией и Латвией. Срок – 5 дней.

Выписки посланы: т.т. Микояну, Стомонякову, Розенгольцу.

Протокол № 9 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 26.6.1934.– РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 16. Л. 102.

Вопрос о торговых отношениях с Латвией был поставлен перед Сессией еще в середине мая 1934 г., но по неизвестным причинам, не был включен тогда в повестку дня. Стомоняков просил полпреда С.И. Бродовского прислать данные, «указывающие, что мы в Латвии получаем более высокие цены за товары, чем за границей»[1558]. В то же время торгпредство в Риге направило в сектор торгпредств НКВТ и полпреду С.И. Бродовскому информационное письмо о состоянии торговых отношений с Латвией. В нем констатировалось, что, если после подписания торгового договора и хозяйственного соглашения на 1934 г. в декабре 1933 г. латвийская правительственная комиссия по выдаче контингентов на ввоз товаров в Латвию относилась благосклонно к советскому экспорту в надежде (не оправдавшейся) на широкие закупки латвийских товаров, то с конца февраля эта комиссия стала категорически отказывать в выдаче каких-либо контингентов вообще[1559]. Всего в первом полугодии 1934 г. латвийский экспорт в СССР составил 235 тыс. руб.[1560] Состояние советско-эстонских торговых отношений было не лучше. Вопрос на Политбюро был поставлен по настоянию НКИД, оценивавшим ситуацию в торговле с Эстонией и Латвией как катастрофическую. Хотя комиссия Микояна и должна была вынести свое решение в течение 5 дней, однако лишь в начале июля в ее работе, как писал Б.С. Стомоняков полпреду в Эстонии Устинову, наметилась «тенденция к расширению наших закупок» во втором квартале 1934 г. и в 1935 г.[1561]

Непосредственной причиной затягивания работы комиссии явилась болезнь А.П. Розенгольца. Судя по сделанному Б.С. Стомоняковым в письме Бродовскому замечанию, утвержденное правительством («как и следовало ожидать») решение большинства комиссии должно было вызвать разочарование и в Эстонии, и в Латвии[1562]. Следовательно, склонить Микояна на свою сторону НКИД не удалось.

25 июня 1934 г.

Опросом членов Политбюро

151/144 – О Прибалтике.

Принять предложение т. Литвинова о приглашении в СССР министра иностранных дел Эстонии Сельямаа и нового министра иностранных дел Литвы.

Выписка послана: т. Литвинову

Протокол № 9 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 26.6.1934. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 16. Л. 107.

Впервые договоренности о визите Ю. Сельямаа в Москву пытались достичь несколькими месяцами ранее. Предложение эстонскому министру «по своей личной инициативе сделал 21 марта в беседе с ним полпред А.М. Устинов[1563]. Предполагалось, что Сельямаа сможет приехать в Москву на подписание протокола о продлении пакта о ненападении к 3 апреля. Глава эстонского МИДа, сославшись на празднование Пасхи, выразил готовность приехать в мае, после того как Таллин посетит министр иностранных дел Швеции (о своей намечавшейся на май поездке в Варшаву он не говорил). Полпред обращал внимание руководства на тот факт, что Ю. Сельямаа не настаивал на совпадении по времени своего визита в Москву с приездом туда главы МИД Латвии[1564].

Данное решение Политбюро было принято через три дня после того, как Ю. Сельямаа вылетел с официальным визитом в Варшаву (22 мая) (на обратно пути он посетил Ригу). Приглашение было сделано польской стороной в самом начале мая. На аэродроме Сельямаа был встречен главой МИД Польши Беком, которого сопровождала супруга. Поскольку впервые со стороны Бека в отношении иностранного министра было проявлено такое уважение, пресса не замедлила особо подчеркнуть это. В Варшаве у эстонского министра состоялась беседа с Пилсудским. Польская сторона заверила гостя, что не будет чинить препятствий сотрудничеству прибалтийских государств, если только оно не будет происходить за счет виленского вопроса[1565]. Оценивая визит Сельямаа в Варшаву, полпред Устинов отмечал, что он был крайне необходим польскому правительству, так как Эстония осталась единственной опорой Польши в Прибалтике; при этом, он считал, что основным в польско-эстонских отношениях остается тесное военное сотрудничество. Совершенный Ульманисом переворот, по его информации, оценивался и в Варшаве, и в Таллине негативно, поскольку неизбежно вел к росту германофилии в Латвии, что ослабляло позиции Польши и мог повлечь ослабление союзнических отношений Латвии с Эстонией[1566].

Под новым литовским министром иностранных дел имелся в виду С. Лозорайтис, сменивший Д. Зауниуса при формировании А. Сметоной нового кабинета министров 11 июня 1934 г. (после неудачной попытки военного переворота в ночь с 6 на 7 июня). Однако идея с приглашением литовского министра иностранных дел возникла в Москве еще зимой, а в марте Зауниусу уже было передано приглашение; он предложил тогда отложить свой визит в связи с тем, что было неясно, удастся ли НКИД получить согласие на приезд эстонского и латвийского министров. При возвращении к этой теме в апреле 1934 г. ситуация для благоприятного отношения Каунаса к приглашению из-за переговоров с Польшей о подписании протокола о продлении пакта о ненападении изменилась для советской стороны не в лучшую сторону. В Москве придавали огромное значение быстрейшему подписанию протокола с Польшей, но в ходе переговоров ей пришлось пойти на значительные уступки польской стороне. Неделей ранее Б.С. Стомоняков предупреждал полпреда в Литве, что, «к сожалению, придется, видимо, пойти на подписание вместе с протоколом о продлении пакта, заключительного протокола, в котором наряду с заявлением, что у сторон нет никаких обязательств и связывающих их заявлений, противоречащих постановлениям мирного договора, будет также заявление, сводящееся к тому, что нота Чичерина (приложенная к советско-литовскому пакту 1926 г.) не может истолковываться как наше вмешательство в решение виленского вопроса». Б.С. Стомоняков признавал, что подобное согласие Москвы доведет существующее в Литве «сознание изоляции» до «сознания паники», усилит элементы, стремящиеся к соглашению с Польшей, и ослабит «позиции правительства Сметоны-Тубялиса[1567]. Незаинтересованность СССР в капитуляции Литвы перед Польшей обусловила очередное изменение советской позиции в отношении образования Малого прибалтийского блока; благожелательное отношение к литовской инициативе о политическом сближении с Эстонией и Латвией рассматривалось в тот момент времени в Москве как одно из средств, способных усилить международное положение Литвы и несколько ослабить ее недовольство по поводу «отказа» СССР от ноты Чичерина. 26 апреля литовскому посланнику Ю. Балтрушайтису был вручен советский меморандум, в котором выражалась поддержка литовской инициативе. В середине мая в Москве возникли опасения, что в Литве, по примеру Латвии, может произойти военный переворот. В 1 Западном отделе НКИД считали, что предвидеть в какую сторону «метнется литовская военщина, невозможно. Для усиления советских позиций в Каунасе было решено проинформировать Сметону о возможности выступления военных, а также, в очередной раз, пригласить в Москву Д. Зауниуса и начальника Главного штаба генерала П. Кубелюнаса[1568]. Вместе с тем, неопределенность внутриполитической ситуации в Литве вынуждала Москву не спешить с принятием принципиального решения о продаже Каунасу оружия, несмотря на обращение Сметоны. После упоминавшейся выше попытки переворота и Зауниус, и Кубелюнас лишились своих постов. Идея приглашения в Москву главы литовского МИДа не была оставлена в стороне: ослабление советского влияния сопровождалось возрастанием значения этого прибалтийского государства для внешнеполитических целей СССР, прежде всего в связи с переговорами о создании Малого прибалтийского союза и переговорами о восточноевропейском пакте о взаимопомощи. Это обусловило согласие Москвы на продажу Литве оружия и оказание ей экстренной экономической помощи[1569].

В решении Политбюро отсутствует упоминание о приглашении К. Ульманиса, взявшего на себя формальное руководство МИДом после переворота 15 мая (фактически министерством руководил В. Мунтерс), что находилось в противоречии с принятой НКИД линией на поддержку упрочения литовско-латвийско-эстонских связей. В Москве были крайне недовольны прогерманским внешнеполитическим курсом К. Ульманиса, его отношением к идее Восточного пакта. Приглашение латвийскому диктатору было все же сделано, правда, через две недели после рассматриваемого решения Политбюро и в обидной для Риги форме. Полпред Бродовский должен был сообщить Мунтерсу о предстоящих визитах в Москву Ю. Сельямаа (28 июля) и Лозорайтиса (1 августа), добавив, что после этих визитов М. Литвинов сразу же отбывает в отпуск (решение об этом было принято Политбюро 24–25 июля)[1570], в силу чего визит К. Ульманиса возможен только в сентябре. В качестве причины несколько запоздалого и ненавязчивого приглашения полпреду предлагалось указать на сделанные Мунтерсом несколько месяцев назад заявления о том, что К. Ульманис никуда из Латвии отлучаться не может[1571]. Когда Бродовский доложил в Москву о выполнении директивы, в НКИД с раздражением восприняли недостаточную корректность полпреда и, судя по всему, потребовали повторить предложение о приглашении в более вежливой форме. Бродовский не нашел ничего более подходящего, как позвонить Мунтерсу и задать вопрос: правильно ли им был понят ответ, полученный два дня назад, что К. Ульманис не может оставить Латвии ни при каких обстоятельствах, «ибо, если теперь положение изменилось, то мы (т. е. СССР), понятно, рады будем приветствовать К. Ульманиса в Москве. Мунтерс подтвердил, что советский полпред правильно понял его. «Скандал», – констатировали в 1 Западном отделе НКИД[1572]. Холодность Мунтерса и последовавший отказ К. Ульманиса приехать в Москву объяснялись еще и тем, что ранее на прямой вопрос – едет ли Ю. Сельямаа в Москву, Бродовский ответил отрицательно[1573]. В Риге имели основание расценить происшедшее, как попытку вбить клин между нею и ее союзницей Эстонией.

29 июня 1934 г.

Опросом членов Политбюро

39/21. – О торговых переговорах с Чехо-Словакией.

1. Разрешить полпреду СССР сообщить чехо-словацкому мининделу, что мы в принципе готовы приступить к торговым переговорам.

2. Положить в основу переговоров представленный чехословаками проект с поправками НКИД и НКВТ.

3. Сообщить немедленно чехословакам наше заключение по представленному ими проекту договора, отложив фактическое начало переговоров до осени.

4. Ведение торговых переговоров возложить на полпреда и торгпреда СССР в Чехо-Словакии.

Выписки посланы: т.т. Литвинову, Розенгольцу, Жданову.

Протокол № 10 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.7.1934. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 16. Л. 111.

Промедление с нормализацией дипломатических отношений между СССР и Чехословакией создавало растущие трудности в экономической сфере. Намеченное Москвой в ноябре 1933 г. компромиссное решение не привело к ощутимым результатам[1574]. В январе-апреле 1934 г., по чехословацким данным, советский экспорт в ЧСР превысил ввоз в СССР товаров из нее в 4 раза (по сведениям полпредства – даже в 6–7 раз)[1575].

5 марта 1934 г. МИД Чехословакии передало советскому представителю проект торгового договора. Заместитель наркома по иностранным делам расценил этот шаг как попытку получить «компенсацию в форме торгового договора на неизбежное уже восстановление дипломатических отношений», за которое СССР, «конечно, ничего… платить не хочет и не станет»[1576]. В ответ Бенешу было заявлено, что «Москва знакомится с проектом и по существу его содержания, но не находит оснований для формальных переговоров, не имея… для такого междугосударственного акта базы в форме полных и нормальных взаимоотношений». Чехословацкий министр вновь выразил готовность к временному разрешению торгово-политических вопросов, однако этот вариант (предусмотренный решением Политбюро от 14 ноября 1933 г.) уже не вызывал у Москвы интереса[1577].

После установления дипломатических отношений с ЧСР[1578] Москва вернулась к подготовленному МИД ЧСР проекту договору. Руководители НКИД и НКВТ пришли к общему мнению о целесообразности ведения переговоров на основе чехословацкого проекта, а также откладывания их фактического начала до осени 1934 г.[1579] Таким образом, решение Политбюро санкционировало предложение, выработанное двумя ведомствами, не внося в него никаких изменений.

В начале июля 1934 г. полпред Александровский передал Э. Бенешу сообщение о готовности СССР к переговорам о торговом договоре[1580]. При этом полпреду «пришлось усиленно лавировать с Бенешем для того, чтобы отвести его от идеи немедленных переговоров о торгдоговоре»[1581]. 10 июля Александровский передал заместителю начальника экономического отдела МИД Глоссу замечания на чехословацкий проект договора[1582].

Торговые переговоры начались в Праге в октябре 1934 г., когда их дальнейшее откладывание (на чем особенно настаивал нарком А.П. Розенгольц) стало более невозможным. Поначалу переговоры велись в замедленном темпе. До декабря 1934 г., как и на предварительной стадии переговоров (март-июль), МИД ЧСР стремилось увязать обсуждение торгового договора с определением экспортных контингентов (минимального размера советских заказов в Чехословакии); о формальном отказе от постановки вопроса от контингентов в связи с торговым договора начальник экономического отдела МИД Фридман согласился заявить лишь за четыре дня до его подписания[1583].

После заключения М.М. Литвиновым и Э. Бенешем соглашения о взаимных обязательствах в отношении Восточного пакта взаимной помощи (7 декабря 1934 г.) Москва решила придать отношениям с ЧСР «возможно более сердечный и дружественно оформленный характер». «Первым шагом» на пути к этому должно было явиться подписание торгового договора. Для скорейшего завершения переговоров советское руководство решило пойти на «сравнительно большие уступки»; в НКИД надеялись, что торговый договор удастся подписать в первые дни нового 1935 г.[1584]

Резкое изменение тактики переговоров и отказ от предусмотренного июньским решением Политбюро их затягивания не привело к быстрому результату. Подписание Договора о торговле и мореплавании между Советским Союзом и Чехословакией состоялось 25 марта 1935 г. в Праге.

29 июня 1934 г.

Опросом членов Политбюро

40/22. – О приезде чехословацких журналистов.

1. Разрешить НКИД организовать приезд в СССР группы чехословацких журналистов, пригласив их от имени журнально-газетного объединения.

2. Предложить Наркомфину отпустить НКИД из резервного фонда в соввалюте сумму, необходимую на расходы по приему делегации.

Выписки посланы: т.т. Крестинскому, Кольцову М., Гринько – все; Артузову – п. 1.

Протокол № 10 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.7.1934. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 16. Л. 111.

Впервые предложение организовать приезд в СССР чехословацких журналистов была высказано полпредом А.Я. Аросевым весной 1930 г., к которому обратились представители авторитетных пражских изданий. Руководство НКИД сочло такую поездку нежелательной, намекнув, что позитивных публикаций о советской действительности ждать не приходится[1585]. Четырьмя годами позже руководство НКИД вернулось к этой идее. Экскурсия журналистов в СССР рассматривалась в качестве первого шага к активизации культурных и экономических связей с Чехословакией после установления с нею полных дипломатических отношений[1586].

Первоначально НКИД намечал приезд журналистов на вторую половину августа 1934 г., однако из-за разногласий, возникших между заинтересованными ведомствами в Москве, этот замысел пришлось пересмотреть[1587]. После возвращении в Прагу в начале октября полпред Александровский обсудил этот вопрос с редактором отдела внешней политики влиятельной газеты «Lidovi Noviný» Рипкой, который возглавлял клуб внешнеполитических редакторов чешских газет «Рŕitomnost» и принадлежал к узкому кругу близких сотрудников президента Т.Г. Масарика и министра иностранных дел Э. Бенеша. В результате была достигнута договоренность, что отъезд журналистов в Москву произойдет в конце декабря, а если этот срок окажется неудобным для Наркоминдела, визит состоится весной 1935 г.[1588]

Делегация прибыла в Москву 29 декабря. Ее прибытие приветствовалось не только как важное событие «во взаимоотношениях обоих государств и их совместной борьбе за мир»[1589]. 3 января 1935 г. делегация была принята наркомом М.М. Литвиновым. В обширной речи, произнесенной по этому случаю, особое внимание чехословацкой прессы привлекло упоминание Литвиновым «о расовых и филологических связях, которые существуют у наиболее крупных народностей нашего Союза с чехословацким [sic] народом», о симпатиях «к возрожденному чешскому народу»[1590]. Для делегации были устроены встречи с общественными деятелями, писателями и журналистами, посещение Ленинграда, Харькова, Киева, поездка на Днепрогэс. В постоянном общении с чехословацкими журналистами находились заведующий 2 Западным отделом (в прошлом – сотрудник чешской коммунистической печати) Д.Г. Штерн и заведующий Отделом печати НКИД К.А. Уманский, а также представители официально пригласившего их Союза журналистов СССР.

Раздел 2

Решения Политбюро об общественных связях с западными соседними государствами

К концу 20-х гг. сведения о партийном руководстве работой Коминтерна и других международных коммунистических организаций, а также зарубежной деятельностью советских профсоюзов и общественных ассоциаций постепенно исчезают из протоколов Политбюро.

В первую очередь, это объясняется налаживанием функционирования этих вспомогательных инструментов советской внешней политики и общей рационализацией работы Политбюро, Оргбюро и Секретариата ЦК ВКП(б). На рубеже 20-х—30-х гг., в связи с перенасыщением повесток Политбюро неотложными проблемами, усилилась тенденция к вынесению за рамки его работ второстепенных для советского режима вопросов. По предложению Оргбюро летом 1929 г. было установлено, что «вопросы об участии СССР в созываемых за границей или на территории Союза международных научных съездах и конференциях решаются непосредственно СНК СССР или совещанием председателя СНК СССР с его заместителями»[1591]. Подобные вопросы продолжали появляться в повестках Политбюро (в особенности в 1929–1930 гг., когда председатель СНК оказался под прицелом политической кампании против «правых»). В целом, однако, утвердилась практика, согласно которой вопросы общественно-научных связей передавались в Политбюро лишь в тех случаях, когда внутренние идеологические установки вступали в противоречие с потребностями международной политики СССР[1592]. С середины 1930 г. Политбюро освободилось от необходимости рассматривать и санкционировать запросы Комиссии внешних сношений при ВЦСПС об утверждении состава делегаций, направляемых на съезды зарубежных профсоюзных организаций[1593]. Весной 1931 г. по предложению Сталина Политбюро приняло решение, поручавшее «секретариату ЦК совместно с т. Молотовым впредь разрешать текущие вопросы по запросам мест и лишь в случае особой важности переносить их в Политбюро»[1594].

Этот подход распространялся и на сферу контактов руководящих органов ЦК ВКП(б) с Коминтерном и общественными организациями. «Для укрепления повседневной связи руководящей группы работников ИККИ с работой ЦК ВКП(б)» в январе 1931 г. Политбюро «признало необходимым присутствие на всех заседаниях Политбюро тов. Мануильского, а в случае его отъезда – тов. Пятницкого»[1595]. Формулировка постановления указывает на утвердившуюся модель односторонней связи – от ЦК ВКП(б) к ИККИ. По существу, представители ИККИ в Политбюро являлись представителями ЦК ВКП(б) в ИККИ, которым поручалось самостоятельно осуществлять корректировку деятельности разветвленного механизма Коммунистического Интернационала, исходя из флуктуации генеральной линии партии большевиков, и не обременять Политбюро частными делами Всемирной Коммунистической партии. Поэтому неудивительно, что представители ИККИ крайне редко выступали с инициативой обсуждения деятельности органов и секций Интернационала. Как правило, Политбюро ограничивалось утверждением сроков проведения пленумов и конгрессов и сметы расходов Коминтерна и Профинтерна и ответами на некоторые запросы о предоставлении им дополнительных финансовых и организационных ресурсов. Сталин с легкостью согласился с тезисом Г. Димитрова, сформулированным им в июне 1934 г., – «невозможно руководить из Москвы по всем вопросам всеми секциями Коминтерна»[1596]. Руководство Политбюро с конца 20-х гг. утратило к этому вкус и после «очищения» Коминтерна от сторонников советской оппозиции не видело для себя ни возможности, ни, тем более, необходимости заниматься своеобразной проблематикой Коминтерна[1597].

Применительно к деятельности компартий западных соседних государств заслуживающие внимания Политбюро вопросы «особой важности» возникали крайне редко и в силу сравнительной слабости национальных секций Коминтерна в большинстве этих стран. Во всех из них, за исключением Чехословакии, коммунистические партии находились за рамками легальности. Компартия Чехословакии пережила пик своего влияния в середине 20-х гг., когда за ее кандидатов отдали голоса свыше 900 тыс. избирателей[1598]. В первой половине 30-х гг. численность КПЧ варьировалась в пределах 30–60 тыс. членов[1599]. Вторая по численности восточноевропейская секция Коминтерна, Коммунистическая партия Польши насчитывала в 1930 г. около 7 тыс. членов, из которых не менее половины приходилось на ее автономные национальные организации – Компартию Западной Украины и Компартию Западной Белоруссии, курировавшиеся Харьковом и Минском. «В коренной Польше» партийные организации в 1930–1931 гг. насчитывали 3100–3900 коммунистов и отличались большой «текучестью» состава[1600]. К 1933 г. общая численность КПП выросла до 17 800 человек (без учета находившихся в заключении)[1601], однако численность голосующих за ее кандидатов по сравнению с концом 1920-х гг., снизилась. Несмотря на остроту социальных и национальных конфликтов, Компартии не удалось преодолеть свое маргинальное положение в польском обществе. Само существование подпольной КПП являлось в значительной мере следствием «терпимости» властей; как признавало руководство партии, «охранка имеет возможность посадить в тюрьму в любое время почти весь наш партактив»[1602]. В Румынии сигуранца и жандармерия обладали сходными возможностями и использовали их в полную силу, жестоко расправляясь с малочисленными коммунистическими группами и прибывшими из-за Днестра агитаторами.

В Компартии Эстонии в 1929 г. состояло 32 человека (десять из них являлись хозяевами и хозяйками конспиративных квартир; четыре работали в Совторгфлоте; десять человек составляли партийный аппарат; из оставшихся восьми четверо считались оппортунистами)[1603]. Полтора года спустя в КПЭ «случился крупный провал, после чего было решено «строить организацию децентрализовано»[1604]. Немногим лучше обстояло дело в Компартии Латвии, в которой на рубеже 20-х – 30-х гг. насчитывалось около 780 человек (из них в Риге – 205)[1605]. К концу 20-х гг. «выявилась полностью слабость», насчитывавшей несколько десятков человек партийной организации КП Литвы. В Москве отмечали, что у литовских коммунистов «вырабатывается мнение, что лучше иметь меньше членов партии, ибо тогда будет меньше работы и меньше придется работать в массах»[1606]. Из компартий востока Балтики самой сильной была компартия Финляндии. С середины 20-х гг. коммунисты (Партия рабочих и мелких земледельцев) имели в парламенте около десяти процентов мест. Резкий подъем антикоммунистического движения в 1929–1930 гг. сопровождался разгромом организационных структур партии. Весной 1932 г. в ФКП насчитывалось 250–280 ячеек по 3–4 человека[1607]. Если осенью 1929 г. Коминтерн считал ее способной возглавить борьбу значительных масс рабочего класса[1608], то спустя всего несколько месяцев от этих иллюзий пришлось отказаться: не оказав сопротивления «фашистскому перевороту», партия «заземлилась», склонилась к легальным формам работы, старые члены партии хотели лишь номинально оставаться в ней («платить членские взносы и ничего не делать»)[1609]. После очередной волны арестов в Москве надолго утрачивали связь с финской секцией Коминтерна.

По этим причинам самостоятельный интерес для Политбюро представляла лишь компартия Польши – главный из «ближайших вероятных противников», и этот интерес в значительной мере окрашивался в военные тона. Осенью 1929 г. Политбюро дважды заслушивало «вопрос т. Уншлихта» «о привлечении в военно-учебные заведения коммунистов Запада» и после его «подработки» в РВС СССР и ИККИ разрешило «открыть польские инструкторские курсы со сроком обучения 9 месяцев в составе 30 слушателей»[1610].

Сектантская ориентация Коминтерна «сумеречной» (по выражению Э.Х. Kappa) для него первой половины 30-х гг. находила параллель в ограничениях, наложенных руководством ЦК ВКП(б) на связи советской общественности с различными профессиональными ассоциациями восточноевропейских стран. Одним из фильтров, предотвращавших саму постановку перед высшими партийными органами вопросов о развитии этих связей, являлась «общая отрицательная установка в отношении всякого рода начинаний, проводимых под флагом “славянства”»[1611]. «Славянизация» советской внешней политики, едва намеченная заявлениями Сталина в начале 1934 г. и продолженная его письмами членам Политбюро о «несвоевременности» публикации статьи Энгельса «Внешняя политика русского царизма»[1612], получила ясное выражение лишь в начале 1935 г., когда зазвучала тема «расовых и филологических связей, которые существуют наиболее крупных народностей нашего Союза с чехословацким народом»[1613].

Другое ограничение на развитие контактов советских общественных организаций с сочувствующими России зарубежными группами и ассоциациями вытекало из трезвого понимания Москвой, что посещение Советского Союза может обернуться холодным душем, если оно не будет должным образом «подготовлено». Осенью 1929 г. увеличение числа экскурсий из-за границы в Ленинград и Москву еще приветствовалось, поскольку продовольственное обеспечение в этих двух городах «относительно налажено и до недоедания далеко»[1614], но с весны-лета 1930 г. режим приглашений был ужесточен. В 1932 г. заместитель наркома Н.Н. Крестинский объяснял полпреду (протестовавшему против директивы отложить приезд в СССР делегации Института Масарика): «В настоящий момент для того, чтобы у делегации получилось благоприятное впечатление, нужно затратить на ее обслуживание очень много сил. Все же силы сейчас идут на организацию уборочной кампании»[1615].

Нехватка организационных и валютных ресурсов сдерживала попытки пропаганды советских достижений за рубежом. В частности, руководители Политбюро отказались поддержать план учреждения «Института советской культуры» в Праге, несмотря на то, что, по уверениям полпреда Аросева, с такой инициативой были готовы выступить Р. Роллан и З. Неедлы[1616]. Дискуссия о приглашении в СССР на октябрьские торжества 1933 г. делегации финских радикальных писателей («огненосцев») завершилась отказом «инстанции» ассигновать средства на покрытие расходов не только этой делегации, но и «всех подобных»[1617]. Приглашение в СССР общественных деятелей, писателей, ученых, журналистов и расширение «культурного обмена» рассматривалось советским руководством почти исключительно в качестве инструмента проведения «разовых внешнеполитических кампаний», подобных кратковременному сближению с Польшей (осень 1933 г.) или «активизации» усилий по упрочению советских позиций в Прибалтике (весна 1934 г.)[1618]. Проект создания печатного органа в Прибалтике для пропаганды советских достижений и политики добрососедства, неоднократно обсуждавшийся в Политбюро в 1928–1933 гг., так и не был осуществлен (в частности, из-за отсутствия валютных средств – 30–40 тыс. рублей в год)[1619]. Не менее красноречиво вскрывает прозаические мотивы сдержанности Москвы в отношении развития культурных связей постановление высшей инстанции «О международных конкурсах»: «Установить, что все международные конкурсы, намечаемые органами СССР и связанные с валютными платежами, могут объявляться лишь с разрешения ЦК»[1620].

Единственной крупной инициативой в области развития интернациональных связей, получившей в период 1929–1934 гг. поддержку Политбюро, стала организация кампании по выборам представителей советских поляков для участия в мировом съезде поляков в Варшаве (1929 г.). Проявленное руководителями СССР внимание к плану заведующего Отделом пропаганды и агитации объяснялось, главным образом, совпадением предложенной им политико-агитационной кампании с намерениями Политбюро нейтрализовать отрицательные, на его взгляд, последствия «постоянной уступчивости» советской дипломатии в ходе переговоров о подписании Московского протокола 9 февраля 1929 г.[1621] Неудача этой «общественной» акции, вероятно, явилась одной из причин отказа от повторения этого эксперимента в 1932 г.[1622]

В области связей с общественными организациями и проведения культурных акций с особой отчетливостью проявился прагматизм советской внешней политики. Целесообразность общественных и культурных контактов понималась как функция текущих межгосударственных отношений. Так, в начале 1934 г., отвергая идею устройства в СССР чешской выставки, куратор из НКИД писал в Прагу: «Непонятно, зачем нам начинать носиться с чехами и играть в сближение, когда они этого сближения пока не хотят… мы против осуществления таких мероприятий, которые создают впечатление приличных и налаженных отношений, когда в самом деле этого нет»[1623]. Задача влияния на общественное мнение зарубежных стран, формирования позитивного образа Советской страны, не говоря уже о пропаганде русского языка и наведения мостов с многочисленной русской общиной в «лимитрофных» государствах[1624], рассматривалась как побочная – либо как заведомо невыполнимая[1625]. Парадоксальным образом, классово-идеологический компонент, образовывавший «задний план» советской внешнеполитической практики, не побуждал отступать от узко прагматического видения ее задач, а напротив, ограничивал перспективы воздействия на общественное мнение в соседних государствах для укрепления международного влияния СССР[1626]. Достигнутое в 20-е гг. размежевание работы Коммунистического Интернационала и внешнеполитической деятельности СССР принесло последней не только высвобождение из-под повседневной дуалистичности, но и отдаляло ее от широких общественно-пропагандистских задач, что в значительной мере объясняет своеобразие комплекса решений Политбюро по проблемам негосударственных (коминтерновских или общественных) связей с западными соседними государствами.

Решения и комментарии

11 февраля 1929 г.

Решение Политбюро

17. – Вопрос бюро фракции ВЦСПС.

Отклонить предложение бюро фракции ВЦСПС об оказании денежной помощи бастующим докерам Финляндии

Выписка послана: т. Догадову.

Протокол № 64 (особый № 62) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 11.2.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 7. Л. 34.

Забастовка портовых рабочих проходила в Финляндии с 2 июня 1928 г. по 16 апреля 1929 г. Для поддержки даже не столь длительных забастовок у профсоюзных организаций страны не было необходимых финансовых средств; из собранных 15,5 млн. финских марок свыше 13 млн. составила помощь из-за рубежа. Самая крупная сумма поступила из Дании – 5,5 млн., от советских профсоюзных организаций – около 0,3 млн. 29 ноября 1928 г. Политбюро постановило «принять предложение бюро фракции ВЦСПС о посылке 5.000 рублей (пяти тыс.) локаутированным докерам Финляндии из средств ВЦСПС»[1627]. Указанная в решении Политбюро цифра составляет около одной трети поступивших из СССР денежных средств в фонд забастовки.

К февралю 1929 г. неудачный исход забастовки портовиков был предрешен. Ее поражение было вызвано резким ослаблением ФКП (в 1928 г. была почти полностью уничтожена вся ее подпольная структура), противоречиями в руководстве профсоюзного движения, выходом из забастовки отдельных организаций портовых рабочих (например, Выборгской артели). Кроме того, суровая зима 1929 г. вызвала резкое сокращение торгового мореплавания, что лишало участников забастовки единственного козыря в борьбе с работодателями, использовавшими штрейкбрехерскую организацию «Vientirauha» («Мир на экспорт/спокойствие на вывоз»)[1628]. В решении Политбюро сказалось скептическое отношение Москвы к возможностям финских коммунистов и их сторонников в профсоюзных организациях вызвать при сложившихся в Финляндии условиях массовое забастовочное движение. Несмотря на подготовку в 1929 г. в Финляндии всеобщей забастовки, произошло резкое падение числа участников забастовок. Отказ Политбюро, скорее всего, был обусловлен наличием информации о неизбежном в скором времени завершении этой продолжительной, но неудачной для профсоюзов и ФКП забастовки. По сходным причинам Политбюро отклонило в мае 1929 г. предложение Комиссии Внешних Сношений ВЦСПС «об оказании помощи деревообделочникам Финляндии»[1629].

4 апреля 1929 г.

47. – Вопрос Комиссии Внешних Сношений (т.т. Фигатнер, Васильев).

Утвердить предложение Комиссии Внешних Сношений о посылке 1000 р. бастующим швейникам Польши из фонда международной солидарности.

Протокол № 71 (особый № 69) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 4.4.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 7. Л. 59.

16 мая 1929 г.

15. – Вопрос ЦК МОПРа (т. Стасова).

Разрешить ЦК МОПРа обменять собранные по СССР для оказания помощи майским жертвам деньги на валюту в размере не свыше 100.000 рубл.

Выписка послана: т. Стасовой, [нрзб.]

Протокол № 80 (особый № 78) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 16.5.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 7. Л. 80.

По предположению И.И. Костюшко, под «майскими жертвами» имелись ввиду пострадавшие 1–2 мая 1929 г. в ходе столкновений с полицией как в Германии, так и в Польше[1630].

30 мая 1929 г.

Опросом членов Политбюро

51. – Вопрос т. Лозовского.

Принять предложение т. Лозовского о разрешении Международному комитету пропаганды и Союзу сельхозрабочих СССР посылки 5000 рублей бастующим сельхозрабочим Чехословакии.

Выписки посланы: т.т. Лозовскому, Пятакову.

Протокол № 82 (особый № 80) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 30.5.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 7. Л. 85.

30 мая 1929 г.

8. – О съезде поляков, проживающих за пределами Польши (т.т. Криницкий, Пурман, Нейман).

а) признать желательным принять участие в созываемом в Варшаве съезде поляков, живущих за пределами Польши.

б) Обеспечить безусловно надежный состав делегации от поляков, проживающих в СССР.

в) Провести соответствующую агитационную кампанию и созвать конференцию делегатов в СССР для выработки специальной декларации с опубликованием этой декларации в печати. Коммунистической фракции делегации не создавать. Встрече нашей делегации с зарубежными поляками придать более широкий характер встречи живущих в СССР и в Польше поляков-рабочих и крестьян, не превращая ее в перекличку только коммунистов.

г) Создать комиссию по руководству подготовкой и проведением выборов делегатов, а также их деятельностью в Варшаве, в составе т.т. Криницкого, Пурмана, Неймана, Попова и Бубнова. Председателем комиссии назначить т. Криницкого.

Выписки посланы: т.т. Криницкому, Пурману, Попову H.H., Бубнову.

Протокол № 82 (особый № 80) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 30.5.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 7. Л. 84.

5 января 1927 г. польские советские газеты («Orka», «Głos Młodzieży», «Trybuna Radziecka») получили извещение Организационного комитета по созыву Первого съезда поляков, проживающих вне границ Польши. В письме Оргкомитета содержалась просьба опубликовать это извещение, и сообщить об отношении в СССР к этой общественной инициативе. Для представителей поляков из СССР Оргкомитет, в котором преобладали сторонники национал-демократов, резервировал места на съезде. Четырьмя месяцами позднее Политбюро (с участием Богуцкого, Стомонякова, Менжинского) сочло «целесообразным принять участие на созываемом в Варшаве съезде поляков, живущих за пределами Польши». Определение «директив по организации участия» и состава делегации было возложено на Секретариат ЦК ВКП(б)[1631]. Однако вскоре польское правительство, стремясь обеспечить благоприятный для пилсудчиков состав делегаций и Оргкомитета съезда, решило отложить его проведение на неопределенное время. В середине апреля 1929 г. официальная польская пресса сообщила о созыве 14 июля съезда зарубежных поляков. В опубликованном месяц спустя коммюнике Оргкомитета указывалось, что полякам УССР предоставлено пять мест, БССР – 8 мест, РСФСР – 4 мест, и, «в целях символического ознаменования памяти о значительной группе поляков в России, которые по известным причинам на конгресс не прибудут, для них будут оставлены места в зале».

Наркомат иностранных дел и варшавское полпредство с безразличием восприняли эти сообщения. В Отделе агитации и пропаганды (и входившем в его состав Польском бюро) новость о созыве съезда узнали «почти случайно» и с большим запозданием. Перспектива участия в мировом съезде поляков, вероятно, привела к обострению «разногласий между польскими коммунистами – членами ВКП(б)», для выяснения которых, по предложению Кагановича и Криницкого, в конце апреля Секретариат ЦК ВКП(б) решил создать специальную комиссию под председательством последнего[1632]. Представительство Компартии Польши в Москве, возглавляемое Л. Пурманом, высказалось против участия в съезде поляков из СССР. Это мнение разделялось и начальником Особого отдела ОГПУ Ольским (который, видимо, курировал и вопросы, связанные с польским национальным меньшинством в СССР). Действительно, признавал заведующий АППО ЦК ВКП(б) Криницкий, «в данное время фашисты [т. е. сторонники Пилсудского. – Авт.] добились такого состава оргкомитета и нужного состава делегаций по крупнейшим странам… Следовательно, съезд, созываемый фашистами будет носить ярко выраженный фашистский характер, в то время как состав съезда в 1927 г. мог бы проявить некоторую оппозиционность по отношению к Пилсудскому». «Однако, несмотря на подобный состав съезда и неполучение вторичного приглашения, – писал он в адресованной Политбюро записке, – мы высказываемся за участие в этом съезде трудящихся поляков СССР». По мнению Криницкого и объединившихся вокруг него польских коммунистов, оно позволило бы добиться следующих целей: (1) «использовать трибуну съезда и пребывание советской делегации на территории Польши для разоблачения фашистской сущности съезда и для выступления за СССР»; (2) «разоблачить лживость» утверждений, что «поляки СССР не примут участия в съезде вследствие якобы существующего в СССР национального гнета»; (3) предотвратить опасность того, что «сведения о съезде проникнут в среду трудящихся поляков СССР и помимо нас могут вызвать сочувствие и стремление иметь своих представителей не только среди враждебных нам элементов польского населения, но и среди значительных слоев трудящихся крестьян и даже рабочих, находящихся под влиянием ксендзов и не избавившихся до сих пор от национальной идеологии»; (4) не допустить «выступления на съезде враждебной нам делегации». В записке Криницкого предлагалась схема организации и условия выборов делегатов под руководством специально создаваемой комиссии ЦК ВКП(б) и ЦК компартий Украины и Белоруссии, 60 % делегатов должны были составить коммунисты[1633].

Наряду с Криницким и Нейманом (членом Польбюро при АППО), Политбюро заслушало и оппонировавшего им Леона Пурмана. Возможно, под влиянием его аргументов участие в съезде было признано «желательным» (а не «целесообразным», как предлагалось в проекте постановления, внесенным Криницким). Основные пункты изложенной Криницким организационной схемы вошли в состав постановления, хотя проект решения этого не предусматривал. Задачи комиссии ЦК определялись в соответствии с первоначальными предложениями. В ее состав не были введены рекомендованные в проекте руководители НКИД и ОГПУ (Менжинский и Литвинов), но были добавлены Пурман и Попов (в прошлом – член ЦК КПП). Вместо Начальника ПУР РККА Бубнова Политбюро назначило руководителем комиссии самого Криницкого. Четырьмя днями позже Политбюро опросом приняло «предложение т. Криницкого о введении т. Ольского в состав комиссии ПБ, возложив на него председательствование в комиссии на время отсутствия т. Криницкого»[1634].

Наряду с указанными в записке Криницкого обстоятельствами на решении Политбюро сказалось ощущение возросшей, в результате майских парламентских выборов в Англии, прочности международного положения СССР. «Поражение консерваторов наносит сокрушительный удар авантюристическим замыслам польских шовинистов и их представителю – нынешнему полковничьему кабинету», которому теперь ничего не остается, как манифестировать свое миролюбие в отношении Германии и Советского Союза, указывалось полпреду в Варшаве. Тому оставалось лишь докончить эту мысль: учитывая ухудшение внутреннего и внешнего положения Польши и наличие рабочего правительства в Англии, «мы должны принять решение о проведении в наших отношениях с Польшей более твердой линии, чем это было до сих пор»[1635]. Стремление к ужесточению линии Москвы во многом определялось болезненным для советских руководителей исходом переговоров о дополнительном протоколе к пакту Келлога и весной 1929 г. нашло отражение в подходе Политбюро к отношениям с Польшей[1636].

6 июня 1929 г.

8. – О созыве съезда поляков (ПБ от 30.V.-29 г., пр. № 82, п. 8) (т.т. Ольский, Пурман, Пятницкий, Литвинов).

а) Остаться при старом решении Политбюро.

б) Вопрос о смете передать на рассмотрение Секретариата ЦК

Выписки посланы: т.т. Смирнову А.П., Ольскому.

Протокол № 83 (особый № 82) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 6.6.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 7. Л. 88.

Постановление Политбюро об участии советских делегатов в варшавском съезде зарубежных поляков не устранило разногласий между руководителями КПП и Польбюро АППО ЦК ВКП(б), представленными в комиссии Пурманом и Нейманом. Участие в съезде делегатов из СССР находилось в противоречии с целями его организаторов, что делало вероятным отказ в допуске советской делегации на съезд. В связи с этим в комиссии Политбюро по руководству выборов делегации на съезд поляков и ее деятельностью в Варшаве родилась идея использовать факт проведения съезда для устройства параллельного собрания в СССР, что позволило бы беспрепятственно провести агитационно-пропагандистской кампанию против общественно-политического строя Польши и ее правительства. 5 июня Коллегия НКИД высказалась «решительно против устройства в СССР съезда зарубежных поляков в противовес устраиваемому съезду в Варшаве», но не возражала против того, «чтобы избранные советскими поляками делегаты на Варшавский съезд собрались на нашей территории для критики Варшавского съезда и разоблачения польской политики по отношению к польским нацменьшинствам [sic], в случае, если наших делегатов не пустят на съезд, или не дадут им высказаться»[1637]. К тому же, в НКИД относились к постановлению Политбюро от 30 мая отнеслись по меньшей мере без энтузиазма («Проследите за работой комиссии», – поручал Стомоняков заведующему 1 Западным отделом)[1638].

По всей вероятности, представители Комиссии Криницкого и Польбюро АППО (Ольский, Пурман), ИККИ (Пятницкий) и НКИД (Литвинов) представили Политбюро свои разногласия относительно идеи организации в СССР съезда зарубежных поляков. 7 июня, вслед за отказом Политбюро санкционировать эту инициативу, в РСФСР, УССР и БССР началась кампания по выбору делегатов в Варшаву. Вероятно, также, что в результате дискуссии по этому вопросу Комиссии Криницкого-Ольского и Наркоминделу было поручено выборную кампанию «организовать так, что[бы] извне совершенно было незаметно участие в ней партийных и государственных организаций»[1639]. В НКИД считали, что если «выборы провести без шума», а пропагандистскую кампанию отсрочить до выступления советских делегатов в Варшаве, то они имели бы шансы получить разрешение на въезд в Польшу[1640]. Однако к середине июня выяснилось, что в подготовительной кампании был взят такой курс, который, констатировала Коллегия НКИД, «уже обеспечивает нам отказ поляков в допуске наших представителей на съезд». Коллегия обратилась к Криницкому («с копией т. Сталину») с напоминанием, что «этот курс не соответствует тем директивам, которые были даны ЦК»[1641].

27 июня 1929 г.

5. – О рабоче-крестьянской делегации из Польши в СССР (т.т. Витковский, Криницким, Акулов, Стомоняков).

Разрешить приезд в СССР польской рабоче-крестьянской делегации. Срок приезда делегации – 20 июля с.г.

Выписки посланы: т.т. Стомонякову, Витковскому, Акулову.

Протокол № 86 (особый № 84) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 27.6.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 7. Л. 93.

Постановка этого вопроса была связана с опубликованием 25 июня в польской печати сообщения Организационного комитета по проведению съезда зарубежных поляков. В нем констатировалось, что задачей съезда является обсуждение проблем культурно-социального характера на основе национальной идеологии, тогда как делегация из СССР намерена заявить протест против лозунга польского национального единства. В коммюнике указывалось, что «делегация поляков из СССР не будет отвечать условиям свободного избрания ее населением или его независимыми организациями»[1642]. Тем самым недопущение советской делегации в Варшаву было фактически предрешено.

Одна из идей, которые должна была пропагандировать делегация поляков УССР, БССР и РСФСР на варшавском съезде, состояла «в укреплении солидарности рабочих и крестьян в СССР и Польше путем посылки рабочих и крестьянских делегаций»[1643]. Неудача планов проведения агитационно-пропагандистской кампании на территории Польши в связи со съездом зарубежных поляков побудила Политбюро вернуться к этому испытанному методу. Предложение о приглашении делегации в СССР получило предварительное одобрение НКИД. При этом рекомендовалось «довести начатую выборную кампанию на съезд зарубежных поляков до конца, и, в случае окончательного выяснения вопроса о недопущении наших делегатов на этот съезд, закончить эту кампанию под углом зрения протеста против недопущения наших делегатов»[1644].

Решение о сроках посещения СССР рабоче-крестьянской делегацией также указывает на намерение противопоставить эту акцию съезду зарубежных поляков. По невыясненным причинам выполнить это решение не удалось[1645].

1 июля 1929 г.

Решение Политбюро

19. – О делегации на съезд поляков.

Утвердить делегацию на съезд поляков в составе 5 от УССР, 5 от БССР и 4 от РСФСР. Из 14 делегатов должно быть 3 коммуниста.

Выписки посланы: ЦК КП(б)У и ЦК КП(б)Б шифром, т. Криницкому.

Протокол № 87 (особый № 85) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 4.7.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 7. Л. 94.

На заседании 4 июля Политбюро рассмотрело «вопросы комиссии т. Криницкого». Принятым постановлением «число делегатов коммунистов» было увеличено до четырех; и «все вопросы комиссии т. Криницкого» было решено «передать на разрешение Секретариата ЦК»[1646]. 4–5 июля в СССР была начата пропагандистская кампания с требованием допустить делегацию советских поляков к участию в Варшавском съезде[1647].

25 июля 1929 г.

30. – О представительстве Советского Красного Креста в Польше (т. Стомоняков).

Обязать Исполкомы Красного Креста и Красного Полумесяца, с одной стороны, и МОПРа, с другой, ежемесячно и регулярно высылать через Госбанк по тысяче долларов гр. Семполовской.

Выписки посланы: т.т. Кост, Стасовой, Стомонякову.

Протокол № 90 (особый № 88) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.7.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 7. Л. 122.

29 июля 1929 г.

Опросом членов Политбюро

34. – О Представительстве Советского Красного Креста в Польше (ПБ от 25.VII.-29 г., пр. № 90, п. 3).

а) Во изменение решения ПБ от 25.VII. (пр. № 90, п. 3) обязать Исполнительный комитет Союза Обществ Красного Креста и Красного Полумесяца:

1) поддерживать регулярную связь с гр. Семполовской;

2) открыть на имя гр. Семполовской через Госбанк СССР регулярный ежемесячный аккредитив по 2.000 долларов (1000 долларов за счет Кр. Креста, 500 долларов за счет ЦК МОПРа и 500 долл. за счет 4 Управления Штаба РККА);

3) послать своего представителя в Варшаву для окончательного урегулирования отношений с гр. Семполовской (по соглашению с НКИД).

б) Обязать ЦК МОПРа и т. Берзина обеспечить аккуратность и регулярность взносов в Исполком Красного Креста по 500 долл. ежемесячно (в валюте) для указанных в п. а-2 целей.

Выписки посланы: т. Косту – все, т. Пятакову – а-2, т. Стасовой – а-2 и «б», т. Уншлихту – а-2 и «б», т. Стомонякову – а-3.

Протокол М 91 (особый № 89) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 1.8.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 7. Л. 127–128.

В 1920 г. на началах взаимности в Варшаве было открыто Представительство Российского общества Красного Креста, а в Москве – Представительство Польского общества Красного Креста. С середины 1920-х гг., после урегулирования проблем, возникших вследствие советско-польской войны, советский Красный Крест утратил заинтересованность в сохранении в Польше своего представителя – известной общественной деятельницы С. Семполовской. Однако, поскольку легальная работа Международной организации помощи борцам революции на территории Польши была невозможна, Семполовская продолжала оказание помощи политическим заключенным под прикрытием Представительства Красного Креста. В продолжении работы Семполовской было заинтересовано и IV (Информационно-статистическое) Управление Штаба РККА, немало разоблаченных сотрудники которого находилось в польских тюрьмах.

Польская секция МОПР и IV Управление Штаба РККА стремились уклониться от окончательного урегулирования финансовых аспектов своих отношений с Исполкомом Союза Обществ Красного Креста и Красного Полумесяца по поводу деятельности его официального представителя в Польше. В 1928 г. оказание Семполовской помощи политзаключенным субсидировалось Исполкомом; в его бюджет на 1929 г. соответствующие ассигнования не были включены. Предполагалось, что средства будут выделяться Польской секцией МОПР, однако она «кредитовала Семполовскую крайне неаккуратно и весьма часто возникали неудобные положения, когда она угрожала отказом от полномочий и требовала большей или меньшей ясности в финансовых вопросах». В начале 1929 г. Исполком Красного Креста дважды сделал Семполовской денежные переводы, после чего заявил Польской секции МОПР, что снимает с себя ответственность за любые будущие недоразумения.

Со своей стороны, НКИД дорожил близкими отношениями, установившимися между варшавским полпредством и Семполовской, которая со времен царизма была тесно связана с видными сторонниками Пилсудского (в том числе с польским посланником в СССР С. Патеком и начальником Восточного отдела МИД Т. Голувко) и пользовалась авторитетом у польских властей. Поэтому резкое сообщение Семполовской о своей отставке и обращенное к Исполкому Красного Креста требование не позднее 1 августа «принять у нее дела» вызвало немедленную реакцию дипломатического ведомства, по мнению которого «подобное положение граничит с политическим скандалом и требуется немедленное урегулирование этого вопроса». 20 июля НКИД обратился с соответствующей запиской в Политбюро (вероятно, она была подготовлена Б.С. Стомоняковым). Не испытывая никакой заинтересованности в деятельности Семполовской, Исполком ограничился запросом к Секретарю ЦК ВКП(б) с просьбой указать, «целесообразно ли в дальнейшем наличие пред[ставите]ля Кр[асного] Кр[еста] в Польше, несущего лишь функции МОПР, при полной необеспеченности его кредитами», а в случае положительного ответа – дать директивы «о том, кому и в каком размере надлежит в валюте кредитовать Семполовскую и, по соглашению с Польской Секцией, указать способы для удержания Семполовской от отказа в дальнейшей работе»[1648].

8 августа 1929 г.

Опросом членов Политбюро

34. – О рабоче-крестьянской делегации из Польши.

Передать все вопросы, связанные с встречей и пребыванием в СССР рабоче-крестьянской делегации из Польши, на разрешение комиссии в составе: т.т. Акулов, Пурман, Стомоняков, Нейман.

Выписки посланы: т. Акулову, т. Пурману, т. Стомонякову, т. Нейману, т. Криницкому.

Протокол № 92 (особый № 90) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 8.8.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 7. Л. 129.

Рабоче-крестьянская делегация во главе с Оттоном Матцем и Станиславом Ланьцуцким прибыла в СССР 9 августа, созданная накануне комиссия могла лишь корректировать подготовленную ранее программу пребывания делегации и ее освещение печатью. Состав комиссии соответствовал предложениям Криницкого 29 мая[1649]: в нее вошло по одному представителю от ЦК КПП (Пурман), Польбюро (Нейман), ЦК ВКП(б) (Криницкий), ОГПУ (Акулов) и НКИД (Стомоняков).

Посещение СССР третьей рабоче-крестьянской делегацией из Польши широко использовалось в коммунистической пропаганде[1650].

25 февраля 1930 г.

40. – Вопрос т. Стасовой (т.т. Стасова, Литвинов, Ягода).

Поручить МОПР произвести зондаж в Румынии от своего имени о возможности обмена бессарабцев – политических заключенных в тюрьмах Румынии на заключенных в наших тюрьмах контрреволюционеров румын с тем, чтобы не ангажировать правительство СССР.

Выписки посланы: т.т. Стасовой, Литвинову.

Протокол № 118 (особый № 116) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.2.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 8. Л. 81.

15 сентября 1930 г.

10. – Заявление т. Ленского (т. Молотов).

Отпустить дополнительные десять тыс. долларов ЦК КПП.

Выписки посланы: т.т. Васильеву, Рогову.

Протокол № 8 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.9.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 9. Л. 29.

По всей вероятности, запрос на дополнительные ассигнования Компартии Польши был вызван досрочным роспуском сейма и сената II созыва (30 августа 1930 г.). Новые выборы были назначены на 16–23 ноября 1930 г (в сейме 1928–1930 гг. коммунисты располагали 7 мандатами).

15 сентября 1931 г.

31. – О приезде студентов из Чехословакии (т.т. Ройзенман, Постышев).

а) Ввиду того, что делегация студентов из Чехословакии уже сформирована, не возражать против приезда в СССР.

б) Поручить ВОКСу, с привлечением пролетстуда ВЦСПС[1651] организовать прием делегации, не устраивая никаких особых торжеств по поводу ее приезда.

в) Вопрос о приглашении чешских студентов институтом Каган-Шабшая передать на рассмотрение МКК.

г) Поручить МК принять меры к тому, чтобы в будущем не могли повторяться случаи самостоятельных приглашений иностранных делегаций без согласования вопроса с соответствующими организациями.

Выписка послана: т. Крестинскому – а, б, Каминскому – г, ВОКС – б, МКК – в.

Протокол № 62 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.9.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 7.

В 1931 г. Государственный электромашиностроительный институт им. Я.Ф. Каган-Шабшая пригласил студентов чехословацких вузов, входящих в Общество экономического и культурного сближения с новой Россией, для ознакомительного визита. 16 июня 1931 г. «Руде право» опубликовало обращение «2000 студентов и профессоров» этого института. «Студенты, вы не знаете правды о Советском Союзе, о положении студенчества, о нашей жизни и о наших достижениях. Не верьте капиталистической прессе! – говорилось в обращении. – Мы хотим, чтобы вы собственными глазами видели наши достижения и наши недостатки, необыкновенный энтузиазм и размах нашего строительства. Мы вам предлагаем поэтому избрать делегацию и, преодолевая все препятствия, организовать поездку в Союз. Мы проведем денежный сбор, чтобы дать возможность осуществить поездку ваших делегатов, и призываем все студенчество СССР последовать нашему примеру»[1652]. Судя по размаху этой инициативы, обращение родилось в московской партийной организации, что объясняет поручение Политбюро Московской контрольной комиссии заняться делом о приглашении чехословацких студентов. Публикация была приурочена к состоявшейся 17 июня встрече делегации Общества с министром иностранных дел Э. Бенешем, а вслед за ним – с полпредом А.Я. Аросевым.

Активисты Общества, откликнувшиеся на призыв к чехословацким студентам, натолкнулись на отказ центральных советских учреждений разрешить их поездку в Москву (мотивы отказа излагались в письме Н.Н. Крестинского А.Я. Аросеву от 20.7.1931; письмо не обнаружено). 12 августа 1931 г. Президиум (Комитет) Общества экономического и культурного сближения с СССР во главе с заместителем председателя Общества Я.Таласом посетил полпредство в Праге, чтобы добиться разрешения на поездку студенческой делегации. Аросеву было заявлено, что если оно не будет дано, Я. Галас и другие члены Президиума подадут в отставку. Они сообщили, что «не настаивают на том, чтобы делегация поехала по приглашению Каган-Шапшая. Сейчас Об[щест]во Культсвязи и студенческие организации по своей инициативе организуют делегацию совершенно самостоятельно, отдельно от той, которая намечалась в связи с приглашением И[нститу]та Каган-Шапшая»[1653]. В итоге делегация приехала по приглашению именно Института Каган-Шабшая.

Позднее, возвращаясь к истории с приглашением чехословацких студентов, Крестинский отмечал, что приезд делегации был разрешен «лишь потому, что были уже в достаточной мере ангажированы, и что неудобно было взять обратно полуданное согласие. Инстанция тогда обязала ВОКС мобилизовать все силы, а ВЦСПС – снабдить ВОКС средствами. ВЦСПС был против приезда делегации и на денежные траты пошел лишь по прямому постановлению инстанции»[1654]. Делегация семнадцати студентов чехословацких вузов, возглавляемая секретарем Комитета Общества Б. Пршикрылом, прибыла в СССР 17 сентября и посетила Москву и Ростов-на-Дону. Перед возвращением в Чехословакию (8 октября) десять членов делегации подписали Декларацию, которая была опубликована в «Zemĕ Sovetů» (1931[1655].

16 декабря 1931 г.

16. – Сообщение т. Карахана.

а) Считать статью в № 2 журнала «Революционный солдат» (издание польской компартии) провокационной и вредной для СССР.

б) Предложить делегации ВКП(б) в ИККИ обеспечить устранение автора этой статьи от дел, связанных с нелегальной работой, в частности с польской работой.

в) Поручить т. Мануильскому и Карахану составить статью для опубликования в печати, представив ее на просмотр в ЦК.

Выписки посланы: т.т. Карахану, Мануильскому.

Протокол № 80 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 16.12.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 96.

Осенью 1931 г. в журнале «Солдат революции», издаваемом Компартией Польши, была опубликована статья товарища «S.» о военно-стратегических аспектах проблемы обороны СССР. Рассмотрение внешних угроз по периметру советских границ приводило автора к заключению, что наиболее выгодной для противников СССР и наиболее опасной для него операционной базой является Польша. В статье анализировались различные варианты оборонительных действий СССР, включая возможность «немедленного наступления Красных войск в направлении Эстонии и Финляндии» для обеспечения своего фланга в войне с Польшей[1656]. Проверка, проведенная Орготделом ИККИ по следам резолюции от 16 декабря, показала, что статья в «Солдате революции» в основных чертах воспроизводит тезисы более ранних публикаций в журнале ЦК КПГ по военным вопросам «Oktober» (с 1928 издававшегося в Цюрихе)[1657].

13 декабря член Коллегии НКИД Карахан обратился к Сталину с запиской, к которой был приложен выпуск журнала «Солдат революции» и перевод выдержек из статьи С. «Мне кажется, – писал Карахан, – такого рода статьи одинаково вредны как для СССР, так и для самой польской компартии. Публичное обсуждение планов войны, да еще с рекомендацией нам вести наступательную войну, да еще бить сразу же по прибалтам прямо вредно для той политики, которая ставит целью заключение пактов с Польшей и другими нашими западными соседями». С другой стороны, «польская компартия не должна давать оснований обвинять ее в том, что она является агентурой нашей разведки или нашего штаба», что не только вредит ей политически, но и «дает возможность польским властям расправляться с ней еще более жестоко и с более удобными для польского суда пунктами обвинения». Записка Карахана не содержала предложений по реагированию на выступление в «Солдате революции»[1658]. Проявление Караханом инициативы в вопросе, не относящемся к сфере его прямой компетенции, было вызвано, вероятно, не только его расположенностью к усилиям по нормализации отношений с Польшей, подогреваемой к тому же соперничеством с Литвиновым, но нежеланием продемонстрировать Сталину, что его критические замечания[1659] были должным образом восприняты.

По сведениям службы безопасности МВД Польши и военной контрразведки, автором этой статьи являлся высокопоставленный сотрудник («генерал») советской военной разведки Б. Бортновский, который в начале 1930-х гг. руководил, находясь в Берлине, несколькими отделами ЦК КПП (Организационным, Военным, Разведывательным, Военной техники[1660]). Бортновский был переведен в Москву, где занял пост помощника начальника IV (Информационно-статистического) Управления РККА. Согласно источникам польского МВД, Центр также «немедленно прервал выпуск этого журнала и отозвал в Москву трех или четырех членов редакции для применения к ним мер дисциплинарного воздействия»[1661].

Во исполнение решения Политбюро Д.З. Мануильским был подготовлен проект соответствующей статьи. Ознакомившись с ним (и внеся небольшую редакционную правку), Карахан счел своим долгом «почтительно довести» до сведения Мануильского появившиеся у него «сомнения»: 1) «напечатав эту статью в «Правде» мы обратим на нее слишком большое внимание, сделаем ей большую рекламу», 2) «статья может создать впечатление: проболтались, а теперь заметают следы»[1662].

Публикаций в советской печати с критикой или опровержением статьи в «Солдате Революции» не обнаружено; вероятно, мнение Карахана встретило поддержку в ИККИ и ЦК ВКП(б).

17 февраля 1932 г.

Решение Политбюро

54/22. – Об участии историков СССР в конференции историков Восточной Европы.

Признать нецелесообразным участие историков СССР в конференции историков Восточной Европы.

Протокол № 89 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 23.2.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 873. Л. 10.

Спустя три дня Оргбюро ЦК ВКП(б) рассматривало вопрос: «Просьба Комитета по заведованию учеными и учебными заведениями ЦИК Союза ССР разрешить участие историков СССР в конференции историков Восточной Европы, созываемой в мае 1932 г. в г. Праге чехословацким обществом по изучению Восточной Европы, (т. Стецкий)». Решение включало в себя два положения: 1) участие признать нецелесообразным и 2) внести вопрос на обсуждение Политбюро[1663]. Имеющиеся материалы не позволяют придти к выводу о том, вызвано ли явное противоречие между отрицательным решением Политбюро 17 февраля и постановлением Оргбюро 20 февраля о посылке запроса в Политбюро сбоем в циркулировании соответствующих материалов или секретарской ошибкой в датировке голосования опросом членов Политбюро или Оргбюро.

16 марта 1932 г

Опросом членов Политбюро

65/34. – О приезде в СССР экскурсии учителей из Чехо-Словакии.

а) Разрешить приезд экскурсии учителей из Чехо-Словакии;

б) поручить ЦК Рабпроса организовать прием экскурсии под наблюдением т. Постышева.

Протокол № 92 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 16.3.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 876. Л. 13.

Инициатива организации экскурсии в СССР преподавателей школ из Чехословакии исходила от Центрального объединения учительских союзов Моравско-Силезского края, представители которого обратились с соответствующей просьбой в пражское полпредство. А.Я. Аросев поддержал ее, тогда как Н.Н. Крестинский выступил против устройства такой поездки. «Опыт со студенческой делегацией, – объяснял он, – как трудно обслужить здесь большую делегацию, а без этого экскурсия даст не положительный, а отрицательный эффект». Другим сдерживающим фактором являлись финансовые затруднения (средствами на прием делегаций ВОКС не располагал и мог получить дополнительные ассигнования только по распоряжению «инстанции»). Крестинский направил в ЦК ВКП(б) сообщение о проекте организации экскурсии чехословацких учителей, сопроводив его «своим отрицательным заключением»[1664].

Хотя предложение заместителя наркома по иностранным делам было отвергнуто, его аргументы о неспособности ВОКС обеспечить прием учительской делегации были учтены, что, вероятно, объясняет решение возложить устройство экскурсии на отраслевой профсоюз работников образования. Дело не заладилось, тремя месяцами позже Политбюро постановило: «Просьбу фракции ЦК рабпроса о переносе приезда экскурсии учителей из Чехословакии на 1933 г. – удовлетворить»[1665].

Сведений о том, состоялась ли эта экскурсия, обнаружить не удалось. В 1932–1936 гг. небольшие делегации чешских педагогов неоднократно посещали СССР по приглашению ВОКС[1666].

1 августа 1932 г.

Опросом членов Политбюро

40/15. – О приезде в СССР чехо-словацкой кооперативной делегации (ОБ от 31.VI.-32, пр. № 120, п. 29-гс).

Разрешить приезд в СССР чехо-словацкой кооперативной делегации.

Протокол № 110 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 1.8.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 894. Л. 8.

7 декабря 1932 г.

Опросом членов Политбюро

48/42. – О мировом съезде эмигрантов-поляков.

Поручить т. Кагановичу предварительное рассмотрение вопроса.

Протокол № 125 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 10.12.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 910. Л. 12.

Методы и результаты рассмотрения Секретарем ЦК вопроса о советском участии в очередном съезде поляков, проживающих за пределами Польши, выяснить не удалось. В отличие от 1926 и 1929 гг., каких-либо шагов по обеспечению участия в съезде поляков из СССР в 1932–1933 гг. высшие советские инстанции не предпринимали.

9 мая 1933 г.

Опросом членов Политбюро

114/101. – Об экскурсии студентов Латвии по СССР.

Разрешить экскурсию латвийских студентов в количестве 107 человек по маршруту Рига – Ленинград – Москва – Харьков – Артемовск – Днепрострой – Киев – Рига».

Протокол № 137 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 10.5.1933 – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 922. Л. 24.

Весной 1933 г. при поддержке полпредства в Риге подготавливалась поездка левонастроенных студентов в СССР. Упоминаний о том, что экскурсия состоялась, найти не удалось.

8 июня 1933 г.

Опросом членов Политбюро

66/49. – Вопрос т. Лозовского.

1. Принять к сведению, что Наркомвнешторг дал распоряжение о полном прекращении фрахтования финских судов, укомплектованных штрейкбрехерами.

2. Обязать Ленинградский областной союз транспортников письменно поставить в известность Совфрахт и грузоотправителей, что он в отношении к финским судам, укомплектованным штрейкбрехерами, объявляет забастовку и предупреждает, что ни одно из этих судов не будет погружено начиная с 10-го июня.

3. Через Коминтерн, Профинтерн и соответствующие партии усилить кампанию по разоблачению социал-демократических партий прибалтийских и скандинавских стран и реформистского союза моряков Финляндии, который объявив забастовку пропускает в Ленинградский порт суда, укомплектованные штрейкбрехерами, с тем, чтобы нанести максимальный ущерб Советскому Союзу.

4. В связи с назревающей забастовкой моряков в Латвии и Эстонии и возможного повторения аналогичного положения предложить Наркомвнешторгу, в случае объявления забастовки моряков этих стран, действовать в соответствии с пунктом первым настоящего решения.

Выписки посланы: т.т. Лозовскому, Пятницкому, Розенгольцу.

Протокол № 139 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.6.1933. – РГАСПИ. Ф. 17. Oп. 162. Д. 14. Л. 158.

Профсоюз моряков Финляндии начал забастовку 22 апреля 1933 г. Благодаря созданной союзом работодателей Финляндии еще в 1921 г. организации «Vientirauha», экипажи многих торговых судов, в том числе и проходящих по Неве в Ладожское озеро, удалось укомплектовать штрейкбрехерами. Профсоюзные организации Ленинграда, ранее не раз выступавшие с поддержкой различных акций трудящихся Финляндии, на этот раз по каким-то причинам не проявили инициативы в объявлении бойкота. В центральном органе финских социал-демократов «Suomen Sosialdemokraatti» в мае появилось несколько публикаций, в которых указывалось на то, что в Ленинграде не введен бойкот финских судов. Возможно, эти и другие выступления иностранной прессы побудили генерального секретаря Профинтерна А. Лозовского обратиться в Политбюро ЦК ВКП(б) с обоснованием недопустимости поддержки штрейкбрехеров.

Обращает на себя внимание тот факт, что ленинградским партийным властям не было направлено выписки из постановления Политбюро. Предписание «Ленинградскому областному союзу транспортников» должно было поступить по линии «интернациональных» организаций – Коминтерна и Профинтерна. Нарком внешней торговли не мог, как сторона заинтересованная, проявить инициативу в вопросе объявления бойкота уже зафрахтованным финским судам, поскольку наркомат и некоторые советские внешнеторговые объединения вынуждены были бы в этом случае понести финансовые потери. НКВТ могло лишь отказаться на неопределенное время в будущем от практики фрахтования финских судов, команды которых были укомплектованы штрейкбрехерами.

26 августа 1933 г.

141/120. – О посылке группы ученых-медиков на съезд польских врачей для прочтения лекций (записка т. Владимирского).

а) согласиться с посылкой наших ученых в Польшу для прочтения ряда лекций.

б) поручить т. Стецкому дать заключение по выдвигаемым кандидатурам.

Протокол № 144 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 29.8.1933. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 929. Л. 29.

В июле 1933 нарком здравоохранения РСФСР Владимирский обратился в НКИД с запросом относительно политической целесообразности принять приглашение Обществу врачей СССР относительно участия в созываемом в Познани IV съезде славянских врачей, а также съезде польских врачей. В начале августа Коллегия НКИД, «в соответствии с нашей общей отрицательной установкой в отношении всякого рода начинаний, проводимых под флагом “славянства”», сочла необходимым отклонить первое из этих приглашений. Одновременно Наркоминдел заявил об отсутствии у него возражений по поводу участия советских медиков в форуме польских коллег[1667]. Поэтому Наркомат здравоохранения РСФСР ограничил свое обращение в ЦК ВКП(б) вопросом о советском участии в съезде польских врачей.

Раздел 3

Решения Политбюро о западном пограничье и национальных меньшинствах

Одним из постоянных факторов внешней политики России на протяжении столетий являлась неустойчивость и взаимопроницаемость ее границ. Со времени первых царей аморфность западных рубежей представляла серьезный вызов внутренней стабильности и внешней безопасности[1668]. Обусловливающие эти свойства низкая плотность населения, отсутствие четкого разграничения этнических и конфессиональных групп (и замедленное формирование наций) были частью унаследованы советским режимом от своих предшественников, частью усилены территориально-государственным переустройством в Восточной Европе 1918–1921 гг.

Граница СССР с независимой Финляндией фактически повторяла южные и восточные очертания Великого княжества Финляндского[1669]. Система озер Карельского перешейка образовывала подобие естественного рубежа на южном отрезке советско-финской границы, ее восточная часть проходила по сопкам Мурманской области и лесам и болотам почти безлюдной Восточной Карелии (из-за полного отсутствия дорог подвоз хлеба в эти районы в 20-е гг. осуществлялся преимущественно через территорию Финляндии). Нерусское население на советской стороне границы составляли в основном сохранившие свою самобытность карелы (в Финляндии они были в значительной мере ассимилированы) и ингерманландцы. Дополнительный протокол к мирному договору 1920 г. предусматривал предоставление им прав национально-культурной автономии. Несмотря на политическую эмиграцию, произошедшую после поражения «красных» в гражданской войне, собственно финское население в приграничье было невелико и локализовано[1670]. Согласно аналитическим материалам ОГПУ 1927 г., «основная часть финской бедноты и середнячества к Советской власти относится вполне лояльно и в случае войны будет соблюдать по меньшей мере благожелательный нейтралитет к Советам», а «настроение крестьянства Карелии… в общем ничем не отличалось от настроения крестьян смежных русских губерний»[1671]. Столь же относительно «благополучна» была советская граница с Эстонией, в основном проходившая по водному рубежу Нарва – Чудское озеро – Псковское озеро и повторявшая прежнюю административную границу между Эстляндской и Санкт-Петербургской губерниями, за исключением присоединенных к Эстонии Ямбургского уезда на восточном берегу Нарвы и части Печорского уезда на юго-западном участке границы двух стран. Две трети эстонской части Печорского уезда составляли русские и сеты (этническая группа, близкая эстонцам по языку и культуре, исповедовавшая православие). Большинство русского населения, составлявшего в межвоенный период около 8 % населения Эстонии, было сосредоточено не в приграничной полосе, а в городах[1672]. Жившие в Ленинградской губернии (преимущественно Кингисеппского и Гдовского уездов) эстонцы были немногочисленны и «вполне советизировались»[1673].

Остальная часть советской западной границы была исторической новацией и вплоть до румыно-польского стыка не имела отчетливых географических рубежей. На латвийском участке она проходила по территории со смешанным (латышским и русским) населением. Вплоть до ужесточения пограничного режима в начале 30-х гг. плохо охраняемая разграничительная линия не являлась препятствием для свободного перемещения населения и товарообмена. Напротив, фактическая граница с Румынией, проходившая по широкому Днестру, была «на замке». Нищая Бессарабия, слабо интегрированная в Румынское королевство, являла не слишком привлекательную картину для украинско-молдавско-русского населения Молдавской АССР. Возможности румынского влияния в юго-западном пограничье были поэтому сильно ограничены, а советские власти открыто проводили ирредентистскую линию, используя для того государственные, коминтерновские и общественные механизмы (в частности, Общество бессарабцев, издававшее в Москве газету «Красный бессарабец»). Гористый стык румынской и польской границ отрезал СССР от восточной части Чехословакии, а рассеянные по Советскому Союзу чехи и словаки не доставляли властям оснований для беспокойства[1674]. Самая протяженная граница с западным соседом – граница с Польшей – была и наиболее произвольной как в географическом, так и в этническом смысле. Авантюристический марш на Вислу лишил советское государство возможности получить «этнографическую» (при всей условности этого термина применительно к этнически пестрой карте этих областей) границу, предложенную в июле 1920 г. лордом Керзоном и поначалу принятую Москвой. Польское контрнаступление августа-октября предопределило установление в 1921 г. государственной границы восточнее «линии Керзона»[1675]. Центральный участок границы (Полесье) занимали Припятские болота, разделявшие ее на белорусскую и украинскую часть. К концу 1920-х гг., после завершения процесса оптации, в СССР (преимущественно в УССР и БССР) оставалось около 780 тыс. поляков, из которых не более двух третей были способны пользоваться польским языком в повседневной жизни[1676]. Гораздо меньше быстрым процессом ассимиляции было затронуто польское население в западных районах УССР и БССР; 33 % поляков УССР и 19 % поляков БССР жили на территории польских сельсоветов[1677]. Во время «военной тревоги» 1927 г. среди польского населения Украины и Западного края преобладали «пораженческие настроения», а «зажиточное польское население и некоторая часть бедноты, связанные через родственников с Польшей, с нетерпением ожидало выступления Польши и лелеяло надежду на осуществление “великодержавных замыслов Польши”»[1678]. Если с началом войны 1914 г. царские власти считали самым ненадежным элементом евреев и провели их выселение из пограничной полосы (ставшей прифронтовой), то к концу 20-х гг. пережившее потрясения и погромы военных лет, недоброжелательное к Польше еврейское население западных районов СССР оказывалось стабилизирующим фактором. Полутора десятилетиями позже роль евреев 1914 г. была отведена польскому населению, с репрессий против которого началась подготовка к отражению предполагаемого «вмешательства» извне в положение на Правобережье[1679]. Ключевое значение для советских властей имело, однако, не тяготение польских жителей приграничья, принявших гражданство СССР, к Польше, а то обстоятельство, что установленная Рижским договором разграничительная линия рассекала этнотерриториальный массив Украины и Белоруссии. Украинцы и белорусы оказались в большинстве по обе стороны советско-польской границы. С 1919 г. сохранение советской государственности не мыслилось вне ускоренной интеграции обоих этих больших народов в многонациональный Союз. Вплоть до 1932–1933 гг. Москва не исключала передачи некоторых территорий Центрального Черноземья и даже Кубани УССР, чтобы теснее привязать ее к себе. На протяжении 1920-х – начала 1930-х гг. централизаторские устремления коммунистического Кремля причудливо переплетались с украинизацией общественной и культурной жизни, национальным большевизмом значительной части харьковского руководства, в котором заметную роль играли галичане и бывшие боротьбисты. Схожее противоречие присутствовало и в политике польских властей по отношению к белорусскому и украинскому меньшинству. Несмотря на неизменный отказ предоставить автономию Восточной Галиции, польскую колонизацию восточных воеводств и другие меры по ассимиляции непольского населения кресов, Варшава и воеводские власти не без успеха стремились привлечь на свою сторону украинскую (и, в меньшей степени, белорусскую) общественность, достичь с ними взаимной «угоды». Причины, «толкающие Поль[ское] пра[вительство] от времени до времени на какие-нибудь уступки белорусскому или украинскому нацменьшинствам» в советских руководящих кругах были склонны сводить к единственному «мотиву» – «желанию, в предвидении возможного столкновения с нами, использовать их против нас»[1680].

Советские усилия по упрочению социально-политического контроля в полосе западной границы охватывали поэтому широкий спектр проблем и простирались от изучения «национального вопроса» в системе марксистско-ленинской учебы до переправки оружия на воздушных шарах через границу с Финляндией, от субсидирования обращений в Лигу Наций с протестом против гонений на украинскую культуру в Польше до фильтрации батраков, в поисках работы проникавших в Советскую Белоруссию, от арестов ксендзов в пригородах Ленинграда до развития виноградарства на Правобережной Украине. Этот перечень нетрудно продолжить, хотя материалы о соответствующих советских акциях за рубежом и многие аспекты национально-государственной консолидации советских республик для обеспечения их устойчивости от внешнего воздействия остаются малоизученными[1681]. Решения Политбюро позволяют выделить несколько направлений работы, нацеленной на разрыв естественного континуума на западной границе, обусловленного совокупностью географических, исторических, национальных, экономических и иных факторов.

Завершение «активной работы» на западной границе СССР в начале 1925 г.[1682] поставило перед советским руководством задачу комплексного укрепления пограничной полосы. В сентябре 1925 г. Политбюро РКП(б), заслушав доклад особой Комиссии по обследованию пограничной полосы[1683], приняло обширное постановление, которое стало прообразом последующих решений на этот счет. Его исходным пунктом являлся тезис об «исключительном положении и значении пограничных районов как в военно-стратегическом, так и в политическом отношении». Двадцатью двумя пунктами этого документа предписывалось «повести систематическую работу за оздоровление и укрепление парторганизаций в погранполосе», «усилить работу по привлечению крестьянских масс к советскому строительству», «ускорить организацию национальных советов», «смягчить пограничный режим для крестьян в пограничной полосе» и «усилить борьбу с профессиональными контрабандистами, бандами и шпионами», снизить сельхозналог и «смягчить систему штрафов за мелкую, носящий потребительский характер, контрабанду», улучшить снабжение и «проверить личный состав» пограничной охраны, «рассмотреть вопрос о возможностях переселения избытка населения из пограничной полосы», срочно улучшить «состояние шоссейных стратегических дорог и мостов», «усилить в погранрайонах мелиоративные работы» и «провести целый ряд других мероприятий по интенсификации сельского хозяйства», предпринять шаги «по восстановлению и оживлению основных отраслей промышленности» и оказать «финансовую поддержку всей системе кооперации погранполосы» и т. д.[1684]. Контроль за осуществлением этих мер возлагался на созданную ранее комиссию Политбюро, которая на основании докладов ЦК КП(б) Украины, ЦК КП(б) Белоруссии, Ленинградского обкома и ЦК ВЛКСМ в 1928 г. пришла к выводу, что «выполнение это совершенно неудовлетворительное»[1685].

В значительной степени это обусловливалось широким определением понятия «погранполоса», которое охватывало едва ли не большую часть Ленинградской области и Белоруссии (Полоцкий, Минский, Бобруйский, Мозырский округа) и восемь крупных административных образований Украины (Коростенский, Волынский, Шепетовский, Проскуровский, Тульчинский, Могилев-Подольский, Каменец-Подольский округа и АМССР), в которых жило свыше 6 % населения УССР (4,8 млн. человек)[1686]. В сочетании с дотационным характером большинства округов и районов приграничья проведение землеустроительных работ, развитие местной промышленности, коммунального хозяйства, дорожного строительства и т. д. оказывались непосильными для местных и республиканских бюджетов. Харьковские власти настаивали на «создании общесоюзного специального погранфонда», и комиссия Политбюро предложила возложить ответственность за разнообразные меры по укреплению погранполосы (включая составление особых трехлетних планов) на союзные ведомства и отделы ЦК ВКП(б), а также ВЦСПС и ЦК ВЛКСМ[1687]. Наряду с центральными органами, над различными проблемами погранполосы продолжали трудиться республиканские власти[1688]. В мае 1929 г. по докладу обновленной комиссии по погранполосе Политбюро «одобрило в основном постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) об укреплении западной погранполосы» и поручило совещанию председателя СНК СССР и СТО с его заместителями срочно определить, какая часть предусмотренных постановлением дополнительных ассигнований «должна быть отпущена по бюджету настоящего года и что может быть отложено до будущего года»[1689]. К подробному рассмотрению положения в погранполосе Политбюро вернулось под нажимом массового недовольства и крестьянских волнений в прилегающих к границе с Польшей округах УССР и БССР. Первый удар был нанесен по польскому населению, репрессии против которого были поставлены в центр соответствующей деятельности партийных и советских инстанций[1690]. Неделей позже Политбюро была спешно санкционирована серия мер по Украине и Белоруссии, продиктованная опасением, что «польское правительство может пойти на вмешательство» ненаправленная на противодействие угрозе эвентуального «вмешательства»[1691]. Одновременно развернулась работа по подготовке общего решения о пограничной полосе[1692]. 20 апреля Политбюро утвердило постановление «О мероприятиях по хозяйственному и культурному подъему погранполосы в 29/30 г.» Главным его содержанием являлось определение порядка дополнительных ассигнований и планирования хозяйственного и культурного развития округов и районов, прилегающих к границам с Финляндией, Эстонией, Латвией, Польшей и Румынией. В соответствии с настояниями украинского руководства союзному Госплану предписывалось более не допускать «искусственного задерживания необоронного строительства, в особенности промышленного… по мотивам так называемого «стратегического» характера». Контроль за выполнением директив о хозяйственном развитии пограничных районов возлагался на Совет Труда и Обороны. Единственным пунктом этого постановления, относящимся к политической работе среди национальных меньшинств, являлось указание партийному руководству Украины и Белоруссии обеспечить, под надзором Культпропотдела ЦК ВКП(б), «издание в погранполосе (УССР и БССР) двух газет на польском языке»[1693]. Апрельское постановление 1930 г. было фактически рассчитано «на оставшиеся 3 года до конца пятилетки». Однако по мере того, как кризис весны 1930 г. уходил в прошлое, внимание центральных и местных властей к проблеме социально-политической устойчивости западных рубежей слабело. В конце 1931 г. Политбюро пришлось утвердить небывало подробные директивы «О политическом и хозяйственном состоянии погранполосы УССР и БССР». Согласно новому постановлению, достижения в реализации указаний 1930 г. ограничились «высоким темпом коллективизации погранрайонов», «удовлетворительным проведением» «сева, уборки и заготовки», «значительным улучшением политсостояния польских деревень». Ссылаясь на «события в Лельчицком р-не БССР, Могилев-Подольском р-не УССР», Политбюро требовало «поставить в качестве боевой задачи парт., сов. органов погранрайонов усиление борьбы за ликвидацию в ближайшее время влияния кулацко-антисоветских элементов и решительное ослабление диверсионной шпионской работы агентов фашистской Польши на территории погранполосы». Чистку аппаратов приказывалось провести в течение полугода под присмотром ЦКК НК РКИ. Наряду с рутинными административно-хозяйственными акциями (от завоза табака и соли до ударного «литерного строительства»), постановление намечало меры по исправлению «неудовлетворительного состояния нацменовских школ в погранрайонах, в особенности польских». Центральным Комитетам КП(б)У и КП(б)Б поручалось удвоить тираж польских газет, выпускать специальные вкладки в местных газетах для районов со значительным польским населением и т. д.[1694]

В ходе исполнения этого постановления и «имея в виду исключительную важность в условиях БССР правильной организации работы среди трудящихся поляков (граница с фашистской Польшей)», Бюро ЦК КП(б) Белоруссии в феврале 1932 г. выступило с инициативой (возможно, подсказанной из Москвы) реорганизации Койдановского района БССР в польский национальный район. Этой мерой минское руководство обещало достичь «более успешного проведения хозяйственно-политических кампаний, мобилизации масс на борьбу против кулачества, против польского шовинизма и клерикализма»[1695]. Создание в 1932 г. польского национального района (получившего название «Дзержинский») стало последней крупной акцией по противодействию польскому влиянию посредством культивирования польских коммунистических сил в СССР. Разгром Института польской культуры в Киеве летом 1933 г.[1696], «вскрытие» «Польской военной организации» и «провокаторов в компартии Польши» в начале 1934 г.[1697], закрытие для коммунистов и сочувствующих «особых переправ через западную границу СССР по линии Польской, Западно-Украинской и Белорусской»[1698] прокладывали путь «широкой операции» НКВД против поляков[1699] и ликвидации Компартии Польши. В результате этого в 1935–1936 гг., пришедшие в упадок Мархлевский и Дзержинский национальные районы, были ликвидированы[1700].

Опасения, что внутренний кризис сомкнётся с иностранной интервенцией, на рубеже 1920—1930-х гг. вызвали существенный пересмотр национальной политики ВКП(б) в отношении Советской Украины и Советской Белоруссии. 1930 г. стал рубежным и для судеб украинского национального коммунизма. Подавления крестьянских волнений первых месяцев 1930 г. и судебный процесс над «Союзом освобождения Украины» («СВУ») положили начало активного превращения Советской Украины в «образцовую советскую республику» и «обращенный на Запад» «форпост великого СССР», т. е. «такую несокрушимую твердыню Советского Союза, о которую разобьют свои головы все империалистические интервенты», прежде всего польские. «Историческое решение» января 1933 г. «об укреплении руководства ЦК КП(б)У и решающих областей Украины» и переход к «правильному большевистскому проведению национальной политики» вкупе с «голодомором» завершили процесс утверждения контроля Москвы над украинскими делами[1701]. Одной из неизменных детерминант этого процесса являлась необходимость повысить сопротивляемость Советской Украины перед лицом исходящих с запада соблазнов и опасностей. В конце 1929—начале 1930 гг. эта связь получила прямое выражение; в решениях Политбюро (в том числе о процессах «СВУ» и «СВБ») проблема стабилизации положения в УССР и БССР переплеталась с задачами подавления польского меньшинства и политики в отношении Польского государства. Изменившееся соотношение сил внутри СССР и между СССР и его западными соседями придало взаимосвязи между «внутренними» и «внешними» аспектами проблем советских Украины и Белоруссии более опосредованный характер. Вероятно, по этой причине, хотя наступление на остатки украинской автономии в 1933–1934 гг. мотивировалось «близостью Украины к западным границам» (что делало ее средоточием «обломков разных контрреволюционных организаций и партий» и «объектом притязаний различных интервенционистских штабов»)[1702], с 1932 г. протоколы Политбюро этой связи касаются лишь намеком[1703]. Изменился и ее вектор.

В начале 1930 г. опасения польского вмешательства в социально-политический кризис в западных округах УССР и БССР побудили Политбюро к поискам разрядки напряженности в межгосударственных отношениях с Польшей и едва не заставили Москву возобновить переговоры о заключении с нею пакта ненападения. Отзвук этих настроений отчетливо сказался в дискуссиях о начале таких переговоров осенью 1931 г. («Вопрос о мире…»)[1704]. Кампания по разгрому «националистической контрреволюции на Украине» и «националистического уклона» в КП(б)У в 1933 г., напротив, началась и в обстановке улучшающихся отношений с Польшей. Существовала возможность, что репрессивная политика против национально-мыслящих «саботажников» в Советской Украине даже укрепит советско-польское взаимопонимание. В связи с громким расследованием деятельности в УССР «Украинской военной организации» польские руководители и проправительственная печать старательно доказывали Москве, что никто не пострадал от этой террористической организации больше, чем сама Польша, и что руководители Организации украинских националистов (боевым крылом которой была УВО) являются германскими агентами. Однако советские политические и карательные инстанции, создавшие вымышленный образ УВО (и зачислившие в ее руководители видных представителей партийной интеллигенции), на этом основании объявляли борьбу УВО против «польской оккупации» и за «соборную Украину» фикцией и заявляли, что эта организация, хотя и получает помощь немецкого фашизма, контролируется «польской охранкой»[1705]. Устами своего эмиссара в 1933 г. Сталин предупредил польское руководство: «О вашем отношении к нам и к немцам мы будем судить по “работе” вашей в Сов[етской] Украине»[1706]. Это означало требование не только запретить деятельность польских «прометеистов»[1707], но и вступить в жесткую конфронтацию с украинскими общественными силами восточных воеводств, где с понятными сочувствием и ненавистью реагировали на политику репрессий и массового голода, который достиг апогея в УССР летом 1933 г. Невозможность для Варшавы предоставить такие гарантии явилась одной из причин быстрого свертывания Москвой политического сотрудничества с Польшей в конце 1933 г. Реалистические суждения руководителя БМИ К. Радека о том, что «поляки уже имеют слишком много трудностей со своими украинцами, чтобы воспринять идею об инкорпорации новых»[1708], были отвергнуты; в советских руководящих кругах продолжала господствовать уверенность в том, что старая «федералистская программа» Пилсудского остается основным вектором польской политики. Нормализация двусторонних отношений между Польшей и Германией вызвала убеждение в Москве (и в некоторых западных столицах), что она основана на перспективе совместного военного похода против СССР с последующим возвращением немцам Силезии и Поморья в обмен на установление польского господства на Украине[1709]. В середине 1930-х гг. «украинский фактор» оказался, таким образом, непреодолимым препятствием к развитию отношений СССР с Польшей. Вместе с тем он не оказал сколько-нибудь заметного влияния на отношения Советского Союза с Румынией и Чехословакией (если не считать того, что лояльность Праги к советской политике в УССР придавала дополнительный антипольский оттенок ее сближению с Москвой)[1710].

Проблема проницаемости северо-западной границы СССР была значительно менее политизирована. Приграничная активность по обе стороны была связана скорее с потребительской («бытовой) контрабандой местных жителей, нежели с поддержкой родственных общественно-политических сил на территории соседнего государства; деятельность советских и иностранных спецслужб на этом направлении носила исключительно разведывательный характер. Об относительном благополучии приграничной Карельской автономии, находившейся на периферии международной политики, свидетельствует предоставление ее руководству carte-blanche на финнизацию культуры республики. Финское меньшинство вплоть до 1935 г. занимало ключевые позиции в ее партийно-государственной элите[1711]. Поэтому неудивительно, что с середины 20-х гг. высшее политическое руководство СССР не проявляло интереса к международным и национально-политическим аспектам развития Карелии, о чем свидетельствует и отсутствие упоминания о них в протоколах Политбюро 1924–1934 гг.

Наряду с «пограничным» и «национально-государственным» аспектами, целенаправленные усилия по блокированию нежелательного властям трансграничного взаимодействия с западными соседними государствами, имели и отчетливую «внешнюю» направленность, включали активное противодействие их национально-государственной консолидации, главным образом в прилегающих к советской границе районах, население которых в этнокультурном отношении было близко народам, жившим в западных административных образованиях СССР. Эта тенденция присутствовала в советской политике в отношении всех западных соседей. Так, отмеченные выше «специальные мероприятия» по укреплению погранполосы в значительной мере диктовались «важнейшей политической задачей показа сущности достижений Советской системы, особенно в области национальной политики, трудящимся, живущим по другую сторону границы»[1712]. Однако практические задачи и степень важности действий по разложению «политического тыла» вероятных противников, их приграничных «плацдармов» существенно разнились в зависимости от особенностей отдельных стран и от того места, которое они занимали в советских сценариях будущей войны. В восточной Балтии такие усилия были едва заметны, хотя в правящих кругах Латвии и Эстонии существовала неуверенность в лояльности русского меньшинства[1713]. В Румынии, где существовал жесткий репрессивный режим и где до осени 1934 г. СССР не имел своих представительств, работа по ослаблению политического влияния Бухареста в Бессарабии и Северной Буковине (большинство населения которой составляли украинцы) была крайне затруднена. Вместе с тем слабость «румынского звена антисоветского фронта» и политико-географические условия Приднестровья, делали такую деятельность малосущественной[1714].

Демократическая многонациональная Чехословакия предоставляла наилучшие возможности для продвижения коммунистами идеи национального самоопределения немцев, словаков, венгров и украинцев (русинов), и отношение к ней как к «сезонному государству» нашло прямое выражение в протоколах Политбюро[1715]. В 20-х – начале 30-х гг. Прага являлась одним из центров советской «украинской работы». Однако, насколько удалось установить по отрывочным данным, при ее ведении Харьков руководствовался не столько интересами противодействия антисоветским влияниям среди 400-тыс. ного украинского населения Подкарпатья (главным образом, русинов), сколько использовал возможности воздействия на антипольскую украинскую эмиграцию, избравшую Чехословакию (а также Литву и Германию) в качестве базы своей политической деятельности. Половинчатость советского подхода отражал утвердившийся в начале 30-х гг. компромиссный вариант названия этой части чехословацкой территории («Подкарпатская Украина»)[1716]. К удовлетворению советского руководства, с начала 20-х гг. «понятие «Украина» вообще исчезло из внешнеполитических концепций и доктрин» ЧСР[1717]. Стык польской и румынской границы, исключавший прямое соседство СССР и Чехословакии, и естественный рубеж Карпат также способствовали отнесению активной работы среди населения Восточной Словакии к разряду не слишком актуальных с общегосударственной точки зрения задач.

Восточные воеводства Польши, в которых проживало (по советским исчислениям) до 6 (или даже 7,5)[1718] млн. украинцев и до 2 млн. белорусов, напротив, приковывали влияние харьковских, минских и московских органов, в чем, безусловно, сказалось и представление о Польше как о главном из «ближайших вероятных противников» СССР[1719]. При этом «белорусская работа» «по линии» ЦК КП(б)Б и Коминтерна была значительно слабее «украинской», несмотря на то, что к северу от Полесья преобладание белорусского населения было выражено более сильно, чем украинцев в юго-восточных воеводствах Польши. Отчасти это вызывалось меньшей зрелостью национального самосознания населения сел и местечек Белоруссии и слабостью белорусских общественных организаций. После разгрома польскими властями белорусской Рабоче-крестьянской Громады (1927 г.)[1720], курируемая из Минска и Москвы Компартия Западной Белоруссии перешла (ей было позволено перейти) на позиции «национального нигилизма»[1721], чего никогда не случалось с КПЗУ. Решающее значение при определении приоритетов в работе с национальными меньшинствами в Восточной Польше имели, надо полагать, стратегические соображения. Со времени войны 1920 г. и вплоть до 1941 г. Штаб (Генеральный штаб) РККА и высшее политическое руководство постоянно возвращались к проблеме определения главного направления развертывания советских вооруженных сил на Западе. Обоснованными представлялись два варианта: к югу или к северу от Брест-Литовска. Согласно разработке Оперативного отдела Штаба 1925 г., «главнейшими первоначальными объектами действия для обеих сторон» должны были явиться:

«на севере: для нас – Западная Белоруссия, после чего откроются пути непосредственно к Варшаве;

для поляков – Северная Белоруссия без особых дальнейших перспектив на этом направлении, едва ли поляки при их ограниченных средствах серьезно могут думать о наступлении на Москву;

на юге: для нас – Западная Украина с ее богатыми хлебными районами и богатой нефтяной промышленностью, после чего прямые пути к Варшаве;

для поляков – богатая хлебом и промышленными предприятиями правобережная Украина и дальнейшая угроза Криворожскому и Донецкому бассейнам».

Таким образом, говорилось далее в докладе Председателю PBC СССР, «крупные победы с крупными политическими последствиями возможны только южнее Полесья: для нас советизация Галиции и Бессарабии и непосредственная угроза вслед за этим столицам обоих государств, а для наших противников отторжение от Советского Союза богатейшей области внутри своей страны, создание для поляков «великой Польши» [,] а для Румынии «великой Румынии», лишение нас таких экономически важных морских портов как Одесса и Николаев и непосредственная вслед за этим угроза важнейшей нашей угольной и железоделательной базе – Донецкому и Криворожскому бассейнам. Поэтому здесь и надо ожидать главные силы обоих стран в первый период войны». В пользу этого заключения свидетельствовал также анализ «чисто оперативных» факторов[1722], а также военно-политический постулат, что «Германия временно благожелательна к СССР и резко враждебна Польше[,] и если не выступит против последней, то будет оттягивать ее силы на охрану Данцигского коридора и расположением границ Восточной Пруссии создаст угрозу тылу польской армии при наступлении нашего Западного фронта»[1723].

Основные направления советской активности в Восточной Малопольше (Западной Украине) были определены комиссией Политбюро, членами которой являлись заведующий ОМС ИККИ Пятницкий, член Коллегии НКИД Стомоняков и член ПБ ЦК КП(б)У Попов. Работа комиссии была направлена на преодоление кризиса «украинской работы», вызванного борьбой с «шумскизмом» в КП(б)У и спровоцированного ею раскола в Компартии Западной Украины[1724]. Предложения комиссии, по всей вероятности, учитывали и дискуссии в Политбюро о всесторонних усилиях по подготовке обороны СССР весной-летом 1927 г. В январе 1928 г. Политбюро утвердило «постановления» комиссии, в которых были обрисованы четыре основные сферы работы в Западной Украине. «Руководство профдвижением, Сельробом и другими аналогичными крестьянскими организациями», которое «целиком и полностью» отдавалось «в руки КП Зап. Украины и КП Польши под руководством и контролем ИККИ». Субсидирование этих прокоммунистических организаций со стороны Харькова разрешалось лишь через посредство ЦК КПЗУ. Вторая группа задач состояла в работе среди «мелкобуржуазного» (и занимающего неустойчивую позицию в отношении Советской Украины) Украинского национально-демократического объединения и «других таких партий», она поручалась «соответствующим органам из Харькова», которые, однако, должны были согласовывать свои действия (включая определение «метода работы» и «размера финансирования») с Политбюро ЦК КПЗУ. Третьим направлением было признано «установление постоянной связи между профсоюзами, кооперативами, литературными, культурными и иными организациями УССР и Западной Украины, между центрами незалежников УССР и Сельробом и другими крестьянскими организациями Западной Украины». «Для общего руководства и направления» этой работы предписывалось создать «постоянную комиссию при ПБ ЦК(б)У»[1725]. В ведение этой комиссии передавалось и руководство деятельностью «соответствующих органов в Харькове» по «разложению полит. эмигрантов» из УССР, а также антипольской эмиграции в Европе. «Для координирования всей работы национальных меньшинств Польши», складывавшейся из приведенных выше задач, в Москве учреждалась «постоянная комиссия Политбюро». В нее вошли руководящие лица ИККИ (Бухарин, с заменой Пятницким), КП(б) Украины (Каганович, с заменой Скрыпником), КП(б) Белоруссии (Кнорин), НКИД (Стомоняков), НКВМ (Уншлихт), ОГПУ (Трилиссер)[1726].

Советская программа-минимум состояла в том, чтобы не позволить полякам «использовать Западную Украину и Западную Белоруссию как «пьемонты» в борьбе против УССР и БССР»[1727]. Практика соответствующей деятельности включала, однако, почти явную поддержку местных газет, которые «открыто пишут об отторжении восточных крес[ов] от Польши и присоединении [их] к СССР»[1728] и «интенсивную работу по выяснению пролетариату и крестьянству путем пропаганды и агитации политического значения предстоящего вооруженного восстания и изучения и разъяснения опыта вооруженного восстания в разных странах, исходя из польских условий»[1729]. В конце 1929 г. между высшим руководством ЦК КП(б)У и ЦК ВКП(б) возникли (или усилились) расхождения относительно масштабов и способов ведения «украинской работы». Харьков исходил из предпосылки, что существо отношений СССР с Польшей таково, что «наша работа на кресах и работа друзей и их пристроек является главнейшей нашей работой, главнейшим нашим козырем против империалистической Польши»[1730]. В Кремле, по всей вероятности, считали, что реализация этой установки на пороге развертывания коллективизации в западных районах СССР если не создаст основания для враждебного вмешательства Польши, то, по крайней мере, повысит их уязвимость и осложнит международное положение страны[1731]. Возможно, при этом учитывалась поляризация общественных настроений в Западной Украине осенью 1929 г., приведшая, в частности, к утрате просоветскими силами влияния в УНДО и близких к ней организациях[1732].

На рубеже 1929–1930 гг. Политбюро пересмотрело систему финансирования «украинской работы», указав, что все секретные расходы должны испрашиваться республиканскими учреждениями «в каждом конкретном случае» и «проводиться исключительно через НКИД»[1733]. В первой половине 1930 г. внимание московской и харьковской «инстанций» сосредоточилось на советской стороне границы. Начатые летом 1930 г. акции протестов крестьянства в Галиции и террористические действия УВО[1734] и их усмирение польскими властями осенью 1930 г. изменили расстановку общественно-политических сил в юго-восточных воеводствах Польши[1735]. Наряду с последней волной украинизации в период «ошибок 1931–1932 гг.», эти обстоятельства привели к временной активизации «украинской работы» в Польше и за ее пределами[1736]. Возобновление Кремлем курса на централизацию на первых порах обещало демонтаж многих звеньев зарубежной активности Харькова. Национал-коммунисты – выходцы с Западной Украины превратились в «буржуазных националистически настроенных эмигрантов с Галиции [sic]»[1737] Замешательство (связанное и с советскими внешнеполитическими маневрами весной-осенью 1933 г.) длилось недолго, и решение Политбюро о публикации ноты против антисоветской активности на Западной Украине предвещало перемены[1738]. Перенос столицы УССР из Харькова в Киев, объявленный в начале 1934 г. под аккомпанемент заявлений о расцвете украинской советской государственности и о польско-германских замыслах положить конец ее существованию, по всей вероятности, знаменовал вступление «украинской работы» в новую активную фазу. Весной 1934 г. Коминтерн потребовал «усиления борьбы против польской оккупации за самоопределение Западной Украины»[1739]. Доступные материалы не позволяют проследить эволюцию «украинской» и «белорусской» работы в 30-е гг. (с 1932–1933 гг. решения о ней были выведены за рамки официальных постановлений Политбюро ЦК ВКП(б) и слабо отражены в дипломатической переписке)[1740].

Фрагментарная документация середины 20-х – середины 30-х гг., тем не менее, показывает, что в отношениях с западными соседними государствами советское руководство столкнулось с обстоятельствами, столь же характерными для российской истории, сколь и своеобразными в контексте международной политики СССР в целом. Восточноевропейские реалии – географические условия приграничья, этносоциальный состав населения и историческое и культурное наследие народов региона, развитие их национального самосознания – явились трудным вызовом для «социализма в одной стране» и вместе с тем создавали предпосылки для постепенного втягивания СССР в дела Восточно-Центральной Европы. В решениях Политбюро о западном приграничье (включая крупные административно-государственные образования) и связанных с соседними странами национальных меньшинствах выразилось как едва ли расчленимое переплетение внутри– и внешнеполитических задач, так и формирование характерных для советской международной деятельности тенденций – ее «одомашнивания» («доместикации») и тяготение к тому, что после второй мировой войны Литвинов назвал «старомодной концепцией безопасности» – безопасности, понимаемой как контроль над территорией[1741].

Решения и комментарии

30 апреля 1929 г.

Опросом членов Политбюро

45. – Вопрос т. Косиора Ст.

Отклонить просьбу т. Косиора об обмене на валюту собранных для МОПРа Зап. Украины 5 тыс. долларов, предложив ему договориться с МОПРом.

Выписки посланы: т. Косиору, т. Стасовой.

Протокол № 78 (особый № 76) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 3.5.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 7. Л. 76.

9 сентября 1929 г.

Опросом членов Политбюро

26. – Об участии представителей Наркомпроса Украины и Сельбудов на Львовском съезде «Просвит».

а) Не возражать против поездки на Львовский съезд «Просвит» делегации в составе двух представителей.

б) Поручить ЦК КП(б) утвердить персональный состав делегации.

в) Обязать ГПУ и НКИД в срочном порядке обеспечить выезд.

Протокол № 99 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 26.9.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 758. Л. 4.

15 октября 1929 г.

9. – О выступлении т. Скрыпника во Львове (т. Литвинов).

Отложить.

Протокол № 102 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.10.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 762. Л. 2.

Летом 1929 г. на фоне общего ухудшения отношений между СССР и Польшей обострилась их борьба за влияние на украинские общественно-политические круги юго-восточных воеводств Польши. В июне, в ответ на участие официальных представителей правительства Польши в панихиде по руководителю Украинской Народной Республики С. Петлюре, Коллегия НКИД «сняла свои возражения против празднования на [Советской. – Авт.] Украине годовщины объявления независимости Западной Украины (годовщины Галицийского ревкома)»[1742]. В усилиях по завоеванию симпатий к УССР крупную роль играл народный комиссар просвещения Мыкола Скрыпник – наставник Компартии Западной Украины и ведущий идеолог политики «украинизации». 23 сентября 1929 г., находясь проездом в Польше (на обратном пути из Берлина), Скрыпник вместе с советником полпредства Коцюбинским совершил поездку во Львов. Ее официальной целью являлось посещение академиков-галичан, которые, как и сам Скрыпник, в июне 1929 г. были в числе 34 новых членов введены во Всеукраинскую Академию наук[1743]. Во Львове нарком выступил на пленуме секции Научного товарищества им. Т. Шевченко с докладом о положении и перспективах культурного строительства в УССР. «Скрыпник закончил доклад указанием на то, что в свое время Галиция сыграла роль культурного Пьемонта, к которому прислушивалась вся Великая Украина. Теперь же положение стало диаметрально противоположным»[1744].

Пропагандистский успех Скрыпника, произведшего «большое впечатление на украинскую интеллигенцию», не вызвал острой реакции в польской прессе[1745]. Однако руководители НКИД были озабочены как будущими последствиями этого откровенного вмешательства во внутренние дела Польши со стороны члена правительства, так и несоблюдением субординации советником Коцюбинским, не поставившим Центр в известность о намечаемой поездке во Львов. Спор между НКИД и полпредством вращался в основном вокруг вопроса, являются ли акция Скрыпника (которую и Коцюбинский считал «большим нахальством») и советская подрывная деятельность в целом сердцевиной «активной политики» СССР в отношении Польши, или же подобные действия должны быть подчинены задачам поддержания нормальных отношений с нею. Другим измерением возникшего конфликта было соотношение «интересов нашей украинской работы в Польше» и политики «всесоюзного значения», олицетворяемой «инстанцией» и НКИД[1746].

В конце сентября 1929 г. Коллегия НКИД уполномочила Литвинова «поставить в инстанции вопрос о поездке и о выступлении т. С. во Львове». Коцюбинскому был объявлен выговор «за допущение без ведома НКИД поездки т. С. во Львов», и Коллегия просила Политбюро подтвердить этот выговор[1747]. Свое намерение жаловаться в Политбюро руководство НКИД от «украинского советника» утаило, но он узнал об этом (вероятно, через Харьков) и потребовал передать в «инстанцию» копии своих писем в НКИД, «дабы вопрос об украинской работе был поставлен в таком случае во всей широте, т. к. при недоговоренности и при наличии двух установок в работе работать весьма трудно»[1748]. Приняло ли обсуждение на Политбюро такой принципиальный оборот, неизвестно; к середине октября острота вопроса о поведении Скрыпника несколько спала. Варшава воздержалась от официальных протестов, а «дружеские «разговоры»» С. Патека по поводу «обид, которые мы нанесли Польше (поездка Скрыпника, маневры Балтфлота)», подтвердили «наше, ранее высказанное предположение о том, что как международное, так и внутреннее положение Польши не позволяет МИД’у раздувать эти дела»[1749].

Во всяком случае, решение воздержаться от ясного реагирования на запрос НКИД не могло быть вызвано отсутствием на заседании ведущих членов Политбюро или авторитетных представителей заинтересованных сторон: в нем приняли участие Бухарин, Ворошилов, Каганович, Куйбышев, Молотов, Рыков, Сталин и Сырцов, а также генеральный секретарь ЦК КП(б)У Косиор. По всей вероятности, Политбюро предпочло избежать резких оценок поведения члена ПБ ЦК КП(б)У и наркома УССР, однако близкий к нему Ю.М. Коцюбинский несколькими месяцами позже был отозван из Варшавы[1750], что означало фактическую победу позиции НКИД.

5 ноября 1929 г.

14. – Украинское сообщение (т.т. Петровский, Ягода).

а) Выделить группу из руководящего состава и судить их открытым судом в Харькове, сократив по возможности судебную процедуру.

б) Публикацию об этом деле дать не раньше, чем через неделю.

в) Редактирование текста извещения поручить Секретариату ЦК с участием представителя ЦК КП(б)У.

г) Вопрос о составе суда поручить решать Секретариату ЦК с участием представителя ЦК КП(б)У.

д) Поручить т. Чубарю дать интервью после опубликования в печати.

е) Обязать т. Ягоду ознакомить с материалами лично т. Литвинова.

Выписки посланы: т.т. Ягоде, Косиору, Петровскому, Кагановичу.

Протокол № 106 (особый № 104) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.11.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 8. Л. 1.

«Во второй половине 1929 г.» ГПУ УССР «раскрыло и ликвидировало» «Союз Освобождения Украины» («Спiлка Визволення Украiни», «СВУ»). По версии ГПУ, Союз был создан в 1926 г. и являлся разветвленной организацией, располагавшей ячейками во Всеукраинской академии наук, высших учебных заведениях, литературных кругах (редакции журналов «Червоний шлях» и «Життя i революцiя»), сельской кооперации и т. д. и включавшей в свой состав иерархов Украинской автокефальной православной церкви. Целью заговора, направляемого петлюровскими кругами из-за границы, являлось вооруженное свержение советской власти, восстановление Украинской Народной республики и реставрация капиталистического строя. Некоторым арестованным предъявлялось обвинение в антисемитизме.

Вопрос о том, существовал ли Союз освобождения Украины в действительности, сложен и не может быть разрешен на основе доступных материалов. В последние десятилетия в историографии утвердилась точка зрения, что в пронизанной политконтролем советской системе обширная тайная организация не могла бы существовать не протяжении нескольких лет[1751]. Столь же, несомненна, однако, происшедшая после майского переворота 1926 г. активизация деятельности польских «прометеистов», опирающаяся как на возможности государственного аппарата, так и лояльного Польше эмигрантского правительства УНР («петлюровцев»). В 1927—начале 1928 г., когда окрепли надежды украинских эмигрантов на Англию как на активную интервенционистскую силу, министр иностранных дел УНР Р. Смаль-Стоцкий информировал британского представителя о наличии у его коллег (военного министра генерала Сальского и начальника разведки полковника Чеботарева) разведывательной сети в УССР, которая действовала под патронажем II Отдела Генштаба Польши[1752]. Смаль-Стоцкий утверждал, что «он и его группа находятся в тесном контакте с Киевом, где движение делает быстрые успехи», «тремя опорами этого движения в Киеве являются Церковь, кооперативные общества и Академия наук (после русификации Государственного университета интеллектуалы превратили ее в свою штаб-квартиру)»[1753]. Учитывая известные чекистские операции 20-х гг., уместно поэтому предположить, что оппозиционное подпольное объединение, подобное «СВУ», действительно существовало, однако длительное время находилось под наблюдением ГПУ УССР (если не под его вдохновляющим воздействием).

В соответствии с постановлением ПБ, организаторами харьковского процесса была выделена группа обвиняемых – 45 «руководителей» СВУ. Центральной фигурой было решено сделать С.А. Ефремова[1754]. Второе место отводилось Чеховскому – экс-премьеру УНР, ставшему после ее крушения главой Автокефальной православной церкви (в январе 1930 г. оставшиеся на свободе ее руководители были вынуждены объявить о ликвидации автокефалии). Почти половина из представших перед судом составляли православные украинские священники или дети священников. Около половины обвиняемых во время революции принадлежали к украинским социалистическим партиям, другие не имели отчетливого политического прошлого. Четырнадцать обвиняемых (М. Слабченко, Г.Холодный, В.Удовенко и др.) до ареста работали в учреждениях ВУАН, другие были учителями или профессорами, активистами кооперативного движения, священниками, писателями и т. д.[1755].

Специальной публикации, предваряющей интервью председателя СНК УССР, в центральной советской прессе не появилось. В день заседания Политбюро она известила (со ссылкой на председателя Военной коллегии Верховного трибунала Ульриха) об активизации польской разведки на территории СССР[1756]. Порученное В.Я. Чубарю интервью было дано им 25 ноября[1757]. В нем отмечалось, что организаторы и идейные вожди «СВУ» являлись «давними сознательными врагами»: будучи в свое время амнистированными советской властью, они продолжили борьбу с ней. В «руководящей верхушке» «СВУ» состоял бывший министр УНР А. Никовский, через которого поддерживался контакт с «заграничным петлюровским центром». «СВУ» пользовался поддержкой «соседних империалистических государств», его члены «впряглись в колесницу польского фашизма». Чубарь «с удовлетворением» отозвался о заявлениях академиков Д.И. Багалея, А.В. Корчак-Чепурновского и А.Н. Соколовского (который весной 1930 г. выступил в качестве общественного обвинителя на процессе «СВУ») и сотен научных сотрудников, «преисполненных протеста и возмущения».

Формулировки постановления Политбюро создают впечатление, что, осознавая внешнеполитические последствия публичной постановки дела «СВУ», московское руководство решило жестче контролировать активность Харькова, традиционно настроенного более антипольски, чем центральный властный аппарат, а ознакомление Литвинова с материалами обвинения было призвано парировать (или предвосхитить) возражения НКИД относительно показательного процесса с обвинениями по адресу соседнего государства.

5 декабря 1929 г.

Опросом членов Политбюро

82. – О Западной Украине.

Для предварительного рассмотрения сметы на украинскую работу за границей создать комиссию в следующем составе: т.т. Каганович, Брюханов, Литвинов, Косиор, Пятницкий. Созыв за т. Кагановичем.

Выписки посланы: т.т. Кагановичу, Брюханову, Литвинову, Косиору, Пятницкому.

Протокол № 108 (особый № 106) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.12.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 8. Л. 17.

Сведения о структуре фондов на ведение «украинской работы», направлениях и размерах ее финансирования на 1930 г. выявить не удалось. Общее представление о масштабах этой деятельности в конце 1920-х гг. помогает составить принятое годом ранее постановление Политбюро «Вопросы ЦК КП(б)У». В нем признавалось необходимым «для работы как в Западной Украине, [так и – Авт.] в Карпатах, Буковине и Румынии, а также для соответствующей украинской работы в Берлине, Париже, Вене» отпустить 225 тыс. долларов, из которых 100 тыс. должны были поступить из общесоюзных средств, а остальные из средств УССР. 40 % общих валютных средств при этом изыскивалось путем сокращения «разменного фонда ИККИ», 30 % – «за счет сокращения переводов МОПРа и других организаций», а остающиеся 30 % – за счет фондов Наркомата финансов СССР[1758].

Отказ удовлетворить запрос ЦК КП(б)У «в бесспорном порядке» указывал на разногласия между Москвой и Харьковом относительно финансирования «украинской работы». 25 декабря этот вопрос был поставлен одним из первых в повестке дня заседания Политбюро, однако было поставлено его «отложить»[1759]. Окончательное решение было принято Политбюро 30 декабря 1929 г. (см. ниже).

30 декабря 1929 г.

Решение Политбюро

39. – О Западной Украине.

(ПБ от 25.XII.29 г., пр. № 111, п. 3)

Просьбу ЦК КП(б)У отклонить, обязав все учреждения в точности выполнить постановление ЦК о ликвидации секретных фондов.

Выписки посланы: т.т. Кагановичу, Чубарю, Ройзенману.

Протокол № 112 (особый № 110) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.1.1930. – РГАСПИ. Ф. 17. On. 162. Д. 8. Л. 30.

Просьба ЦК КП(б)У состояла в выделении средств «на ведение украинской работы заграницей»[1760]. 5 января 1930 г. Политбюро опросом утвердило предложение ЦКК ВКП(б) – НК РКИ СССР о ликвидации, «начиная с текущего 1929/30 г.», «особых секретных фондов, находившихся в распоряжении НКИД». Это решение также обязывало «все республики» (УССР, БССР, ЗСФСР, ТаджССР, УзбССР, ТуркмССР) и «учреждения» «ликвидировать все секретные фонды, находящиеся в их распоряжении». Впредь «в случае особой нужды для покрытия секретных расходов» они должны были «испрашивать в каждом конкретном случае специальные ассигнования, причем расходы республик должны проводиться исключительно через НКИД»[1761]. Это постановление, являясь частью мер по экономии и централизации валютных средств, вместе с тем отражало намерение Москвы сосредоточить в своих руках все важные вопросы сношений с иностранными государствами. По всей вероятности, толчком к принятию такого решения явилась растущая озабоченность Кремля состоянием отношений с Польшей и разногласия между НКИД и представителями ЦК КП(б)У относительно способов и масштабов ведения в ней «украинской работы»[1762].

Противоречие в датировке этих постановлений (ссылка на более позднее, а не на предшествующее решение) может объясняться тем, что ликвидация секретных фондов союзных республик была предрешена руководством Политбюро к концу декабря 1929 г., но по невыясненным причинам проведение голосования было отложено до 5 января 1930 г.

10 января 1930 г. Решение Политбюро

44. – О показаниях украинского академика Ефремова (ПБ от 25.XII.29 г., пр. № 111, п. 27).

Передать в Секретариат на окончательное решение.

Протокол № 113 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.1.1930. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 772. Л. 8.

25 декабря 1929 на повестку Политбюро вопрос о показаниях академика Ефремова был вынесен впервые. Решение по нему было отложено[1763].

С.А. Ефремов – видный специалист по истории украинской литературы (в прошлом – председатель ЦК Партии украинских социалистов-федералистов), ставший центральной фигурой на процессе «СВУ»[1764]. В конце 1928 г. Президиум Всеукраинской академии наук лишил его поста вице-президента ВУАН, с начала 1929 г. Ефремову публично предъявлялись обвинения в буржуазном национализме, несколькими месяцами позже он был арестован. Согласно обвинительному акту, Ефремов явился главным организатором «СВУ» и после свержения советской власти намеревался возглавить правительство Украины.

25 января 1930 г.

1. – О процессе «СВУ».

а) По просьбе т. Косиора Ст. отложить до следующего заседания Политбюро.

б) Обязать ЦК КП(б)У представить к следующему заседанию Политбюро план ведения дела на суде.

Выписки посланы: т. Косиору Ст.

Протокол № 115 (особый № 113) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.1.1930. – РГАСПИ. Ф. 17. On. 162. Д. 8. Л. 51.

5 февраля 1930 г.

7. – О процесс «СВУ» (ПБ от 25.I.-30 г., пр. № 115, п. 3) (т.т. Ягода, Балицкий. Чубарь, Михайлик, Любченко).

Принять к сведению сообщение т.т. украинцев и предложить им при дальнейшем ведении процесса учесть обмен мнениями на Политбюро.

Выписки посланы: т. Косиору Ст.

Протокол № 116 (особый № 114) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.2.1930. – РГАСПИ. Ф. 17. On. 162. Д. 8. Л. 54.

Существо решения относительно процесса «СВУ» разъяснялось в сообщении НКИД «украинскому советнику» (и временному поверенному в делах СССР) в Варшаве: «В связи с осложнением международной ситуации и, в частности, в связи с кампанией во Франции за разрыв отношений с СССР, мы решили отложить постановку киевских процессов до более благоприятного момента. Судебная подготовка, однако, идет, и процессы будут поставлены»[1765]. По всей вероятности, при «обмене мнениями на Политбюро» по адресу репрессивных органов УССР были высказаны настоятельные пожелания «принять меры, чтобы по возможности оградить польско-советские отношения при ведении процесса», в частности огласить основную часть обвинительного акта при закрытых дверях (как сообщил Б.С. Стомоняков А. Зелезинскому, ссылаясь, разумеется, не на дебаты в Политбюро, а на обращение НКИД СССР к Наркомату юстиции УССР)[1766]. Возможно также, что дискуссия на заседании Политбюро подтолкнула «т.т. украинцев» сократить продолжительность судебного процесса, который первоначально планировалось превратить в двухмесячный пропагандистский марафон[1767].

Решение Политбюро явилось частью общего сдвига, происшедшего в поведении Советов в международных делах в начале февраля 1930 г., когда демонстрация уверенности в своих силах внезапно уступила месту «лихорадочной тревоге по поводу безопасности их страны и зловещим намерениям объединения капиталистических стран, которые выжидают, наблюдают, строят планы и плетут заговоры, чтобы сокрушить» Советский Союз[1768].

5 марта 1930 г.

5. – О польских селениях в пограничных областях (ПБ от 25.II. -30 г., пр. № 118, п. 6-б). (т.т. Рыков, Ягода).

Утвердить предложенный комиссией проект постановления по вопросу о польских поселениях в пограничных областях (см. приложение № 2).

Выписки посланы: тт. Косиору Ст., Гею, Рыкову, Ягоде, Орджоникидзе, Стецкому – 3, Москвину – 4, Микояну – 3.

Прил. № 2 к п. 5 пр. ПБ № 119.

О польских селениях в пограничных областях

(Утверждено Политбюро ЦК ВКП(б) 5.III.-30 г.)

1. – Выселить из приграничных округов Белоруссии (Полоцкого, Минского, Бобруйского и Мозырского) и Правобережья Украины (Коростеньского, Волынского, Шепетовского, Проскуровского, Каменец-Подольского, Могилев-Подольского, Тульчинского, Одесского, Бердичевского, Винницкого и АМ ССР):

а) семейства, лиц, осужденных за бандитизм, шпионаж, активную контрреволюционную и профессиональную контрабанду;

б) независимо от того, происходит ли в этих районах сплошная коллективизация или нет[,] выселить из них кулацкие хозяйства[,] в первую очередь польской национальности[,] всех трех категорий, в размере, дополнительном к той разверстке, которая уже произведена, из Белоруссии – 3–3^1/2 тыс. семейств и из Украины – 10–15 тыс. семейств в те районы, которые определены для выселения кулацких хозяйств 1-й и 2-й категории. В счет этих цифр по Белоруссии и Украине могут быть выселены из перечисленных районов те шляхетские семейства (независимо от их материального положения), пребывание которых около границы органами ОПТУ и местными партийными органами будет признано опасным. Выселяемые шляхетские семейства могут быть выселяемы и в отдаленные от границы районы Белоруссии и Украины.

2. – Признать необходимым оказание немедленной дополнительной помощи коллективизации в пограничных районах материальными средствами и оборудованием (тракторы, семена и т. д.).

При организации колхозов, исходить из необходимости широко мобилизовать для организации колхозов в этих округах демобилизованных красноармейцев, а также красных партизан.

Поручить ЦК КП(б)У и ЦК КП(б)Б в десятидневный срок составить минимальную конкретную программу этой помощи и представить ее на утверждение СНК СССР.

Ввиду невозможности получения тракторов для этой цели в настоящий момент, считать необходимым первую помощь оказать весной за счет перегруппировки уже распределенных тракторов.

СНК СССР разрешить этот вопрос не позже конца марта.

Обязать СНК УССР и БССР, а также ЦК КП(б)У и ЦК КП(б)Б принять специальные меры к правильной постановке работы по коллективизации в пограничных районах и предупреждению каких-либо перегибов и нарушений директив партии.

3. – Обязать ЦКК и РКИ Союза и ЦКК и РКИ БССР и УССР немедленно провести чистку аппаратов в пограничных округах, поименованных в п. 1.

По отношению ко всему составу учительства, агрономов, врачей, администрации лесничеств, совхозов и т. п. считать необходимым немедленно приступить к возможной коммунизации этих аппаратов.

Поручить Отделу культуры и пропаганды ЦК ВКП(б) совместно с ЦК КП(б)У и ЦК КП(б)Б установить календарный план насыщения этих районов партийными специалистами за счет оканчивающих высшие и средние учебные заведения.

По отношению к б/п части работающих [sic] в селе и местечках интеллигенции считать необходимым систематическую замену нейтрально настроенной части специалистов безусловно надежным составом, как путем выделения необходимых кадров и окончивших средние и высшие учебные заведения, так и путем систематической переброски надежного состава из других районов в пограничные районы.

4. – Поручить Распредотделу ЦК ВКП(б) произвести мобилизацию коммунистов-поляков в размере не менее 200 человек (по 10 чел. [на] округ) для усиления работы в указанных пограничных округах Украины и Белоруссии.

5. – Для учителей, врачей и агрономов и др. специалистов, работающих в этих районах, поднять уровень заработной платы на 10 % выше по сравнению с зарплатой в аналогичных районах.

6. – Для усиления строительства школ, больниц, изб-читален и т. п. отпустить дополнительно 5 млн. руб., из них Украине – 3 млн. и БССР – 2 млн.

7. – Обязать СНК БССР и УССР при докладе бюджета в СНК СССР специально выделять сметы на культурное и хозяйственное строительство в пограничных районах. Союзному правительству при рассмотрении бюджета исходить из обязательного обеспечения достаточного экономического и культурного роста в пограничных районах.

8. – НКТоргу предложить усилить снабжение пограничной полосы как дефицитными, так и недефицитными товарами, выделив ее в особую группу снабжения.

9. – Поручить СНК БССР и УССР совместно с местными кооперативными центрами расширить кооперативную товаропроводяющую [sic] сеть в пограничных округах.

10. – Поручить ЦИК’ам БССР и УССР в десятидневный срок войти в ПБ с докладом о результатах пересмотра существующей практики лишения избирательных прав малоимущего населения.

11. – Поручить ОГПУ принять меры к усилению охраны границ с целью предупреждения самовольного перехода границ, расширив вместе с тем возможность легального выезда в Польшу из пограничных областей полякам советского гражданства.

12. – Предложить ОГПУ обследовать положение в пограничных районах Ленинградской области и свои предложения по этому вопросу внести дополнительно.

Протокол № 119 (особый № 117) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.3.1930. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 8. Л. 103,109–110.

20 февраля на встрече, участники которой приняли «решение Политбюро», Литвинов поднял вопрос о судьбе «кулаков-иностранцев». Политбюро поручило комиссии в составе: Рыков (председатель), Литвинов, Гринько, Брюханов и Курц – «обсудить вопрос и представить проект постановления к 25 февраля»[1769]. На заседании 25 февраля наряду с утверждением постановления «о кулаках иностранного гражданства» комиссия Рыкова получила новое задание – «особо рассмотреть и доложить Политбюро вопрос о польских селениях в пограничных областях». Одновременно комиссия была пополнена Председателем СНК БССР Голодедом, Генеральным секретарем ЦК КП(б)У Косиором и заместителем председателя ОГПУ СССР Ягодой[1770]. В заседании, проходившем под председательством Молотова, участвовали Ворошилов, Калинин, Куйбышев, Рудзутак, Рыков, Томский и кандидаты в члены ПБ Бауман, Каганович, Косиор и Микоян.

Решение обратиться к проблематике «польских селений» было продиктовано особенностями коллективизации и сопротивления ей на Украине и в Белоруссии.

В феврале 1930 г. первый секретарь ЦК КП(б)Б К.В. Гей обратился в ЦК ВКП(б) с предложением признать Белоруссию «республикой сплошной коллективизации»[1771]. Официальной санкции получено не было, но местные власти приложили максимум усилий к осуществлению этого лозунга в кратчайший срок. Число крестьянских хозяйств, охваченных коллективизацией в Мозырском округе к марту 1930 г. достигло рекордных 70 %[1772] (аналогичных сведений по другим приграничным округам БССР не обнаружено).

При определении районов сплошной коллективизации в УССР «предпочтение» также отдавалось ее западной части, в 11 округах которого к началу февраля было коллективизировано 34,4 % сельских хозяйств, а к 1 марта – 71,1 % (по УССР в целом эти цифры составляли соответственно 30,7 % и 62,8 %)[1773]. Уже в начале февраля ОГПУ обнаружило, что, несмотря на небольшие абсолютные цифры «террористических актов», совершенных «на почве коллективизации», они стали расти в геометрической прогрессии[1774]. По селам прокатились слухи о возвращении помещичьей неволи, призывы избавить Украину «от ярма коммунизма», перемежающиеся с надеждами на скорую войну Польши и Румынии с СССР и крестовый поход христианского мира против коммунистов, «предчувствие апокалипсиса нависло над украинским селом»[1775]. В двадцатых числах февраля «во всех 11 округах пограничной зоны (Шепетовский, Бердичевский, Волынский, Коростенский, Тульчинский, Могилевский, Каменецкий, Проскуровский, Винницкий, Одесский и АМССР)» недовольство вылилось в «массовые волнения, а кое-где и вооруженные выступления крестьян». В селах нескольких пограничных округов объявились группы и отдельные агитаторы, которые заявляли о своей принадлежности к «Спiлке визволеня Украiни» и «активно участвовали в выступлениях, руководили восстанием под лозунгом “Да здравствует СВУ”», ««хотя организация СВУ и арестована, но дело ее живет» и т. д.»[1776]. На долю пограничных округов пришлась половина общего числа массовых выступлений на Советской Украине, происшедших с 20 февраля по 2 апреля 1930 г. (871 выступлений в 11 пограничных и 845 в 30 внутренних округах УССР)[1777]. Дополнительным толчком к ужесточению режима в погранокругах явились нарушения государственной границы СССР с Польшей и Румынией, ставшие с конца февраля массовыми. По польским правительственным данным, к 4 марта число прибывших в Польшу «за последние десять дней» беженцев из БССР и УССР составило 300 человек[1778].

Наряду с чисто репрессивными мерами находившиеся в гуще событий руководящие деятели партии и ОГПУ рекомендовали «обратить внимание на пограничную полосу по линии ее обслуживания и укрепления». В начале марта 1930 г. председатель ГПУ Украины предлагал «укрепить руководящие кадры и перебросить как можно больше толковых работников», «в более широких размерах внедрять трактор и сложную машину в сельское хозяйство», «усилить культурно-просветительскую работу», «обеспечить население пограничной полосы хотя бы керосином» и т. д.[1779]. Возможно, этот и другие «сигналы» были учтены комиссией Рыкова при подготовке постановления «О польских селениях в пограничных областях».

Указания директивных органов о масштабах и формах проведения репрессий в западных республиках СССР и приграничной полосе в начале 1930 г. неоднократно менялись. 23 января Политбюро ЦК КП(б)У направило окружкомам директиву о раскулачивании «в основном» к 15 марта 150 тыс. крестьянских хозяйств, высылке за пределы УССР подлежали 60 тыс. семей. «Мероприятия против кулаков» предписывалось «в первую очередь» провести «в пограничной полосе, округах и районах сплошной коллективизации»[1780]. Постановлением ЦК ВКП(б) от 30 января устанавливались распределение кулаков по трем категориям и разнарядки их арестов и высылки. На Украине планировалось лишить имущества и направить в концлагеря 15 тыс. кулаков первой категории («контрреволюционный кулацкий актив»). 30–35 тыс. хозяйств были отнесены к «остальным элементам кулацкого актива, особенно из наиболее богатых кулаков и полупомещиков», которых следовало отправить в Северный край. Крестьяне «третьей категории» после раскулачивания должны были быть расселены на новых участках в районах прежнего проживания. Таким образом, инициированная Харьковом численность первой и второй категории была сокращена с 60 до 50 тыс. семей. ОГПУ СССР, однако, не справлялось с подготовкой новых мест поселения. В начале февраля количество высылаемых с Украины было сокращено до 20 тыс. семей, а сроки операции продлены до 15 апреля[1781].

Рассматриваемое постановление ПБ ЦК ВКП(б) не только подтверждало приравнивание двенадцати западных пограничных округов (включая АМССР) к районам сплошной коллективизации в отношении проводимых репрессий, но и устраняло противоречие, вызванное директивой ЦК КП(б)У начала февраля 1930 г.: в отношении «немецких, болгарских, греческих, чехословацких, польских и иных колоний» руководствоваться необходимостью «настойчивой работы для организации бедноты и наемных работников, для перетягивания полностью на нашу сторону середняка и для организации основных масс деревни в колхозы для решительной борьбы с кулаком, без чего раскулачивание невозможно»[1782]. Оно существенно (по Украине – почти вдвое) увеличивало численность первой и второй категорий репрессируемых сельских жителей.

При осуществлении указанных в решении Политбюро мер масштабы репрессий были, однако, сокращены. «В связи с предстоящей новой операцией по выселению к.р. и антисоветского элемента из приграничных и пограничных округов» было принято решение об «отмене выселения из этих округов кулачества» по установленной ранее 20-тысячной разверстке. В середине марта по пяти округам УССР и АМССР было «дополнительно» исключено из разверстки на высылку 1542 семей (7710 человек). Единственным пограничным округом, откуда ГПУ намечало высылку кулаков, являлся Тульчинский, который в эти дни был весь «охвачен волнениями и восстаниями»[1783] (фрагментарность имеющихся сведений не позволяет установить, чем были продиктованы решения, вызвавшие это изменение чекистских планов). Во-вторых, установленный для погранполосы УССР показатель «10–15 тысяч семейств» трансформировался в 15 тыс. человек – «одиночек» «особого назначения». К маю 1930 г. в Сибирь было отправлено 14 894 человек, репрессированных по постановлению 5 марта[1784]. Общий характер применяемой к «кулачеству» партийной терминологии исключает возможность технической ошибки («семейства» вместо «человек») в тексте постановления Политбюро. С другой стороны, предположение о том, что сокращение установленных им масштабов высылки вызывалось ограниченными возможностями переселенческой работы ОГПУ и других ведомств, противоречит акту выполнения этими органами задания по высылке кулаков в северные районы СССР (20 761 семей (98 743 человека); после отмены разверстки по кулакам пограничных округов количество подлежащих репрессиям крестьянских было соответственно увеличено за счет других округов УССР.

Эти обстоятельства указывают на то, что в течение нескольких дней после принятия постановления «О польских селениях» руководители Политбюро пересмотрели намеченный образ действий в отношении населения пограничных округов – фактически аннулировали вторую часть первого пункта постановления, а также распорядились об изменении произведенной в феврале разнарядки на высылку кулаков. По всей вероятности, пересмотр постановления 5 марта был оформлен принятой во внеочередном и бесспорном порядке директивой Политбюро «Об Украине и Белоруссии» (см. ниже).

В любом случае решение «О польских селениях», подготовленное в дни апогея коллективизации и принятое через три дня после признания «головокружения от успехов», завершало половодье указаний ЦК ВКП(б) о форсированном наступлении на крестьянство в начале 1930 г. и, вместе с тем, положило начало разносторонним политико-военным приготовлениям на западной границе СССР[1785].

11 марта 1930 г.

Опросом членов Политбюро

72. – Об Украине и Белоруссии.

По имеющимся данным есть основание предположить, что в случае серьезных кулацко-крестьянских выступлений в правобережной Украине и Белоруссии, особенно в связи с предстоящим выселением из приграничных районов польско-кулацких и контрреволюционных элементов, – польское правительство может пойти на вмешательство. Во избежание всего этого ЦК считает нужным дать ЦК КП(б)У и ЦК КП Белоруссии, а также соответствующим органам ОГПУ следующие директивы:

1) директиву ЦК от 10 марта о борьбе с искривлениями партийной линии в деревне проводить со всей решительностью особенно в приграничных округах Украины и Белоруссии;

2) сосредоточить внимание как в смысле политической работы, так и в смысле военно-чекистской подготовки на том, чтобы не были допущены какие бы то ни было выступления антисоветского характера в приграничных округах Украины и Белоруссии;

3) перебросить в приграничные округа в недельный срок достаточное количество опытных партийных работников за счет других округов на помощь местным организациям;

4) усилить в приграничных округах количественно и качественно в недельный срок оперативный состав и маневровые войсковые группы ОГПУ за счет других резервов ОГПУ;

5) операцию ареста и выселения кулацко-польских контрреволюционных элементов подготовить со всей тщательностью и провести в максимально короткие сроки;

6) операцию выселения кулацко-польских элементов провести максимально организованно и без шума;

7) основное задание: предупредить какие бы то ни было массовые выступления в приграничных округах;

8) с текстом этой директивы, как особо секретной, ознакомить только членов Политбюро ЦК КП(б)У и Бюро ЦК Белоруссии и ПП ОГПУ Балицкого и Раппопорта.

Выписки посланы: т.т. Косиору Ст., Гею – шифром, Ягоде.

Протокол № 120 (особый № 118) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.3.1930. – РГАСПИ. Ф. 17. On. 162. Д. 8. Л. 114[1786].

Рассматриваемое постановление имеет первостепенное значение как для изучения мотивов советской международно-политической деятельности в начале 30-х гг., так и для понимания причин внутриполитического маневра весны 1930 г. и частичного пересмотра взятого ранее курса коллективизации.

Начавшиеся во второй половине февраля крестьянские волнения в западных пограничных округах СССР к середине марта достигли наивысшей точки. Наибольший масштаб они приобрели в Тульчинском, Могилев-Подольском и Винницком округах УССР, где выступлениями (в том числе 81 вооруженным) было «поражено» 343 сельсовета, в 73-х – «с изгнанием и ликвидацией в них Соввласти»[1787]. ОГПУ отмечало, что на территории УССР поляки «усилили не только шпионаж, но и контрреволюционную агитацию вплоть до использования радио»[1788]. Одновременно, с конца 20-х чисел февраля, произошло резкое изменение тона официозной польской печати, в которой прозвучал призыв встретить «красную волну, поднимающуюся в Советском Союзе», подготовленными «ко всем неожиданностям и возможностям». В Москве опасались, что распространяемые с начала 1930 г. слухи о возможности нападения СССР на Румынию имеют целью подготовить почву для военных акций со стороны западных соседних стран. 28 февраля ТАСС опубликовал опровержение сообщений о концентрации Красной армии на румынской границе. Одновременно Москва предупреждала «польских милитаристов и их социал-фашистских союзников», что «если они осмелятся вмешаться в наши внутренние дела», то встретят «сокрушительный отпор». «Советской общественности» рекомендовалось бдительно «следить за развивающимися событиями»[1789]. По указанию Центра полпред в Варшаве 1 марта предстал перед А. Залеским, чтобы просить разъяснений относительно «травли СССР», ибо «печать правительственного блока дошла до прямых призывов к интервенции, а “Газета Польска” формулировала позицию “превентивной войны”»[1790]. Министр обещал воздействовать на печать и принять «возможные меры» против устройства антисоветских демонстраций, но, как докладывал Антонов-Овсеенко 10 марта, «окраинная печать держится прежнего крайне агрессивного тона» и «из печати кампания перелилась на улицу». Источники варшавского полпредства сообщали, что «непосредственных военных приготовлений в Польше незаметно», и все же Пилсудский еще «не сказал решающего слова»[1791]. На протяжении первой половины марта реакция польских правительственных и военных кругов на события в СССР, оставалась в фокусе внимания Москвы. Советская печать сообщала о выступлениях против «антирелигиозной кампании» в СССР и об ущемлении национальных прав украинцев, религиозных чувств православных и евреев в Польше, скрывая, что «особое внимание» руководящих кругов СССР вызывало «заострение этой кампании на происходящем у нас процессе “раскулачивания”»[1792]. В Польше существует сильное настроение в пользу того, чтобы использовать подходящий момент для нападения на Советский Союз, хотя и неясно, какую именно форму может оно принять, заявил Литвинов в начале марта британскому послу[1793]. Мысли и страхи, обуревавшие советское руководство в те дни, выразил член Политбюро нарком Ворошилов, писавший своему заместителю (в недавнем прошлом – руководителю КП(б) Белоруссии) Гамарнику: «Внешнее положение Советского Союза к весне 1930 г. складывается далеко неблагоприятно. Ложная информация в ино[странной] печати среди буржуазных политических и общественных деятелей о нашем внутреннем положении в связи с коллективизацией сельского хозяйства, раздутые до невероятных размеров сплетни о гонениях на религию в СССР, надежды на кулака, на крестьянские волнения и т. д. и т. п., разжигают страсти в некоторых крайних кругах милитаристов. Острейший экономический кризис в Польше и Румынии и общая неустойчивость политического положения внутри капиталистических стран вообще создает благоприятную обстановку для военных авантюр»[1794].

В этом контексте осуществление принятого неделей ранее решения «О польских селениях в пограничных областях» могло послужить дополнительным толчком и поводом к польскому «вмешательству». Новое постановление Политбюро требовало, по существу, подчинить проводимые и намеченные акции в приграничных округах исключительно внешнеполитическим и оборонным задачам. Для руководителей ЦК Компартий Украины и Белоруссии и представителей ОГПУ они выражались, прежде всего, в подавлении очагов сопротивления в приграничье и недопущении новых массовых выступлений. Вероятно именно этим постановлением фактически пересматривались некоторые из предписанных ранее мероприятий против «кулачества» в пограничной полосе[1795]. С социально-классовых и хозяйственных установок акцент переносился на прагматично-политические, с раскулачивания и выселения кулацких семейств – на «операцию» против «кулацко-польских элементов». По всей видимости, с реализацией новых установок были связаны осложнения, 15 марта побудившие Политбюро в ответ на телеграмму первого секретаря ЦК КП(б)Б Гея «утвердить директиву ОГПУ, данную представителю ОГПУ в Белоруссии»[1796]. В течение двух-трех недель крестьянские выступления в УССР и БССР были полностью подавлены. «Решительными действиями оперативных групп и войск ГПУ выступления и вооруженное восстание ликвидированы, – докладывал в конце марта председатель ГПУ УССР, – во всех округах пограничной зоны была предотвращена возможность развития и перенесения волнений в другие районы и округа. Сейчас, за исключением небольших волынок (в отдельных селах 2–3 округов), мы имеем полное успокоение»[1797].

В дополнение к акциям, перечисленным в рассматриваемом постановлении, военному руководству были даны поручения, которые (вероятно, в силу особой секретности) не получили отражения в протоколах ПБ. 18 марта, в годовщину подписания Рижского мира, PBC СССР обсудил «мероприятия по усилению обороны, связанные с наступлением весны 1930 г.» Наряду с руководителями центрального военного аппарата и военной промышленности в заседании приняли участие командующие войсками трех западных военных округов и Черноморским флотом[1798]. Двумя днями позднее Ворошилов доложил Политбюро о «вопросах, связанных с обороной страны». Их рассмотрение было поручено комиссии в составе Рыкова, Ворошилова, Сталина и Куйбышева[1799]. В результате ее работы Политбюро утвердило «дополнительные ассигнования НКВМору 16 200 т. рублей» и предрешило выделение дополнительных средств «на обозы для пограничных округов»[1800]. 23 марта Наркомат по военным и морским делам направил в западные военные округа специальную директиву по укреплению обороноспособности пограничных районов[1801]. Кроме того, еще в конце февраля было принято «предложение т. Ягоды об увеличении внутренних и пограничных войск на 5 тыс.»[1802] (что объяснялось как социально-политической обстановкой на западе, так и потребностью «принять особо тщательные меры против угона скота заграницу» из Казахстана и Средней Азии)[1803]. Существо принятых мер состояло в том, чтобы «без всякого шума, в порядке усиленной текущей работы, принять надлежащие меры для приведения в боеготовность войсковых частей и для поддержания этой боеготовности на должной высоте в течение всего лета 1930 г.» Развернутая с середины марта перестройка «всей политико-просветительской работы» охватила все военные округа. Советское руководство было озабочено тем, чтобы эта «перестройка происходила незаметно для частей и, доходя до них в отдельных элементах, в общем дала бы определенные результаты»[1804]. Предложение Польского бюро Отдела культуры и пропаганды ЦК ВКП(б) «организовать работу среди бывших красноармейцев, командиров и политработников первого польского революционного полка и Западной дивизии» было отвергнуто Ворошиловым[1805]. В Москве, однако, не могли скрыть напряженного ожидания военных акций со стороны Польши, побуждавшего с доверием воспринимать панические донесения с западной границы. 19 марта Литвинов через польскую миссию направил МИД Польши запрос об обстоятельствах якобы происшедшего в Украинском военном округе инцидента. По сведениям военных, в ночь с 16 на 17 марта три польских аэроплана совершили полет над Правобережьем, что «вызывает несомненно крайне отрицательное впечатление и ненужные настроения среди населения Украины»[1806]. (Согласно польским разъяснениям, ничего подобного на деле не произошло)[1807].

Параллельно была развернута организационно-правовая проработка действий государственного аппарата на случай войны. 25 марта, вслед за союзным Совнаркомом и по его представлению, Президиум ЦИК СССР утвердил порядок установления территории театра военных действий. Наиболее вероятными считались сценарии нападения на Советский Союз с участием Польши и Румынии, при котором в театр военных действий включалась вся территория УССР и БССР, Ленинградская и Западная области РСФСР (а при участии в войне Финляндии, Эстонии и Латвии также Карелия и два округа Северного края)[1808].

В области дипломатии во второй декаде марта наметилось возвращение к поискам разрядки напряженности в отношениях с Польшей. Наряду с уступками Варшаве в области транзита, в НКИД и руководящих инстанциях подготавливались предложения о возобновлении переговоров о пакте ненападения между СССР и Польшей. Стабилизация положения в западных пограничных округах и сдержанная реакция польского правительства на зондажные выступления советской прессы привели к сохранению неопределенного положения в межгосударственных отношениях между Москвой и Варшавой на протяжении последующих полутора лет[1809].

5 апреля 1930 г.

10. – О процессе СВУ (тт. Любченко, Косиор).

а) Одобрить в основном предложение ЦК КП(б)У о приговоре по делу СВУ. Отклонить предложение о снижении приговора главным виновникам предложив приговор не снижать.

б) Поручить т. Любченко написать на основе имеющихся материалов и документов, используя показания самих подсудимых, выдержки из речей и пр.[,] несколько фельетонов (2–3) в которых осветить вопрос о «независимости Украины», о том, как ее продавали националисты Украины полякам и пр., с переводом этих фельетонов на иностранные языки.

Выписки посланы: т.т. Косиору Ст., Любченко.

Протокол № 122 (особый № 120) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.4.1930. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 8. Л. 129.

П.П. Любченко являлся одним из общественных обвинителей на процессе по делу СВУ, открывшемся в Харькове 9 марта; государственное обвинение поддерживалось заместителем наркомюста и заместителем генпрокурора УССР Михайликом и др.

Предложение о снижении приговора могло быть связано с лояльным сотрудничеством подсудимых с государственным обвинением. В частности, поведение А. Никовского давало основания считать его провокатором ГПУ[1810].

В обвинительной речи прокурор Михайлик заявил, что за свои преступления подсудимые заслуживают применения к ним высшей меры социальной защиты – расстрела, однако, учитывая их раскаяние, сторона обвинения не настаивает на таком приговоре и оставляет последнее слово за судом[1811]. Суд постановил в отношении академика Ефремова, В. Чеховского, Никовского и Павлушкова заменить расстрел десятью годами заключения. Шестеро подсудимых были приговорены к 8 годам лишения свободы, трое – к 6 годам, десять – к 5, пятеро – к 3, один – к 2, остальные девять человек были осуждены условно[1812].

20 апреля 1930 г.

Решение Политбюро

46. – О ксендзах (т. Ягода).

Суда над ксендзами в данное время не устраивать. Оставить в заключении 15–20 человек, а остальных выслать.

Выписка послана: т. Ягоде.

Протокол № 124 (особый № 122) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.4.30. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 8. Л. 138.

На рубеже 1929–1930 гг. в ЦК ВКП(б) рассматривался и получил одобрение замысел организации показательного судебного процесса над служителями римско-католической церкви. Было намечено провести суд над ксендзами в Киеве, однако в начале февраля из-за неблагоприятной международной конъюнктуры высшее советское руководство решило его отложить «до более благоприятного момента»[1813]. Однако в действительности был проведен лишь один из намеченных показательных процессов («процесс СВУ»). Причины изменения предшествующего решения документально установить не удалось.

Решение о высылке части арестованных ксендзов могло быть принято как в силу общей озабоченности Москвы состоянием отношений с Польшей, так и под влиянием обращения президента Польской республики И. Мосцицкого. По его поручению 11 апреля 1930 г. заведующий Восточным отделом МИД Т. Голувко передал полпреду просьбу о предоставлении выезда за границу 63-х-летнему кс. Станиславу Пшымберелу, возглавлявшему приходы в Детском Селе и Святого Станислава в Ленинграде. Он был арестован в октябре 1929 г. по обвинению в устройстве религиозных собраний и передаче посылок священникам, «поселенным» на Соловецких островах[1814]. 13 апреля заведующий 1 Западным отделом НКИД распорядился «срочно запросить т. Артузова» по этому делу[1815].

При принятии решения об оставлении в заключении 15–20 священнослужителей ОГПУ и Политбюро, по-видимому, имели ввиду перспективу обмена арестованных в СССР ксендзов на политических заключенных, осужденных польскими судами (прежде всего, по делу белорусской «Громады»). Однако на протяжении 1930–1932 гг. «персональный обмен» неоднократно откладывался польской стороной и состоялся лишь в августе 1932 г. Около половины переданных Польше советских заключенных составляли ксендзы[1816].

25 апреля 1930 г.

47. – О КПЗУ и КПЗБ (т.т. Чубарь, Пятницкий).

Выдать в валюте из резервного фонда СНКома 45 тыс. рублей для КПЗУ и 15 тыс. рублей для КПЗБ.

Выписки посланы: т.т. Косиору, Гею, Брюханову, Пятницкому.

Протокол № 124 (особый № 122) заседания ЦК ВКП(б) от 25.4.1930. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 8. Л. 138.

Это постановление вступало в противоречие с принятым в конце 1929 г. решениями о ликвидации секретных фондов союзных республик, в том числе Украинской[1817]. В результате сделанного для Харькова изъятия из общего правила, в 1930–1932 гг. ежегодно ЦК КП(б)У получал 45 тыс. американских долларов на деятельность КПЗУ[1818].

30 апреля 1930 г.

Решение Политбюро

32. – Заявление т. Чубаря (т. Чубарь).

Во изменение постановления ПБ от 20.IV. (пр. № 124, п. 47) ассигновать КПЗУ 45 тыс. долларов.

Выписки посланы: т.т. Косиору, Брюханову, Пятницкому.

Протокол № 125 (особый № 123) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.5.1930. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 8. Л. 146.

30 июля 1930 г.

Решение Политбюро

16/36. – О десятилетии окончания польско-советской войны (т.т. Каганович, Постышев).

Поручить НКИД представить к заседанию Политбюро 5 августа свои предложения по этому вопросу.

Протокол № 3 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.8.1930. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 791. Л. 9.

Содержание предложения бывшего Генерального секретаря ЦК КП(б)У Кагановича и будущего второго секретаря ЦК КП(б)У (фактически – наместника Москвы на Украине) Постышева, вероятно, состояло в открытии широкой пропагандистской кампании по консолидации «украинской общественности» вокруг задач борьбы с «польским империализмом» и «буржуазным национализмом». Будучи тесно связаны с Украиной по своей предшествующей работе, Каганович и Постышев поддерживали тесные связи с ее партийными кругами.

Ко времени обсуждения в Политбюро предложений Кагановича и Постышева прошло полтора месяца со дня десятой годовщины «освобождения» Киева от польских войск Польши. Поэтому в центре празднования неизбежно должно было оказаться «окончание советско-польской войны» (в отличие от проведенных пятью годами позже торжеств, кульминация которых пришлась на июнь (УССР) и июль (БССР). Во внешнеполитическом отношении пропагандистская кампания вокруг окончания войны 1920 г. почти неминуемо должна была вылиться в заявления о преходящем характере Рижского мира и основанного на нем территориально-политического урегулирования.

5 августа 1930 г.

6. – О праздновании 10-летия окончания польско-советской войны (ПБ от 30.VII.-30 г., пр. № 3, п. 16/30) (т.т. Стомоняков, Булин).

Ограничиться состоявшимся обменом мнений.

Протокол № 3 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.8.1930. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 791. Л. 2.

Наряду с представителем НКИД докладчиком на заседании Политбюро (что предусматривалось принятым неделей ранее решением), на заседании Политбюро выступил заместитель Начальника ПУР РККА. Существо внесенных ими предложений установить не удалось. В заседании приняли участие члены ПБ Калинин, Куйбышев, Молотов, Рудзутак и кандидаты в члены ПБ – Микоян, Петровский и Сырцов. Председатель ВУЦИК Петровский оказался, таким образом, единственным представителем Украины, инициаторы обсуждения вопроса о 10-летии окончания польско-советской войны Каганович и Постышев в заседании 5 августа не участвовали.

Существо решения, вероятно, состояло в отказе от широкого празднования «освобождения Украины» летом 1920 г. и развертывания кампании, аналогичной той, которая была проведена в УССР вокруг процесса «СВУ».

15 октября 1930 г.

21. – Заявление т.т. Гея и Гололеда (ПБ от 10.Х.-30 г., пр. № 12, п. 6/8) (т.т. Постышев, Менжинский, Гей, Янсон).

Утвердить с поправками следующие предложения комиссии:

а) По окончании выборов в Польше опубликовать краткое сообщение об аресте в г. Минске контрреволюционной группы интеллигенции.

Окончательную редакцию сообщения поручить т. Постышеву.

б) Вопрос о направлении дела «СВБ» поставить на ПБ по окончании следствия.

в) Бывшего Наркомпроса БССР Балицкого и б. зам. Наркомзема Адамовича исключить из партии как чуждый элемент, в своей деятельности игравший на руку контрреволюционной организации «СВБ». Выслать Балицкого, Адамовича и Прищепова из Белоруссии.

г) Игнатовского (президента Белорусской Академии Наук) вывести из состава бюро ЦК и ЦК КП(б)Б., передав на рассмотрение ЦКК КП(б)Б вопрос о его поведении по отношению к участникам контрреволюционной организации и о связях с ними.

д) Дело Желуновича [sic] передать в ЦКК КП(б)Б.

е) Поручить бюро ЦК КП(б)Б добиться выступлений ряда б/п интеллигентов-националов с осуждением взглядов и деятельности арестованных по делу «СВБ».

ж) Откомандировать в распоряжение ЦК КП(б)Б т. Горина из Комакадемии и т.т. Лубяко и Климко из Темирязевской [sic] с. – хоз. академии.

з) Ввиду того, что в процессе следствия по делу «СВБ» выявились обстоятельства, дискредитирующие т. Василевича как руководящего партработника, – считать невозможным оставление т. Василевича на посту второго секретаря ЦК КП(б)Б и отозвать его в распоряжение ЦК ВКП(б).

и) Предрешить направление на руководящую партработу в Белоруссии т. Шеранговича [sic] после подыскания соответствующей замены.

Выписки посланы: т.т. Гею, Постышеву.

Протокол № 12 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.10.1930. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 9. Л. 47.

Выяснить, когда была создана комиссия Политбюро по заявлению первого секретаря КП(б)Б К.В. Гея и председателя СНК БССР Н.М. Голодеда, как и само содержание заявления, не удалось.

Решение Политбюро знаменовало завершение решающей фазы борьбы с «правым» и «национал-демократическим» уклоном в коммунистических и общественных кругах Белоруссии. Поначалу критика сталинского руководства сосредоточилась на деятельности наркома земледелия БССР Д.Ф. Прищепова, обвиненного в некритическом использовании «разработанных буржуазными профессорами» норм землепользования, немарксистской оценке форм землеустройства и поддержке тезиса о социальной однородности белорусского крестьянства. В марте 1929 г. Прищепов был снят со своего поста, в наркомате земледелия был произведен «перебор» кадров. Поначалу переведенный на должность первого заместителя председателя Государственной плановой комиссии и члена ЭКОСО БССР, Прищепов в сентябре 1929 г. был снят с работы и исключен из партии.

Для «обследования проведения национальной политики» в республику была направлена комиссия ЦКК ВКП(б) под руководством В.П. Затонского. В ее итоговом докладе на Минском партактиве (июнь 1929 г.) писатель Д.Ф. Жилунович, президент Академии наук БССР В.М. Игнатовский и бывший нарком просвещения БССР А.В. Балицкий были обвинены в национал-демократизме и поддержке хуторского землепользования. Состоявшееся в августе 1929 г. в Минске совещание коммунистов-аграрников обрушилось на работу Наркомзема Белоруссии, якобы проводившего «оппортунистическую линию на укрепление кулака»[1819]. Совещание не забыло упомянуть о «засоренности» кадрового состава Белорусской Академии Наук и входящих в ее состав институтов. Осенью была предпринята широкомасштабная чистка аппарата наркомата просвещения; сотрудники, оценившие ее как «судилище», были обвинены во все том же национал-демократизме. Это обвинение было распространено на многих деятелей белорусской культуры, включая писателей Д. Жилуновича и М. Зарецкого (группа «Полымя»).

Борьба с «национал-демократами» и «покровителями кулаков» увенчалась «делом» «Союза вызвалення Беларусi» («СВБ»), к которому были причислены бывшие руководители наркомата земледелия, литераторы, работники просвещения и др. (в общей сложности около ста человек). Руководящую роль в «СВБ» первоначально отводилась Янке Купале, а после его попытки самоубийства – руководителю Академии наук В.М. Игнатовскому. Находясь в тюрьме, зимой 1930–1931 гг. президент БелАН покончил с собой. Другую трудность для минского руководства представляло определение роли бывших членов номенклатуры в этом, направленном против национальной интеллигенции «деле». В конечном счете было решено воздержаться от слишком тесной увязки Д.Ф. Прищепова, А.В. Балицкого и А.Ф. Адамовича (они стали упоминаться в связи с делом СВБ лишь с середины 1930 г.) с «националами» из сферы культуры. «Преступления» бывших наркомов были выделены в особое делопроизводство, им были вынесены наиболее суровые приговоры, тогда как деятели культуры в подавляющем большинстве подверглись высылке[1820].

Второй секретарь ЦК КП(б)Б И.А. Василевич пытался выгородить себя, выступая с резкой критикой национал-демократов (1 апреля 1930 г. на Минском партактиве он назвал их представителями наиболее опасного. шовинизма, базой для которого является не только белорусское кулачество, но и буржуазия и национал-фашизм Западной Белоруссии). Переведенный в конце 1930 г. в Москву, Василевич вскоре был брошен на низовую работу на Дальнем Востоке.

Предписанной Политбюро публикации об аресте в Минске «контрреволюционной группы интеллигенции» по окончании выборов в польский сейм (16 ноября 1930 г.) в центральной прессе не появилось. Можно предположить, что причиной этого стал проводившийся в то время процесс «Промпартии», вызвавший сильный международный резонанс.

Год спустя Горин, откомандированный Политбюро в БССР и в 30 лет ставший президентом БелАН, в беседе с польским вице-консулом уверенно заявлял, что «партийные органы не считаются с возможностью возобновления белорусского национального движения, поскольку это движение уже изжило себя, не обладая поддержкой в широких массах населения. Национальная политика коммунистической партии, напротив, завоевывает в БССР все больше сторонников. Нацдемовское движение было разбито прежде всего на идеологическом фронте и теперь могут случаться только мелкие спорадические «взбрыкивания» белорусского шовинизма»[1821].

10 января 1931 г.

Решение Политбюро

5/7. – Вопрос т. Чубаря.

Утвердить годовую смету на закордонную работу УССР в размере 45 тыс. долларов.

Выписки посланы: тт. Чубарю, Гринько.

Протокол № 23 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.1.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 9. Л. 116.

15 января 1931 г.

3. – О С.В.Б. (ПБ от 15.Х.-30 г., пр. № 12. п. 21-б) (т.т. Гей, Менжинский).

Согласиться с предложениями белорусов по делу СВБ.

Выписки посланы: т.т. Гею, Менжинскому.

Протокол № 23 заседания Политбюро ЦК ВКП(Б) от 15.1.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 9. Л. 116.

«Предложения белорусов» неизвестны. Можно, однако, предположить, что они касались ужесточения наказания для проходивших по делу СВБ. Если в октябре 1930 г. Политбюро утвердило предложение о высылке Балицкого, Адамовича и Прищепова из Белоруссии[1822], то постановлением коллегии ОГПУ по БССР от 18 марта 1931 г. они были осуждены на десять лет (тогдашний максимальный срок) заключения. Из остальных подсудимых семьдесят семь были высланы в Сибирь и Казахстан сроком на 5 лет, девять – «сосланы» на 5 лет в лагеря[1823].

25 апреля 1931 г.

Опросом членов Политбюро

60/81[?]. – О покупке в Финляндии типографии для Карелии (т. Постышев).

Удовлетворить просьбу Карельского обкома ВКП(б) о покупке в Финляндии типографии.

Выписки посланы: т. Розенгольцу, Каробкому.

Протокол № 35 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.5.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 10. Л. 18.

С конца 20-х гг. в Карелии и Ленинградской области стал подготавливаться перевод системы образования в карельских селениях на финский язык, что требовало издания в сжатые сроки соответствующей учебной литературы.

Вероятно, именно потребность в увеличении издательских мощностей и обусловила необходимость приобретения типографии. Возможно, это обращение было обусловлено и желанием властей Карелии, воспрепятствовать попыткам некоторых представителей карельской интеллигенции противопоставить политике «финнизации» расширение сферы применения карельского языка.

Именно весной 1931 г. эта «языковая проблема» приобрела дополнительную политическую остроту. В апреле 1931 г. Президиум Совета Национальностей Союзного ЦИК поручил руководству автономной республики приступить к работе по созданию карельского литературного языка и переводу на него всей культурной работы. Петрозаводское руководство выступило с резкими возражениями против указаний ЦИК СССР и к концу года добилось от центральных партийных инстанций отмены решения Президиума Совета Национальностей[1824].

20 июня 1931 г.

Решение Политбюро

21/40. – О Западной Белоруссии (ПБ от 10.V.-31 г., пр. № 37, п. 23/36).

Вопрос снять.

Протокол № 44 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 20.6.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 831. Л. 4.

Вопрос «О Западной Белоруссии» в мае 1931 г. дважды ставился в повестку дня Политбюро. 10 и 20 мая «решениями ПБ» он «откладывался»[1825]. Инициатора возбуждения вопроса и его существо установить не удалось. Возможно, оно было связано с подготовкой V пленума ЦК КПЗБ (июнь 1931 г.) либо с процессом по делу «Трудовой крестьянской партии» (30 мая и 6 июня 1931 г. Коллегия ОГПУ по БССР выносила постановления по этому делу).

20 июня 1931 г.

Решение Политбюро

10/19. – Просьба 77 крестьянских семейств из Польши о переселении в СССР (т.т. Стомоняков, Крестинский).

Ввиду того, что момент сева упущен – отложить вопрос на год.

Выписки посланы: т. Крестинскому.

Протокол № 44 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 20.6.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 10. Л. 91.

24 декабря 1930 г. в полпредство СССР в Варшаве обратились два ходока из украинских деревень Ганны и Саювки (Холмское воеводство, Влодавский уезд). От имени девяти крестьянских семей они заявили о желании принять советское гражданство и выехать «в одну из малонаселенных местностей СССР». Вслед за этим в полпредство поступило заявление, подписанное представителями 77 семей, желающих переселиться в Советский Союз и вести коллективное хозяйство. В руководстве НКИД сразу усмотрели в обращении польских граждан богатые политико-пропагандистские возможности и запросили наркомат земледелия о его отношении к этому обращению[1826]. Наркомзем (по-видимому, с большим запозданием) сообщил о готовности выделить переселенцам земельный фонд в Сибири, Казахстане или европейской части СССР, на котором при условии субсидии в 150–160 тыс. рублей могло быть организовано зерновое хозяйство с животноводческим уклоном.

В начале июня 1931 г. Б.С. Стомоняков от имени Коллегии НКИД обратился в Политбюро с предложением «удовлетворить просьбу 77 крестьянских семей» о переселении в Советский Союз, выделить НКЗему 150 тыс. рублей и поручить ему выделить земли и организовать переселение и устройство крестьян из Польши[1827]. «Целесообразность» этой акции в записке НКИД мотивировалась следующим образом: «Как известно, с весны 1930 г. пилсудчики повели усиленную пропаганду и агитацию в Польше в связи с нашей коллективизацией, используя при этом имевшие место нелегальные переходы через границу кулацких семейств из СССР в Польшу. Целью этой пропаганды и агитации было спекулировать на классовых интересах зажиточного крестьянства в Польше, вызвать недоверие и враждебное отношение к СССР и тем самым усилить психологическую подготовку войны с СССР в Польше. В связи со всем этим Коллегия НКИД считала бы очень полезным переселение некоторого количества крестьян из разных частей Польши и организации из них хотя бы одного хорошего, по возможности, образцового, колхоза. Если бы крестьяне из Польши получили хорошую землю, хорошо устроились и стали бы писать в Польшу о том, что им в Советском Союзе живется много лучше, чем жилось в Польше, – это не только нанесло бы сокрушительный удар упомянутой агитации пилсудчиков, но и независимо от этого внесло бы разложение среди находящегося под влиянием польских буржуазных партий и церкви крестьянства и имело бы для нас большое положительное значение, как в условиях мира, так и на случай возможных осложнений с Польшей»[1828].

Непосредственный смысл решения Политбюро указывает, что этот политический замысел разбился о неповоротливость советской государственной машины. Для того, чтобы обращение инициаторов переселения дошло до Кремля, потребовалось почти полгода и «момент сева» оказался «упущен». Возможно, однако, что руководители Политбюро прибегли к этому аргументу для того, чтобы не обнаруживать своих сомнений относительно полезности переселенческой акции по существу. Летом 1931 г., по мере того как продвигались политические и торговые переговоры с Францией, Москва стала проявлять беспокойство по поводу возможности обострения публичной полемики между СССР и Польшей[1829]. Двукратное рассмотрение в комиссиях Политбюро представленного НКИД проекта ответа на польскую ноту от 30 марта 1931 г. также косвенно свидетельствует о несовпадениях в подходе внешнеполитического ведомства и руководителей ЦК ВКП(б) к тактике пропагандистской войны с Польшей[1830].

В последующем Политбюро не возвращалось к рассмотрению просьбы «77 крестьянских семейств из Польши». Сохранилось ли у них желание переселиться в СССР и как сложились их судьбы, неизвестно.

30 августа 1931 г.

Решение Политбюро

18/25. – О перебежчиках (т. Акулов).

а) Принять предложение ОГПУ о создании проверочного пункта (карантин) для проверки перебежчиков с тем, чтобы всех проверенных направлять на работу по специальности в соответствующие районы СССР. Предложить СНК отпустить необходимые для этого средства.

б) Поручить ОГПУ определить соответствующий режим для подозрительных лиц из состава перебежчиков.

в) Согласиться с предложением ИККИ о развитии соответствующей агитации за возвращение на родину для революционной борьбы, в первую очередь коммунистов и комсомольцев. Поручить партийным организациям соответствующих районов вести среди перебежчиков агитационно-разъяснительную работу.

г) Не запрещать освещение этого вопроса в белорусской и украинской печати, не раздувая его в политическую кампанию.

Выписки посланы: т.т. Менжинскому – все, Косиору, Гею – все (шифром), Керженцеву – «а», Мануильскому «в», Кирову «в» (шифром).

Протокол № 59 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 30.8.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 10. Л. 177.

В начале 30-х гг., под влиянием ударов мирового хозяйственного кризиса и сообщений о растущих потребностях СССР в рабочих руках, значительно возросло число «перебежчиков» (главным образом, крестьян из Польши и Финляндии), нелегально переходивших советскую границу в надежде на получение работы и средств к существованию. В 1930 г. финляндско-советскую границу нелегально пересекли 1174 человека, в 1931 г. – 2488, в 1932 г. число перебежчиков достигло 7207 человек. Всего в 1930–1934 гг. в СССР перешло от 12 до 15 тыс. финнов[1831].

Непосредственным толчком к принятию Политбюро рассматриваемого постановления явились события конца августа 1931 г., когда крестьяне восточных воеводств Польши стали «массами» переходить польско-советскую границу[1832]. Первое сообщение на эту тему появилось на страницах «Правды» 23 августа[1833]. Спустя неделю, в тот же день, когда было принято рассматриваемое решение Политбюро, «Правда» опубликовала новый материал[1834]. На этот раз в числе участников «массовых переходов» советско-польской границы были названы крестьяне и безработные. Комментируя это сообщение, заместитель министра иностранных дел Ю. Бек объяснял переход батраков на территорию СССР обещаниями «советских агентов» обеспечить их работой. По его утверждению, советская сторона сильно преувеличивала число перебежчиков; оно, якобы, составляло несколько десятков человек, и «столько же перешло недавно в Польшу, спасаясь от большевистской тирании»[1835].

Проверочный пункт (карантин) для перебежчиков ОГПУ разместило на территории закрытого Саровского монастыря. Помимо поляков (составлявших подавляющее число его новых обитателей) и финнов, в нем содержались незначительное число эстонцев, литовцев, латышей. Прошедшие проверку отправлялись, как правило, на стройки и лесозаготовки в восточной части СССР; согласно сообщению НКИД в варшавское полпредство, прибывшие в августе-сентябре 1931 г. перебежчики из Польши были направлены в колхозы и совхозы[1836], тогда как многие финские перебежчики направлялись обычно на стройки Северо-Запада (Свирьстрой, Невская Дубровка, Кондопожский комбинат, строительство административного здания ОГПУ в Ленинграде («Большой дом») и др.), а также на лесозаготовки[1837]. Сведений об участии в подготовке этого решения Политбюро каких-либо органов (кроме ОГПУ СССР и ИККИ), а также Сталина и Молотова собрать не удалось.

Неясно также, было ли связано решение воздержаться от эксплуатации в пропагандистских целях фактов массового перехода польско-советской границы исключительно с приведенными в тексте резолюции соображениями, или же оно принималось с учетом начинавшейся в высшем руководстве страны дискуссии об отношении к польской инициативе заключения с СССР пакта о ненападении, иными аспектами взаимоотношений с Францией и Польшей. В целом советские власти не только не поощряли попыток нелегального перехода в СССР, но и считали полезным распространение сведений о тяжелой участи перебежчиков в СССР (значительная часть перешедших границу пыталась позднее нелегально вернуться на родину, некоторым это удавалось). Член Коллегии НКИД выражал надежду, что принятые в начале 30-х гг. дополнительные меры ослабят приток безработных, отчаявшихся людей в Советский Союз: «Несомненно, широко известный в Финляндии факт, что значительное количество прежних перебежчиков заключено у нас в концентрационные лагери, отобьет, конечно, у многих охоту нелегально переходить через нашу границу»[1838].

28 января 1932 г.

19. – Вопросы ОГПУ (ПБ от 23.1.-32 г., пр. № 85, п. 14) (т. Акулов).

[…]

в) «Украинский Народный Центр» судить как контр-революционную организацию, выше 6 лет не давать, несколько человек, в том числе Грушевского, а также и коммунистов, освободить от приговора.

Протокол № 86 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) – от 28.1.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 161.

«Дело» «Украинского Народного Центра» было инициировано ОГПУ в 1931 г. В ходе следствия был арестован классик украинской исторической науки М. Грушевский, в 1924 г. вернувшийся в СССР и избранный действительным членом ВУАН и АН СССР. Первоначально предполагалось превратить Грушевского в одного из главных обвиняемых, однако, в том же 1931 г. он был выпущен из-под стражи, хотя «дело» прекращено не было. Уникальная формулировка Политбюро («освободить от приговора») указывает, что осуждение Грушевского перестало рассматриваться как политически целесообразное.

В августе 1933 г. академик Грушевский направил на имя В.В. Куйбышева письмо с просьбой о прекращении преследования его ближайших сотрудников и родственников и его самого. Пересылая это письмо члену Политбюро, Ломов прибег к политической аргументации, чтобы доказать желательность благосклонного отношения к излагавшейся в нем просьбе. «Я считаю, что при гитлеровской ставке на Украину, – писал он, – нам нужно некоторые имена в национально-украинск[ом] движении держать наготове. Грушевский – крупное имя. Вряд ли его стоит окончательно забивать в землю, он, безусловно, пригодиться в нужную минуту»[1839]. Вероятно, эти соображения были учтены политическим руководством СССР, поскольку в том же месяце «дело» Грушевского было закрыто.

Другие поставленные перед Политбюро 23 и 28 января «вопросы ОГПУ» относились к процессу «Трудовой крестьянской партии».

16 марта 1932 г.

Опросом членов Политбюро

80/49. – Вопрос т. Чубаря.

Утвердить годовую смету на закордонную работу УССР в размере 45 тыс. долларов.

Выписки посланы: т.т. Чубарю, Гринько.

Протокол № 92 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 16.3.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 12. Л. 6.

1 апреля 1932 г.

25. – О беженцах (т.т. Молотов, Акулов, Литвинов).

Поручить т.т. Крестинскому и Акулову дать в «Известиях» статейку в духе состоявшегося обмена мнений.

Выписки посланы: т. Крестинскому, т. Акулову.

Протокол № 94 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 1.4.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 12. Л. 35.

Насколько удалось установить, инициатива проведения газетной кампании против Румынии принадлежала уроженцу Бессарабии, опытному журналисту и аналитику Д.Г. Штерну, в начале 1932 г. ставшему заведующим 2-м Западным отделом НКИД СССР. Его предложения были изложены в докладной записке Крестинскому, которую тот, в общем, солидаризировавшись с мнением своего протеже, направил Генеральному секретарю ЦК ВКП(б)[1840]. В записке Штерна указывалось на поднявшуюся с начала марта волну сообщений в румынской печати о массовом бегстве молдавских и украинских крестьян на правый берег Днестра и расстреле советскими пограничниками сотен таких перебежчиков. Штерн предлагал дать резкий отпор этим утверждениям и ввести в советский пропагандистский оборот факты перехода румынских подданных в АМССР, число которых с января 1932 г. значительно возросло.

Причины, по которым Политбюро вместо первого заместителя наркома по иностранным делам заслушало трех докладчиков, и в чем состояла позиция каждого из них, выяснить не удалось. Непосредственное участие Литвинова в рассмотрении этого вопроса могло быть вызвано тем, что он затрагивал советскую тактическую линию в отношении дальнейших переговоров с Румынией о пакте ненападения[1841], которые находились под личным контролем наркома. Столь же объяснимо привлечение к делу «о беженцах» заместителя председателя ОГПУ Акулова, тогда как роль Председателя СНК СССР в качестве первого докладчика не поддается определению. Возможно, столь развернутое рассмотрение в Политбюро вопроса, которому внесший его в ЦК Крестинский не придавал существенного значения, было вызвано его комплексностью и разногласиями, выявившимися при предварительном обсуждении.

Принятое решение несло на себе отпечаток компромисса: в результате «обмена мнениями» предложения Крестинского-Штерна о серьезном пропагандистском отпоре румынам свелись в публикации «статейки». Основной акцент в ней был сделан на подрывной деятельности румынских специальных служб в Молдавской советской автономии. «Новая бешеная кампания клеветы» изображалась как заключительная часть операции разведывательного отделения румынского генштаба и сигуранцы, перебросивших через Днестр «десятки агентов-провокаторов, которые провели вербовочную работу среди кулацких элементов АМ ССР». В частности, «в Олонештском лесу была организована небольшая группа, составленная из кулаков, завербованных в 3 румынских селах, причем сопровождавшие перебежчиков румынские агенты стреляли в советских пограничников, пытавшихся задержать перебегавших кулаков». Таким образом, выступление «Известий» косвенно подтверждало некоторые факты опровергаемых «днестровских ужасов» – бегство в Румынию групп крестьян и стрельба по ним погранохраны ОГПУ. О беженцах из Бессарабии на территорию СССР упоминалось лишь вскользь[1842]. Эта «статейка», как и предписывалось Политбюро, оказалась изолированным выступлением на тему беженцев: «Правда» ограничилась глухим упоминанием о «гнуснейших вымыслах о советской Молдавии», а «Известия» развивали тезис о бедственном положении румынских крестьян[1843].

1 июля 1932 г.

5. – Об украинских академиках (т. Постышев).

а) Не прекращать выплату пособия в валюте 4-м украинским академикам, живущим в Западной Украине.

б) Поручить Валютной комиссии окончательно определить сумму ассигнований в пределах 5.000 рублей.

Выписки посланы: т. Рудзутаку, т. Косиору Ст. – шифром.

Протокол № 106 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 1.7.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 13. Л. 1.

1 июля 1932 г.

6. – О помощи голодающему населению Закарпатской Украины.

Снять вопрос.

Протокол № 106 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 1.7.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 891. Л. 2.

29 июня 1934 г.

Опросом членов Политбюро

41/23. – О переселении в СССР.

Предложить НКИД отклонить ходатайство племени лемков о переселении в СССР.

Выписка послана: т. Крестинскому.

Протокол № 10 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 1.7.1934. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 16. Л. 110.

В архиве НКИД сохранился оригинал направленного в варшавское полпредство ходатайства о переселении в СССР с подписями свыше ста крестьян-лемков[1844]. Предложения НКИД по этому поводу и мотивы решения Политбюро установить не удалось.

Лемки – немногочисленная этническая группа, близкая к украинцам, проживавшая на территории между реками Сан и Попрад и к западу от р. Уж (склоны Низких Бескид). В 30-е гг. лемки занимались почти исключительно сельским хозяйством и сохраняли некоторые архаичные черты хозяйства и быта. По соглашению между СНК УССР и польским Временным правительством от 9 сентября 1945 г. лемки (около 25 тыс. человек) были насильственно перемещены в Советский Союз и расселены в равнинных районах Львовской и Николаевской областей[1845].

Раздел 4

Решения Политбюро о структуре и составе внешнеполитических органов

Как показывают приведенные выше материалы Политбюро, утверждение, что провозглашенная большевиками «новая» дипломатия во многих отношениях оказалась «более старой», нежели послевоенная дипломатия демократических государств[1846], верно характеризует присущий советской политике дух raison d’état и использовавшиеся ею методы. Оно, однако, неприменимо к механизму ее формирования и проведения, далеко превзошедшего по своей сложности дворцовые интриги XVIII века. На рубеже 1917–1918 гг. руководство иностранными делами «означало освобождение от ведомственной работы»[1847], спустя десятилетие советский внешнеполитический механизм по разветвленности и многообразию функций не уступал запутанной системе, сложившейся в Российской империи начала XX века[1848]. В своей основе он воспроизводил множественные дихотомии – текущей работы и политического руководства, центральных и местных органов, дипломатии и торговли, межгосударственных сношений и внутренних установлений, политической безопасности и военно-экономического развития и, наконец, партии и государства. Каждый из функциональных аспектов международных сношений обрастал групповыми интересами, личными и политическими пристрастиями, образовывавшими длинный институциональный и кадровый шлейф и создававшими причудливые конфигурации при обсуждении конкретных внешнеполитических акций[1849].

Наряду с Политбюро и подчиненными ему структурами ЦК ВКП(б), занимавшими господствующее положение на пересечении этих линий, их важным средоточием являлся институт, на который официально возлагалось осуществление внешнеполитических задач СССР – Народный комиссариат по иностранным делам[1850]. Определение «конституции комиссариата» являлось прерогативой высшего партийного руководства. В апреле 1919 г. ЦК рассмотрел проекты «конституции Наркоминдела», выдвинутые Чичериным и Литвиновым и не пришел к окончательному суждению на этот счет. Несмотря на упорное противодействие наркома на протяжении 20-х гг. фактически утвердилась «теория т. Литвинова», с 1921 г. являвшегося его первым заместителем. В соответствии с нею, «каждый член коллегии ведет свою область, вносит по ней вопросы в коллегию и исполняет решения последней, рассылает членам коллегии для сведения отправленные им письма и телеграммы». Как правило, нарком представлял в Политбюро коллективно принятые решения, при этом члены Коллегии обладали правом самостоятельной апелляции, в том числе и по вопросам, не относящимся к их прямому ведению. «По западу я был ничто, рядовой член коллегии… – писал в своем “политическом завещании” Чичерин, с характерной для него нервностью стиля. – Обязательное участие т. Литвинова в Политбюро по делам запада упрочивало его роль; я проводил участие т. Карахана в Политбюро по делам востока для ослабления исключительной роли т. Литвинова»[1851]. Наряду с Л.М. Караханом, по возвращении из Китая вновь принявшим на себя обязанности второго заместителя наркома, с 1926 г. важную роль в Коллегии НКИД играл Б.С. Стомоняков. По своему деловому стилю этот «сухой формалист» был близок Литвинову (их связывала и деятельность по доставке оружия на Кавказ в 1906 г.), при этом Стомоняков «полностью был согласен с Чичериным в том, что необходимо сохранить приоритет за советско-германскими отношениями в противовес тем, кто выступал в пользу сближения с Англией» (т. е. Литвинову)[1852]. В результате такой «конституции», осложненной личным соперничеством Чичерина и Литвинова, которое втягивало в свою орбиту других руководителей и сотрудников НКИД[1853], в нем сложилась система противовесов внутриведомственной гегемонии, а высшее политическое руководство располагало возможностью выбора одного из вариантов, предлагавшихся конкурирующими группами Наркоминдела[1854].

Постепенный отход Чичерина от дел означал усиление влияния его первого заместителя, с августа 1928 г. после отъезда Чичерина на лечение ставшего фактическим руководителем наркомата. Вопреки отчетливому нежеланию Чичерина «быть декоративной фигурой», Сталин стремился сохранить комбинацию руководителей НКИД и убедить его, что тот «должен быть наркомом, если только будет работать даже два часа»[1855]. Изъявление заботы о больном Чичерине и настойчивые приглашения вернуться к работе в НКИД на протяжении двух лет позволяли руководству Политбюро откладывать решение о назначении нового руководителя этого ведомства. «Не понимаю, почему эта фикция – не назначат нового Наркома, – недоумевал Чичерин. – …Зачем Вам труп в мундире»[1856]. В обстановке борьбы сталинской группы с «правым уклоном», колебаний Ворошилова и Калинина, назначение наркомом «правого» Литвинова было неуместно, деловые качества второго заместителя наркома Карахана Сталин ставил невысоко и доверял ему не больше, чем Литвинову[1857]. Неясность относительно будущего главы комиссариата сопровождалась упадком влияния НКИД, что внимательные наблюдатели были склонны объяснять в первую очередь общей тенденцией к снижению статуса руководимого А.И. Рыковым правительства[1858]. Эти перемены высветили слабость представительства интересов НКИД в руководстве ЦК; ни экс-меньшевик Чичерин, ни старый большевик-эмигрант Литвинов не обладали прочными связями с новой генерацией вождей партии[1859]. Покидая Москву, Чичерин припоминал членам Политбюро их заявления о том, что он «плохо соблюдает интересы СССР» и «больше защищает интересы других правительств», проявляет «слабость», находится «не на высоте» и проч., делая из этого вывод: «положение будет нормальным и здоровым лишь тогда, когда во главе внешней политики будет лицо из внутреннего круга руководящих товарищей»[1860]. К июлю 1928 г. было распространено мнение, что этим лицом (или, по крайней мере, членом Коллегии НКИД) станет Л.Б. Каменев, но возобновление им контактов с Бухариным перечеркнуло такую возможность[1861]. Осенью 1929 г., когда в руководящих московских сферах началось активное обсуждение кандидатов на пост наркоминдела, чаще других звучали имена А.И. Рыкова, А.И. Микояна, Н.М. Янсона, назывались даже В.М. Молотов и Г.Г. Ягода[1862]. В конце 1929 г. предпочтительными выглядели шансы наркома внутренней и внешней торговли Микояна, его назначения ожидали с недели на неделю[1863]. К середине лета 1930 г. чаша весов склонялась в пользу руководителя ВСНХ СССР В.В. Куйбышева. Ему Чичерин и намеревался вместе с поздравлениями передать обширную записку о трудностях управления НКИД, которые обещали в будущем возрасти: нарком «слышал, что имеется в виду 90 % нашего руководящего состава выгнать и заменить совершенно новыми людьми»[1864]. Документ Чичерина, как и отсутствие в нем точной адресации, подтверждает сведения, что «до последнего момента» «в важных кругах в Кремле существовало сильное побуждение провести полное очищение Коллегии Комиссариата по иностранным делам за исключением г-на Карахана». По данным британского посольства, «комиссаром должен был стать экстремист Киров», членами Коллегии предполагалось назначить «личностей того же типа»[1865]. Вероятность назначения на пост наркома по иностранным делам Литвинова расценивалась невысоко, прежде всего, из-за его трудных взаимоотношений со Сталиным, сведения о которых просачивались за пределы узкого руководящего круга[1866]. Тем не менее, в Политбюро возобладало мнение о целесообразности назначения его руководителем НКИД.

Решения Политбюро о структуре и составе Коллегии НКИД развивали обозначившийся ранее подход к организации внешнеполитического аппарата. Во-первых, наркомом стал крупный организатор, резкость и самостоятельность которого уравновешивались отсутствием у него внутриполитического веса; единственный канал его связи с высшим политическим руководством проходил через контролируемый Сталиным Секретариат ЦК ВКП(б). Это не означало приниженного положения нового наркома – в области международных дел он не раз оказывался способен настоять на своем вопреки решению Политбюро[1867]. Правильнее было бы говорить о своеобразии советского подхода к механизму принятия международно-политических решений. Принцип, сформулированный первый наркомом Троцким: во избежание роковой двусмысленности и «конфликта интересов» отделить управление ведомством от политического руководства («текущие дела может вести Чичерин, а политическое руководство должен взять Ленин»)[1868], преобладал на всем протяжении советской эпохи (за исключением «молотовского периода»)[1869]. Аналитики Форин Офис полагали, что невысокий внутриполитический статус Чичерина или Литвинова «позволяет сравнивать их должность скорее с постом постоянного статс-секретаря (Permanent Under-Secretary of State), нежели министра иностранных дел (Secretary of State for Foreign Affairs)»[1870]. Между тем, со времени мировой войны резко усилилась тенденция к сосредоточению политических решений в руках руководителей правительств в ущерб традиционным полномочиям дипломатических ведомств. Этот процесс захватил большинство европейских стран (и Форин Офис не всегда был информирован о причинах и существе изменения внешнеполитического курса кабинета)[1871]; подход Кремля к распределению институциональных полномочий в определенной мере являлся частью этого общего сдвига[1872]. Приведенное замечание верно, однако, в том смысле, что в 1918–1939 гг. в СССР вообще не было министра иностранных дел в общепринятом смысле этого слова, – как, впрочем, и самого кабинета министров[1873]. В запальчивости Чичерину случилось заявить, что члены его семьи заседали в римском сенате времен Империи, когда предки лорда Керзона бродили по пустынным берегам Британии в туземной раскраске[1874]. Продолжая это сравнение, можно заметить, что нарком превзошел своих родоначальников: держава управлялась не столько сенаторами, сколько ничтожными по своему формальному статусу вольноотпущенниками, возглавлявшими функциональные структуры императорской канцелярии[1875].

Вторая особенность реорганизованного НКИД состояла в том, что руководство сношениями со странами Запада (принадлежавшего ранее Литвинову и Стомонякову) было разделено между тремя членами Коллегии. Это усиливало механизм политического сдерживания, еще ранее заложенный во внутренней структуре НКИД. В 1924 г. на базе Отдела по делам Запада появились три самостоятельных «западных» отдела (как их стали именовать с 1929 г.) Подотделу Прибалтики и Польши был придан статус самостоятельного Отдела, подотделы Центральной Европы и Скандинавии были соединены во 2-й Западный отдел, Англо-саксонских и Романских стран – в 3-й Западный отдел. Такая региональная группировка, при всей ее кажущейся произвольности, отвечала существенным политико-организационным задачам. Она определяла политико-географические приоритеты Москвы на Западе и устанавливала три внешние зоны (пояса) интересов СССР. С другой стороны, ею обеспечивалось разделение компетенции внутри НКИД таким образом, что изучение международных отношений и проведение внешнеполитического курса на важнейшей для СССР оси Варшава – Берлин – Париж – Лондон находилось в рамках трех различных структур, а область отношений с Восточно-Центральной Европой была поделена между двумя отделами. Новый нарком, как и прежде, наряду с прочими делами курировал 3-й Западный отдел. Н.Н. Крестинскому, в ноябре 1930 г. вступившему в должность его первого заместителя, был передан контроль за 2-м Западным отделом, за членом Коллегии Б.С. Стомоняковым оставалось общее руководство 1-м Западным отделом[1876] (в ведении первого из них находились также кадровые и финансовые вопросы деятельности наркомата). Крестинский и Стомоняков являлись самостоятельными фигурами в не меньшей степени, чем нарком. При общей нелюбви к фразе и нацеленности на конкретную работу, несходство политического опыта и идейных позиций Литвинова, Крестинского и Стомонякова обеспечивало различия в их подходе к важнейшим международным проблемам.

В-третьих, сохранение за близким к Чичерину Л.М. Караханом сферы взаимоотношений со странами Востока гарантировало продолжение, хотя и в ослабленной форме, конкуренции между «западниками» и «восточниками». Полагая, что интересы безопасности СССР требуют жесткого противодействия Японии и сохранения обязательств перед Китаем, Карахан считал приоритетной задачей обеспечение советского тыла на Западе и скорейшее достижения modus vivendi с Польшей. Большинство членов Коллегии исходило из первенства европейских проблем, для оптимального разрешения которых требовалась нейтрализация негативного влияния на СССР дальневосточного конфликта, пусть и ценой «умиротворения» Японии[1877]. Как свидетельствуют протоколы Политбюро, во многих случаях Карахан выступал одним из докладчиков на его заседаниях, в том числе и по вопросам, выходящим за рамки его узкой компетенции. Тем не менее, его влияние на международные дела падало: с 1930 г. он перестал исполнять обязанности первого лица в НКИД во время частых отлучек Литвинова, в 1933 г. ему пришлось разделить руководство восточными делами с введенным в состав Коллегии Г.Я. Сокольниковым. В мае 1934 г. Карахан утратил пост второго заместителя наркома, сохранявшийся за ним полтора десятилетия, и был направлен полпредом в Анкару (согласно решению Политбюро командировка должна была продлиться один год, но Карахан оставался на этом посту вплоть до фатального вызова в Москву в 1937 г.)

В-четвертых, при реформировании Коллегии из нее был исключен Ф.А. Ротштейн, с 1923 г. возглавлявший Отдел информации и печати. Любимое детище Чичерина, этот отдел был задуман как подчиненный наркому аналитический центр, получающий информацию независимо от курируемых Литвиновым политотделов, направляющий освещение международных событий в советской печати и помогающий руководителю НКИД в выработке политических рекомендаций. Попытка осуществления этого замысла не могла не привести к параллелизму в работе Наркоминдела: в Отделе «были референты по разным странам, за политикой и внутренним состоянием разных стран великолепно следили, мы снабжались нужным нам материалом, инокорреспонденты получали материалы различных ведомств и прекрасно обслуживались»[1878]. Расцвет этой деятельности в середине 20-х гг. был мимолетен. Главной причиной ее свертывания явились, вероятно, не «рационализация» и «удешевление» аппарата НКИД или деловые качества стареющего мастера внешнеполитической пропаганды, а сама попытка создать в рамках наркомата центр подготовки рекомендаций политическому руководству, что нарушало поддерживаемую им внутриведомственную конкуренцию. Одновременно началось наступление руководства ЦК на исторические прерогативы НКИД по курированию средств массовой информации и пропаганды. По утверждению наркома, «до 1928 г. все, что в “Известиях” или “Правде” имело какое-либо отношение к внешней политике, присылалось мне в гранках или читалось по телефону, я выбрасывал или изменял»[1879]. Одним из последних решений Политбюро «чичеринской эпохи» явилось утверждение постановления Оргбюро «О порядке помещения в печати статей и материалов по вопросам международной политики», которое обязывало «редакции газет и журналов, Главлит и освобожденные от предварительной цензуры книгоиздательства публикование статей, речей, брошюр и книг членов правительства… предварительно согласовывать с НКИД и его представителями на местах», а органы, «издаваемые в приграничных районах, являющиеся официальными органами местных правительств, созывать с местными представителями НКИД свои выступления»[1880]. С весны 1929 г., когда нужды борьбы с «правым уклоном» требовали повысить градус международной полемики из неподконтрольных НКИД сфер, появился «нажим, принуждающий ТАСС к безобразиям, как вообще всю нашу печать». «Кончилось прежнее сотрудничество НКИД и ТАСС»[1881]. Отставка Ротштейна знаменовала, что под робкими попытками создать информационно-аналитический орган НКИД и наладить его систематическую работу с печатью подведена черта – они «пошли прахом»[1882]. НКИД продолжал использовать центральную печать для официозных разъяснений, но взаимоотношения между ними изменились настолько, что нарком порой был вынужден обращаться к ответственному секретарю «Известий» с просьбой «устроить ему свидание со Сталиным»[1883]. В начале 30-х гг. усилился контроль Оргбюро и Политбюро за работой как иностранных отделов газет и журналов, так и Отдела печати НКИД[1884].

В результате июльских решений 1930 г. обновленный Народный Комиссариат по иностранным делам более чем прежде соединял в себе слаженность и компетентность с отсутствием единой ведомственной линии в международно-политических делах. Это позволяло высшему политическому руководству сохранять в исключительном или преимущественном ведении НКИД важные вопросы сношений с иностранными государствами, включая определение целесообразности переговоров о заключении торговых договоров, консульских, сплавных, рыболовных и др. конвенций. Политбюро обладало исключительными прерогативами в принятии решений об установлении или разрыве дипломатических сношений; приеме официальных иностранных делегаций и направлении советских делегаций на двусторонние и международные встречи и конференции[1885], однако четкое разграничение компетенции Политбюро ЦК ВКП(б) и НКИД СССР в вопросах определения принципиальной позиции СССР на переговорах о заключении политических, экономических и культурных соглашений отсутствовало. Знаком доверия к руководителю НКИД и его коллегам было разрешение вести дискуссии в Подготовительной комиссии по разоружению (а позднее – в Совете и Ассамблее Лиги Наций) без каждодневных согласований с Москвой[1886]. Телеграмма Литвинову, утвержденная опросом членов Политбюро в мае 1931 г. (несомненно, по предложению Сталина), гласила: «Ваши выступления в Женеве Политбюро считает правильными по существу и безупречными по форме и тону. Не возражаем против участия во всех названных Вами Женевских комиссиях и подкомиссиях в форме, в какой вы [sic] найдете целесообразным»[1887].

Вместе с тем, своеобразие политико-административного статуса наркома иностранных дел создавало гарантии против попыток НКИД подчинить себе другие государственные институты («внутренних врагов», по определению Чичерина)[1888] при рассмотрении вопросов, соприкасающихся с международной политикой СССР.

Образованный в ноябре 1925 г. союзный наркомат внутренней и внешней торговли был гораздо прочнее, нежели НКИД, связан с хозяйственными ведомствами и политической верхушкой и неоднократно составлял ему оппозицию в области торгово-политических сношений. Трудности межведомственного согласования экономических и дипломатических аспектов взаимоотношений СССР с зарубежными странами усугублялись громоздкостью аппарата НКВиВТ, которому были подчинены заграничные торгпредства СССР, а также распыленностью некоторых из ранее принадлежавших ему функций. Некоторые из них осуществлялись центральными экспортными бюро (яично-птичное, рыбо-икорное и др.) и экспортными совещаниями при республиканских совнаркомах, краевых, областных и губернских исполкомах, другие были переданы специализированным экспортно-импортным объединениям, которые на правах акционерных обществ самостоятельно и порой без оглядки на параллельно действовавшие торгпредства вели внешнеторговые операции[1889]. В конце 1930 г. общесоюзный НКВиВТ был разделен на Наркомат снабжения (который возглавил прежний наркомторг А.И. Микоян) и Наркомат внешней торговли, бессменным руководителем которого в 1930–1937 гг. являлся А.П. Розенгольц. Для выработки рекомендаций руководству НКВТ в 1931 г. при нем был создан Совет. Число членов этого органа порой превышало сто человек и он, разумеется, не мог служить рабочим инструментом при разработке конкретных проблем внешнеэкономического курса. Она была сосредоточена главным образом в секторе торгпредств, в апреле 1932 г. преобразованном в сектор торговой политики, а после нескольких реорганизаций – вновь в сектор торгпредств (март 1934 г.)[1890] Одновременно разрастались специализированные сектора Наркомвнешторга (сектор импорта оборудования и др.) Положение осложнялось борьбой внешнеторгового ведомства с Государственным плановым комитетом[1891] и ВСНХ, а после его ликвидации в 1932 г. – с новообразованными союзными наркоматами. В НКИД отдавали отчет в значимости согласования дипломатических усилий с работой НКТ/НКВТ. «Импортный план имеет громадное политическое значение – какой стране отдавать предпочтение, необходима его совместная разработка с нами», – утверждал Чичерин[1892], однако, свидетельств такой систематической совместной работы двух наркоматов обнаружить не удалось. С 1928 г. НКИД утратил право участвовать в согласовании кандидатур торговых представителей, утверждавшихся Оргбюро и Политбюро по представлению торгового ведомства[1893]. Существовавшие механизмы согласования политико-экономических вопросов (нерегулярные совместные заседания Коллегий НКИД и НКВТ, комиссия заместителя наркомвнешторга Озерского и др.) были недостаточны для эффективного преодоления конфликтов, которые возникали как между руководящими представителями НКИД и НКТ/НКВТ в Москве, так и между полпредами и торгпредами. Разрешение этих конфликтов в решающей степени зависело от особенностей ситуации и личных взаимоотношений[1894]. Общий регламент межведомственных согласований, по всей вероятности, отсутствовал (по крайней, до 1936 г.)[1895] В результате, Наркоминдел оказался оттеснен от рычагов выработки торгово-политического курса в целом и в отношении отдельных стран[1896]; выдвигавшиеся им аргументы, насколько удалось установить, имели второстепенное значение при принятии решений Политбюро, игравшего в межведомственных спорах с НКВТ роль пристрастного к НКИД арбитра.

Аналогичным было положение внешнеполитического ведомства в контактах с ОГПУ СССР, который номинально возглавлял бывший заведующий 1 Западным отделом НКИД В.Р. Менжинский. С «ближним соседом» с Лубянки НКИД сталкивали необходимость получения санкции на приезд иностранных деятелей и делегаций, на организацию перелетов и спортивных пробегов через территорию СССР и, прежде всего, чекистская работа против иностранных миссий и граждан. Поддержанное Политбюро поведение ОГПУ в январе-марте 1933 г., приведшее к напряженности в отношениях с Польшей и кризису в англо-советских связях позволяет с доверием отнестись к печальным выводам Чичерина относительно сотрудничества НКИД с ОГПУ – несмотря на предпринимавшиеся усилия (включая работу созданной Политбюро комиссии Орджоникидзе в 1928 г.), «у этой гидры вырастали все отрубленные головы»[1897]. После того как период «активной разведки» Разведупра на ближнем Западе остался позади, отношения НКИД с «дальними соседями» из IV Управления Штаба РККА и военным ведомством в целом, судя по имеющейся отрывочной информации, были более отстраненными и, соответственно, менее конфликтными[1898].

Финансирование НКИД находилось под жестким контролем Наркомата рабоче-крестьянской инспекции. В начале 1930 г. по предложению члена Коллегии НК РКИ Ройзенмана (с середины 20-х гг. возглавлявшего комиссию по контролю финансово-организационной деятельности НКИД) Политбюро распорядилось: «Особые секретные фонды, находящиеся в распоряжении НКИД с текущего 1929/30 г., ликвидировать». «В случае особой нужды» НКИД предлагалось для покрытия секретных расходов «испрашивать в каждом конкретном случае специальные ассигнования»[1899]. Политбюро при этом выступило не только в роли конечной инстанции при утверждении «общей суммы расходов полпредств СССР за границей на секретные нужды» (так называемых, «особых»), но и взяло на себя разрешение конфликта между НКИД и НК РКИ относительно распределения этих расходов по отдельным полпредствам и даже по группам иностранных получателей секретных субсидий[1900]. Хотя впоследствии разрешение подобных спорных вопросов было вынесено за рамки повестки дня Политбюро, нет сомнений, что наркомат иностранных дел был вынужден отстаивать перед «инстанцией» и «рабоче-крестьянской инспекцией» как общие размеры своих валютных расходов, так и целесообразность субсидий зарубежным деятелям, прессе и информантам по отдельным странам, что означало вторжение как будто далекого от международной дел НК РКИ в дипломатическую и политическую работу НКИД.

Если в конце 20-х гг. позиции наркоминдела в отношении других центральных комиссариатов и прессы ослабли, то борьба за упрочение контроля союзного ведомства над внешнеполитической активностью республиканских партийно-государственными инстанций (Украины, Белоруссии, ЗСФСР, Узбекистана, Таджикистана и Туркменистана) принесла ему частичный успех. Для европейского направления деятельности НКИД первостепенным являлось регулирование отношений с ЦК КП(Б)У и подчиненными ему органами. Претензии руководителей Советской Украины на самостоятельные политические и торговые сношения с иностранными государствами были подорваны еще в 1923 г., когда председатель СНК и нарком иностранных дел УССР Х. Раковский был отстранен от этих постов[1901]. В 1926 г. из состава Коллегии был исключен официальный представитель НКИД при СНК УССР, являвшийся связующим звеном между ними. Однако вплоть до начала 30-х гг. украинские руководители отстаивали свои исторические прерогативы не только на адаптацию международно-пропагандистских установок к внутренним условиям УССР, но и на ведение самостоятельной «украинской работы» за ее пределами (главным образом, в Польше, Чехословакии, Румынии и Германии)[1902]. После ликвидации самостоятельных дипломатических представительств УССР и БССР в 1923 г. в полпредствах Союза ССР в Берлине, Варшаве и Праге были учреждены должности украинских советников (в Варшаве – также должность советника либо первого секретаря полпредства «от Белоруссии»). В 1927–1928 гг. НКИД неоднократно возбуждал обращение об устранении двойной подчиненности видных дипломатических работников союзным и республиканским инстанциям. Этот порядок не только вызывал трения по кадровым и финансовым вопросам[1903], но и провоцировал разногласия между Наркоминделом и украинскими представителями в варшавском полпредстве и львовском консульстве по различным аспектам политико-дипломатической деятельности[1904]. В конце марта – начале апреля на повестке Политбюро стоял вопрос о украинском советнике в Берлине, в результате рассмотрения было решено «остаться при решении Политбюро» трехлетней давности и сохранить эту должность[1905]. Одновременно предпринятое обращение руководства НКИД к Политбюро с просьбой упразднить «представительство Украины в Польше» также потерпело неудачу, однако ЦК КП(б)У было указано на необходимость согласования кандидатуры своего представителя с Наркоминделом. На практике настояния НКИД постепенно брали верх. Новый украинский советник в Варшаве С.Д. Таран далеко уступал по политическому весу своему предшественнику Ю.М. Коцюбинскому. В последующем функции украинской (и белорусской) работы в варшавском полпредстве были возложены на одного советника, являвшегося ставленником Москвы. Обязанности украинского советника в Берлине в 1931–1933 гг. выполнял близкий Литвинову кадровый дипломат С.С. Александровский, ранее представлявший НКИД в Харькове. С начала 1930 г. Политбюро ввело порядок, по которому секретные зарубежные расходы республиканских органов «должны проводиться исключительно через НКИД»[1906].

Политическое измерение этих перемен состояло в смягчении советской линии в отношении западных соседних государств, в частности – ослаблении «антиполонизма», с неодобрением упомянутого Сталиным и в значительной мере исходившего из украинских и белорусских партийных кругов[1907]. С другой стороны, стремление НКИД полностью контролировать дипломатические представительства СССР и лишить ЦК КП(б)У права издавать собственные директивы советникам полпредств в Берлине, Варшаве и Праге соответствовали общему централизаторскому курсу Москвы в начале 30-х гг. Полному достижению целей Наркоминдела препятствовало не только существовавшее до «большого террора» соотношение московской и региональных элит, но и нежелание Кремля отказываться от «украинских» политико-организационных рычагов. Эти факторы переплетались, и без специального исследования невозможно установить, например, в какой степени усиление конфронтационной струи в отношениях СССР с Польшей во второй половине 1933 г. было вызвано нажимом харьковского руководства и в какой степени он служил предлогом для осуществления сталинским руководством собственных маневров[1908].

Фактор давления руководства УССР на принятие Москвой политических решений использовал в дипломатической борьбе и нарком Литвинов. В ходе встреч с Н. Титулеску в Ментоне и Женеве в конце мая 1934 г. он выставил ряд возражений против официального признания румынского суверенитета над Бессарабией. Даже если бы Советское правительство того желало, объяснял Литвинов, оно не смогло бы отказаться от Бессарабии из-за украинских требований придерживаться непримиримой позиции в этом вопросе. Упоминание Бессарабии в желаемом для Румынии смысле при обмене нот о взаимном признании, утверждал Литвинов, лишит его возможности отстоять в ЦК ВКП(б) свою линию от обвинений украинцев и личных врагов[1909].

Институциональные ограничения, которыми была окружена деятельность Наркоминдела, усугублялись конфликтными взаимоотношениями его руководителя с председателем СНК В.М. Молотовым, который в начале 30-х гг. стал играть все более заметную роль в принятии внешнеполитических решений, а затем и в контактах с западными дипломатами. Каково бы ни было происхождение ненависти между Литвиновым и Молотовым[1910], их взаимоотношения вполне укладывались в новомосковское divide et impera – правило, положенное в основу внутреннего и внешнего конституирования Наркомата иностранных дел как главного служебного органа Политбюро во внешнеполитической сфере. Созданный к началу 30-х гг. механизм основывался на утверждении контроля руководителей Политбюро над всеми сторонами внешнеполитической деятельности путем предоставления различным ведомствам и органам частных полномочий. Ведущая роль НКИД в подготовке и осуществлении международно-политических решений сдерживалась другими участниками политического процесса, а ответственность за согласование их позиций и выработку решений Политбюро оставляло за собой[1911]. Несмотря на периодически предпринимавшиеся акции по разгрузке Политбюро от «вермишели» мелких дел, ни объем подлежавших его рассмотрению вопросов, ни его состав и порядок работы не позволяли осуществлять эффективное руководство внешнеполитическими делами. Паллиатив был найден в постепенном расширении сферы деятельности комиссий Политбюро. Большинство из них создавались ad hoс и работали от нескольких дней до нескольких недель. Полномочия таких комиссий по внешнеполитическим делам обычно ограничивались подготовкой или реализацией решений Политбюро, включая разрешение межведомственных споров, выработку ответа на предложения иностранных правительств, составлением или редактированием нот иностранным правительствам или их миссиям[1912]. Они состояли либо из представителей нескольких ведомств, либо из руководителей Политбюро и НКИД и, судя по всему, не имели собственного аппарата. Более широкой компетенцией обладали комиссии, руководившие переговорами о заключении политических и хозяйственных соглашений. Так, в июне 1931 г. была организована «комиссия по переговорам с Францией», в которую вошли Сталин, Молотов, Ворошилов, Орджоникидзе, Розенгольц и Крестинский[1913]. Лишь в исключительных случаях комиссии наделялись правом принятия самостоятельных окончательных решений по принципиальным вопросам[1914]. Важнейшими из временных органов Политбюро в рассматриваемый период были комиссии по Афганистану (1928–1929 г.), о военном сотрудничестве с немцами (1928–1929 г.), по советско-китайскому конфликту (1929 г.), по польско-советским делам (1931–1932 гг.), фактически постоянной являлась Монгольская комиссия. Однако другие важные направления, постоянно находившиеся в поле внимания Кремля, оставались вне сферы деятельности комиссий Политбюро. В мае 1928 г., одновременно с решением «прекратить активную работу советских органов на Балканах», была ликвидирована существовавшая с начала 20-х гг. комиссия Политбюро по балканскому вопросу[1915]. Другим фактором, смягчавшим остроту противоречия между внешнеполитическими полномочиями Политбюро и его возможностями их осуществления, являлась неутомимая работа Генерального секретаря, чье владение деталями позволяло вспомнить о Наполеоне[1916]. Однако ни Политбюро, ни Сталин не располагали рабочим аппаратом, способным на постоянной основе осуществлять самостоятельный анализ и выработку рекомендаций по проблемам международной политики. В отсутствие соответствующего «отраслевого» отдела ЦК ВКП(б) на рубеже 20-х—30-х гг. эти функции фактически возлагалась на Наркомат иностранных дел, и Литвинов имел основания утверждать: «Наша Коммунистическая партия не имеет внешнеполитических отделов, и наш комиссариат осуществляет внешнюю политику, как государства, так и господствующей партии»[1917].

Летом 1930 г. сложившаяся система дала крупный сбой. В конце августа 1931 г. руководство НКИД консолидировано выступило против вступления в переговоры с Польшей о заключении пакта ненападения. Ни аргументы, ни выводы, представленные в записках НКИД по этому поводу не удовлетворили Сталина и его коллег по Политбюро. Затребовав «новые данные от НКИД о Польше», Л.М. Каганович убедился: «Никаких серьезных материалов у них нет»[1918]. В результате принятие желаемого Сталину решения заняло почти месяц, и оно основывалось скорее на видении внутриполитической ситуации, нежели на понимании международных последствий такого решения[1919]. Лишь несколько месяцев спустя Генеральный секретарь смог убедиться, каким серьезным ударом явились переговоры о гарантийном пакте с Польшей для увядающего германо-советского сотрудничества, о чем Литвинов и его коллеги своевременно предупреждали Кремль. Эти события послужили важным уроком для руководителей Политбюро, предпринявших в конце 1931 – начале 1932 г. серьезные меры по укреплению механизма подготовки и принятия внешнеполитических решений. Первое направление состояло в создании новых комиссий Политбюро, компетенция которых, судя по их названию и составу, далеко выходила за рамки руководства переговорами со странами-лимитрофами о пактах ненападения. 22 ноября была организована комиссия Сталина, Молотова и Кагановича, месяцем позже в нее вошел Орджоникидзе. Судя по неясности формулировок постановления Политбюро и своему составу, эта комиссия была наделена широчайшими внешнеполитическими полномочиями[1920]. Четырьмя днями позже была создана комиссия «по советско-польским делам», в которую вошли два руководителя Политбюро (Сталин и Молотов) и НКИД (Литвинов и Стомоняков). Непосредственным поводом к ее образованию послужило обращенное к Сталину высказывание наркома о том, что было «полезным образовать небольшую комиссию Политбюро для дальнейшего руководства переговорами» с Польшей, однако название комиссии позволяет считать, что круг подлежащих ее ведению вопросов был существенно шире[1921]. По всей вероятности, именно двумя названными комиссиями принимались все основные решения о переговорах с западными соседями СССР о заключении договоров ненападения в 1932 г. Несколько позже был создан другой орган Политбюро, получивший широкие полномочия в международной сфере, – «комиссия т. Молотова по делам внешней торговли» (или «комиссия т. Молотова по иностранным делам»)[1922].

Материалы Политбюро конца 1931 г. указывают, что в то время окончательно сложился триумвират Генерального секретаря – руководителя Политбюро ЦК ВКП(б), Секретаря ЦК – руководителя Оргбюро и Секретариата и Председателя СНК СССР, которым принадлежало решающее слово в принятии внешнеполитических решений. Остается неясным, обладали ли они (или созданные в конце 1931 г. комиссии Политбюро) собственным аппаратом, способным осуществлять экспертизу и подготовку принимаемых ими решений, наладить контроль за их исполнением. К отрицательному суждению на этот счет склоняет привлечение к внешнеполитическим делам руководителя «Известий» И.М. Гронского, а также его коллег – членов редколлегии Раевского, Радека, других журналистов «Известий», имевших опыт дипломатической работы и секретных миссий. На рубеже 1931–1932 гг. Гронский на короткое время оказался едва ли не главным советником Генерального секретаря по проблемам как Дальнего Востока, так и Ближнего Запада[1923]. Одновременно вызревало новое решение.

1 апреля 1932 г. Политбюро одобрило предложение Сталина о создании информационного бюро по международным вопросам (вскоре получившего название – Бюро международной информации). Руководителем (заведующим) БМИ стал Карл Радек, остававшийся на этом посту до своего ареста в сентябре 1936 г. В мае 1932 г. Политбюро определило задачи, функции, структуру бюджета БМИ, его статус и взаимоотношения с другими учреждениями. В отличие от своих предшественников – Бюро дипломатической информации под руководством П.Л. Лапинского (Михальского) и «Бюро Варги», работавших в 1920–1927 гг. в Берлине[1924], Отдела информации и печати НКИД середины 20-х гг., БМИ являлось интегральной частью центрального партийного аппарата и работало под наблюдением Генерального секретаря ЦК ВКП(б). К его услугам были аналитические и информационные ресурсы «всех наличных учреждений, работающих над экономическими, политическими и военными проблемами капиталистических стран». Наряду с экспертно-аналитической работой БМИ, в его функции входило изучение положения «на месте» путем направления «разъездных корреспондентов», опирающихся на «свои знания, специальные связи» (каждая из таких миссий должна была согласовываться со Сталиным). Использование «специальных связей» подразумевало активное зондирование зарубежных политических кругов, ведение неофициальных бесед и переговоров, параллельной дипломатической деятельности. Новой структуре ЦК ВКП(б) поручалось сосредоточить внимание главным образом на ситуации в Восточно-Центральной Европе (польско-советские, немецко-польские и немецко-советские отношения, «отношения Балтики к Польше» и «отношения балкано-придунайских стран к проблеме войны с СССР»). Одной из особенностей нового института являлась невозможность «выступать официально», свою деятельность ему предписывалось вести «как работу секретную»[1925].

Влияние Бюро международной информации достигло кульминации в конце весны – осенью 1933 г., когда К. Радек, в качестве «референта Сталина», вступил в интенсивные переговоры со специальными уполномоченными Ю. Пилсудского в Варшаве и польскими представителями в Москве[1926]. Одновременно заведующий БМИ превратился в едва ли не основного глашатая новых тенденций советской внешней политики. Секретные миссии, аналитическая и публицистическая деятельность Радека вызывали в руководстве НКИД растущую враждебность[1927]. Кризис отстаивавшегося К. Радеком курса на советско-польское сближение на рубеже 1933–1934 гг. привел к спаду в активной деятельности БМИ. Несмотря на желание близких к правительству К. Пятса кругов установить прямой контакт с Радеком и приглашение руководителя МИД Эстонии Ю. Сельямаа[1928], поездка заведующего БМИ в Эстонию не состоялась. В мае 1934 г. Политбюро приняло постановление, существенно урезавшее статус, информационную базу и полномочия Бюро. Опыт деятельности специального института, совмещавшего экспертно-аналитические функции с активной секретной работой, был тем самым признан неудачным, упоминания о нем исчезли из протоколов Политбюро. Тем не менее, БМИ продолжало свое существование в качестве информационно-пропагандистского органа, его руководитель по-прежнему поддерживал тесные неофициальные отношения с представителями дипломатического корпуса[1929]. Возвращение к порядку подготовки политических решений, существовавшему до апреля 1932 г., было, таким образом, неполным. Вероятно, это объяснялось не только желанием сохранить БМИ в качестве органа международного анализа и руководства советской прессой, но и тем, что с 1930 г. Сталин прочно ассоциировал себя с деятельностью Радека[1930]; в 1934–1936 гг. на заведующего БМИ он возложил деликатные обязанности по разработке новых идеологических оснований своей власти[1931].

Май 1934 г. был ознаменован важными сдвигами в системе внешнеполитических органов СССР, совпавшими с налаживанием политического взаимопонимания Москвы и Парижа. С ликвидацией Коллегии НКИД и сокращением числа заместителей наркома с четырех до двух контроль Литвинова над деятельностью ведомства укрепился[1932]. Руководство Политбюро отказалось от попытки ограничения влияния НКИД путем использования Бюро международной информации (еще полугодом ранее ПБ решило возложить «контроль за проведением радиопередач» на иностранных языках на заведующего Отделом печати НКИД К.А. Уманского)[1933]. Самостоятельность IV Управления Штаба РККА была подорвана, персональной унией. Его деятельность была накрепко связана с работой Иностранного отдела ОГПУ и напрямую подчинена Ворошилову[1934].

Эти перемены не означали отказа от неписаного правила «разделять ответственность и полномочия между подчиненными, которые не доверяли друг другу, что служило одним из средств сохранения исключительного и решающего контроля»[1935], а скорее выявляли его в очищенном от институциональной оболочки виде. Одновременно со снижением значимости организационных противовесов внутри и за пределами наркомата иностранных дел к середине 30-х гг. набрала силу тенденция фактического отстранения Политбюро от принятия решений по важнейшим аспектам международной политики СССР. То обстоятельство, что на основании протоколов «инстанции» невозможно установить, каким органам поручалось (и поручалось ли?) санкционировать, например, заключение СССР конвенций об определении агрессии с соседними странами[1936], указывает на деинституционализацию этого процесса. К середине 30-х гг. он сосредоточился в руках Сталина, Молотова и Кагановича, с которыми вел неравный диалог Литвинов и которым докладывали и доказывали свою правоту Крестинский и Стомоняков, Розенгольц и Дволайцкий, их «ближние» и «дальние» «соседи».

Прошло два-три года, и достигнутое временное равновесие исчезло в водовороте «великой чистки».

Решения и комментарии

4 апреля 1929 г.

9. – Об отделе печати НКИД (т. Литвинов).

а) Назначить т. Майского зав. Отделом Печати НКИД.

б) Вопрос о работе т. Ротштейна отложить до понедельника.

Протокол № 71 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 4.4.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 733. Л. 2.

Заведующие отделами НКИД относились к номенклатуре Оргбюро, Политбюро не рассматривало вопросы об их назначениях. Однако руководивший Отделом печати Ф.А. Ротштейн одновременно являлся членом Коллегии НКИД. Несмотря на то, что эта сторона его деятельности не отражена в постановлении Политбюро, отстранение Ротштейна от руководства Отделом предрешало соответствующее изменение в составе Коллегии (при этом, вероятно, не ставился вопрос о введении Майского в руководство НКИД, в качестве нового заведующего Отделом печати).

Выдвижение кандидатуры И.М. Майского на этот пост отчасти объяснялось опытом работы в этой должности до назначения заведующим Ротштейна в 1923 г. Позднее Майский возглавлял журнал «Звезда» (1923—25) и работал в полпредствах в Лондоне (1925—27) и Токио (1927—29). В начале весны 1929 г. он был вызван в Москву. Подобно Ротштейну (а также Чичерину и Литвинову) предреволюционная деятельность меньшевика Майского была связана с Великобританией.

Причины, побудившие Литвинова поставить вопрос о снятии Ф.А. Ротштейна с поста начальника Отдела печати НКИД, вероятно, носили двоякий характер. Исполняющий обязанности наркома скептически относился к попыткам Чичерина организовать в НКИД самостоятельное аналитическое подразделение и выступал за сужение компетенции Отдела печати[1937]. Кроме того, у руководителей НКИД имелись основания для недовольства служебной деятельностью Ротштейна. Чичерин не раз устраивал ему разносы, доводя свое мнение до других членов Коллегии[1938]. «Т. Ротштейн все более погружается в старчество», – предупреждал Чичерин (сам себя называвший «развалиной»)[1939]. Возможно, что постановка вопроса о смещении Ротштейна была вызвана одним из его промахов в общении с дипломатами и журналистами. (После его отставки в 1930 г. в дипкорпусе в Москве причинами назывались «болтливость с иностранцами», «нескромность в быту» и постоянное проживание за границей семьи)[1940]. Одновременное рассмотрение на заседании Политбюро вопроса о назначении полпреда в Хельсинки[1941] позволяет предположить, что в Кремле не исключали назначения на этот пост 60-летнего Ротштейна, хотя, вероятно, отдавали себе отчет в том, что единственной сферой эффективного использования его талантов являлась научная работа.

После того, как решение о назначении полпредом в Хельсинки В.П. Потемкина пришлось пересмотреть, «инстанция» остановила свой выбор на И.М. Майском[1942]. Постановление о назначении его заведующим Отделом печати (предполагавшее и отстранение Ротштейна) было аннулировано без специального повторного рассмотрения в Политбюро. Вероятно, Майский чувствовал неловкость за причастность к попытке «вытеснения» Ротштейна из Отдела печати. После реорганизации Коллегии в июле 1930 г. и отставки Ротштейна Майский предлагал создать «институт внешней политики им. Чичерина», в котором «одним из руководящих кадров» мог бы стать Ротштейн[1943].

Другой причиной фактической отмены постановления «Об отделе печати» могла явиться нежелательность для Политбюро перемен в составе Коллегии НКИД, что способствовало формальному сохранению Ротштейна в должности заведующего отделом (в действительности с конца 1929 г. ее исполнял Ж.Л. Аренс) и получению Майским иного назначения.

22 августа 1929 г.

7. – О т. Юреневе (т. Литвинов).

Не возражать против предложения НКИД о привлечении т. Юренева на время отпуска т. Стомонякова к временной работе в НКИД.

Протокол № 94 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 22.8.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 754. Л. 2.

Обращение исполняющего обязанности наркома Литвинова в Политбюро было, вероятно, вызвано несколькими обстоятельствами. Во-первых, с отъездом Литвинова в сентябре 1929 г. в Женеву, в Москве оставались лишь два члена Коллегии – Ф.А. Ротштейн, деловые качества которого оценивались невысоко, и постоянный оппонент Литвинова Л.М. Карахан, у которого появлялись дополнительные возможности для влияния на внешнеполитический курс и укрепления своих позиций в руководстве НКИД. Во-вторых, Литвинов был вынужден учитывать вероятность ухода из НКИД Б.С. Стомонякова (как в силу разногласий с Литвиновым, так и из-за ухудшения здоровья)[1944]. Отпуск Стомонякова продлился с середины августа 1929 г. до середины октября. Лечение за границей оказалось малоуспешным, и к своим обязанностям он вернулся фактически лишь в конце октября 1929 г.

Полпреды СССР (С.С. Александровский, А.С. Черных, М.А. Карский, Б.Е. Штейн) привлекались при необходимости к исполнению обязанностей заведующих территориально-политическими отделами НКИД, для чего санкции Политбюро не запрашивалось. При этом они нередко фактически выполняли обязанности членов Коллегии, принимали решения, созывали межведомственные совещания и пр. Ясной процедуры, регулирующей подобные случаи, судя по всему, не было, что подтверждает вариативность наименований их временных должностей в дипломатической переписке (заместитель члена Коллегии, и.о. члена Коллегии, и.д. члена Коллегии). Решение Политбюро о работе К.К. Юренева является единственным установленным случаем, когда полпреду официальным постановлением Политбюро поручалось выполнение обязанностей члена Коллегии на время его отпуска. Однако и в этом случае «инстанция» предпочла не использовать формулировку, определяющую временно замещаемую должность. Вероятно, члены Политбюро видели в К.К. Юреневе близкого сотрудника Литвинова, который, побывав полпредом СССР в Литве, Эстонии, Австрии и Чехословакии, в случае оставления Стомоняковым поста члена Коллегии, был способен осуществлять руководство 1-м Западным отделом и оказывать поддержку и.о. наркома в Коллегии НКИД.

20 июля 1930 г.

Решение Политбюро

45. – Об НКИД.

а) Утвердить следующий состав коллегой НКИД:

1. Литвинов (нарком).

2. Крестинский (первый зам. наркома).

3. Карахан (второй зам. наркома)

4. Член Коллегии – заведующий личным составом.

б) Вопрос о 4-м члене коллегой обсудить дополнительно.

в) Поручить т. Литвинову переговорить немедля с т. Стомоняковым об его работе в Берлине в качестве полпреда и сообщить о результатах переговоров в ЦК завтра (21.VII).

Протокол № 2 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.7.1930. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 790. Л. 10.

21 июля 1930 г.

Решение Политбюро (Политбюро от 20.VII.-30 г., пр. № 2, п. 45).

а) Во изменение постановления ПБ от 20.VII утвердить следующий состав коллегии НКИД:

1. Литвинов (нарком).

2. Крестинский (первый зам. наркома).

3. Карахан (второй зам. наркома).

4. Стомоняков.

б) Предрешить назначение т. Сурица полпредом в Берлине, а Потемкина полпредом в Ангоре, отложив оформление этого пункта до осени.

в) Вопрос о назначении 5-го члена коллегии отложить.

Протокол № 2 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.7.1930. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 790. Л. 13.

В сентябре 1929 г. Молотов в письме Чичерину, посланном по решению Политбюро с целью добиться возвращения наркома в СССР, признавал, что назначение нового главы Наркоминдела стало неизбежным: «Как ни жаль, но о Вашей работе в теперешнем положении думать не приходится»[1945]. Чичерин не спешил возвращаться, заявляя, что переезд может означать для него «верную смерть»[1946].

Возвращение Чичерина в СССР совпало с нарастанием внутриполитического кризиса, вызванного «наступлением социализма по всему фронту». Весной-летом 1930 г. Сталин и другие руководители ЦК обнаружили заинтересованность в том, чтобы лидеры правой оппозиции «стали нога в ногу с нами и повели вместе с нами решительную борьбу» со своими бывшими сторонниками[1947]. На XVI съезде Бухарин и Томский были переизбраны в ЦК, а на прошедшем 13–16 июля пленуме ЦК Рыков вновь был введен в Политбюро. В этом контексте назначение наркомом по иностранным делам «правого» и вместе с тем лояльного Сталину Литвинова оказывалось следствием и составной частью курса на консолидацию высшего советского руководства. Назначение Куйбышева, Кирова или иного «экстремиста» по завершении съездовской кампании стало неактуальным. Кризис внутреннего и международного положения СССР в первой половине 1930 г. в конечном счете побудил Политбюро остановить выбор на политически маловлиятельном и приемлемом для внешнего мира кандидате, профессиональные качества которого оспаривались, пожалуй, лишь Г.В. Чичериным. (Напротив, замена Чичерина Куйбышевым, никогда не занимавшимся внешней политикой и тесно связанного с формулированием и проведением политики, повлекшей обострение социальных и хозяйственных проблем, выглядела бы странной).

Назначение нового наркома повлекло изменение состава Коллегии НКИД. Оставление за Литвиновым кураторства над двумя западными отделами было чревато возможностью навязывания Политбюро единственной линии поведения в отношениях с великими европейскими государствами, первая из попыток осуществления которой (Литвиновский протокол) вызвала, по меньшей мере, противоречивую реакцию партийного и государственного руководства[1948]. Этим, скорее всего, был обусловлен отзыв из Германии и назначение первым заместителем наркома Н.Н. Крестинского. Тем самым была подчеркнута как преемственность советской политики в отношении Берлина, так и приоритетное значение ее европейского направления. Вторым человеком в Наркоминделе стал бывший троцкист, утративший, за девять лет пребывания на посту полпреда в Германии большую часть своего политического авторитета и отказавшийся от участия во внутрипартийной борьбе. С назначением главы ведомства Л.М. Карахан, сохраняя пост второго заместителя наркома, фактически переместился на третье место в иерархии НКИД, и его участие в делах Запада сократилось.

Предложение назначить членом Коллегии человека, ответственного за кадровые вопросы (т. е. изъятие этой сферы из компетенции Управляющего делами НКИД), вероятно, было продиктовано желанием политического руководства страны свести к минимуму участившиеся случаи невозвращенства. Самым громким из этих случаев было дело Г. Беседовского, неоднократно рассматривавшееся на Политбюро как до, так и после его побега из парижского полпредства 2 октября 1929 г. На пленуме ЦК в ноябре 1929 г. Л.М. Каганович констатировал: «Беседовских у нас не мало, к сожалению»; член ЦКК Ройзенман уточнял: с конца 1928 г. 72 сотрудника заграничных учреждений отказались вернуться в СССР (данные по 10 странам)[1949]. Постановка вопроса об особом члене коллегии, ответственном за кадры, могла быть навеяна и своеобразной политической репутацией Литвинова и Крестинского. Отказ от назначения 5-го члена Коллегии был, возможно, обусловлен как тем, что сохранение за ЦК ВКП(б) решающего слова при любых назначениях на политико-функциональные должности было сочтено достаточной гарантией политической лояльности кадров НКИД, так и деятельностью на новом посту Крестинского, который с конца 1930 г. стал курировать в наркомате кадровые и финансовые вопросы.

Поручение «немедля» переговорить со Стомоняковым, а после его отказа ехать в Германию, спешное подтверждение его членства в Коллегии (без созыва заседания Политбюро и с нарушением делопроизводственных требований к оформлению постановления: порядковый номер и название пункта повестки не вписаны в протокол) могло объясняться проведением 21 июля заседания ЦИК СССР, на котором предстояло оформить кадровые изменения на высших должностях НКИД.

Наконец, рассматриваемые постановления аннулировали должность члена Коллегии – заведующего Отделом печати НКИД. Разделение этих функций фактически наметилось еще в 1929 г.[1950] Утешением Ф.А. Ротштейну, не удостоенному упоминания в решении Политбюро, стало выдвижение его кандидатуры на выборах во Всесоюзную Академию наук осенью 1930 г. Курирование Отдела печати, согласно отрывочным сведениям, было отнесено к компетенции наркома Литвинова.

5 августа 1931

17. – О т. Боговом (т.т. Сталин, Гамарник, Литвинов).

а) Констатировать, что т. Боговой грубо нарушил директиву ЦК о запрещении представителям СССР за границей заниматься не входящими в их официальные обязанности делами.

Объявить выговор т. Боговому за нарушение этих директив.

б) Отметить недостаточность руководства со стороны РВС за работой военного атташе т. Богового.

в) Разъяснить, что военные атташе являются представителями PBC СССР, а не 4-го Управления.

Выписки посланы: т.т. Гамарнику, Боговому – п. «а».

Протокол № 54 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.8.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. On. 162. Д. 10. Л. 140.

Рассмотрение на заседании Политбюро 5 августа «дела Богового» завершало трехнедельное обсуждение руководителями Политбюро, военного и внешнеполитического ведомств задержания в Варшаве заместителя военного атташе СССР, что привело к дипломатическим осложнениям в отношениях с Польшей и компрометации полпредства СССР в ее общественных кругах. Поначалу намечалось «вопрос о военном атташе поставить на рассмотрение Политбюро 30 июля с.г. с вызовом т. Богового»[1951]. Затем «решением Политбюро» от «28 и 30 июля» Молотову было поручено «переговорить с т. Боговым и внести конкретное предложение в ПБ»[1952]. По неизвестным причинам это оказалось невозможным, и извлечение уроков из «дела Богового» происходило без участия председателя СНК.

Политические обстоятельства варшавского скандала и официальная принадлежность военных атташе к дипломатическому персоналу, вероятно, объясняют выступление Литвинова в качестве одного из докладчиков, участие начальника ПУРа Я.Б. Гамарника было вызвано возложением на него обязанностей наркома и Председателя PBC СССР на период командировки К.Е. Ворошилова (с 11 июля по 19 сентября 1931 г.) Со времени возникновения «дела Богового» оно находилось под личным контролем Сталина, которому, вероятно, принадлежала решающая роль в формулировании решения.

Важным (и в деталях неизвестным) фактором принятия решения Политбюро являлось письмо наркома Ворошилова к военным атташе от 26 июня 1931 г. В письме, в частности, отмечалось «неудовлетворительное состояние их работы»[1953]. Вероятно, решение Политбюро должно было предостеречь против такого «улучшения» информационной работы военных атташе, которое могло бы привести к новым инцидентам. Поскольку реальное руководство работой атташе осуществляло IV (Информационно-статистическое) Управление Штаба РККА, а на Отдел внешних сношений PBC СССР возлагались главным образом протокольные функции, постановление Политбюро явилось завуалированной критикой Председателя PBC Ворошилова.

Сведений о том, к каким изменениям в работе военных атташе привело постановление Политбюро, не обнаружено. В предложениях об изменении порядка отбора и назначении военных атташе, внесенных Я.К. Берзиным на утверждение Я.Б. Гамарника через месяц после принятия этого постановления, как и прежде, ведущая роль отводилась IV Управлению. На протяжении последующих трех лет шпионских скандалов на почве разведывательной деятельности сотрудников полпредства в Варшаве не возникало; в сентябре 1934 г. польской полицией был задержан секретарь военного атташе Петров, что вызвало новую серию решений Политбюро[1954].

22 ноября 1931 г.

Опросом членов Политбюро

23/1. – Вопросы НКИД.

Поручить комиссии в составе т.т. Сталина, Молотова и Кагановича наметить ряд необходимых мероприятий, вытекающих из нынешней международной обстановки.

Выписки посланы: т.т. Сталину, Молотову, Кагановичу

Протокол № 77 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.11.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 68.

Круг задач этой комиссии (называвшейся впоследствии Комиссией по международным делам) и сроки ее работы выяснить не удалось. 28 декабря в ее состав был введен Г.К. Орджоникидзе[1955]. Таким образом, к началу 1932 г. Комиссия Политбюро по международным делам состояла из трех членов Комиссии обороны и Л.М. Кагановича (в июне 1932 г. также вошедшего в состав последней «в качестве заместителя т. Сталина»)[1956]. Уже поэтому представляется маловероятным, что под «необходимыми мероприятиями», над которыми предстояло работать Комиссии, понимались преимущественно военные и военно-экономические задачи. К тому же в состав Комиссии по международным делам не был введен ни К.Е. Ворошилов, ни иной представитель НКВМ (например, член ЦК ВКП(б) Я.Б. Гамарник).

Заглавие постановления Политбюро указывает, что создание Комиссии явилось ответом его руководства на вопросы, поставленные Наркоматом по иностранным делам. Во второй половине ноября 1931 г. в связи с необходимостью активизации советской политики в отношении Польши, Румынии и стран Балтии резко возросло число вопросов, требующих оперативного разрешения, и, соответственно, информационных писем и обращений руководителя НКИД к Генеральному секретарю ЦК ВКП(б). Так, по проблеме переговоров с Польшей 19 ноября Литвинов направил записку Сталину и пяти другим членам ПБ, 21-го – Сталину и Молотову, 23 ноября и 26 ноября – Сталину, тогда как обычная практика постановки вопроса НКИД на Политбюро предполагала направление копий письма Секретарю ЦК ВКП(б) и всем членам этого органа (было ли постепенное сужение круга адресатов следствием прямых указаний Сталина, неизвестно). 26 ноября это противоречие разрешилось путем создания Комиссии по польско-советским делам[1957].

В ноябре-декабре 1930 г., ведя переговоры о пакте ненападения с Польшей, Москва подтвердила готовность заключить договоры о ненападении с Финляндией, Латвией и Эстонией и согласилась на вступление в такие переговоры с Румынией. Тем не менее, вплоть до конца января эти проблемы на Политбюро не рассматривались. В феврале Политбюро опросом утвердило директиву о подписании договора с Латвией, а в марте 1932 г. высказалось об условиях советско-эстонского пакта[1958]. Вопросы договора ненападения с Финляндией, подписанного в январе 1932 г., в повестке Политбюро вообще не фигурировали. С начала декабря 1931 г. по ноябрь 1932-го г. советское руководство многократно рассматривало и принимало решения относительно переговоров с Румынией о заключении с нею договора ненападения, однако лишь с июня 1932 г. (когда Сталин находился в отпуске) директивы по этому поводу стали исходить и от Политбюро ЦК ВКП(б).

Таким образом, есть основания предполагать, что создание Комиссии по международным делам являлось попыткой обеспечить координацию дипломатических и административных усилий различных партийных и государственных органов. Вероятно, деятельность Комиссии по международным делам носила преимущественно региональный характер, охватывая сферу взаимоотношений с Румынией и странами Балтии (косвенно также с Польшей, Турцией, Францией и Германией). Одновременно работала Комиссия Политбюро по Маньчжурскому вопросу, в которую в декабре 1931 г. вошел Ворошилов. В марте 1932 г. созданная ранее Монгольская комиссия, которой с января руководил член Политбюро Постышев, была преобразована в постоянную комиссию Политбюро по разрешению всех вопросов, касающихся Монголии (Ворошилов, Постышев, Карахан, Элиава)[1959].

26 ноября 1931 г.

Опросом членов Политбюро

31/3. – О Польше.

Образовать комиссию по польско-советским делам в составе т.т. Сталина, Молотова, Литвинова и Стомонякова.

Выписки посланы: т. Сталину, т. Молотову, т. Литвинову и т. Стомонякову.

Протокол № 78 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 1.12.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 73.

Инициатива создания комиссии исходила от наркома Литвинова. 26 ноября он направил Сталину протокол второго заседания с посланником Польши о заключении пакта ненападения. Сообщая о достижении компромисса по второстепенным формулировкам договора, нарком привел слова С. Патека, предупредившего: «Ягодки еще впереди». «Так как при дальнейших встречах с Патеком придется давать ответ как по выяснившимся, так и по неизбежно новым и более существенным разногласиям», Литвинов «считал бы полезным образовать небольшую комиссию Политбюро для дальнейшего руководства переговорами». Судя по записке Литвинова, дополнительным толчком к внесению такого предложения явилось посещение наркома германским послом Дирксеном 25 ноября (Дирксен приходил, «чтобы еще раз обратить наше внимание на большой интерес его правительства и германской общественности к нашим переговорам с Польшей и на роль этого вопроса в наших взаимоотношениях»)[1960].

Включение в состав комиссии Политбюро руководителя ведомства и его заместителя следовало ранее созданным прецедентам, тем более что переговоры с польским посланником о тексте пакта ненападения Литвинов и Стомоняков вели совместно. Судя по отличию утвержденного Политбюро названия комиссии от очерченного Литвиновым круга ее задач, Генеральный секретарь счел полезным предусмотреть его расширение и распространить деятельность комиссии за пределы проблематики пакта неагрессии. После интенсивных обсуждений в Политбюро стратегических и тактических задач в отношении Польши осенью 1931 г. эти аспекты оказались почти полностью исключены из сферы забот этого органа. На протяжении года со времени образования «комиссии по польско-советским делам» политические аспекты двусторонних отношений рассматривались Политбюро лишь в период отпуска Сталина (летом 1932 г.). Сроки завершения работы комиссии установить не удалось.

1 апреля 1932 г.

18. – Об информационном бюро (т. Сталин).

1. Организовать при ЦК информационное бюро по международным вопросам во главе с т. Радеком.

Предложить т.т. Радеку и Стецкому представить в Политбюро план работы бюро и список его членов.

Протокол № 94 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 1.4.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 878. Л. 5.

Учреждение информационного бюро, вскоре получившего официальное название – Бюро международной информации, явилось крупной новацией в советском внешнеполитическом механизме. Одним из очевидных предшественников новой структуры являлось Бюро дипломатической информации НКИД СССР, действовавшее в Берлине до осени 1927 г. («Бюро советника по науке») В отличие от прежнего Бюро, БМИ создавалось «при ЦК» и, вероятно, изначально задумывалось как вспомогательный орган, деятельность которого не только дополняла работу НКИД, но и намечала новые пути советской внешней политики.

Потребность в создании новой структуры (подчиненность которой руководство ЦК никогда официально не устанавливало) определялась как лавинообразными сдвигами в Версальско-Вашингтонской международной системе, так и, в особенности, назреванием перелома в отношениях СССР с Германией и Польшей. Характерно, что одновременно со Сталиным решимость «крепче, чем прежде, держать руку на руле внешней политики», проявлять «большую активность и инициативу» (как на востоке, так и на западе) возникла у Пилсудского. В конце апреля 1932 г. он возложил на Б. Медзиньского и И. Матушевского (видных пилсудчиков, возглавлявших официозную «Gazeta Polska») особую миссию – неофициальное зондирование полпреда Антонова-Овсеенко и воздействие на него, с целью убедить «господ из Кремля» в необходимости перейти от «холодной войны» между СССР и Польшей к лояльным и добрососедским отношениям[1961].

Столь же закономерным явилось назначение руководителем БМИ К. Радека. В августе 1930 г. Политбюро ввело реабилитировавшего себя оппозиционера в редколлегию «Известий ЦИК СССР» и даже «признало необходимым» его возвращение к участию в делах Коминтерна. В феврале 1931 г. Политбюро утвердило предложение Радека развернуть кампанию против буржуазной клеветы о принудительном труде в СССР и поручило «организационное проведение этой кампании» заведующему Культпропом Стецкому и самому Радеку. Годом позже особым постановлением его включили в состав официальной советской делегации на Конференции по разоружению[1962].

Основными «членами» БМИ предстояло стать коллегам Радека по иностранному отделу «Известий», некоторые из которых (Михальский и Раевский) ранее возглавляли берлинское Бюро[1963]. «Ввиду необходимости расширить корреспондентскую сеть» «Известий», в начале апреля ответственный редактор «Известий» И.М. Гронский представил Секретарям ЦК ВКП(б) просьбу о назначении корреспондентов в Варшаву, Париж, Вашингтон, Токио, Вену и, сверх того, «специального корреспондента для Японии и Китая» (Радека) и «специального корреспондента для Западной Европы» (Раевского)[1964]. Учетно-распределительный отдел ЦК отвел две из названных кандидатур (Я. Подольского для Варшавы и Канторовича для Вены). Возражения имелись и против Раевского (его заграничные «связи, о которых говорит т. Гронский», «по данным Г.П.У.», имеются с лицами, «связь с которыми не характеризует Раевского с положительной стороны»)[1965]. В конце апреля руководитель «Известий» Гронский повторно обратился к Сталину с просьбой утвердить корреспондентами семь намеченных кандидатов: «Дорогой Иосиф Виссарионович! Очень прошу… Для сведения сообщаю, что тов. Раевского мы думаем использовать в качестве разъездного корреспондента, работающего по специальным заданиям. В первую очередь он должен будет выехать в Польшу, где он имеет довольно солидные связи с различными политическими деятелями этой страны, а потом думаем перебросить его в Женеву для продолжения работы, начатой т. Радеком». Сталин передал это обращение Кагановичу, воздержавшись от письменного выражения своего мнения[1966]. Секретариат ЦК ВКП(б) утвердил полностью «просьбу редакции “Известий”»[1967]. Это решение, вероятно, вызвало дискуссию на последующем заседании Оргбюро. Последнее дважды рассматривало вопрос о корреспондентах «Правды» и «Известий»[1968].

Эта переписка свидетельствует как о многочисленных институциональных противоречиях, с которыми оказалось сопряжено формирование Бюро международной информации, так и о том, что некоторые из функций создаваемого органа к тому времени уже фактически были возложены на ответственных сотрудников «Известий».

16 мая 1932 г.

Решение Политбюро

26. – Об Информационном бюро (ПБ от 1.IV.-32 г., пр. № 94, п. 18) (т.т. Радек, Стецкий).

а) принять предложения т.т. Стецкого и Радека о задачах информационного бюро (см. приложение)

б) вопрос о работниках для Информационного бюро передать в Оргбюро.

Выписки посланы: т.т. Радеку, Стецкому – все; Оргбюро – п. «б».

Приложение к п. 26 (о.п.) пр. ПБ № 100

Об информационном бюро

(принято ПБ ЦК ВКП(б) от 16.5.1932 г.)

Задачи Б.М.И.

1. Задачи Б.М.И. состоят:

а) В проверке, сводке, информации по международным делам, приходящим в ЦК ВКП(б) по всем каналам наших учреждений.

б) В извлечении их из иностранной прессы и литературы.

в) В получении сведений из иностранных источников.

г) В проверке результатов всей предыдущей работы через высылаемых, в острые моменты, собственных корреспондентов.

2. Разработанный таким образом материал служит:

а) Для ежедневной информации ЦК

б) Накопляется для разработки в случае необходимости новых, крупных вопросов, в данный момент не решаемых

в) По указаниям секретариата ЦК – служит информацией для нашей прессы.

3. БМИ создает только небольшой подсобный постоянный аппарат (переводчики и т. д.), не развертывает работы постоянных кадров собственных сотрудников. Использует все наличные учреждения, работающие над экономическими, политическими и военными проблемами капиталистических стран. БМИ пользуется их материалами, дает им задания, кроме того, заказывает работы знатокам вопросов. Единственный постоянный кадр, который БМИ создает – это кадр разъездных корреспондентов, которые на основе своего знания, специальных связей, могут в моменты, когда надо непосредственно проверить наши суждения, выезжать для этой проверки. Эти специальные корреспонденты не имеют никаких оперативных задач, не могут вмешиваться в работу наших учреждений за границей, не передают никаких директив. Они только наблюдатели, которые должны на месте изучить положение и доложить о результатах своей работы. Они отправляются в качестве спецкоров своей газеты, получая задачу и инструкции от БМИ.

Постоянный, работающий при ЦК аппарат состоит из руководителей [sic] и двух его помощников – по экономическим и политическим вопросам, и, наконец, из технических сотрудников.

4. Список спецкоров на ближайшие месяцы утверждается тов. Сталиным.

5. На ближайшие месяцы работа концентрируется на освещении следующих вопросов:

а) польско-советских

б) немецко-польских

в) немецко-советских отношений

г) отношениям Балтики к Польше

д) отношения балканско-придунайских стран к проблеме войны с СССР

е) организующей роли Франции

ж) японо-американским отношениям

з) японо-советским отношениям.

6. Бюджет БМИ распадается на три части:

а) бюджет московского аппарата БМИ устанавливается совместно с Управлением делами ЦК ВКП(б)

б) для финансирования поездок за границу открывается в Наркомфине валютное конто спецкоров «Известий» (бюджет заранее определить нельзя, каждая поездка будет согласована с т. Сталиным)

в) для финансирования заказов – статей, материалов, разрабатываемых здесь, на месте, местными силами, БМИ имеет подотчетный фонд в советских знаках. Ввиду того, что не всегда желательно, чтобы работающий знал, что работает для БМИ, этот фонд будет давать заказы и вести расчеты в качестве иностранного отдела «Известий».

7. После организации БМИ Секретариат ЦК поручает соответствующим партийным и советским учреждениям снабжать БМИ всеми своими информациями, давать БМИ требуемые объяснения и давать разработку вопроса по поручению БМИ.

БМИ не выступает официально, а ведет свою работу, как работу секретную.

Протокол № 100 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 16.5.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 135, 143–144.

Непосредственную подчиненность БМИ в аппарате ЦК ВКП(б) установить не удалось; возможно оно функционировало в рамках Отдела агитации и пропаганды ЦК ВКП(б), возглавлявшегося А.И. Стецким, однако никаких сведений о его участии в последующей деятельности Бюро не обнаружено. Помощником заведующего БМИ был назначен М. Зарецкий (вероятно, упоминавшийся выше белорусский литератор). Важную роль в Бюро играл А.Ю. Тивель, в первой половине 20-х гг. заведовавший Секретариатом председателя ИККИ. 1 июля Политбюро удовлетворило «просьбу т. Радека об откомандировании из Ленинградского ПП ОГПУ т. Жукова Е. для работы в БМИ» (судя по публикациям тех лет, он занимался в БМИ главным образом проблемами международно-политической борьбы на Дальнем Востоке и внутренним положением в Японии). Одновременно Бюро было позволено «использовать на работе» сотрудника Коминтерна Дьюлу Шаша (Аквилу)[1969]. К. Радек оставался на посту руководителя БМИ до своего ареста в сентябре 1936 г., после чего «временное наблюдение за работой» этого органа было поручено Б.М. Талю[1970].

Насколько удалось установить, деятельность БМИ в 1932–1934 гг. в основном соответствовала задачам и порядку работы, определенным Политбюро 16 мая 1932 г. Так, в августе 1932 г. П.Л. Лапинским (Михальским) и К. Радеком были совершены конфиденциальные поездки в Берлин для зондирования настроений германских политических кругов[1971] (назначение Лапинского иностранным корреспондентом «Известий» в САСШ было фактически аннулировано). В ноябре 1932 г. руководитель Иностранного отдела «Известий ЦИК» С.А. Раевский посетил Польшу, где встречался с уполномоченным Пилсудского – бывшим руководителем военной разведки и министром финансов И. Матушевским. По всей вероятности, Раевский, который ранее играл роль tuyau в контактах с польскими и немецкими представителями в Берлине и осуществлял «тактические маневры, предписанные сверху, имеющие свою цель и определенные задачи»[1972], являлся одной из главных фигур в Бюро международной информации. Указание на исключительные полномочия Генерального секретаря по утверждению спецкоров, вероятно, было связано с конфликтами в аппарате ЦК, по этому вопросу в предшествующие недели[1973].

6—22 июля 1933 г. была проведена наиболее известная акция БМИ – поездка его заведующего в Польшу, некоторые итоги которой нашли отражение в специальном докладе[1974]. В ходе секретных переговоров с Б. Медзинским, являвшихся едва ли не главной целью этого визита, Радек выступал в качестве личного уполномоченного Сталина[1975]. Договоренности Радека с польскими деятелями фактически получили полуофициальный статус; в беседах представителей НКИД и польского правительства ссылаться на них считали возможным обе стороны[1976]. Таким образом, по крайней мере, на некоторые действия представителей БМИ не распространялись первоначально установленные ограничения. Кроме того, Радек и связанные с работой БМИ сотрудники «Известий» Лапинский и Раевский, ответственный секретарь газеты Гронский (с 1934 г. – Бухарин) поддерживали доверительные контакты с польскими, немецкими, американскими дипломатами в Москве.

Главным внешним проявлением работы Бюро стала подготовка секретных «Докладов БМИ», которые размножались (отпечатывались на «восковке») и рассылались в небольшое число адресов (в 1933 г. обычно изготавливалось 24 экземпляра). В течение первого года своей работы БМИ подготовило почти 50 докладов (из них два доклада «по Польше»). Наряду с докладами, подготовленными в БМИ и подписанными Радеком или его помощником, Бюро рассылало доклады, «разработанные группой товарищей, имеющих специальные знания в этой области», из Штаба РККА[1977]. О тесном взаимодействии БМИ с военным ведомством свидетельствует, в частности, совместная подготовка Радеком и начальником Разведупра Берзиным инструкций военному атташе СССР во Франции С.И. Венцову по ведению бесед с «американским генералом и адмиралом»[1978]. Кроме того, БМИ осуществляло подготовку и рассылку «Сообщений БМИ» (к декабрю 1933 г. их число превысило 40). Сопоставление содержания нескольких изученных докладов БМИ с публикациями в ведущих советских газетах и журналах указывает, что некоторые из этих докладов в переработанном виде (и с немалым запозданием) помещались в печати, в том числе под вымышленными именами. С какого времени началось издание «Бюллетеня иностранной печати БМИ» (ликвидированного летом 1935 г.) установить не удалось[1979].

Вместе с тем Бюро являлось получателем информационных материалов и докладов НКИД (так, в июле 1932 г. Радеку был направлен доклад заведующего 2-м Западным отделом НКИД Д.Г. Штерна «Внешняя политика национал-социалистов и правительства фон Папена»)[1980]. Советские дипломатические представители лишь в редких случаях адресовали заведующему БМИ копии своих писем руководителям НКИД, однако, по всей вероятности, Радек и его коллеги имели доступ к материалам Наркоминдела, поступавшим в секретариат Сталина. Вопрос о существовании непосредственных сношений БМИ с советскими дипломатическими представителями (в частности, с заведующими отделов печати и пресс-атташе полпредств за рубежом) остается невыясненным; по крайней мере, в некоторых случаях, руководители БМИ запрашивали и получали от них соответствующие сведения и предложения[1981].

В марте 1933 г. Политбюро одновременно с решением о смете расходов НКИД утвердило «смету валютных расходов на 1933 г. Бюро Международной Информации в сумме 9.500 зол. рублей». В начале 1934 г. валютная смета БМИ (вероятно, годичная) была определена в размере 10 тыс. золотых рублей[1982]. Эти суммы, вероятно, предназначались для «оплаты поручения за границей», однако решение об открытии «валютного конто БМИ в Наркомфине» было принято значительно позднее[1983].

23 мая 1933 г.

Опросом членов Политбюро

81/60. – О заместителе Наркоминдела по дальневосточным странам.

Назначить тов. Сокольникова заместителем Наркоминдела по дальневосточным странам (Япония, Китай, вкл. Синцзян, Монголия), оставив Карахана замом по ближневосточным делам (Афганистан, Персия, Турция, Аравийские страны).

Протокол № 138 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 1.6,1933. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 923. Л. 18.

В сентябре 1932 г. Г.Я. Сокольников был по собственной просьбе освобожден от обязанностей полпреда СССР в Великобритании. В начале декабря Политбюро опросом утвердило решение «предложить НКИД отчислить т. Сокольникова в распоряжение ЦК ВКП(б)»[1984]. Однако спустя полгода Политбюро утвердило его членом Коллегии НКИД[1985], а затем назначило заместителем наркома. Вероятно, весной 1933 г. Сокольников был введен в состав Монгольской комиссии Политбюро. В августе 1933 г. он был утвержден заместителем Ворошилова как председателя Монгольской комиссии на время его отпуска (с 19 августа по 5 октября). В начале мая 1934 г. наркомвоенмор был освобожден от участия в работе комиссии и Сокольников на короткое время стал ее председателем[1986]. Некоторое время Карахан продолжал заниматься дальневосточной проблематикой. «Я по-прежнему занят этими делами и должен ему помогать, заседать, как и раньше, и т. д.», – констатировал Карахан в июне 1933 г.[1987] (После передачи дел он ощущал себя попавшим в «нелепое, неправильное, непроизводительное» положение)[1988].

Дипломатическая деятельность Сокольникова, начавшаяся осенью 1929 г. в Лондоне, завершилась с ликвидацией Коллегии НКИД и сокращением числа заместителей наркома с четырех до двух (специального решения Политбюро об освобождении его от обязанностей заместителя наркома и руководителя Монгольской комиссии не выявлено).

10 мая 1934 г.

Опросом членов Политбюро

72/56. – О НКИД.

Считать коллегию НКИД ликвидированной. Утвердить заместителями наркома по иностранным делам т.т. Крестинского (первым) и Стомонякова (вторым).

3) Тов. Хинчука, согласно его просьбы, освободить от обязанностей полпреда в Германии.

4) Наметить полпредом в Германию т. Сурица.

5) Освободить т. Карахана от обязанностей заместителя наркома.

6) Освободить т. Сокольникова от работы в НКИД с переводом на хозяйственную работу.

Протокол № 7 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 26.5.1934. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 945. Л. 16.

Рассматриваемое постановление явилось отражением общей тенденции к ликвидации коллегиального руководства наркоматами. «В интересах доведения до конца принципа единоначалия в управлении наркоматами, – гласило постановление Политбюро, принятое в 1933 г. по инициативе Сталина, – считать целесообразным ликвидировать коллегии наркоматов, оставив во главе наркоматов наркома и не более двух замов»[1989]. Десятью месяцами позже, к лету 1934 г. коллегии сохранялись лишь в трех центральных ведомствах – НКВМ, ОГПУ и НКИД. Революционный военный совет СССР, с середины 20-х гг. выполнявший задачи Коллегии Наркомвоенмора, в действительности прекратил функционирование в 1933 г. (вместо заседаний РВС в начале 1934 г. проводились редкие «совещания при наркоме»; преобразование НКВМ в Наркомат обороны (20 июня 1934 г.) означало и формальную ликвидацию этого органа управления). Труднее судить о том, сохраняла ли Коллегия ОГПУ свою жизнеспособность вплоть до своего официального роспуска (в связи с созданием НКВД 10 июля 1934 г.), или же этот акт подвел черту под ранее свершившимся процессом замирания ее работы. Что касается НКИД, имеющаяся отрывочная информация свидетельствует о том, что, по крайней мере, в 1933 – феврале 1934 г. заседания Коллегии продолжали происходить с недельной периодичностью[1990].

Непосредственными побудительными причинами к принятию решения о ликвидации Коллегии именно в мае 1934 г. послужили, вероятно, как политические, так и «кадровые» обстоятельства. Состоявшиеся в конце апреля – начале мая в Париже и Москве беседы представителей обоих государств знаменовали возвращение французской дипломатии к проекту соглашения о взаимной помощи, они подтвердили перспективность отстаивавшегося Литвиновым курса на сближение с Францией и ее союзниками. Эти беседы являлись прелюдией к намеченной на середину мая встрече наркома с новым главой французского МИД Л. Барту, на которой предстояло окончательно определить структуру будущего соглашения, состав его участников и тактику ведения переговоров (14 мая нарком выехал в Женеву). Ликвидация Коллегии и признание Литвинова «единоначальником» означали изъявление доверия к проводимой им политической линии и укрепляли его позиции накануне завершения предварительных переговоров с Францией (о Восточном Локарно) и со странами Малой Антанты (о нормализации дипломатических отношений). Об этом свидетельствовало и назначение полпредом в Берлине Я.З. Сурица, являвшегося едва ли не единственным советским дипломатом, отношения которого с М.М. Литвиновым можно назвать дружескими (так, в начале 30-х гг. Литвинов отправлял своих детей на каникулы к дочери Я.З. Сурица)[1991]. Накануне решения Политбюро французский посол в Москве, отмечая, что комиссариат по иностранным делам в последние три месяца столкнулся с необходимостью выполнить директиву ЦК об «административной реформе», с удовлетворением предрекал сохранение за Литвиновым руководства советской дипломатией[1992].

Другим толчком к ликвидации Коллегии НКИД явилось, вероятно, возбуждение в апреле 1934 г. расследования в отношении начальника протокольной части НКИД Д.Т. Флоринского, что не могло не бросить тень на Карахана и сделать затруднительным его пребывание на посту заместителя наркома. Характерно, что окончательное решение по делу Флоринского руководство ЦК оттягивало до того времени, пока не получил окончательного решения вопрос о новом назначении Карахана. В конце июля Политбюро приняло «предложение НКВД о снятии Флоринского с работы и привлечении к ответственности» и поручило Кагановичу («по контролю») «проверить весь состав служащих аппарата НКИД и доложить о результатах в ЦК»[1993]. Исключение Карахана – основного оппонента Литвинова – из числа руководителей НКИД влекло изменение всей расстановки сил в Коллегии, лишало прежнего смысла само ее существование.

Кроме того, решение вопроса о реформировании управления НКИД в мае 1934 г. для Политбюро, возможно, было облегчено тем, что уже имелось принципиальное согласие Г.Я. Сокольникова о переходе на хозяйственную работу. По предположению финского посланника в Москве, уход Сокольникова (его, якобы, намечали полпредом в Париж вместо умиравшего В.С. Довгалевского) поставил ребром вопрос о будущем Карахана: в случае его сохранения в руководстве НКИД, ведение дел по отношениям СССР с Японией, Китаем и Монголией грозило вернуться в руки этого, бесспорно лучшего, знатока дальневосточных проблем[1994]. В кругах зарубежных сторонников оппозиции в ВКП(б) имела хождения версия, будто устранение Сокольникова, выдвигавшего самостоятельную концепцию дальневосточной политики СССР, являлось давней целью Литвинова; Сталин покровительствовал члену Коллегии, и избавиться от оппонента Литвинов сумел лишь при ликвидации занимаемой им должности в связи с общей реорганизацией. Согласно тому же источнику, после отстранения от работы в НКИД Сокольников некоторое время (до назначения заместителем наркома лесной промышленности) выступал в роли «консультанта Политбюро» по международным делам[1995].

Ликвидация Коллегии НКИД означала не только сокращение числа заместителей наркома, но и перераспределение полномочий по курированию основных направлений внешнеполитической деятельности СССР. За Н.Н. Крестинским была сохранена занимаемая с 1930 г. должность первого заместителя наркома. Назначение же на пост второго заместителя наркома Б.С. Стомонякова явилось признанием его качеств большевистского руководителя и дипломата – независимого в общении с коллегами и непосредственным начальством, неутомимого и преданного делу, с подчеркнутой настороженностью воспринимающего сигналы внешнего мира, точно исполняющего указания свыше. Упрочению позиций Крестинского и Стомонякова, надо полагать, способствовал их неизменный скепсис в отношении перспектив сближения СССР и Польши. Весной 1934 г. это выглядело прозорливостью, выгодно оттенявшей старые «иллюзии» Карахана в отношении польской политики.

Перевод в Берлин Я.З. Сурица, свыше десяти лет находившегося на посту полпреда в Анкаре, казалось, предрешал назначение на эту должность Карахана, пользовавшегося на правах «старого друга» авторитетом в правительственных кругах Турции, тем более что с начала 1934 г. множились признаки ее стремления развивать ее отношения с Англией и другими великими державами, постепенно высвобождаясь из-под советской опеки[1996]. В Москве, впрочем, толковали о намерении Карахана добиться назначения заместителем секретаря ЦИК СССР (возможно, из-за его давней близости с А.С. Енукидзе)[1997]. Потребовалось три решения Политбюро (о назначении Карахана полпредом, о предоставлении ему отпуска, о разрешении не выезжать в Анкару до полного выздоровления), прежде чем в конце октября 1934 г. бывший заместитель наркома прибыл в столицу Турции, сохраняя надежду, что ему недолго предстоит «мириться» со своим новым положением[1998].

19 мая 1934 г.

Опросом членов Политбюро

165/149. – Об информационном бюро.

1. Задачей БМИ является подготовка информации (сводки, отчеты, выдержки из прессы) по международным делам для ЦК ВКП(б).

2. БМИ подготовляет информацию, использовывая [sic] как иностранную периодическую прессу и другие иностранные источники, так и те печатные материалы, которые сосредотачиваются и разрабатываются в соответствующих советских учреждениях (Институт мирового хозяйства, редакции газет, ТАСС и проч.).

3. Постоянный аппарат БМИ состоит из руководителя и 2-х его помощников, по экономическим и политическим вопросам и из технических сотрудников.

4. Бюджет аппарата БМИ при ЦК ВКП(б) устанавливается совместно с Управлением делами ЦК ВКП(б). Для оплаты заказов (статей, материалов) БМИ имеет подотчетный фонд в советской валюте. Для оплаты поручений за границей по специальному решению открывается валютное конто БМИ в Наркомфине.

5. Сотрудники БМИ утверждаются Секретариатом ЦК.

Выписки посланы: т.т. Радеку, Жданову, Брезановскому – все; Гринько – п. 4.

Протокол № 7 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 26.5.1934. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 16. Л. 61–62.

Рассматриваемое постановление радикально изменило статус БМИ. Бюро лишалось права пользоваться материалами и давать задания «всем наличным учреждениям, работающим над экономическими, политическими и военными проблемами капиталистических стран». Из компетенции Бюро была изъята проверка информации, а каналы ее получения сузились до материалов зарубежной прессы и «легальных» советских организаций. Исчезли указание на функцию ежедневного информирования «ЦК» и некоторые другие важные пункты «плана работы» Бюро[1999].

Отсутствие аутентичной информации о причинах свертывания деятельности БМИ побуждает выдвинуть несколько предположений. Ее политические итоги были, по меньшей мере, неоднозначны. Нормализация польско-германских отношений спровоцировала кризис советского сближения с Польшей, за которое последовательно выступал заведующий БМИ[2000]. С весны 1934 г. К. Радек перестал выступать в роли уполномоченного Кремля в контактах с поляками, несмотря на желание его прежних партнеров возобновить доверительное обсуждение трудных вопросов советско-польских отношений. Независимо от личной оценки Радека Сталиным, поддержка им своей креатуры и сохранение за возглавляемым ею Бюро обширных полномочий, вероятно, не облегчало Генеральному секретарю общения с коллегами по Политбюро и побуждало его в той или иной форме отмежеваться от некоторых проектов Радека.

Возможно, критику вызывали организационные способности Радека. Несколькими годами ранее Мануильский, выражая распространенное мнение, характеризовал его как «политика», извергающего «блестки мыслей», человека «больших революционных акций», но неизменно проигрывающего «организатору», когда речь идет о «черновой работе» и «прозаических буднях»[2001]. Вероятно, стремясь поправить сложившуюся репутацию, на XVII съезде ВКП(б) Радек – «делегат от ЦК ВКП(б) (аппарат)» – выступил в роли апологета «аппарата нашей партии» – «самого могучего исторического аппарата созидания социализма» (не удержавшись, однако, от пикировки с руководителем этого аппарата – Кагановичем)[2002]. Совместная работа правоверных сотрудников ЦК с входившими в БМИ бывшими оппозиционерами и ссыльными les hommes des lettres (Зарецкий, Тивель, сам Радек) вряд ли протекала гладко.

Наконец, ограничение функций БМИ практически совпало с реформой управления НКИД и укреплением позиций Литвинова[2003]; не исключено, что между этими акциями существовала взаимная связь.

Оценить действительные масштабы перемен, внесенных рассматриваемым постановлением Политбюро в деятельность БМИ, затруднительно. В частности, несмотря на отсутствие упоминания о секретности работы Бюро, она оставалась таковой. По представлению Я.Е. Брезановского в конце июля 1934 г. опросом Секретарей ЦК ВКП(б) были утверждены «Правила обращения с секретными докладами и сообщениями БМИ», которые во многом повторяли ограничения, установленные в конце 20-х гг. для материалов Политбюро (запрет на хранение секретных докладов и сообщений БМИ в личных архивах, возврат материалов в установленные сроки «лично товарищами, которым они адресованы или их доверенными» и др.) Получателям докладов и сообщений радековского Бюро разрешалось «знакомить с их содержанием лишь узкий круг работников – членов ВКП(б), которым это необходимо по характеру работы»[2004].

Направление Секретарю ЦК ВКП(б) Жданову текста постановления о БМИ вступало в противоречие с его тогдашними полномочиями заведующего сельскохозяйственным отделом ЦК; лишь 4 июня Политбюро включило в сферу его компетенции Секретариат, Управление делами, политико-административный отдел ЦК и др. Запись о направлении протокольной выписки по этому делу свидетельствует, таким образом, что укрепление влияния Жданова в аппарате ЦК после XVII съезда происходило быстрее, чем принято считать на основании относящихся к этому постановлений.

Раздел 5

Решения Политбюро о назначении и отзыве зарубежных представителей СССР

Послевоенная европейская дипломатия гордилась способностью извлечь уроки из внешнеполитического наследия монархических и олигархических систем, на которые возлагалась главная вина за катастрофу 1914–1918 гг. Главным из них считалась необходимость признания примата «внешней политики», определяемой демократическими государственными институтами, над «методами, посредством которых эта политика осуществляется» дипломатами и другими представителями ведомств по иностранным, внешнеторговым и военным делам, ограничение роли зарубежных представителей в проведении внешней политики[2005]. В столкновении с другими новыми явлениями международной жизни (возрастание числа ее участников за счет новых государств и наднациональных организаций, расширение круга и усложнение вопросов, являвшихся предметом переговоров, развитие новых средств коммуникации и т. д.) эти сдвиги привели к противоречивому результату в том, что касалось компетенции и политической роли дипломатических, торговых и военных представителей[2006].

Особенно остро это противоречие проступало в системе международных сношений СССР, характерной чертой которых являлась узость каналов взаимодействия с другими странами. В 1920 г. первый советский полпред в Эстонии был уполномочен «вести беседы от имени Правительства Российской Республики», «заключать все виды соглашений и договоров с включением условий и гарантий, которые он считает необходимыми и приемлемыми», и т. д.[2007] С преодолением международной изоляции Советского Союза и расширением внешних контактов самостоятельность советских представителей уменьшилась, но их политическая роль оставалась, как правило, более значительной, чем роль дипломатов других европейских стран. Это вызывалось, во-первых, потребностями Центра в достоверной зарубежной информации. Ограничения на выезд за границу и на поступление сведений извне, отсутствие внутри страны подлинного общественного мнения и свободного обсуждения международных проблем, способного генерировать представления о происходящих в мире процессах и вариантах взаимоотношений с ним, враждебно-подозрительное отношение к любым сведениям и суждениям, исходившим от социально чуждых сил, вынуждали советское руководство опираться исключительно на собственные источники информации. Пронизанные идеологемами сведения Коминтерна, трудноотделимые от дезинформации данные спецслужб, анализ иностранной прессы в берлинских и московских экспертных центрах не могли заменить результатов непосредственного наблюдения, дискуссий с представителями правительств, политических, хозяйственных, военных элит, иностранными дипломатами, зондирования настроений, анализа и верификации слухов[2008]. Во-вторых, в отличие от большинства современных государственных деятелей, руководители Политбюро вплоть до середины 30-х гг. упорно воздерживались от непосредственного участия в переговорах с западными представителями (пребывая, по ироническому выражению британского дипломата, в «почти монашеском затворничестве, дабы избегнуть опасности заражения западными идеями»)[2009]. Вплоть до ноября 1940 г. ни один из председателей Совнаркома – членов Политбюро не выезжал с официальной миссией в европейские страны, и тщетно Чичерин предлагал Генеральному секретарю ЦК ВКП(б) совершить инкогнито поездку на Запад[2010]. Бремя ответственности за ведение переговоров падало на плечи руководителей центрального аппарата ведомств иностранных дел и внешней торговли и их представителей за рубежом. Независимо от объема полномочий, предоставлявшихся при этом Москвой, в ходе осуществления ее директив заграничными представителями советская позиция неизбежно претерпевала различные модификации, в том числе фактически необратимые[2011]. Присущее советскому внешнеполитическому механизму жесткое разграничение между принимающими решения вождями и исполняющими их зарубежными представителями на деле поэтому означало важную (хотя и не всегда заметную) роль последних как в практике международных сношений СССР, так и в выработке политических решений.

Подбор, согласование и назначение лиц, которым могла быть делегирована ответственность за представительство советских интересов за рубежом, приобретал поэтому существенное значение и постоянно находился в поле внимания как руководителей центральных ведомств, так и ЦК ВКП(б). Сложившаяся в 20-е гг. система назначений воплощала как дихотомию партийного руководства и государственного управления, так и доминирование первого над вторым. Согласно советскому законодательству, назначение и отзыв полномочных представителей СССР являлись прерогативой ЦИК Союза, а глав представительств, делегаций и миссий – СНК СССР. Руководители ведомств обладали полномочиями по назначению и отзыву председателей делегаций в смешанных комиссиях, агентов, а также советников, секретарей и атташе полпредств (НКИД), торговых представителей и персонала торгпредств (НКВиВТ (с 1930 – НКВТ), военных, военно-морских и авиационных атташе (агентов) при полпредствах СССР за рубежом (НКВМ/РВС СССР (с 1934 – НКО). Кандидатуры торгпредов и военных атташе (а также иностранных корреспондентов ТАСС и органов печати) подлежали согласованию с Наркоматом по иностранным делам[2012]. В действительности, эти официальные полномочия государственных органов осуществлялись ими либо исключительно формально (ЦИК и СНК СССР), либо были ограничены стадиями отбора кандидатов и их выдвижения (союзные ведомства).

Все руководящие и политико-функциональные должности в представительствах СССР за рубежом являлись номенклатурой ЦК ВКП(б)[2013]. К началу 30-х гг. по каждому из центральных ведомств были определены перечни должностей, кадровые перемещения на которые (и с которых) производились с санкции Секретариата, Оргбюро и Политбюро ЦК[2014]. Рабочим аппаратом этих органов служил Организационно-распределительный отдел ЦК (главным образом, его Загрансектор), с которым в 20-е гг. взаимодействовало Бюро заграничных ячеек ЦК ВКП(б), позднее Комиссия ЦКК по проверке товарищей, вернувшихся в СССР с заграничной работы[2015]. Важнейшей в номенклатуре представителей СССР за рубежом являлась должность полномочного представителя. Хотя с 1924 г. в верительных грамотах полпредов в соответствии с Венским регламентом 1815 г. указывался их ранг (Ambassadeur Extraordinaire et Plénipotentiaire либо Envoyé Extraordinaire et Ministre Plénipotentiaire), по внутренним установлениям послы (в том числе, в Польше (с марта 1934 г.), посланники (в Финляндии, Эстонии, Латвии, Литве, Польше (до марта 1934 г.), Чехословакии и Румынии (с июня 1934 г.), главы миссий (до июня 1934 г. – в ЧСР) являлись полномочными представителями СССР. По первоначальному замыслу, полпред являлся полномочным представителем верховной власти, а не дипломатического ведомства (такая должность в штатах НКИД отсутствовала)[2016]. В начале 20-х гг. права НКИД в отношении работы полпредов вызывали немало неясностей, и руководство ведомства готово было удовлетвориться требованием не приостанавливать выполнение полпредами директив НКИД при обжаловании их в ЦК ВКП(б)[2017]. Даже значительно позднее апелляция полпреда в ЦК («в сессию») при возникновении расхождений с Коллегией НКИД по важным политическим вопросам являлась скорее правилом, нежели исключением[2018]. По мере упрочения контроля НКИД над текущей деятельностью полпредов главным инструментом контроля над ней стороны Политбюро оставалось решение об их отзыве и назначении. Судя по формулировкам постановлений Политбюро, этот контроль с конца 20-х гг. даже усилился[2019]. Утвердившееся название таких решений («О полпреде…») предполагало, что на рассмотрение инстанции выносилось несколько кандидатур. Возможно, они выдвигались не только Коллегией НКИД[2020], но и самими членами высшего партийного органа. Замещение должностей полпредов, как и другие кадровые проблемы, находилось в поле зрения Секретаря ЦК Кагановича, с которым руководители НКИД и сами полпреды обсуждали возможные перемещения, однако, возглавляемые им Оргбюро и Секретариат официально не принимали участия в подготовке решений Политбюро этого номенклатурного уровня. В силу этой процедурной особенности в номенклатуре ЦК полпреды, даже если под их началом находились всего два-три ответственных сотрудника, занимали более высокое положение, чем командиры дивизий. В результате эту группу зарубежных представителей окружал ореол членов особой корпорации, «внесистемной» по отношению как к ведомству, так и к механизмам ЦК партии.

За стандартными постановлениями о назначении полпредов скрывались разнообразные обстоятельства и мотивы. Нередко полпреды просили нового назначения, что обычно вызывалось «желанием перебраться в СССР» (о чем в начале 1932 г. В.А. Антонов-Овсеенко говорил с членами Коллегии НКИД и Политбюро), неудовлетворенностью характером своей работы (И.Л. Лоренц просил перевода в НКТорг), либо поисками более широкого поприща: Раскольникову было «тесно» в Эстонии, Штейну – в «маленькой» Финляндии, а Аросев бомбардировал Ворошилова просьбами о переводе из Праги в Париж[2021]. Перевод Александровского из Хельсинки в Харьков был отчасти обусловлен его скверными личными взаимоотношениями с министром иностранных дел Финляндии, а отзыв полонофильски настроенного А.М. Петровского с поста полпреда в Литве – неприязненным отношением к нему в политических кругах Каунаса[2022]. Дипломатический этикет в 1928 г. потребовал перевода Антонова-Овсеенко из Праги после того, как он развелся с женой и вступил в новый брак; отзыв его преемника в Москву стал неизбежным после женитьбы на дочери местного фабриканта, брат которой был к тому же троцкистом[2023]. В начале 1929 г. НКИД и Политбюро пришлось принять во внимание протест полпреда Я.З. Сурица против назначения советника полпредства в Ангоре Потемкина на пост полпреда в Хельсинки[2024]; пункт о полпреде в Финляндии шесть раз вносился в повестки дня Политбюро, прежде чем оно остановило свой выбор на И.М. Майском. Без ознакомления со всей совокупностью служебной и личной документации, относящейся к кадровым решениям Политбюро, невозможно с точностью установить, как эти мотивы сопрягались с политическими потребностями Москвы и какие обстоятельства играли при этом решающую роль. В некоторых случаях импульс к принятию решений о назначении нового полпреда несомненен: восстановление отношений с Англией потребовало переброски Богомолова из Варшавы на занимавшийся им прежде пост советника в Лондоне, другую вакансию в 1933 г. создала кончина полпреда в Риге Свидерского.

Едва ли не каждое из назначений на ответственный дипломатический пост влекло за собой серию перестановок, что требовало от верховной власти раскладывания пасьянса, при котором учитывались не только деловые качества кандидата, но и его личные склонности и желания. Положение осложнялось нехваткой дипломатических кадров, в особенности высшего звена. К концу 20-х гг. назначение опальных партийных деятелей на ответственные посты за рубежом прекратилось. Вовремя объявившие о своем разрыве с левой оппозицией Антонов-Овсеенко, Крестинский, Путна продолжали работать за рубежом, но Раковскому и Каменеву дипломатическая ссылка была заменена на обычную. Выдвижение на посты полпредов ответственных работников из других сфер наталкивалось на дефицит кадров внутри страны и отсутствие у них должного опыта. Призванные из сферы руководства культурным строительством Свидерский и, в еще большей степени, Раскольников и Аросев, с трудом удовлетворяли предъявляемым к полпредам требованиям[2025]. Из аппарата НКИД на должности полпредов в западных соседних государствах были выдвинуты (и получили одобрение Политбюро) заведующий 1-м Западным отделом Карский и 2-м Западным отделом Штейн, однако такого рода назначения не могли стать правилом из-за скудости кадрового резерва НКИД[2026]. По той же причине от отзыва полпреда до назначения и прибытия нового представителя нередко проходило немало времени[2027].

Отнесение к номенклатуре Политбюро других дипломатических должностей зависело от политической значимости постов советника и первого секретаря в той или иной стране. В большинстве случаев для их назначения было достаточно решения Оргбюро. Принятие Политбюро решений о назначении первого секретаря полпредства в Варшаве (1930) и Германии (1935), второго секретаря полпредства во Франции (1935), вероятно, обусловливалось важностью для Москвы отношений с этими государствами, тогда как передача в Политбюро предложения о назначении Л.Я. Гайкиса первым секретарем полпредства в Мадриде объяснялась болезнью А.В. Луначарского и необходимостью возложить на Гайкиса «замещение полпреда во время его отсутствия»[2028]. На отсутствие четкой статусной системы в назначении ответственных дипломатических работников указывает также частичная взаимозаменяемость формул «назначить» и «утвердить» в постановлениях Политбюро. «Утверждение» подразумевало, что рассматриваемая должность входит в номенклатуру Оргбюро (или Секретариата и Оргбюро) и Политбюро остается лишь санкционировать принятое им решение. Между тем, советник в Германии С.А. Бессонов, неоднократно замещавший полпреда и выполнявший конфиденциальные поручения Кремля, был «утвержден» в этой должности, а молодого Е.А. Гнедина, которому оставалось лишь догадываться о некоторых миссиях своего старшего товарища, Политбюро «назначило» первым секретарем того же полпредства[2029]. Другой причиной рассмотрения Политбюро кандидатов на пост советников полпредств служило правило согласования с ЦК КП(б)У и ЦК КП(б)Б назначений т. н. «украинских советников» в Берлине, Праге и Варшаве, а также «белорусского советника» в Варшаве. Это создавало дополнительные сложности для работы слабо укомплектованных полпредств СССР в ЧСР и, особенно, в Польше. «Так как в распоряжении обоих этих правительств, особенно БССР, нет кадра товарищей с наркоминдельским опытом, то обычно оба советника являются новичками в советской дипломатической работе, а между тем в случае отсутствия Полпреда, именно им приходится заменять его и вести важнейшие отношения с польским правительством», – напоминал Крестинский заведующему Распредотделом ЦК ВКП(б)[2030]. В конце 1929 – первой половине 1930 г., очевидно под влиянием настояний НКИД изменить систему назначения представителей УССР и возросшей международной напряженности вокруг украинской проблемы, Политбюро трижды принимало постановления о назначении советников в Праге и Варшаве[2031] (а также распорядилось снять украинского представителя – консула СССР во Львове)[2032]. Однако в этих случаях, как и применительно к другим должностям ответственного дипломатического персонала, принятие окончательного решения на уровне Секретариата или Оргбюро или передача дела в Политбюро зависели скорее от политической конъюнктуры и конкретных обстоятельств, нежели от бюрократического правила. Обращение к Кагановичу с призывом отменить решение Секретариата о назначении Б.Г. Подольского заведующим сектором Распредотдела ЦК и направить его на политическую должность в полпредство в Польше H.H. Крестинский завершал просьбой: «Так как вопрос о назначении советника в Варшаву все равно идет в Политбюро на утверждение и так как замещение должности советника в Варшаву является чрезвычайно срочным вопросом то, м[ожет] б[ыть], Вы признаете более целесообразным поставить этот вопрос прямо в Политбюро»[2033]. Действительно, такая процедура была использована при назначении украинского советника двумя годами ранее[2034]. Однако в 1932 г. Политбюро не принимало официальных решений ни по поводу украинского советника Озерского (несмотря на постановление Секретариата «внести на утверждение Политбюро»[2035], ни о «втором советнике» в Варшаве Подольском (на которого, в конечном счете, была возложена «украинская и белорусская работа». Возможно, в этом и других случаях постановления Политбюро либо являлись «беспротокольными»[2036], либо, что вероятнее, заменялись устной санкцией Сталина и Кагановича. Утверждение Политбюро торговых представителей и военных (военно-морских) атташе, входивших в состав полпредств СССР за рубежом, напротив, происходило в соответствии с четким порядком. На протяжении рассматриваемого периода, насколько удалось установить, он претерпел незначительные изменения. Представления Наркомата торговли (с 1930 г. – внешней торговли) о назначении торгпреда вносилось в ЦК и рассматривалось Секретариатом и затем Оргбюро, которое передавало свое решение на утверждение Политбюро. Этот режим рассмотрения соблюдался и в том случае, когда вопрос повестки дня ПБ формулировался как «предложение т. Микояна» или «вопросы Наркомвнешторга»[2037]. В отличие от НКИД, руководителям внешнеторгового ведомства при определении кандидата в торгпреды приходилось учитывать интересы и позицию множества учреждений – ВСНХ, наркоматов, главков, акционерных обществ, что сказывалось и на взаимоотношениях сотрудников торгпредств и зарубежных представителей экспортно-импортных объединений[2038] и, вероятно, способствовало сравнительно частой замене торгпредов. Как правило, она не была связана с обвинениями в злоупотреблении служебным положением (такого рода претензии, предъявлялись торгпреду в Литве Галанину, в Финляндии – Ерзинкяну, в Польше – Климохину). В декабре 1929 г. Политбюро утвердило обширное постановление «О реорганизации внешнеторгового аппарата в Европе», которым, в частности, предписывалось «ликвидировать торгпредства СССР в Латвии, Эстонии, Польше, Литве, Финляндии, Дании, Норвегии и Швеции и организовать вместо них институт торговых агентов при соответствующих полпредствах СССР, а торгпредства во Франции, Англии, Италии, Чехо-Словакии и других странах Европы превратить в филиал берлинского торгпредства с максимальным сокращением штатов, допустив, однако, сохранение за ними названия торгпредств»[2039]. Эти меры были реализованы лишь отчасти. Торгпредство в Праге вошло в систему «Берлинского центра», однако отдельные представительства в странах Балтии и Скандинавии были сохранены и руководить ими продолжали торгпреды, а не «торговые агенты». Прохождение кандидатур в торгпреды в ЦК происходило, насколько удалось установить, без существенных затруднений[2040]. Во всяком случае, разногласия относительно кандидатов, изредка возникавшие в структурах ЦК ВКП(б), не достигали Политбюро[2041], которое всегда утверждало торгпредов «в бесспорном порядке» – опросом. На протяжении 1929–1931 гг. центральными партийными органами было принято несколько постановлений, требовавших ужесточения кадрового отбора при назначениях на работу за границей сотрудников НКВТ и ВСНХ СССР. При этом была разработана система согласований, предусматривавшая участие в этой процедуре не только соответствующих структур Наркомвнешторга и ВСНХ, аппарата ЦК ВКП(б), но, например, и различных промышленных объединений[2042]. В конце 20-х – первой половине 30-х гг. Советский Союз располагал полномочными и торговыми представителями во всех западных соседних государствах, за исключением Румынии (где советские представительства были открыты осенью 1934 г.) Иначе обстояло дело с военными атташе.

К концу 20-х гг. Москва имела в Восточной Европе лишь трех таких представителей – атташе в государствах Прибалтики (с местом постоянного пребывания в Риге), в Финляндии и Польше. В 1928 г. после вынужденного отзыва Ф.П. Судакова из Риги, официальные военные связи между СССР и Латвией были прерваны и после длительного взаимного зондирования, были восстановлены лишь на рубеже 1933–1934 гг.[2043]. В 1928–1931 гг. Москва назначала «военного атташе при ПП СССР в Прибалтике» (Литва и Эстония)[2044], с 1931 г. PBC СССР имел отдельного представителя в ранге атташе в каждой из этих стран. Деятельность военных атташе (порой – строевых командиров) соединяла выполнение представительских функций с напряженной информационной работой, нередко переходящей в нелегальную[2045]. После провала в 1931 г. заместителя военного атташе в Польше Политбюро специальным решением констатировало «грубое нарушение» «директивы ЦК о запрещении представителям СССР за границей заниматься не входящими в их официальные обязанности делами» и внесло «разъяснение»: «военные атташе являются представителями PBC СССР, а не 4-го Управления»[2046]. Несколькими неделями ранее нарком по военным и морским делам направил военным атташе письмо, в котором выразил неудовлетворенность их работой, «что в значительной степени объясняется отсутствием твердо установленной системы в подборе кандидатов на должности по линии военных атташе». Начальник IV Управления Штаба РККА (в ведении Управления находился и Отдел внешних сношений PBC СССР) признавал, что «выбор кандидатов и назначение проводятся в большинстве случаев в спешном порядке», «большинство назначенных атташе весьма слабо владеют соответствующими иностранными языками и неудовлетворительно знакомы с политической обстановкой страны и армией», отчего от полугода до года у вновь назначенных военных представителей уходит на овладение «первоначальными навыками» и «элементарными сведениями»[2047]. Фактически выбор кандидата проводился военным ведомством: инициатива выдвижения кандидатуры принадлежала IV Управлению, она согласовывалась с Политическим Управлением РККА и утверждалась наркомом, от имени которого в Оргбюро ЦК ВКП(б) направлялась «просьба утвердить» в сопровождении краткой (обычно, в несколько строк) биографической справки[2048]. После вынесения решения Оргбюро оно передавалось на окончательную санкцию Политбюро.

Имеющиеся материалы позволяют полагать, что осуществлявшиеся Политбюро назначения дипломатических представителей (в особенности, полпредов) активно обсуждались НКИД с руководителями этого органа, тогда как санкционирование им решений о торгпредах, военных атташе (и их заместителях) носило преимущественно формальный характер. Тем не менее, принятие Политбюро соответствующих постановлений в значительной мере сближало фактический статус полпредов и номинально подчиненных ему торгпредов и военных атташе. Источником прерогатив не только полномочных представителей СССР, но и ответственных представителей внешнеторгового и военного наркоматов оказывалась – вопреки советским законодательным и нормативным актам – «верховная власть». Это придавало зарубежным представителям НКВиВТ/НКВТ и НКВМ/НКО дополнительную степень ведомственной самостоятельности и осложняло координирование дипломатической и внешнеэкономической работы в стране пребывания, а с другой стороны, снижало политическую значимость поста полномочного представителя. Под влиянием этих и иных обстоятельств Москва во все возрастающей мере рассматривала полпредов как уполномоченных Наркомата иностранных дел, дипломатов par exellence. Общие установки Генерального секретаря ЦК ВКП(б) и руководителей НКИД в этом отношении совпадали[2049]. Инициативность и широта взглядов старых кадров зарубежных представителей нередко граничили с апломбом и дилетантизмом[2050]. Завершение карьеры полпреда для Аросева (1933 г.) и Антонова-Овсеенко (1934 г.), которые при огромной несхожести своих личных и профессиональных качеств стремились играть самостоятельную политическую роль знаменовало закат исторического типа полпреда – «иностранного пролетарского политика» (самыми яркими представителями которого в 20-е гг. были А.А. Иоффе и Х.Г. Раковский)[2051]. На наступление новой эры «дипломатов-профессионалов» указывало и создание летом 1934 г. Дипломатической академии, заменившей существовавшие с 1930 г. годичные курсы для подготовки руководящих сотрудников НКИД[2052], – ведомство и ЦК испытывали возрастающую нужду в прилежных, лояльных и компетентных исполнителях. Разгром Наркоминдела в 1937–1939 гг. и уничтожение института полномочного представителя с введением дипломатических рангов в мае 1941 г. по-своему завершили возобладавшие в конце 20-х – начале 30-гг. тенденции во взаимоотношениях политического руководства и уполномоченных органов с зарубежными представителями Союза ССР.

Решения и комментарии

7 марта 1929 г.

6. – О полпреде в Финляндии и уполномоченном НКИД в Харькове (т. Литвинов).

а) Принять предложение НКИД об откомандировании т. Берзина в распоряжение ЦК ВКП(б) и о назначении т. Александровского уполномоченным НКИД в Харькове.

б) Вопрос о полпреде в Финляндию отложить.

Протокол № 67 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 7.3.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 729. Л. 3.

С апреля 1928 г. среди работников полпредства в Хельсинки распространились слухи о корой замене Александровского, который, якобы, добивался назначения в Прагу[2053]. После долгого отсутствия Александровский на несколько недель вернулся в Финляндию (июнь-июль 1928 г.), но к обязанностям полпреда фактически не приступил. В августе он был вызван в Москву и до конца сентября исполнял обязанности члена Коллегии НКИД. Судя по всему, отзыв Александровского был предрешен в НКИД еще в конце 1928 г.

В финской миссии в Москве Александровского считали выдвиженцем М.М. Литвинова; трудно сказать, насколько это соответствовало действительности. Одной из причин перевода Александровского в Харьков являлась распря в советской колонии между сторонниками полпреда и торгпреда С.Е. Ерзинкяна[2054] (опиравшегося на свои особые отношения с главой Наркомторга Микояном и, возможно, со Сталиным)[2055]. Шеф Центральной сыскной полиции Финляндии Эско Риекки считал единственным видимым результатом деятельности Александровского то, что тот перессорился со своими сотрудниками, с которыми обходился очень грубо (Риекки был склонен вообще отрицать наличие у него необходимых дипломату качеств)[2056]. К тому же, по сведениям чехословацкого посланника в Финляндии, личные взаимоотношения полпреда с министром иностранных дел Я. Прокопе зимой 1929 г крайне осложнились[2057]. В дипкорпусе в Москве довольствовались официальной причиной перевода Александровского: болезнь жены[2058].

Сложности с подбором кандидатуры отсрочили более чем на месяц окончательный отъезд Александровского из Хельсинки.

21 марта 1929 г.

12. – О торгпреде СССР в Польше (ПБ от 14.III.-29 г., пр. № 68, п. 15).

Утвердить решение Оргбюро от 4.III. 29 г. о назначении торгпредом в Польше т. Попова Н.В. и об освобождении от этой работы т. Лизарева A.C.

Протокол № 69 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 21.3.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 731. Л. 2.

Впервые вопрос о торгпреде в Варшаве был внесен в повестку заседания Политбюро 14 марта (со ссылкой на решение ОБ от 4 марта, предусматривавшее также назначение Лизарева членом Госторга РСФСР), но был «отложен»[2059].

Скупой на похвалы, Б.С. Стомоняков характеризовал нового торгпреда как «одного из наших авторитетнейших хозяйственников», который «производит отличное впечатление»[2060].

4 апреля 1929 г.

8. – О полпреде в Финляндии (ПБ от 28.III.-29 г., пр. № 70, п. 25) (т. Литвинов).

Назначить т. Потемкина полпредом в Финляндию.

Протокол № 71 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 4.4.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 733. Л. 2.

На протяжении марта вопрос о назначении полпреда в Хельсинки четырежды выносился на обсуждение Политбюро, однако всякий раз решение откладывалось[2061]. Решение о назначении на этот пост В.П. Потемкина вскоре было пересмотрено (см. ниже).

11 апреля 1929 г.

34. – О т.т. Майском и Потемкине (ПБ от 4.IV.-29 г., пр. № 71, п. 8 и 9).

В связи с протестом т. Сурица отменить постановление Политбюро от 4.IV.-29 г. пп. 8 и 9-й и назначить т. Майского полпредом в Финляндии с оставлением т. Потемкина в Турции.

Протокол № 72 (особый № 70) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 11.4.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 734. Л. 6.

После протеста полпреда Сурица против перевода советника полпредства в Анкаре В.П. Потемкина Коллегия НКИД на пост полпреда в Финляндии наметила кандидатуру И.М. Майского, только что утвержденного Политбюро заведующим Отделом печати[2062]. Накануне заседания Политбюро, на котором предстояло утвердить нового кандидата, член Коллегии уже сообщил в Хельсинки о намерении запросить у посланника Финляндии в Москве П. Артти агреман для Майского[2063]. Вероятно, назначение было предварительно согласовано со Сталиным и Кагановичем, что предопределило исход нового обсуждения в Политбюро этого дела.

6 июня 1929 г.

Опросом членов Политбюро

41. – О работе т. Аркадьева М.П. (ОБ от 3.VI.-29 г., пр. № 124, п. 15).

Освободить т. Аркадьева М.П. от работы советника полпредства СССР в Латвии, ввиду назначения его управляющим делами НКИД.

Протокол № 83 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 6.6.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 743. Л. 6.

Вопрос о замещении должности управляющего делами НКИД возник вследствие решения Оргбюро ЦК ВКП(б) от 12 апреля 1929 г. об «откомандировании Управделами НКИД» Моргунова в распоряжение Наркомфина СССР. Несмотря на обращение Л.М. Карахана к Секретарю ЦК А.П. Смирнову, в котором указывалось, что в наркомате нет человека, «знакомого со всеми деталями специфической работы аппарата НКИД в области административно-хозяйственной, финансовой и учетно-распорядительной» и потому способного заменить Моргунова[2064], Секретариат ЦК ВКП(б) спустя месяц подтвердил свое решение и предложил НКИД в недельный срок согласовать кандидатуру с Орграспредотделом ЦК[2065].

До решения Оргбюро, на которое в протокольной записи сделана ссылка, назначение М.П. Аркадьева по просьбе НКИД обсуждалось на заседаниях Секретариата ЦК ВКП(б) 24 и 31 мая. В итоге было решено принять предложение Наркоминдела и передать его на утверждение в Оргбюро и Политбюро[2066].

Новым советником полпредства СССР в Латвии стал Г.Я. Бежанов.

20 июня 1929 г.

Опросом членов Политбюро

48. – Просьба PBC утвердить назначение военным атташе в Финляндии т. Шнитман Л. А. (ОБ от 17.VI.-29 г., пр. № 128, п. 17).

Не возражать.

Протокол № 85 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 20.6.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 745. Л. 7.

Впервые назначение Л.А. Шнитмана атташе в Хельсинки обсуждалось по просьбе PBC на заседании Секретариата ЦК ВКП(б) 14 июня; возражений оно не встретило и дело было передано в Оргбюро и Политбюро[2067].

Предшественник Шнитмана на этом посту В.К. Путна, назначение которого состоялось в июле 1928 г., фактически исполнял свои обязанности с октября 1928 г. Летом 1928 г. советский военный атташе в Прибалтике Судаков был обвинен в шпионаже против Латвии, и, хотя официальные власти не потребовали его отзыва, оставаться в Риге он не мог и получил назначение в центральный аппарат РВС. В Москве решили не направлять в Латвию военного атташе и подумывали о назначении В.К. Путны военным атташе в Эстонии (по совместительству).

В конце 1928 г. Стомоняков и Уншлихт достигли договоренности на этот счет, но руководство НКВМ рассудило иначе[2068]. Пост военного атташе в Прибалтике был сохранен (в 1928–1933 гг. предусматривалась аккредитация атташе в Таллинне и Каунасе (с постоянным пребыванием в столице Литвы).

Возможно, одной из причин смены военных атташе в Хельсинки в 1929 г. было серьезное заболевание легких у сына Путны, требовавшее смены климата[2069].

Л.А. Шнитман оставался военным атташе в Финляндии около полутора лет. В середине июля 1930 г. Комиссия ЦКК ВКП(б) по проверке и чистке товарищей, вернувшихся в СССР с заграничной работы, рассмотрев личное дело атташе в Финляндии (судя по всему, заочно), установила, что «главным недостатком т. Шнитмана» является «неучастие» в партийно-общественной жизни. Вердикт оказался двусмысленным: комиссия сочла целесообразным его возвращение в СССР в месячный срок, а с другой стороны, не выставила принципиальных возражений против перевода Шнитмана из кандидатов в члены ВКП(б). Судя по тому, что вопрос о предоставлении агремана его преемнику был поднят лишь поздней осенью 1930 г. (а сам Шнитман был направлен в Берлин), руководство НКВМ сумело взять его под защиту[2070].

25 июля 1929 г.

Опросом членов Политбюро

40. – Предложение т. Микояна утвердить т. Немченко Н.М.[sic] торгпредом СССР в Латвии, освободив от этой работы т. Шевцова И.В. (ОБ от 22.VII.-29 г., пр. № 138, п. 18).

Принять.

Протокол № 90 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.7.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 750. Л. 6.

1 августа 1929 г.

Опросом членов Политбюро

38. – О т. Сахарове В.В. (ОБ от 29.VII.-29 г., пр. № 140, п. 8).

Утвердить т. Сахарова В.В. торгпредом СССР в Чехо-Словакии.

Протокол № 91 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 1.8.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 751. Л. 5.

После утверждения Л.П. Немченко торгпредом в Риге[2071], нарком торговли внезапно изменил свое мнение и предложил ЦК ВКП(б) назначить его торгпредом в ЧСР, а в Латвию направить В.В. Сахарова. Секретариат без промедления согласился с новым вариантом Микояна[2072], однако Политбюро не утвердило это постановление, предпочтя оставить в силе свое решение о торгпреде в Латвии и назначить торгпредом в ЧСР Сахарова.

29 августа 1929 г.

Опросом членов Политбюро

38. – О т. Свидерском А.И. (ОБ от 26.VIII.-29 г., пр. № 147, п. 6).

а) Освободить т. Свидерского А.И. от работы в Главискусстве и от должности члена коллегии НКПроса РСФСР.

б) Утвердить т. Свидерского А.И. полпредом СССР в Латвии, освободив от этой работы т. Лоренца И.Л.

Протокол № 95 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 29.8.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 755. Л. 8.

Постановка вопроса о замене полпреда в Латвии была обусловлена резко ухудшившимся состоянием здоровья полпреда И.Л. Лоренца[2073].

К началу 1929 г. ситуация в Главискусстве сложилась скандальная. 12 февраля состоялась встреча Сталина с группой украинских писателей, прибывших в Москву на неделю украинской литературы (помимо писателей И. Кулика, А. Десняка (Руденко), И. Микитенко и др. в беседе приняли участие начальник Главискусства Украины А. Петренко-Левченко, заведующий Агитпропом ЦК КП(б)У А. Хвыля и др.). Приехавшие обвинили Свидерского в великорусском, великодержавном шовинизме, хотя фактов конкретного проявления такового предъявлено не было. Поддержка партийного руководства Украины для Сталина в период борьбы с Бухариным и его сторонниками была желательна. Недовольство же либерализмом Свидерского (особенно в отношении постановок булгаковских пьес) в различных собственно российских бюрократических структурах, ответственных за художественное творчество, делало положение пользовавшегося доверием Сталина Свидерского довольно шатким.

Можно предположить, что назначение в Ригу не было случайным. Еще в 1906 г. Ленин предложил Свидерскому заняться партийной работой в Риге. В столице Лифляндии Свидерсокму довелось не только сплачивать ряды местных большевиков и редактировать подпольную газету «Борьба», но оказаться постояльцем Лифляндской губернской тюрьмы после ареста в январе 1907 г.[2074].

11 октября 1929 г.

Опросом членов Политбюро

41. – Просьба НКТорга СССР утвердить торговым представителем в Литве т. Ангарского Н.С., освободив от этой работы т. Галанина П. А. (ОБ от 10.Х.-29 г., пр. № 159, п. 14).

Не возражать.

Протокол № 102 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.10.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 762. Л. 9.

Возможно, причинами отзыва П.А. Галанина из Каунаса послужили обвинения его в недобросовестном отношении к своим обязанностям, нескромности в быту и пр. (по этим основаниям Комиссия ЦКК ВКП(б) позднее вынесла решение о нецелесообразности использования Галанина на заграничной работе)[2075].

25 октября 1929 г.

Опросом членов Политбюро

29. – Предложение НКИД и ЦК КП(б)У назначить т. Любченко Н.П. советником полпредства в Чехословакии вместо т. Калюжного Н.М. (ОБ от 22.Х.2–9 г., пр. № 163, п. 2-го).

Принять.

Протокол № 105 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.10.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 764. Л. 5.

23 ноября 1929 г.

Опросом членов Политбюро

78. – Предложение комиссии по Англии о т. Богомолове.

Утвердить т. Богомолова советником полпредства в Англии, с освобождением его от работы полпреда в Варшаве.

Протокол № 107 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.11.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 766. Л. 11.

15 декабря 1929 г.

8. – О полпреде в Польшу (т.т. Каганович, Литвинов).

Назначить полпредом СССР в Польше т. Антонова-Овсеенко.

Протокол № 109 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) 15.12.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 768. Л. 2.

5 января 1930 г.

8. – О полпреде в Литву (т.т. Литвинов, Каганович).

а) Назначить т. Петровского полпредом в Литву.

б) Вопрос о т. Коцюбинском отложить на 10 дней.

Протокол № 112 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.1.1930. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 771. Л. 1.

Одной из причин назначения А.М. Петровского в Литву стали его настоятельные просьбы о переводе из Эстонии по состоянию здоровья. Желание Петровского уехать из Эстонии окрепло после проверки инспекторами НК РКИ деятельности торгпредства, включая различные аспекты взаимодействия торгпреда и полпреда. Отношения Петровского с торгпредом Смирновым оставляли желать лучшего, и инспекторы указали на наносимый этим ущерб делу.

В письме члену Коллегии НКИД, намекая на свои заслуги в деле заключения торгового договора от 17 мая 1930 г., полпред писал, что у него опускаются руки и он мечтает об отъезде из Таллинна, «чтобы не быть свидетелем полного крушения всех тех возможностей и надежд, которые создались здесь недавно в результате моей и нашей упорной и многолетней работы»[2076]. Переводу Петровского на новое место способствовала необходимость замещения поста в Каунасе после назначения Антонова-Овсеенко полпредом в Варшаве[2077].

Накануне утверждения на Политбюро назначения Петровского в Каунас, Таллинн покинул его коллега – посланник Литвы, что превращало полпреда СССР в Эстонии в дуайена местного дипломатического корпуса. Осознавая, что исполнение советским дипломатом обязанностей дуайена лишь осложнило бы его положение в Таллинне, в Москве пожертвовали этим кажущимся преимуществом.

По свидетельству польских дипломатов, за годы работы в Талинне Петровский, столкнувшись «с неприязнью эстонцев к Советам», возросшей после путча 1 декабря 1924 г., «сумел добиться лично для себя хорошего положения в тамошних политических сферах… добился создания эстонско-советской торговой палаты, во главе которой стоял Пятс, создал вокруг этой палаты группу деятелей, поддерживающих сближение с СССР, и добился заключения торгового договора… Выезжая, господин Петровский имеет хорошую прессу»[2078].

В Каунасе Петровский, не делавший секрета из своих симпатий к польской культуре, и его жена (выпускница Варшавской консерватории певица Бирнбаум) были встречены настороженно; в литовских военных кругах возникли даже опасения, что полпред может передавать полякам полученные от них конфиденциальные сведения.

25 января 1930 г.

7. – Об Эстонии (ПБ от 15.I.-30 г., пр. № 113, п. 24). (т.т. Литвинов, Каганович)

а) […]

б) Назначить полпредом в Эстонии т. Раскольникова.

Выписки посланы: т. Литвинову – все, т.т. Горбунову, Москвину, Бубнову – б.

Протокол № 115 (особый № 113) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.1.1930. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 8. Л. 52.

Необходимость назначения полпреда в Таллинн возникла в результате перевода А.М. Петровского в Каунас[2079]. Трехнедельная пауза, предшествовавшая решению о назначении Раскольникова, была обусловлена как нехваткой подходящих кандидатов, так и затянувшимся рассмотрением Эстонией запроса на предоставление агремана. Кандидатура Ф.Ф. Раскольникова не вызвала в Таллинне особого восторга: его имя активно использовалось эстонскими коммунистами в пропагандистских целях (причем, они, по неизвестным эстонским властям причинам, считали Раскольникова погибшим от рук английских империалистов и в этом качестве вносили его имя в списки кандидатов в учредительное собрание Эстонии)[2080].

Советская сторона настояла на своей кандидатуре. Согласию эстонского правительства предоставить Раскольникову агреман способствовали представления о нем как о деятеле, пользовавшемся гораздо большим, нежели Петровский, влиянием в московских инстанциях. Новый полпред Раскольников прибыл в Таллинн 9 марта и пятью днями позже уже вручил Главе Государства Штрандману свои верительные грамоты.

Выписка Бубнову посылалась в силу того, что Раскольников, являясь членом Главреперткома, подчинялся ему как наркому просвещения РСФСР.

25 января 1930 г.

8. – О работе т. Коцюбинского (тт. Литвинов, Косиор Ст.).

Передать т. Коцюбинского в распоряжение ЦК КП(б)У.

Протокол № 115 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.1.1930. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 774. Л. 2.

30 января 1930 г.

Опросом членов Политбюро

8. – О военном атташе в Польше (ОБ от 26.1.-30 г., пр. № 17, п. 16)

Принять предложение PBC об утверждении т. Мищенко С.М. военным атташе в Польше.

Протокол № 116 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.2.1930. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 775. Л. 14.

В ноябре 1929 г. IV Управление Штаба РККА согласовало с наркомом по военным и морским делам и Политуправлением РККА кандидатуру Замилацкого на пост военного атташе в Польше; 5 декабря соответствующее ходатайство было направлено в ЦК ВКП(б). Однако, несколькими днями ранее «нарком избрал кандидатуру т. Мищенко СМ.», занимавшего в то время должность начальника и комиссара школы червонных старшин. Дело было немедленно передано в ПУР; согласование заняло более месяца, и лишь в начале января первый заместитель наркома Гамарник обратился к Кагановичу с просьбой «поставить на заседании Оргбюро ЦК ВКП(б) вопрос об утверждении военным атташе в Польше т. Мищенко С.М.»[2081].

Сведений о работе С.М. Мищенко в качестве военного атташе не обнаружено, и есть основания сомневаться в том, что она вообще была им начата. Так, в разгар «малой военной тревоги» марта 1930 г. польские военные в Варшаве вели беседы с заместителем (помощником) военного атташе Боговым (который в советской официальной переписке весны 1930 – лета 1931 гг. обычно именовался военным атташе)[2082].

25 марта 1930 г.

74. – Вопросы Наркомторга (ОБ от 23.VIII [sic].-30 г, пр. № 191, п. 4-гс).

Принять предложения Наркомторга СССР об утверждении: […]

2) Торгпредом СССР в Эстонии – т. Дедя А.А.

3) Торгпредом СССР в Финляндии – т. Давыдова З.М.

Протокол № 121 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.3.1930. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 780. Л. 16[2083].

Смена торгпредов, скорее всего, была связана с реорганизацией работы торгпредств после образования Наркомата внешней торговли. Она привела понижению статуса торгпредств в Эстонии, Латвии и Финляндии, деятельность которых была подчинена Северо-Западному Госторгу; рамки коммерческой деятельности торгпредств суживались, большую самостоятельность получили специализированные экспортно-импортные организации. Эти перемены совпали (быть может, случайно) с назначением торгпредами в Таллинне и Хельсинки А.А. Дедя (с октября 1928 г. являвшегося заместителем торгпреда в Эстонии) и З.М. Давыдов (заместитель торгпреда в Финляндии).

Терийокский отдел Центральной сыскной полиции, прослушивавший телефонные переговоры с Ленинградом и Москвой из Финляндии, отмечал, что Давыдов всеми средствами старается остаться за границей, получить хороший пост (предпочтительно в Берлине) и его весьма влиятельные московские родственники обещали ему устроить дело и призывали сохранять терпение[2084]. Возможно, в связи с этими хлопотами через полгода после назначения Давыдова торгпредом возник вопрос о его переводе на новое место, и полпред И.М. Майский обратился к Л.М. Кагановичу с просьбой об оставлении торгпреда на своем посту[2085]. Давыдов продолжал работу в Хельсинки до февраля 1931 г.

25 апреля 1930 г.

8. – О Польше (тт. Литвинов, Косиор Ст.).

а) Отклонить предложение т. Литвинова об упразднении представительства Украины в Польше.

б) Кандидатуру представителя Украины согласовать с НКИД.

Выписки посланы: тт. Литвинову, Косиору, Москвину.

Протокол № 124 (особый № 122) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.4.1930. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 8. Л. 137.

Возросшая напряженность в советско-польских отношениях в первой половине 1930 г. сочеталась с кризисным положением в полпредстве в Варшаве. Осенью 1929 г. его покинул полпред Богомолов, а в январе 1930 г. – выполнявший обязанности временного поверенного в делах СССР «украинский» советник Коцюбинский[2086]. К тому же в январе 1930 г. Оргбюро распорядилось «освободить т. Кулябко H.H. от работы 1-го секретаря Полпредства СССР в Польше, отозвав его в распоряжение НКИД»[2087]. Новый полномочный представитель СССР Антонов-Овсеенко мог опереться лишь на одного-двух ответственных сотрудников, миссия находилась в состоянии изоляции от польских общественных и политических кругов. На протяжении нескольких месяцев НКИД не мог заместить должность советника, который должен был одновременно являться представителем УССР в Польше. Кадровый голод испытывали и харьковские власти, бившиеся в авангарде «наступления социализма по всему фронту» и потому затруднявшиеся предложить Москве приемлемую кандидатуру нового советника полпредства. Эти обстоятельства накладывались на неразрешенный осенью 1929 г. конфликт между руководящими представителями ЦК КП(б)У и НКИД по поводу роли «украинской работы» в общей системе государственных взаимоотношений СССР с Польшей[2088]. Озабоченное положением на западных рубежах СССР, высшее руководство весной 1930 г. склонялось к примирительной линии в отношении Польши и сглаживанию советско-польских противоречий по украинской проблеме[2089].

По всей вероятности, Литвинов счел, что сложившаяся ситуация содержит необходимые предпосылки для того, чтобы одним ударом разрубить узел в отношениях НКИД с ЦК КП(б)У и установить полный контроль Москвы над деятельностью миссии в Варшаве и соответственно лишить харьковские инстанции важного рычага для воздействия на формирование советской внешней политики. Политбюро отвергло этот подход, однако одновременно Генеральному секретарю ЦК КП(б)У было указано на прерогативу НКИД отклонять непригодные с точки зрения этого ведомства предложения. Разрешение принципиального конфликта было отложено, на деле Харьков утратил возможность направлять в Польшу влиятельных эмиссаров, и «украинскими советниками» впредь назначались лица из московского кадрового резерва[2090].

25 мая 1930 г.

Опросом членов Политбюро

83. – О советнике полпредства СССР в Польше (ОБ от 25.V.-30 г., пр. № 200, п. 32-гс).

Принять согласованное с ЦК КП(б)У предложение об утверждении советником полпредства СССР в Польше т. Таран С.Д.

Протокол № 127 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.5.1930. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 786. Л. 13.

Решение Политбюро повторяло первый пункт постановления, принятого 21 мая на заседании Секретариата (Каганович, Молотов, Смирнов, Москвин) по представлению Орграспредотдела ЦК (Пшеницын) и НКИД (Стомоняков). Тем же постановлением С.Д. Таран был отозван из Промышленной академии. Решение Секретариата предусматривало внесение вопроса на утверждение Оргбюро (первого пункта («а») – и на утверждение Политбюро)[2091].

Оргбюро продублировало постановление Секретариата, однако это произошло уже после принятия рассматриваемого решения Политбюро (26 мая)[2092]. Ссылка в его заголовке на постановление ОБ от 25 мая выглядит необъяснимой.

14 июля 1930 г.

Опросом членов Политбюро

38. – О торгпреде СССР в Польше (ОБ от 9.VII.-30 г., пр. № 205, п. 14).

Утвердить торгпредом СССР в Польше т. Климохина С.К., освободив от этой работы т. Копылова СМ.

Протокол № 1 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.7.1930. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 789. Л. 11.

В июне кандидатура С.К. Климохина была рассмотрена и поддержана Распредотделом ЦК. В начале июля члены Оргбюро опросом освободили его от обязанностей члена правления «Центросоюза» и утвердили в качестве торгпреда в Польше (с последующим внесением вопроса в Политбюро)[2093].

28 июля 1930 г.

Опросом членов Политбюро

39/7. – Просьба ГУРККА утвердить военным атташе в Польше т. Батенина В.Н., освободив от этой работы т. Мищенко С.Н. (ОБ от 27.VII.-30 г., пр. № 5, п. 1).

Удовлетворить.

Протокол № 3 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.8.1930. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 791. Л. 13.

По невыясненным причинам в марте 1930 г. руководители военного ведомства пришли к выводу, что состоявшееся двумя месяцами ранее назначение военным атташе С.М. Мищенко себя не оправдало[2094]. Изучив рапорты начальника IV Управления Штаба РККА о перемещениях военных атташе, 26 марта «нарком приказал… в Польшу назначить тов. Батенина В.Н. – комполка и военкома 3 Верхнеудинского полка» (в этой должности Батенин, ранее аттестованный на должность заместителя начальника штаба военного округа, находился для прохождения строевого стажа). Руководитель разведслужбы Я.К. Берзин снесся с ПУР РККА, и в начале апреля 1930 г. Я.Б. Гамарник направил Секретарю ЦК ВКП(б) «отношение» с просьбой утвердить назначение Батенина[2095].

Затягивание решения ЦК о назначении в Варшаву нового военного атташе столь же труднообъяснимо, как и указание в заголовке постановления на инициативу Главного управления РККА.

10 августа 1930 г.

Опросом членов Политбюро

43/3. – Просьба НКИД утвердить первым секретарем полпредства СССР в Польше т. Юшкевича М.В. (ОБ от 6.VIII.-30, пр. № 5, п. 22).

Не возражать.

Протокол № 4 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.8.1930. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 792. Л. 14.

«Дальневосточник» по своей предыдущей специализации, Юшкевич не оправдал надежд НКИД: в качестве первого секретаря полпредства в Варшаве он оказался «слаб». Год спустя после его назначения было решено отозвать его для работы в аппарате НКИД, однако из-за кризиса с подбором советников полпредства Юшкевичу пришлось до весны 1932 г. оставаться на варшавском посту[2096].

30 сентября 1930 г.

Опросом членов Политбюро

55/25. – О работе т. Позднышева А.Н. (ОБ от 26.IХ.-30 г., пр. № 15, п. 11).

Утвердить т. Позднышева А.Н. торгпредом СССР в Латвии.

Протокол № 11 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.10.1930. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 799. Л. 15.

Причиной замены Л.П. Немченко явилось покровительство, оказанное им уполномоченному «Сельхозимпорта» В.И. Азарову. Тот подозревался в финансовых махинациях и незаконной съемке «фильмы» о сотрудниках торгпредства и полпредства («фильму» отобрали). По свидетельству полпреда А.И. Свидерского, Азаров «никаких прямых злоупотреблений в виде растрат и хищений не делал», но обеспечивал некоторым фирмам закупку их товаров по завышенным ценам. Когда в начале 1930 г. Азаров получил вызов в Москву, торгпред добился его отмены[2097]. НКИД продолжал настаивать на отзыве Азарова, он вторично был вызван в Москву. Азаров проигнорировал это распоряжение и стал «невозвращенцем». Комиссия ЦК ВКП(б) по проверке товарищей, вернувшихся в СССР с заграничной работы, рассмотрев в январе 1931 г. личное дело Немченко, запретила направлять его в будущем на заграничную работу «за оказание доверия невозвращенцу Азарову». («Дело Азарова» осенью 1930 г. вызывало особое внимание центральных партийных органов и фигурировало в специальной записке, подготовленной в ЦК ВКП(б)[2098]. Свою роль в снятии Немченко сыграла и его принадлежность к меньшевикам в 1905–1919 гг.[2099]

25 октября 1930 г.

11. – О полпреде в Ковно (тт. Литвинов, Крестинский).

Утвердить Карского полпредом в Ковно.

Протокол № 13 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.10.1930. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 801. Л. 3.

Назначение полпредом в Литву М.А. Карского вызвало возражения со стороны его предшественника. Н.Н. Крестинский, в отсутствие Стомонякова курировавший 1-й Западный отдел, разъяснил Петровскому, что с подбором кандидатуры для работы в Литве возникли сложности, отчего постановление о его переводе из Ковно в Тегеран было принято 15 октября, а о назначении Карского – десятью днями позже.

Соглашаясь с тем, что польское происхождение Карского может плохо сказаться на его работе, Крестинский подчеркивал, что в отношении нового полпреда оно является «меньшим минусом», чем в случае с Петровским: «Карский выехал из Польши в раннем детстве, а может даже и родился уже не в Польше, образование получил на юго-востоке России, там и начал свою политическую работу. Говорит он по-русски без всякого польского акцента, поедет он в Ковно без семьи [намек на негативную роль жены Петровского. – Авт.], если даже здесь в семье он говорит по-польски, чего я в точности не знаю, то там [в Ковно. – Авт.] для него вовсе не будет случая и вне дома говорить по-польски». Поэтому, полагал первый заместитель наркома, Карского можно будет выдавать за русского.

Сам заведующий 1-м Западным отделом не хотел уезжать из Москвы, ссылаясь на польское происхождение, нежелание расставаться с семьей, незнание иностранных языков. Наряду с кандидатурой Карского, на усмотрение Политбюро, были представлены еще две кандидатуры (имена этих кандидатов неизвестны, возможность назначения в Ковно Ф.Ф. Раскольникова была отвергнута еще на уровне Коллегии НКИД).

Дело заключалось не только в том, что Раскольников к этому времени не проработал и года в Таллине, а в качестве его работы[2100]. Работа же в Каунасе изначально предполагала назначение опытного дипломата.

Сделав выбор в пользу Карского, «инстанция» по существу согласилась с мнением Н.Н. Крестинского о том, что все «недостатки» этого кандидата в полпреды искупались прекрасным знанием литовской политики и польско-литовских отношений[2101].

Ввиду необходимости передачи дел новому заведующему Отделом выезд Карского пришлось отложить. В конце ноября Политбюро согласилось на время укрепить каунасское полпредство сотрудником 1 Западного отдела А.В. Фехнером и, несмотря на предостережения ОГПУ, разрешило ему выезд в Литву[2102].

25 ноября 1930 г.

Опросом членов Политбюро

35/7. – О торгпреде СССР в Чехословакии (ОБ от 27.XI.-30 г., пр. № 27, п. 1).

Утвердить торгпредом СССР в Чехословакии т. Сорокина П.С., освободив от этой работы т. Сахарова В.В.

Протокол № 17 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.12.1930. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 806. Л. 12.

21 декабря 1930 г.

Опросом членов Политбюро

53/20. – Просьба PBC СССР об утверждении т. Лепина Э.Д. атташе в Финляндии (ОБ от 20.XII.-30 г., пр. № 30, п. 16-гс).

Удовлетворить.

Протокол № 21 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.12.1930. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 808. Л. 14.

Почти беспрецедентная быстрота, с которой в аппарате ЦК произошло утверждение Лепина на должность военного атташе, может быть объяснена не только его впечатляющей биографией: рабочий, солдат, офицер, красногвардеец. Являясь на протяжении предыдущих пяти лет командиром и комиссаром XIII корпуса, ко времени назначения он уже состоял в распоряжении IV Управления Штаба РККА[2103]. Скорее всего, решение о его назначении уже было ранее оговорено с политическим руководством, и обращение в Оргбюро ЦК военного ведомства имело формальный характер. Тремя неделями ранее полпред в Хельсинки просил Центр сообщить, «запрошен ли агреман для нового военного атташе т. Лепина»[2104].

7 января 1931 г.

5. – О секретаре полпредства СССР во Франции и советниках полпредств СССР в Италии и Латвии.

Отложить на 10.1.1931.

Протокол № 22 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 7.1.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 809. Л. 2.

26 декабря 1930 г. этот вопрос был внесен НКИД на рассмотрение Оргбюро ЦК ВКП(б), которое согласилось с предложением назначить советником полпредства в Латвии А.Ф. Ульянова[2105]. Что явилось причиной откладывания окончательного решения – неизвестно (возможно, формальная увязка нескольких вопросов в обращении НКИД: при положительном решении вопроса о назначении Ульянова тремя днями позже[2106] вопрос о советнике в полпредстве во Франции вновь был отложен).

7 января 1931.

Опросом членов Политбюро

59/59. – Предложение Наркомвнешторга утвердить торгпредом СССР в Финляндии т. Стоковского М.Л., освободив от этой обязанности т. Давыдова З.М. (ОБ от 5.1.-31 г., пр. № 31, п. 12-гс).

Принять.

Протокол № 22 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 7.1.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 809. Л. 19.

10 января 1931 г.

Решение Политбюро

1/2. – О секретаре полпредства СССР во Франции и советниках полпредств в Италии и Латвии (ПБ от 7.I. -31, пр. № 22, п. 5). (тт. Крестинский, Каганович).

[…]

в) советником полпредства в Латвии утвердить т. Ульянова.

Протокол № 23 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.1.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 810. Л. 8.

15 февраля 1931 г.

Опросом членов Политбюро

72/72. – Предложение НКВнешторга утвердить торгпредом СССР в Эстонии т. Клингер Г.К., освободив от этой работы т. Дедя (ОБ от 15.II.-31 г., пр. № 39, п. 36-гс).

Утвердить.

Протокол № 26 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.2.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 813. Л. 19.

5 июля 1931 г.

Опросом членов Политбюро

68/34. – Предложение Наркомвоенмора утвердить военным атташе т. Мазалова A.A. в Эстонии и т. Реутского Д. А. в Литве (ОБ от 2.VII.-31 г., пр. № 64, п. 5-гс).

Принять.

Протокол № 47 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.7.1931 – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 834. Л. 13.

С конца 1928 г. СССР имел одного военного атташе для Эстонии и Литвы. Назначение отдельного военного атташе в Ковно должно было послужить своеобразной компенсацией за отказ от углубления отношений (прежде всего, в военно-политической сфере), на котором с начала 1931 г. настаивала литовская сторона. Решение было принято в Москве в середине февраля, о чем полпред немедленно сообщил министру иностранных дел Литвы Д. Зауниусу[2107]. Предполагалось, что атташе в Прибалтике Курдюмов сохранит за собой пост военного атташе в Эстонии, а в Литву будет дополнительно назначен представитель PBC СССР.

Прошло почти полгода, прежде чем 4 августа советский военный атташе Реутский был представлен в МИД и военном ведомстве Литвы[2108]. Промедление с назначением военного атташе было непонятно советским дипломатам. В июне 1931 г. М.А. Карский настойчиво просил обратить внимание PBC на то, что «дело начинает приобретать характер скандала», появляются различные толки и руководители армии, которые играют исключительную роль в политической жизни страны, «чувствуют себя задетыми»[2109]. Возможно, эти сигналы побудили московские инстанции более не откладывать принятия соответствующего решения. Выбор пал на Мазалова, очевидно, в силу того, что с 1926 г. он работал в штабе Белорусского военного округа.

19 июля 1931 г.

Опросом членов Политбюро

38/24. – О торгпреде в Персию.

1) Во изменение постановления Политбюро от 30.VI.-31 г. удовлетворить просьбу т. Позднышева и оставить его торгпредом в Латвии. […]

Протокол № 50 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 20.7.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 837. Л. 8.

Рассматриваемым постановлением пересматривалось решение 30 июня, проведенное опросом членов Политбюро, о назначении торгпредом СССР в Персии Позднышева, а торгпредом в Латвии – Шевцова (в 1928–1929 гг. уже занимавшего этот пост), «отозвав его из Средней Азии»[2110]. В отличие от июньского решения, новое постановление не содержало ссылки на предварительное одобрение Оргбюро. Мотивы обращения А.Н. Позднышева (и причины согласия с ним «инстанции») неизвестны. В итоге кадровой рокировки не произошло (торгпредом в Тегеране был назначен Шевцов).

21 января 1932 г.

Опросом членов Политбюро

?9/11. – О военных атташе в Польше и Финляндии (т. Ворошилов).

Утвердить т. Лепина военным атташе в Польшу и т. Яковлева – военным атташе в Финляндию.

Протокол № 85 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 23.1.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 869. Л. 11.

К моменту назначения на эту должность Яковлев был адъюнктом Военной академии им. М.В. Фрунзе. Финские власти предоставили агреман А.А. Яковлеву 16 февраля; новый атташе прибыл в Хельсинки в начале марта 1932 г.[2111]

8 марта 1932 г.

5. – О советнике полпредства в Польше (т. Крестинский).

Назначить т. Подольского Б. советником полпредства в Польше.

Протокол № 91 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 8.3.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 875. Л. 2.

По завершении сезона дипломатических каникул 1931 г. полпредство в Польше вновь оказалось в тисках кадровой проблемы. Советник С.Д. Таран в начале октября был отозван в Харьков, где «признали, что он недостаточно силен как для общей, так и для специально украинской работы»[2112]. Одновременно белорусские власти назначили («избрали») второго советника полпредства Ф.А. Бровковича председателем Гомельского горисполкома, и с октября 1931 г., он с нетерпением ждал разрешения покинуть Варшаву; в феврале 1932 г. его пришлось отпустить. Спешно выехавший в июле 1931 г. в СССР военный атташе Боговой вернуться в Польшу никак не мог[2113], осенью в Лондон отбыл заведующий бюро печати Толоконский. «В момент чрезвычайно ответственный, когда надо и когда как раз возможно развить нашу дипломатическую работу в Польше, мы ослабили настолько наше полпредство, – укорял В.А. Антонов-Овсеенко руководителей НКИД и ЦК ВКП(б), – что лишаем его обоих советников, завед[ующего] бюро печати и все тянем с присылкой военного атташе. Сверх того, вместо двух опытных журналистов – Ковальского и Братина – один «молодой» Зейферт»[2114]. Эта ситуация возникла во многом из-за сложностей в переговорах НКИД с ЦК КП(б)У, ЦК КП(б)Б и ЦК ВКП(б).

На рубеже 1931–1932 гг. харьковские власти и Коллегия НКИД приняли согласованное решение назначить советником полпредства Ю.И. Озерского. «В Распредотделе ЦК никаких возражений против т. Озерского не выдвигают, – рассказывал Крестинский полпреду в середине января, – но в то же время не решают опросом, как это делается в бесспорных случаях, а поставили вопрос на повестку заседания. Одни раз до этого вопроса не дошли, в следующем заседании Секретариата, вероятно, вопрос будет решен». Действительно, 21 января Секретариат ЦК постановил: кандидатуру Озерского утвердить и «внести на утверждение Политбюро»[2115]. Однако, несколькими днями позднее, после того как уполномоченный НКИД в Харькове Бродовский сообщил, что «ЦК КП(б)У поддерживает кандидатуру тов. Подольского на пост советника в Варшавском полпредстве, замещаемый НКИД по соглашению с правительством УССР», Н.Н. Крестинский обратился к заведующему Отделом ЦК с просьбой пересмотреть решение Секретариата и утвердить постановление Коллегии о назначении вместо Озерского этого кандидата[2116].

Б.Г. Подольский попал в поле внимания НКИД, в качестве возможного кандидата в советники, несколькими месяцами ранее, после того, как «товарищи белорусы уже в течение целого года не могли назвать кандидата» второго советника, назначаемого «по обычаю» «из кандидатов, выдвинутых правительством БССР». В январе НКИД решил заполнить вакансию, образовавшуюся с отзывом Бровковича, «наркоминдельским работником, независимо от его национальной принадлежности». Выбор пал на Подольского, вернувшегося в начале января в Москву после пятнадцати месяцев пребывания в роли первого секретаря полпредства в Японии. «Т. Подольскому 35-й год, он – рабочий-металлист, но с самого начала революции на военной, а потом на советской работе. Был когда-то наркомпродчиком, затем работал в ведомстве юстиции, последняя работа по этой линии – член Коллегии Наркомюста Украины. Из Наркомюста т. Подольский пошел на курсы Марксизма при Комакадемии в Москве, закончил их и был уже намечен в члены Президиума ЦКК и члены Коллегии НК РКИ Украины, но в это время подоспело открытие первых трехмесячных курсов ответственных работников при НКИД, т. Подольский был взят на эти курсы и кончил их к июле 1930 г.» На первого заместителя наркома «он произвел впечатление вполне грамотного и интеллигентного человека и достаточно крупного политика». «В глубине души, – писал Крестинский Антонову-Овсеенко в начале 1932 г., – должен Вам признаться, что как политик он на меня произвел лучшее впечатление, чем бывший у меня за пару дней перед тем т. Озерский»[2117]. В январе 1932 г. аппарат ЦК «очень хотел» сохранить Подольского в системе НКИД.

Однако, когда, спустя несколько недель, в руководстве НКИД возникла новая комбинация – вместо двух советников от УССР и БССР направить в Варшаву Б.Г. Подольского, – обстановка переменилась. 2 марта секретариат отклонил просьбу ЦК КП(б)У и НКИД о его утверждении советником полпредства, назначив вместо этого заведующим сектором Распредотдела. Первый заместитель наркома немедленно опротестовал это решение и призвал полпреда «в свою очередь, написать тт. Кагановичу и Сталину и просить их защитить в этом вопросе наши и Ваши интересы»[2118]. В апелляции к Секретарям ЦК Крестинский подробно изложил крайнюю затруднительность сложившегося положения и призвал отменить постановление от 2 марта, предупредив: «Если Оргбюро или Политбюро не поставят [вопроса. – Авт.] о посылке т. Подольского в Варшаву, мы еще на долгое время останемся там без советника». «Так как вопрос о назначении советника в Варшаву все равно идет в Политбюро на утверждение и так как замещение должности советника в Варшаву является чрезвычайно срочным вопросом, – заканчивал Крестинский свое обращение к Кагановичу, – то м[ожет] б[ыть], Вы признаете более целесообразным поставить этот вопрос прямо в Политбюро»[2119].

Предложение Крестинского было принято, и на ближайшем заседании Политбюро удовлетворило пожелание НКИД, отменив недавнее постановление Секретариата ЦК ВКП(б).

26 марта 1932 г

Опросом членов Политбюро

43/6. – Во изменение постановления Политбюро от 8.III.-32 г. удовлетворить просьбу т. Килевица и назначить его торгпредом не в Норвегии, а в Чехословакии.

Протокол № 94 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 1.4.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 878. Л. 10.

8 мая 1932 г.

Опросом членов Политбюро

63/31. – О торгпреде СССР в Литве (ОБ от 3.V.-32 г., пр. № 106, п. 7).

Утвердить тов. Кушнера П.И. торгпредом СССР в Литве, освободив от этой работы тов. Ангарского.

Протокол № 99 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 8.5.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 883. Л. 13.

С 1921 г. Кушнер преподавал в Коммунистическом университете им. Я.М. Свердлова. Он был «фактическим создателем характерной для 1920-х гг. учебной дисциплины – истории развития общественных форм». Написанный им «Очерк развития общественных форм» с 1924 по 1929 г. выдержал 7 изданий. В начале 1930-х гг. его работы подверглись острой критике со стороны радикальных марксистов за недооценку классового расслоения киргизов, отрицание теории первобытного коммунизма. Он удостоился ярлыка эпигона буржуазных и социал-фашистских авторов[2120].

27 сентября 1932 г.

Опросом членов Политбюро

71/59. – Вопросы Наркомвнешторга (ОБ от 15.IX.-32 г., пр. № 127, п. 18).

Утвердить:

[…]

б) т. Клингера М.К. – торгпредом СССР в Норвегии, освободив его от работы торгпреда СССР в Эстонии;

в) т. Гаврилова Н.В. – торгпредом СССР в Эстонии, освободив его от работы зам. пред. правления Амторга;

[…]

Протокол № 117 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 27.9.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 901. Л. 14–15.

Г.К. Клингер пробыл на посту торгпреда СССР в Эстонии около семи месяцев, его преемник Н.В. Гаврилов – около года (в октябре 1933 г. его сменил В.И. Парушин)[2121].

14 ноября 1932 г.

Опросом членов Политбюро

26/8. – О военном атташе в Литве.

Утвердить военным атташе в Литве т. Семенова H.A.

Протокол № 123 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.11.1932 – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 907. Л. 8.

7 декабря 1932 г.

Опросом членов Политбюро

33/27. – О Финляндии.

Назначить полпредом в Финляндии т. Б.Е. Штейна.

Протокол № 125 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 10.12.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 910. Л. 9.

8 конце августа 1932 г. советский полпред в Финляндии И.М. Майский обратился к руководству НКИД с просьбой предоставить ему отпуск с 20 сентября. Уже в сентябре в Хельсинки появились слухи о предстоящей смене полпреда, вслед за ними – сообщения в финской прессе о возможности назначения на этот пост заведующего 1-м Западным отделом Н.Я. Райвида (в прошлом советник полпредства в Стокгольме, он владел шведским языком). Временный поверенный в делах Поздняков полагал, что тем самым финны пытаются «направить наше мнение на определенную кандидатуру»[2122].

30 сентября 1932 г. И.М. Майский вручил президенту Финляндии П.Э. Свинхувуду отзывные грамоты, однако вопрос о его преемнике оставался открытым еще свыше двух месяцев.

Б.Е. Штейн приехал в Хельсинки 9 января, а 11-го вручил верительные грамоты. За Штейном сохранился пост генерального секретаря советской делегации в подготовительной комиссии Конференции по разоружению, который он занял в бытность заведующим Отделом международных вопросов НКИД в 1931 г.[2123]

8 декабря 1932 г.

Опросом членов Политбюро

53/47. – О тов. Аросеве.

Утвердить просьбу т. Аросева об освобождении его от работы полпреда в Чехословакии и направить его по приезде в распоряжение ЦК ВКП(б).

Протокол № 125 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 10.12.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 910. Л. 12.

Решение Политбюро открывало последнюю главу в усилиях руководителей НКИД, ОГПУ, партийных сотрудников в пражском полпредстве, ЦК ВКП(б) (и даже ЦК КПЧ) сместить А.Я. Аросева с поста полномочного представителя СССР в Чехословакии или вообще пресечь его дипломатическую карьеру. Деятельность полпреда, порождавшая впечатление, что Советы «считают нынешние правящие круги отживающими свой век, и поэтому Аросев ищет, где те люди завтрашнего дня», вызывала недовольство и у Града[2124]. «Недавно, я был у Кагановича, – писал в ноябре 1932 г. Аросев старому другу. – И мы условились с ним, что я пишу просьбу об отозвании меня из Праги, а М.М. [Литвинов. – Авт.] и Крестинский берут обратно то, что они писали в ПБ»[2125].

После принятия Политбюро постановления об его отзыве Аросев продолжал оттягивать отъезд. Наконец, 24 апреля он простился с министром иностранных дел ЧСР и в первой декаде мая выехал из Праги в Москву (через Париж).

Пребывание «пролетарского иностранного политика» «в распоряжении ЦК ВКП(б)» затянулось. На рубеже февраля-марта 1934 г. он получил аудиенцию у Генерального секретаря ЦК ВКП(б) (вероятно, в попытке добиться новой ответственной работы за рубежом). Защищаясь от обвинения во враждебном отношении к «украинским» советникам полпредства, Аросев задел и своего преемника в Праге: «Они держались как полпреды Украины параллельно с полпредом СССР и независимо от него. Тогдашний уполномоченный НКИД на Украине т. Александровский… поддерживал их в этом»[2126].

3 марта 1933 г.

Опросом членов Политбюро

37/13. – Вопросы Наркомвнешторга (ОБ от 28.II.-33 г., пр. № 141, п. 69-гс).

Удовлетворить просьбу Наркомвнешторга об утверждении: т. Непомнящего Л.Л. – торгпредом СССР в Финляндии, освободив от этой работы т. Стаковского.

[…]

Протокол № 132 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 8.3.1933. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 917. Л. 10.

Скорее всего, основанием отзыва торгпреда Стаковского (Стоковского) стало состояние его здоровья (в ноябре 1932 г. он заболел тяжелой формой плеврита)[2127].

16 марта 1933 г.

Опросом членов Политбюро

63/45. – О полпреде в Чехословакии.

Назначить полпредом в Чехословакии т. Александровского с освобождением его от работы советника в Берлине.

Протокол № 133 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 20.3.1933. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 918. Л. 16.

17 июня, всего через неделю после официального акта об установлении полных дипломатических отношений между СССР и Чехословакией, Александровский вручил заместителю министра иностранных дел верительное письмо. В следующем месяце для вручения верительных грамот полпред предстал перед президентом Т.Г. Масариком, к которому обратился с речью на чешском языке. В августе он был тепло принят Э. Бенешем, с которым они «говорили по-русски с примесью чешского» (Александровский быстро приобрел, по его словам, репутацию «первого среди иностранных посланников, в том числе первого Полпреда СССР, дающего себе труд по-серьезному изучить чешский язык, культуру и историю»)[2128].

19 марта 1933 г.

Опросом членов Политбюро

103/86. – Вопросы НКИД (ОБ от 2.III.-33 г., пр. № 140, п. 20-гс).

Удовлетворить просьбу НКИД об утверждении:

[…]

2. т. Николаева Б.Н. – первым секретарем полпредства СССР в Польше.

Протокол № 133 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 20.3.1933. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 918. Л. 22.

29 апреля 1933 г.

Опросом членов Политбюро

37/24. – О торгпреде СССР в Латвии (ОБ от 27.IV.-33 г., пр. № 146, п. 27-гс).

Утвердить тов. Фридштейн С.И. торгпредом СССР в Латвию, освободив его от обязанностей зам. председателя «Союзпромэкспорта».

Протокол № 137 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 10.5.1933. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 922. Л. 10.

29 апреля 1933 г.

Опросом членов Политбюро

38/25. – О торгпреде СССР в Дании (ОБ от 27.IV.-33 г., пр. № 146, п. 26-гс.)

Утвердить тов. Позднышева торгпредом СССР в Данию, освободив его от обязанности торгпреда в Латвии.

Протокол № 137 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 10.5.1933. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 922. Л. 10.

14 мая 1933 г.

Опросом членов Политбюро

85/64. – О перемещениях по НКИД.

а) Полпредом в Латвию назначить т. Н.А. Семашко.

б) Полпреда в Дании Кобецкого перевести уполномоченным НКИД в Тифлис, а на его место в Данию перевести из Эстонии т. Раскольникова.

в) Вопросы о полпреде в Эстонии и генконсула в Шанхае отложить.

Протокол № 138 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 1.6.1933. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 923. Л. 13.

Вопрос о назначении нового полпреда СССР в Риге возник в связи с кончиной 10 мая 1933 г. А.И. Свидерского. Решение о назначении Семашко не было выполнено, вопрос о замещении вакансии оставался открытым несколько месяцев[2129]. Остается неясным, была ли допущена при передаче инициалов при фамилии Семашко ошибка или нет. Если речь идет именно о Н.А. Семашко, то неизбежно возникает вопрос, чем было обусловлено назначение на очень важный в складывавшейся в тот момент внешнеполитической ситуации пост (и с учетом проведения советской дипломатией очередной сложной внешнеполитической акции с подписанием протокола об определении агрессии) человека, бывшего до 1930 г. наркомом здравоохранения РСФСР, а с 1930 г. являвшегося главным редактором Большой медицинской энциклопедии. Можно предположить, что в действительности речь шла об Адаме Яковлевиче Семашко, в середине 1920-х гг. занимавшем пост первого секретаря полпредства в Латвии и в начале 1930-х гг. занимавшегося научной работой.

Новый полпред Бродовский прибыл в Ригу 24 октября 1933 г. Решение о переводе Ф.Ф. Раскольникова из Таллинна, судя по всему, было принято еще в апреле. При посещении полпредства 23 апреля 1933 г. посланник в СССР Ю. Сельямаа (вскоре возглавивший МИД) сообщил Раскольникову, что частным образом слышал в Москве о его готовящемся переводе в Копенгаген[2130]. Поиски кандидатуры полпреда в Эстонии заняли продолжительное время, и Раскольников оставался в Таллинне до сентября 1933 г. (лишь 20 января 1934 г. НКИД запросил агреман для А.М. Устинова[2131]). Официальные проводы Раскольникова в Таллинне прошли «сдержанно и даже немного прохладно»[2132].

13 июля 1933 г.

Опросом членов Политбюро

72/63. – О советнике полпредства в Чехо-Словакии.

Назначить советником т. Ильина-Женевского.

Протокол № 141 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.7.1933. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 926. Л 16.

5 августа 1933 г.

Опросом членов Политбюро.

55/41. – О военном атташе в Финляндии и помощнике военного атташе в Японии.

а) Утвердить военным атташе в Финляндии т. Иванова П.И., освободив от этой работы т. Яковлева A.A.

[…]

Протокол № 143 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.8.1933. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 928. Л. 14.

Одной из причин снятия Яковлева могли послужить допущенные им «провалы», хотя громкие аресты резидентуры Разведупра в Финляндии произошли уже после его ухода с поста военного атташе – 10 октября 1933 г. Основная вина за это была возложена на начальника пункта разведывательных переправ 4 отдела штаба Ленинградского военного округа А.Г. Утриайнена[2133]. П.И. Иванов в 1931–1933 гг. был заместителем начальника Сектора военных и военно-морских атташе при народном комиссаре по военным и морским делам и председателе РВС СССР, а ранее – помощником начальника IV отдела Разведывательного управления Штаба РККА.

23 августа 1933 г.

Опросом членов Политбюро

83/62. – О военных атташе в Польше и Литве (ОБ от 21.VIII.-33 г., пр. № 153, п. 53-гс)

Утвердить:

а) т. Семенова H.A. военным атташе в Польше, освободив от этой работы т. Лепина,

б) т. Тягунова И.П. военным атташе в Литве, освободив его от обязанностей помощника военного атташе во Франции.

Протокол № 144 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 29.8.1933. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 929. Л. 18.

Отзыв, после недолгого пребывания на посту военного атташе в Литве, Н.А. Семенова из Ковно мотивировался ухудшением состояния его здоровья. Поэтому его последующее назначение в Варшаву поставило советских дипломатов в затруднительное положение. В результате обсуждения этого дела с Ворошиловым, Стомоняков предложил полпредству в Литве разъяснить, что «лечение новыми методами, которому подвергся т. Семенов в Москве, дало неожиданно быстрые результаты и он, став вновь работоспособным, получил новое назначение на вакантный пост в Варшаве, поскольку пост в Ковно был уже занят т. Тягуновым»[2134].

Как явствует из протокола Политбюро, это объяснение противоречило истине (был ли пост атташе в Варшаве вакантен не установлено; отзыв предшественника Семенова Политбюро не утверждало). В польском Главном Штабе, однако, считали, что перевод Семенова из Ковно, действительно, «находится в тесной связи с каким-то внутренним заболеванием, которое его крайне измучило и состарило»[2135]. В Варшаву Семенов прибыл спустя четыре месяца после решения Политбюро (15 декабря 1933 г.) Польские военные, отдавая должное послужному списку нового атташе, скептически оценивали его военные знания и крайне низко – личные качества и культуру поведения. Впрочем, рекомендации Семенова руководству НКВМ относительно развития военных контактов с польским офицерским корпусом свидетельствуют о профессиональном понимании им функций военного атташе[2136].

26 сентября 1933 г.

Опросом членов Политбюро

132/95. – О полпреде в Латвии.

Утвердить полпредом в Латвию т. Бродовского.

Протокол № 146 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 1.10.1933. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 931. Л. 25.

19 февраля 1934 г.

Опросом членов Политбюро

111/91. – О помощнике военного атташе в Польше.

Утвердить помощником военного атташе (по авиации) в Польше т. Барабанова В.П.

Протокол № 1 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 20.2.1934. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 939. Л. 22.

14 марта 1934 г.

Опросом членов Политбюро

102/82. – О торгпредах СССР в Норвегии и Литве (ОБ от 11.III.-34 г., пр. [нрзб.], п. 13-гс)

Утвердить: а) т. Кушнера П.И. торгпредом СССР в Норвегии, освободив его от работы торгпреда СССР в Литве.

б) т. Самарина А.М. торгпредом СССР в Литве.

Протокол № 3 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 20.3.1934. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 941. Л. 24.

26 марта 1934 г.

Опросом членов Политбюро

69/45. – О посольстве СССР в Варшаве.

Превратить нашу дипломатическую миссию в Варшаве в посольство с назначением туда послом т. Давтяна.

Протокол № 4 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 29.3.1934. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 942. Л. 13.

Перевод В.А. Антонова-Овсеенко на работу в Советском Союзе соответствовал как его давнему желанию, так и перемене вектора развития отношений СССР с Польшей. Москва разочаровалась в перспективах сближения с Варшавой, чего, невзирая на исходившие от Литвинова и его коллег упреки в излишней самостоятельности и доверчивости к полякам, с конца 1930 г. всеми силами добивался Антонов-Овсеенко.

О предстоящей смене полпреда в Варшаве польская сторона была неофициально проинформирована во время визита Ю. Бека в Москву (один из сопровождавших министра журналистов «вдруг заявил» корреспонденту ТАСС в Польше, «что Антонов не будет назначен амбасадором, что он это слышал с советской стороны, а не с польской»[2137]. В конце февраля эти сведения были запущены в европейскую печать со ссылкой на «дипломатический обычай, что в случае повышения представительств сменяются их руководители» (представителя Польши в Москве это, однако, не коснулось); при этом высказывалось предположение, что первым советским послом в Польше может стать Б.С. Стомоняков[2138]. Несколькими месяцами ранее среди дипломатов в Москве «усиленно муссировались» слухи о назначении послом в Польшу К. Радека. Его появление 7 ноября на устроенной для дипломатического корпуса трибуне на Красной площади было истолковано, по свидетельству японского дипломата, «как знак того, что уже состоялось назначение Радека в Варшаву, еще не опубликованное в печати»[2139]. Москва, однако, предпочла видным политическим фигурам дипломата второго эшелона, обладавшего, большим опытом представительства СССР за рубежом, знанием европейской действительности, исполнительностью.

27 марта 1934 г. первый заместитель наркома иностранных дел, сообщив посланнику Ю. Лукасевичу об окончательном согласии на возведение миссий Польши в Москве и СССР в Варшаве в ранг посольств[2140], запросил агреман для Я.Х. Давтяна и вручил его биографическую справку. Агреман был безотлагательно предоставлен, и 5 апреля назначение Давтяна было обнародовано. Одновременно проправительственный «Утренний курьер» открыл кампанию прощания с отбывающим полпредом: «Всесторонне образованный, искренне интересующийся проявлениями культурной жизни, полный оптимизма, честный политик, г-н Овсеенко сыграл положительную роль»[2141]. Добрая воля, такт, масштаб личности Антонова-Овсеенко отмечались почти всеми средствами массовой информации Польши[2142]. Близкий к миссии СССР орган еврейских кругов приоткрыл завесу над политическими причинами смены полпреда: «…Он пытался все понять и во многом убедить слишком подозрительных спецов Наркоминдела. Обстоятельства, при которых был заключен польско-германский пакт, усилили в Москве позицию скептиков, что, несомненно, повлекло за собой ускорение ухода советского посланника, которого заместил уже в ранге посла профессиональный дипломат»[2143].

10 апреля 1934 г. Опросом членов Политбюро

142/124. – О торгпреде СССР в Польше (ОБ от 2.IV.-34 г., пр. № 5, п. 34-г).

Утвердить торгпредом СССР в Польше Тамарина А.М., освободив от этой работы Абеля А.К.

Протокол № 5 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.4.1934. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 943 Л. 32.

9 мая 1934 г.

Опросом членов Политбюро

43/27. – О торгпреде СССР в Латвии (ОБ от 5.V.-34 г., пр. № 7, п. 109-гс)

Освободить т. Фридштейна С.И. от работы торгпреда в Латвии, утвердив вместо него Левенсон Т.М.

Протокол № 7 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 26.5.1934. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 945. Л. 11.

28 мая Политбюро отменило свое решение в отношении Т.М. Левенсон, не приняв вместе с тем нового решения о назначении на этот пост[2144]. Два месяца спустя на должность торгпреда в Риге был назначен А.Ф. Ульянов[2145].

Отзыв Фридштейна, возможно, был одной из обычных мер ротации торгпредских кадров (в 30-е гг. редко кто из его коллег задерживался в одной стране более года). Однако в данном случае, вероятно, учитывались политические обстоятельства. С начала 1934 г. в НКИД и НКВМ накапливалась информация о возможности государственного переворота в Риге, в результате которого к власти могли придти националисты (под ними понимались не столько бергисты, сколько сторонники К. Ульманиса). Экономические отношения СССР и Латвии переживали спад, товарооборот по сравнению с началом 30-х гг. сократился в несколько раз. Размещение значительных советских заказов вызывало недовольство националистических кругов, поскольку они доставались в основном представителям еврейского и немецкого капитала, державшим в своих руках промышленность и торговлю. В начале 1934 г. «национальный вопрос» при размещении заказов «приобрел большое политическое значение»[2146], но связи с латышскими деловыми кругами у торгпредства отсутствовали. Такое положение не могло устраивать Москву, предпринимавшую в это время попытки переломить в свою пользу ситуацию в Прибалтике[2147].

Перечень договоров, конвенций и соглашений, заключенных СССР с Латвией, Литвой, Польшей, Румынией, Финляндией, Чехословакиейи Эстониейв 1929 – июне 1934 гг.[2148]

Перечень публикуемых решений Политбюро ЦК ВКП(б)

Указатель содержит даты и названия постановлений ПБ ЦК ВКП(б), посвященных отношениям СССР с Латвией, Литвой, Польшей, Румынией, Финляндией, Чехословакией и Эстонией. Перечисленные решения опубликованы в разделах 1–3. Постановления о назначении и освобождении от должности зарубежных представителей СССР, а также о составе и структуре внешнеполитических органов и др. в перечисленные не внесены. Это обусловлено его построением как путеводителя по двусторонним отношениям СССР с каждым из западных соседних государств (решения Политбюро об участии СССР в региональных конференциях и о переговорах о многостороннем Московском протоколе выделены в отдельную группу). Внутри рубрик постановления перечислены в хронологическом порядке (в скобках указаны соответствующие разделы настоящей работы).

Латвия

14.3.1929. «О латышах» (1)

30.5.1929. «О Латвии» (1)

27.6.1929. «О процессе сотрудника Латвийской миссии» (1)

27.4.1930. «Об издании журнала в Риге» (1)

10.5.1931. «О морском празднестве в Латвии» (1)

10.9.1931. «О Латвии» (1)

26.9.1931. «Об импорте из Латвии» (1)

30.9.1931. «Об измышлениях рижской и финской печати» (1)

20.10.1931. «О Латвии» (1)

23.12.1931. «О Латвии» (1)

28.1.1932. «О Латвии» (1)

1.2.1932. «О Латвии» (1)

23.4.1932. «О продлении торгового договора с Латвией» (1)

11.6.1932. «Предложение т. Стомонякова» (1)

16.8.1932. «О торговых переговорах с Латвией» (1)

25.8.1932. «О желдорконференции в Латвии» (1)

16.9.1932. «О заключении нового торгового соглашения с Латвией» (1)

9.5.12933. «Об экскурсии студентов Латвии по СССР» (2)

23.5.1933. «О переговорах с Латвией» (1)

13.6.1933. «О Латвии» (1)

3.7.1933. «О торговых переговорах с Латвией» (1)

26.9.1933. «О прилете латвийской эскадрильи в Москву» (1)

29.9.1933. «Вопрос т. Пятницкого» (1)

14.10.1933. «О Латвии» (1)

17.1.1934. «О Прибалтике» (1)

18.3.1934. «О Прибалтике» (1)

15.6.1934. «Об экономических отношениях с Эстонией и Латвией» (1)

Литва

30.4.1929. «О Литве» (1)

23.5.1929. «О Литве» (1)

12.8.1929. «Предложение т. Антонова-Овсеенко» (1)

5.4.1930. «О посещении СССР литовской военной эскадрильи» (1)

15.9.1930. «О Литве» (1)

15.11.1930. «О пребывании т. Литвинова в Женеве» (1)

20.11.1930. «О т. Фехнере» (1)

20.3.1931. «О договоре с Литвой» (1)

20.8.1931. «Об обмене нот с Литвой по вопросу о положении торгпредства СССР» (1)

10.10.1931. «О Литве» (1)

1.7.1932. «Об увеличении наших закупок в Литве» (1)

16.8.1932. «О наших закупках в Литве» (1)

1.7.1933. «О мемельском лесном договоре» (1)

2.7.1933. «Предложение Литвы» (1)

31.7.1933. «а) о мемельском лесном договоре» (1)

17.1.1934. «О Прибалтике» (1)

18.3.1934. «О Прибалтике» (1)

9.4.1934. «О торговле с Литвой» (1)

25.6.1934. «О Прибалтике» (1)

Польша

10.1.1929. «О Польше» (1)

31.1.1929. «О Польше» (1)

7.2.1929. «О Польше» (1)

4.4.1929. «Вопрос комиссии внешних сношений» (2)

14.4.1929. «Об Апанасевиче» (1)

30.4.1929. «Вопрос т. Косиора» (3)

16.5.1929. «Об опубликовании документов» (1)

30.5.1929. «О съезде поляков, проживающих за пределами Польши» (2)

3.6.1929. «О съезде поляков, проживающих за пределами Польши» (2)

6.6.1929. «О созыве съезда поляков» (2)

1.7.1929. «О делегации на съезд поляков» (2)

25.7.1929. «О Представительстве Советского Красного Креста в Польше» (2)

26.7.1929. «О Представительстве Советского Красного Креста в Польше» (2)

8.8.1929. «О рабоче-крестьянской делегации из Польши» (2)

9.9.1929. «Об участии представителей Наркомпроса Украины и Сельбудов на Львовском съезде “Просвит”» (3)

15.10.1929. «О выступлении т. Скрыпника во Львове» (3)

5.12.1929. «О Западной Украине» (3)

30.12.1929. «О Западной Украине» (3)

5.1.1930. «О Польше» (1)

10.1.1930. «О показаниях украинского академика Ефремова» (3)

25.1.1930. «О процессе “СВУ”» (3)

25.1.1930. «О Польше» (1)

5.2.1930. «О процессе “СВУ”» (3)

5.3.1930. «О польских селениях в пограничных областях» (3)

25.3.1930. «О Польше» (1)

5.4.1930. «О процессе “СВУ”» (3)

20.4.1930. «О ксендзах» (3)

25.4.1930. «О КПЗУ и КПЗБ» (3)

27.4.1930. «О Польше» (1)

10.5.1930. «О Польше» (1)

30.5.1930. «О Польше» (1)

30.7.1930. «О десятилетии окончания польско-советской войны» (3)

5.8.1930. «О праздновании 10-летия окончания польско советской войны» (3)

15.9.1930. «Заявление т. Ленского» (2)

10.1.1931. «Вопрос т. Чубаря» (3)

15.1.1931. «О торговле с Польшей» (1)

20.4.1931. «О Польше» (1)

16.6.1931. «О телеграмме варшавского корреспондента ТАСС» (1)

20.6.1931. «О Западной Белоруссии» (3)

20.6.1931. «Просьба 77 крестьянских семейств из Польши о переселении в СССР» (3)

21.6.1931. «О Варшавской конференции по лесу» (1)

8.7.1931. «О конвенции по экспорту ржи» (1)

25.7.1931. «О Польше» (1)

30.8.1931. «О перебежчиках» (3)

30.8.1931. «О Польше» (1)

3.9.1931. «О Польше» (1)

10.9.1931. «О Польше» (1)

20.9.1931. «О Польше» (1)

10.10.1931. «О Польше» (1)

20.10.1931. «О польском консуле в Тифлисе» (1)

20.11.1931. «О Польше» (1)

8.1.1932. «О Совпольторге» (1)

16.3.1932. «Вопрос т. Чубаря» (3)

1.6.1932. «О Польше» (1)

11.6.1932. «Предложение т. Стомонякова» (1)

1.7.1932. «О помощи голодающему населению Закарпатской Украины» (3)

26.7.1932. «О Совпольторге» (1)

1.8.1932. «О Польше» (1)

16.1.1933. «О Польше» (1)

11.4.1933. «О поездке в Польшу торговой делегации» (1)

14.5.1933. «Вопросы грузового сообщения между СССР, Финляндией, Польшей и Германией» (1)

4.7.1933. «О поездке тов. Ганецкого в Польшу» (1)

15.7.1933. «О полете наших самолетов в Польшу» (1)

31.7.1933. «б) о торговом договоре с Польшей» (1)

26.8.1933. «О посылке группы ученых медиков на съезд польских врачей для прочтения лекций» (2)

29.9.1933. «О польской выставке живописи» (1)

29.9.1933. «О воздушных линиях Варшава-Москва и Париж-Москва» (1)

29.9.1933. «О полете польской эскадрильи в Москву» (1)

1.10.1933. «О соглашении с польским правительством о продаже лесных материалов» (1)

15.10.1933. «О польских журналистах» (1)

23.10.1933. «О Польше» (1)

1.11.1933. «О переговорах с поляками об авиалинии» (1)

15.11.1933. «О воздушной линии Краков – Харьков» (1)

23.11.1933. «О Совпольторге» (1)

1.1.1934. «О выпуске польского приложения к “Литературной газете”» (1)

19.1.1934. «О воздушной линии Москва – Варшава» (1)

19.2.1934. «О польско-германском соглашении по ржи» (1)

17.3.1934. «О литературной конвенции с Польшей» (1)

26.3.1934. «О посольстве СССР в Варшаве» (1)

27.3.1934. «О Польше» (1)

14.4.1934. «Об обмене культурными ценностями с Польшей» (1)

5.6.1934. «Об ответном визите во Францию и Польшу» (1)

8.6.1934. «О мото-вело-пробеге польских спортсмене через СССР» (1)

11.6.1934. «О визите в Польшу» (1)

29.6.1934. «О переселении в СССР» (3)

Румыния

28.3.1929. «О Румынии» (1)

20.2.1930. «Вопрос т. Стасовой» (2)

15.1.1931. «О Румынии и Турции» (1)

11.3.1931. «О Румынии» (1)

1.4.1932. «О беженцах» (3)

28.6.1932. «О пакте с Румынией» (1)

19.8.1932. «О Франции и Румынии» (1)

4.10.1932. «Телеграмма т. Литвинова» (1)

10.5.1934. «О директивах т. Литвинову» (1)

1.6.1934. «О Румынии» (1)

3.6.1934. «Телеграмма т. Литвинова» (1)

8.6.1934. «О Румынии и Чехо-Словакии» (1)

Финляндия

14.2.1929. «О Финляндии» (1)

21.2.1929. «О Финляндии» (1)

9.5.1929. «Вопрос комиссии внешних сношений при ВЦСПС» (2)

20.9.1930. «О ноте Финляндии» (1)

25.9.1930. «О Финляндии» (1)

20.1.1931. «О соглашении с финнами и шведами по лесоэкспорту» (1)

11.2.1929. «Вопрос бюро фракции ВЦСПС» (2)

20.2.1931. «О соглашении с финнами и шведами по лесоэкспорту» (1)

20.4.1931. «О переговорах с финнами» (1)

25.4.1931. «О покупке в Финляндии типографии для Карелии» (3)

15.5.1931. «О Финляндии» (1)

25.5.1931. «О ноте Финляндии» (1)

24.5.1931. «О Финляндии» (1)

5.6.1931. «О ноте Финляндии» (1)

20.6.1931. «О Финляндии» (1)

30.8.1931. «О перебежчиках» (3)

3.9.1931. «О Финляндии» (1)

20.9.1931. «О Финляндии» (1)

30.9.1931. «Об измышлениях рижской и финской печати» (1)

8.2.1932. «О приезде финских промышленников» (1)

1.4.1932. «О торговых операциях с Финляндией» (1)

8.4.1932. «О Финляндии» (1)

19.4.1932. «О Финляндии» (1)

1.6.1932. «О соглашении по пиломатериалам» (1)

19.11.1932. «О посылке хозяйственной делегации в Финляндию» (1)

14.5.1933. «Вопросы грузового сообщения между СССР, Финляндией, Польшей и Германией» (1)

8.6.1933. «Вопрос т. Лозовского» (2)

17.1.1934. «О Прибалтике» (1)

3.5.1934. «О приезде в СССР группы финляндских инженеров-электриков и экономистов сельскохозяйственников» (1)

7.5.1934. «О созыве очередной 2-й советско-эстонской и 11 советско-финляндской конференции по делам грузового сообщения» (1)

Чехословакия

30.5.1929. «Вопрос т. Лозовского» (2)

20.4.1931. «О Чехо-Словакии» (1)

30.4.1931. «О приезде делегаций промышленников из Австрии, Швеции, Чехословакии» (1)

10.5.1931. «О Чехо-Словакии» (1)

15.9.1931. «О приезде студентов из Чехословакии» (2)

23.12.1931. «О чехах» (1)

28.1.1932. «О Чехо-Словакии» (1)

29.3.1932. «Дело В.» (1)

1.8.1932. «О приезде в СССР чехо-словацкой кооперативной делегации» (2)

14.11.1933. «О торговом договоре с Чехословакией» (1)

8.6.1934. «О Румынии и Чехо-Словакии» (1)

9.6.1934. «О Чехо-Словакии» (1)

29.6.1934. «О торговых переговорах с Чехо-Словакией» (1)

29.6.1934. «О приезде чехословацких журналистов» (1)

Эстония

18.4.1929. «Об Эстонии» (1)

3.5.1929. «О Нарвском водопаде» (1)

25.1.1930. «Об Эстонии» (1)

20.1.1931. «О хлебоэкспорте в Эстонию» (1)

20.3.1931. «О договоре с Эстонией (1)

4.12.1931. «О ввозе нефти в Эстонию» (1)

8.3.1932. «Об Эстонии» (1)

4.5.1932. «О взаимоотношениях с Эстонией» (1)

11.6.1932. «Предложение т. Стомонякова» (1)

30.10.1932. «О взаимоотношениях с Эстонией» (1)

7.12.1932. «Об обеспечении экспорта в Эстонию» (1)

16.12.1933. «О соглашении с Эстонией» (1)

17.1.1934. «О Прибалтике» (1)

5.2.1934. «Об импорте из Эстонии» (1)

18.3.1934. «О Прибалтике» (1)

7.5.1934. «О созыве очередной 2-й советско-эстонской и 11 советско-финляндской конференции по делам грузового сообщения» (1)

15.6.1934. «Об экономических отношениях с Эстонией и Латвией» (1)

25.6.1934. «О Прибалтике» (1)

* * *

20.12.1928. «О пакте Келлога» (1)

16.5.1929. «Вопрос ЦК МОПРа» (2)

5.8.1931. «Об обмене списками с другими государствами о состоянии вооруженных сил» (1)

13.4.1932. «О задолженности НКПС» (1)

12.5.1932. «О задолженности НКПС» (1)

8.6.1932. «О Балтийской геодезической конференции» (1)

19.12.1933. «О Франции» (1)

17.2.1932. «Об участии историков СССР в конференции

историков Восточной Европы» (2)

17.1.1934. «О Прибалтике» (1)

18.3.1934. «О Прибалтике» (1)

Указатель имен

Указатель включает имена лиц, упомянутых в публикуемых фрагментах протоколов Политбюро, комментариях к его решениям, вступительных и вводных статьях. Основные биографические сведения приведены о деятелях, которые в межвоенный период занимая государственные, политические и общественные посты, непосредственно участвовали в формировании и проведении политики СССР и государств Восточно-Центральной Европы. Данные об их деятельности ранее 1917–1918 гг. и после 1939 г. (включая партийную принадлежность, образование и пр.) приводятся лишь в тех случаях, когда они существенны для интерпретации рассматриваемых сюжетов. Акцент был сделан на представлении возможно более подробных биографических данных об ответственных работниках ЦК ВКП(б) и ведомств (НКИД, НКВМ, НКВТ), материалы о которых отсутствуют в научно-справочной литературе. В тех случаях, когда упоминание того или иного лица носило единичный характер и/или не являлось существенным, авторы, как правило, воздерживались от повторения имеющейся в тексте информации или представления подробной биографической справки. В других случаях краткость представленных сведения (или их отсутствие) вызваны состоянием использованной информационной базы.

Даты назначения Секретариатом, Оргбюро, Политбюро ЦК ВКП(б) руководящих и ответственных работников существенно отличаются от дат издания ведомственных приказов, постановлений СНК СССР и ЦИК СССР. К тому же время фактического вступления в должность (или оставления ее) нередко отстояло от дат соответствующих решений органов власти на несколько недель и даже месяцев. Во избежание возможной путаницы, из приводимых сведений устранены точные датировки пребывания в должности (за исключением тех случаев, когда они важны для понимания роли этого лица в рассматриваемых событиях).

Написание имен и фамилий советских и зарубежных деятелей порой варьировалось, некоторые из вариантов приведены в квадратных скобках. Наряду с используемым в тексте русским обозначением имен зарубежных деятелей и дипломатов в большинстве случаев дано их оригинальное написание.

При составлении биографических справок использовались национальные биографические словари, справочные издания, личные дела и справки по личному составу, служебная и частная переписка, научная литература.

Аалтонен (Aaltonen) Алекси (1892–1956) – финский социал-демократ, журналист; депутат эдускунты (1926–1936), секретарь СДП (1936–1944), министр социального обеспечения (1943–1944, 1949–1950), министр без портфеля (1948–1949) – 442

Абезгауз Б. – инспектор ЦКК ВКП(б) – НК РКИ СССР – 155, 616

Абель Ян Карлович (1895—?) – член РСДРП с 1905 г.; на партийной, профсоюзной, советской работе (1918–1927); секретарь, член Президиума, зам. предс. МОПР (1928–1929); сотр. торгпредства в Германии (1930–1932), торгпред в Польше (янв. 1932 – апр. 1934); предс. ЦК профсоюза работников внешней торговли (1935–1937) – 347–348, 423, 645

Адамович Александр Фомич (1900–1937) – член Белорусской социалистической громады (1918), член РКП(б) (с 1919), член ЦК КП(б)Б (1926–1929), зам. наркома земледелия БССР (1928–1929); исключен из ВКП(б) (1929), в заключении (с 1930) – 547–548, 550

Адамский – 375

Азаров В.И. – представитель ВО «Сельхозимпорт» при торгпредстве в Латвии (1930) – 629

Аккерман – 375

Акулов Иван Алексеевич (1888–1937) – член, предс. Всеукраинского совета профсоюзов (1922–1929), секретарь ВЦСПС (1929–1930), член ЦК ВКП(б) (1927–1930), член ОБ ЦК ВКП(б) (июль 1930 – окт. 1932), член ЦКК (1923–1925, 1930–1934), член КПК (1934–1937), зам. наркома РКИ (1929–1931), зам. предс. ОГПУ (1931–1933), член ПБ и ОБ КП(б)У по Донбассу, прокурор СССР (1933–1935), секретарь и член президиума ЦИК СССР (1935–1937) – 209–210, 492, 496, 553, 555—556

Александров Григорий Александрович (1903—?) – сотр. НКИД с 1921 г.; референт Отдела Прибалтики и Польши НКИД (1928–1932), второй секретарь, зав. пресс-бюро полпредства в Польше (май 1932—сент. 1937) – 211, 238, 506—507

Александровский Сергей Сергеевич (1889–1949) – член РСДРП с 1906 г.; сотр. НКИД с 1921 г., зав. Отделом Центральной Европы НКИД (1924–1925), полпред в Литве (1925–1927), Финляндии (июль 1927 – май 1929), и.о. члена коллегии НКИД (июль – авг. 1928), уполномоченный НКИД при СНК УССР (1929–1931), советник полпредства в Германии (окт. 1931 – весна 1933), полпред в Чехословакии (июнь 1933 – март 1939) – 43, 83, 107, 114, 123, 137–141, 226, 417–421, 469, 475–477, 516, 573, 575, 607–608, 616, 618, 638—640

Алкснис Яков Иванович (1897–1938) – зам. нач. (1926–1931), нач. ВВС РККА (июль 1931–1937), зам. наркома обороны по ВВС (1937) – 39, 453, 459—460

Альбат (Albat) Херман (1879—?) – юрисконсульт МИД Латвии (1919), генеральный секретарь МИД (1920—1930-е), преподаватель международного права Рижского университета – 298—299

Альбрехт К.И. – зам. руководителя Группы рационализации промышленности НК РКИ СССР (нач. 1930-х) – 209—210

Альфан (Alphand) Шарль – посол Франции в СССР (1933–1936) – 414

Анвельт Ян Янович (1884–1937) – предс. Исполкома Эстляндского краевого совета (1917), военный комиссар Северо-Западной области (1918), предс. СНК и нарком по военным делам Эстляндской трудовой коммуны (1918), на подпольной работе в Эстонии (1921–1925), комиссар Военно-воздушной академии им. Н.Е. Жуковского (1926–1929), зам. нач., нач. Главного управления гражданского воздушного флота (1929–1935), член и ответственный секретарь Интернациональной контрольной комиссии Коминтерна (1935—?); писатель (псевд. Ээсааре Ааду) – 461

Ангаров А.И. – ответственный работник советских и партийных органов – 58

Ангарский Николай Семенович – член РСДРП с 1902 г.; зав. финансовым отделом Московского губисполкома, отдела соцобеспечения, предс. Мосвнешторга (в 1925 г. – представитель при торгпредстве в Берлине), Мосгосторга (1917–1929); предс., правления АО «Кустэкспорт» (1928–1930), торгпред в Литве (1930 – янв. 1932 г.) – 189, 621, 637

Андерсон (Anderson) Амос Валентин (1878–1961) – доктор философии; горный советник; главный редактор газеты «Hufvudstadsbladet» (Хельсинки) (1922–1945) – 442

Андреев Андрей Андреевич (1895–1971) – секретарь ВЦСПС (1920–1922), предс. ЦК профсоюза железнодорожников (1922–1928), секретарь Северо-Кавказского крайкома ВКП(б) (1928–1930), секретарь ЦК ВКП(б) (1924–1925, 1935–1946), канд. в члены Политбюро ЦК ВКП(б) (1926–1930), предс. ЦКК ВКП(б) и зам. предс. СНК и СТО (1930–1931), нарком путей сообщения (1931–1935), нарком земледелия (1943–1946), зам. предс. СМ СССР (1946–1953) – 39, 287, 316, 329

Антипов А.И. – первый секретарь полпредства СССР в Эстонии (дек. 1931–1934?) – 425, 436, 447, 615

Антипов Николай Кириллович (1894–1938) – секретарь МК РКП(б) (1923–1924), зав. Орграспредотделом ЦК РКП(б) (1924–1925), секретарь Уральского обкома (1926), член ЦК РКП(б) (1924–1937), второй секретарь Ленинградского губкома ВКП(б) (1926–1927), нарком почт и телеграфа СССР (1928–1931); зам. наркома РКИ и член Президиума ЦКК ВКП(б) (март 1931–1934); зам. предс., предс. КСК при СНК СССР (1934–1937), предс. Всесоюзного совета по физической культуре (1932?—1934?), зам. предс. СНК СССР (1935–1937) – 468

Антонов-Овсеенко Владимир Александрович (1884–1939) – участник революционного движения с 1901 г., член РСДРП с 1903 г., организатор восстания в гарнизоне Ново-Александрия (Польша) (1906), секретарь Петроградского ВРК, член Коллегии НКВМ (1917), командующий Украинским фронтом, нарком военных дел Украины (1918–1920), зам. предс. Малого СНК РСФСР (1921), нач. ПУР РККА (1922–1924), полпред в Чехословакии (июнь 1924—дек. 1928), Литве (февр. 1929—дек. 1930), Польше (янв. 1930—апр. 1934), прокурор РСФСР (1934–1936), генеральный консул в Барселоне (1936–1937), нарком юстиции РСФСР (1937) —23, 42, 44, 52, 91, 104, 111, 118–119, 128, 147, 157–158, 163, 169–171, 173–178, 182–186, 188, 202, 204–207, 211, 227, 247, 253, 258, 265–266, 270, 276, 280, 285–286, 295, 330, 334, 347, 377–380, 396–398, 405–407, 410–414, 424, 449–450, 453, 515, 517, 536, 540, 545, 553, 568, 590, 595, 607–608, 611, 615, 622–623, 626, 629, 634–636, 654

Апайдин [Апайдын] (Apaydin) Зекай – посол Турции в СССР (1935–1939) – 63

Апанасевич (?—1929) – сотр. торгпредства в Польше – 91, 150–153, 162–163, 166, 227, 491, 654

Апсит А.К. – 358

Аренс Жан Львович (Йозеф Израилевич) (1889–1938) – сотр. РОСТа; в НКИД с 1921 г.; сотр. миссии в Женеве (1923), сотр. полпредств СССР во Франции, Канаде (1927–1930), и.о. зав., зав. Отделом печати (1929 – май 1931), на ответственной работе в Магнитогорске (1931—?), редактор газеты «Journal de Moscou» (? – апр. 1935) – 582

Аркадьев Михаил Павлович (?—1938) – первый секретарь полпредства в Польше (1925–1928), советник полпредства в Латвии (с декабря 1928), управляющий делами НКИД (май 1929 – дек. 1931), нач. Главного управления искусства – член Коллегии НКПроса РСФСР (дек. 1931–1933), дир. МХАТ (1936–1937) – 618

Арнольдов Арон Маркович (1894—?) – дир. Октябрьских железных дорог (нач. 1930-х) – 382

Арон (Aron) Раймон – французский политолог – 67

Аросев Александр Яковлевич (1890–1938) – предс. Верховного революционного трибунала УССР (1920), сотр. полпредства во Франции (1924), полпред в Литве (май 1927—дек. 1928), Чехословакии (март 1929—май 1933); в резерве ЦК ВКП(б) (1933–1935), предс. ВОКС (1935–1937) – 41, 43, 93, 127–128, 201, 226, 228, 230–232, 300–301, 312–313, 381, 417–418, 467, 477, 484, 489, 501, 515, 517, 572, 607–608, 615, 638—639

Артти (Artti) Понтус Каарло (1878–1936) – финский дипломат; начальник канцелярии МИД (1920–1922, 1922–1927), посланник в СССР (1927–1930), посланник в Италии (1930—?) – 135, 137–139, 190–192, 194–195, 443, 618

Артузов (Фраучи) Артур Христианович (1891–1937) – нач. активного отделения и зам. нач. Особого отдела ВЧК (1919–1922), нач. контрразведывательного отдела ВЧК-ГПУ-ОГПУ (1922–1927), пом. нач. Секретно-оперативного управления ОГПУ (1927–1931), нач. ИНО ОГПУ, НКВД (1931–1935), зам. нач. IV Управления Штаба РККА (1934–1937), нач. Особого бюро ГУГБ НКВД; корпусной комиссар (1936) – 60–61, 394, 399, 407, 459, 477, 545

Аттолико (Attolico) Бернардо (1880–1942) – итальянский дипломат; зам. Генерального секретаря Лиги Наций (1922), посол в Бразилии (1927–1934), СССР (1934–1935), Германии (1935–1940) – 201—202

Ауэр – финский журналист – 192

Ахонен Андерс (1865–1932) – финский инженер и дипломат – 136–137, 139—141

Ашман – сотр. латвийской миссии в Москве (конец 1920-х) – 168

Багалей Дмитрий Иванович (1857–1932) – украинский историк, академик ВУАН (с 1919) – 529

Бажанов Борис (1900—?) – сотр. Секретариата ЦК РКП(б) – ВКП(б) (1922–1927(?) – 36

Базилевич Георгий Дмитриевич (1889–1939) – подполковник (1917), член PBC VIII армии (1918–1919), командующий войсками Северо-Кавказского ВО (1920), секретарь Комиссии обороны СНК СССР – ПБ ЦК ВКП(б) (апр.1931–1937?), комкор (1936) – 380

Балашов Алексей Павлович (1900–1990) – зав. Оргинструкторским отделом Туркестанского бюро ЦК РКП(б) (1921–1923); технический секретарь ПБ ЦК ВКП(б) (1925–1926) – 51

Балицкий Антон Васильевич (1891–1937) – член РКП(б) с 1919 г.; зам. наркома (1921–1926), нарком просвещения БССР (1926–1930); арестован по делу «Союза освобождения Белоруссии» (1930), приговорен к 10 годам лагерей (1931) – 333–334, 547–548, 550

Балицкий Всеволод Апполонович (1892–1937) – член Коллегии, предс. ВУЧК (1918–1919), полпред ВЧК на Правобережной Украине (1919–1920), командующий войсками ВУЧК (1921–1922), зам. предс. (март 1922 – сент. 1923), предс. ГПУ УССР, член Коллегии ОГПУ (сент. 1923—июнь 1931), зам. предс. ОГПУ (июнь 1931—июль 1934) и особоуполномоченный ОГПУ на Украине (нояб.1932—февр.1933), полпред ОГПУ по УССР и предс. ГПУ УССР (февр.1933—июнь 1934), нарком внутренних дел УССР (июль 1934 – май 1937); член ЦКК ВКП(б) (1925, 1930–1934), член ЦК ВКП(б) (1934–1937), член ПБ ЦК КП(б)У (1932–1937) – 531, 535–537, 539, 541

Балодис (Balodis) Янис (1880–1941) – латвийский социал-демократ и дипломат; преподаватель, нач. Балтийского отдела МИД (1920–1924), посланник в Литве (1924–1928), министр иностранных дел (янв. – нояб. 1928); посланник в Финляндии (1930—?) – 149, 439

Балтрушайтис (Baltrusaitis) Юргис (1873–1944) – литовский поэт и дипломат, посланник в СССР (1920–1939), посланник во Франции (1939–1940) – 106, 125, 158, 187, 198, 222–223, 284, 390, 439, 473

Бандровска-Турска (Bandrowska-Turska) Эва (1899–1979) – польская оперная и эстрадная певица – 407

Барабанов В.П. – пом. военного атташе в Польше (1934—?) – 643

Баржетон (Bargeton) Поль (1882–1956) – французский дипломат; директор Политического департамента МИД (1932–1937?), посланник в Бельгии (1937–1940) – 428—429

Бармин (Графф) Александр Григорьевич (1899–1987) – генеральный консул в Гиляне (1923–1925), ответственный сотрудник ВО «Международная книга» (1925–1929), директор отдела торгпредства во Франции (1929–1931), главный директор по импорту торгпредства в Италии (1931–1932), уполномоченный НКВТ в Бельгии (1932), зам. предс. ВО «Станкоимпорт» (дек. 1932 – дек. 1933), предс. ВО «Автомотоэкспорт» (дек. 1933 – окт. 1935), первый секретарь полпредства в Греции (1935–1936), генеральный консул в Афинах (1936–1937), поверенный в делах СССР в Греции (1937); сотр. Управления стратегических служб, радиостанции «Голос Америки», Информационного агентства США (1942–1972) – 379–380, 576, 596

Барту (Barthou) Луи (1862–1934) – французский государственный деятель; премьер-министр (1913), министр юстиции (1922–1924, 1926–1929), министр иностранных дел (февр. – окт. 1934) – 107, 429–430, 463, 598

Батенин Виктор Николаевич (1892—?) – член РКП(б) с 1918 г.; выпускник Военной академии им. Фрунзе; командир полка (1930), военный атташе в Польше (1930—?) – 628

Бауман – 535

Баян (Bajan) Ежи – 394

Бежанов Григорий Яковлевич (1899—?) – член ВКП(б) с 1920 г.; секретарь консульства в Греции (1925–1927); секретарь полпредства в Латвии (1928–1932); ответственный референт 1 Западного отдела НКИД (по Латвии и Литве) (1932); первый секретарь полпредства в Греции (1934); и.о. зав. 1 Западным отделом НКИД (июль – дек. 1937) – 352, 437, 618

Бек (Beck) Юзеф (1894–1944) – в Польских легионах (1914–1917), в Польской военной организации на Украине (1917–1918); нач. разведотдела командования Литовско-Белорусского фронта (1920), военный атташе во Франции (1922–1923), бухгалтер Виленского банка (1923–1924), офицер Оперативного отдела Узкого военного совета (1925–1926); нач. штаба главной оперативной группы Пилсудского (май 1926), нач. кабинета премьер-министра (1926–1930), вице-министр иностранных дел (дек. 1930 – нояб. 1932), министр иностранных дел (1932–1939); интернирован, в заключении в Румынии (1939–1944) – 105, 202, 207, 249, 257, 265, 358, 365, 380, 410–411, 413, 415, 431–432, 439, 449, 452–455, 461, 463, 472, 554, 595, 604, 644

Беленький Захар М. (1888–1940) – предс. Северо-Кавказского краевого совета профсоюзов, член Коллегии НК РКИ (1928–1931), зам. наркома РКИ СССР (1931–1934); член ЦКК ВКП(б) (1927–1934) – 620

Бенек Казимир Францевич (1895–1938) – член ЦКК КП(б)Б и член НК РКИ БССР (1924—?), член ЦК КП(б)Б (1927—?), зам. уполномоченного НКИД при СНК БССР (конец 1920-х); член Бюро ЦК КП(б)Б (1930—?); постоянный представитель БССР при СНК СССР (? – февр. 1933); нарком земледелия БССР (1933–1937) – 492

Бенеш (Benes) Эдуард (1884–1948) – чехословацкий государственный деятель, дипломат; министр иностранных дел (1918 – май 1935); премьер-министр (1921–1922); президент (май 1935 – окт. 1938, 1946–1948) – 101, 147, 201, 231–232, 293, 300–301, 312–313, 381, 417–418, 420–421, 467, 469, 475–477, 498, 516–517, 640, 652

Берг (Berg) Эрик (Ээро) Андерс (1892—?) – дир. Финского телеграфного бюро (1927–1960) – 442

Березов Лазарь Эммануилович (1903–1948) – сотр. Договорно-правового отдела НКИД (1930–1931); зав. Экономической частью Правового отдела НКИД (1931–1933), зав. 1 Западным отделом НКИД (авг.1933–1936), советник полпредства в Польше (нояб. 1936 —?) – 374, 402, 405, 424, 432, 440, 454, 460–461, 470, 484, 565

Берзин [Берзиньш-Зиемелис] Ян Антонович (1881–1938) – зам. полпреда в Великобритании (1921–1925), полпред в Австрии (1925–1927), уполномоченный НКИД при СНК УССР (1927–1929) – 616

Берзин Ян Карлович (Кюзис Петерис) (1889–1938) – зам. наркома внутренних дел Латвии (янв. – май 1919), нач. Особого отдела 15 армии (1919), нач. IV Отдела Штаба РККА (1924–1935, 1937), командующий Особой Дальневосточной армии (1935–1936); армейский комиссар 2 ранга (1936); главный советский военный советник в Испании (1936–1937) – 42–43, 82, 242, 249, 283, 494, 587, 595, 614, 619, 628

Берсон (Berson) Ян (псевд. Otmar) – корреспондент ПАТ и «Газеты Польской» в Москве (окт. 1932 – авг. 1935) – 410, 422, 515

Бертело (Berthelot) Филипп (1866–1934) – генеральный секретарь министерства иностранных дел Франции (1920–1922, 1925–1932) – 225, 279–282, 286—287

Беседовский Григорий Зиновьевич (1896–1951?) – советник полпредства во Франции (1927 – окт. 1929) – 112, 194, 561, 585, 604

Бессонов Сергей Александрович (? – 1938) – советник полпредства в Германии (1933–1937), временный поверенный в делах СССР в Германии, и.о. зав. 2 Западным отделом НКИД (1934 – окт. 1935) – 610

Бильманис (Bilmanis) Альфреде (1887–1948) – латвийский историк и дипломат, посланник в СССР (1932–1935), в США (1935–1940) – 324, 361, 385–386, 399, 438—440

Бирнбаум – 623

Биткер Г.С. – зам. торгпреда в Германии, (? – осень 1929), предс. АО «Металлимпорт» (авг. 1929—?) – 118

Битнер A.B. – зав. Отделом Польши и Прибалтики НКИД (нач. 1920-х) – 565

Благонравов Георгий Иванович (1895–1938) – комиссар Петропавловской крепости (окт. 1917), нач. ЭКУ ОГПУ (1925–1926), член Коллегии ОГПУ (окт. 1929 – окт. 1931), зам. наркома (дек. 1929 – окт. 1931), второй зам. (окт. 1931—сент. 1932), первый зам. наркома путей сообщений (сент. 1932 – авг. 1935); канд. в члены ЦК ВКП(б) (1934–1937) – 353

Благош – референт Восточного отдела МИД ЧСР – 419—421

Блессар Т. – чиновник Дирекции железных дорог Финляндии – 462

Блоднек [Блодниекс] (Błodnieks) Адольф (1889–1962) – латвийский политик; руководитель партии новопоселенцев и мелких сельских хозяев, депутат сейма (1925–1934), премьер-министр (1933–1934); в 1944 г. эмигрировал, редактор журнала «Latvijas Brīvībai» (1952–1955), предс. комитета «Latvijas Brīvībai» («За свободу Латвии») (1956–1962) – 353

Блюменталь – 168

Боговой Василий Григорьевич (1893–1937) – пом. военного атташе в Польше (1928–1929), военный атташе (1929–1931), нач. 4 отдела (руководство разведотделами округов и флотов) IV Управлений Генерального штаба РККА (нояб. 1935 г. – 1937) – 39, 249–252, 586, 625, 634

Богомолов Дмитрий Владимирович (1890–1937) – зав. Информбюро НКИД РСФСР в Одессе, зав. отделом печати НКИД УССР в Харькове, сотр. представительства УССР в Москве (1920–1922), секретарь полпредства УССР в Австрии и Германии (1922–1923), секретарь полпредства СССР в Австрии и Великобритании (1924–1927), полпред в Польше (сент. 1927– дек 1929), советник полпредства в Англии (1930–1932), полпред в Китае (1933–1937) – 91, 115, 118, 125–127, 129, 131, 133, 143–145, 150–153, 167, 176–177, 219, 319, 491–492, 508, 521, 525–526, 608, 617, 622, 626

Богуцкий – 489

Боев Иван Васильевич (1892—?) – торгпред, зам. торгпреда в Германии, Швеции, Великобритании (1922–1927), член правления ВО «Экспортлес» (1931), зам. наркома внешней торговли (февр. 1932–1934), предc. АО «Амторг» (1934–1937) – 216, 346, 348, 379—380

Бонкур – см. Поль-Бонкур Жозеф

Боркусевич Сигизмунд Иосифович (?—1930) – референт Отдела Прибалтики и Польши НКИД (сер. 1920-х), первый секретарь полпредства в Латвии (1925–1926), пом. зав. (конец 1920-х—1930), зав. 1 Западным отделом НКИД (1930) – 170–171, 194, 565

Бортновский Бронислав (псевд. Бронковский) (1894–1938) – член СДКПиЛ с 1910, затем Польской социалистической партии (левица); сотр. ВЧК, в военной организации ИККИ (дек. 1929—?), член ПБ ЦК КПП (1930—?), член ИККИ (1930-е), сотр. IV Управления Штаба РККА (сер. 1930-х) – 500

Бохеньский (Bocheński) Адольф – польский публицист и историк – 71

Братиану (Brătianu) Ион (Ионел) (1864–1927) – румынский политический деятель; руководитель национально-либеральной партии (1904–1927), член правительства, премьер-министр (1908–1910, 1914–1918, 1919, 1922–1926, 1927) – 149

Братин – корреспондент ТАСС в Варшаве (1930? – дек. 1931), сотр. IV Отдела Штаба РККА (нач. 1930-х) – 635

Брезановский Я.Е. (1888—?) – член РКП(б) с 1921 г.; зам. зав. Секретным отделом ЦК ВКП(б) (1927), управляющий делами ЦК ВКП(б) (1934–1935), нач. учета и распределения кадров НКПищепрома РСФСР (1936–1937) – 601—602

Бриан (Briand) Аристид (1862–1932) – французский государственный деятель и дипломат; премьер-министр (1909–1911, 1915–1917, 1921–1922, 1927–1929), министр иностранных дел (1915–1917, 1921–1922, 1925, 1925–1926, 1926–1932) – 89, 124, 126–127, 130, 132, 134, 156, 271, 273, 279, 286–287, 343, 593

Бровкович Фаддей Алексеевич (1894—?) – член Подготовительной комиссии СНК СССР от БССР (1928), советник полпредства в Польше (1928–1932), предc. Гомельского горсовета (март 1932—?) – 189, 247, 249, 286, 634—635

Бродовский (Братман) Стефан Иоахимович (1880–1937) – член СДКПиЛ с 1903 г.; сотр. миссии РСФСР в Швейцарии, сотр. НКИД (1918–1919), секретарь Польского бюро пропаганды и агитации при ЦК ВКП(б) (1919–1920), сотр. миссии в Берне, первый советник полпредства в Германии (? – нояб. 1931), уполномоченный НКИД при СНК УССР (дек. 1931–1932), в аппарате ИККИ (1932), советник полпредства в Германии (1932–1933), полпред в Латвии (окт. 1933 – окт. 1937) – 198, 258, 392, 402, 409, 435, 451, 471, 474, 517, 609, 635, 641, 643

Брон С.Г. – 336—338

Бронский – 247

Бронштейн Я.П. – 307

Бруммер (Brummer) Онни Юханнес (1878–1944) – финский журналист; доктор философии (1908); главный редактор газеты «Karjala» (1920–1944) – 442

Брюханов Николай Павлович (1878–1938) – нарком продовольствия РСФСР (1921–1923), нарком продовольствия (1923–1924), зам. наркома финансов (1924–1926), нарком финансов СССР (1926 – окт. 1930), зам. предc. Мособлисполкома (1930–1931), зам. наркома снабжения СССР (1931–1933), зам. предc. Гос. комиссии по определению урожайности и размеров валового сбора зерновых культур при СНК СССР (1933–1937), канд. в члены ЦК ВКП(б) (1927–1934) – 179, 529, 534, 545

Бубнов Андрей Сергеевич (1884–1938) – член ЦК РКП(б) – ВКП(б) (1917–1918, 1924–1937), член Политбюро ЦК РСДРП(б) (окт. 1917), нач. ПУР РККА, ответственный редактор «Красной звезды» (1924–1929), секретарь ЦК РКП(б) (1925), член ОБ ЦК ВКП(б) (1924—янв. 1934), нарком просвещения РСФСР (1929–1937) – 145, 162, 171, 403, 458, 488–490, 509–510, 623—624

Буденный Семен Михайлович (1883–1973) – инспектор кавалерии РККА (1924–1939), маршал Советского Союза (1935) – 453

Булат И.Л. (1896–1939) – член РСДРП(б) с 1912 г.; кандидат в члены ЦК ВКП(б) (1930–1934), зам. зав. Орграспредотделом ЦК (1928–1930), секретарь ЦК профсоюза металлистов (1930—?), зам. наркома путей сообщений СССР (1931), предс. Верховного Суда РСФСР (1932—? авг. 1935 – сент. 1937), зам. наркома юстиции РСФСР (1932—?), секретарь Молдавского ОК КП(б)У (? – авг. 1935) – 200

Булгари Дмитрий – 382

Булин Антон Степанович (1894–1938) – член ЦКК ВКП(б) (1926–1930), канд. в члены ЦК ВКП(б) (1930–1938), зам. нач. Главного политического управления РККА (1928–1937) – 546, 624, 628

Буллит (Bullitt) Уильям Кристиан (1891–1967) – посол США в СССР (дек. 1933–1936), Франции (1936–1940) – 10, 63, 106, 579, 604

Бунсдорф (Bonsdorf) Тойво Илмари (1879–1950) – финский ученый, геодезист; сотр. Пулковской обсерватории (1903–1917); доцент Гельсингфорского университета (1906–1918); дир. Геодезического управления Финляндии (1918–1949) – 338

Буравцев (Буровцев) Михаил Васильевич (1887—?) – член РСДРП(б) с 1905 г., член Исполкома Моссовета (1917), зав. Московским отделом труда (1918–1919), представитель НКТ на пароходе «Красная Звезда» и поезде «Красный Восток» (1919–1920), зам. предc. делегации по обмену военнопленными в полпредстве в Варшаве, заведующий Отделом национальных меньшинств Агитпропа ЦК ВКП(б), представитель НКИД в Новороссийске (1922–1924), секретарь агентства в Канаде (1924–1927), первый секретарь полпредства в Эстонии (1927–1931) – 179, 327

Бурцев Владимир Львович (1862–1942) – публицист, с 1907 г. в эмиграции – 199—200

Бухарин Николай Иванович (1888–1938) – член ЦК РСДРП(б) – РКП(б) – ВКП(б) (1917–1934), канд. в члены ЦК ВКП(б) (1934–1937), член ПБ ЦК ВКП(б) (1924—ноябрь 1929), член ИККИ (1920-е), редактор газеты «Правда» (1918–1929), член президиума ВСНХ (1929–1932), член Коллегии НКТП (1932–1934), ответственный редактор газеты «Известия ЦИК СССР» (февр. 1934– февр. 1937) – 36, 85–86, 92, 129–130, 156, 160, 509, 521, 526, 562, 584, 595, 621

Бушевиц (Bušēvics) Ансис (1878–1942) – латвийский социал-демократ; в концлагере в Германии (1918–1919), депутат сейма (1920—1930-е); с середины 30-х гг. политической активности не проявлял – 165—166

Бушуева Т. С. – историк – 64

Быстрых Николай Михайлович (1893–1939) – нач. Управления пограничной охраны и войск ГПУ УССР (1926–1931), нач. ГУПО и войск ОГПУ (1931–1933)– 332

Бюлов (Bülow) Вильгельм Бернхард фон (1885–1936) – статс-секретарь МИД Германии (1930–1936) – 24–25, 62, 198, 224

Вайда-Воевод (Vaida-Voevod) Александру (1872–1950) – румынский политик и адвокат, один из руководителей Румынской национальной партии Трансильвании и Национальной крестьянской партии, министр и премьер-министр (1919–1920, 1932, 1933), основатель Румынского фронта (1935) – 370

Вайнштейен Г.И. – 492

Валге (Valge) Яак – 119, 437, 446

Валленберг Аксель – шведский банкир – 215

Валлениус Курт Мартти (1893–1984) – генерал-майор, начальник генштаба Финляндии (1925–1930) – 141

Вальден H. A. – 243—244

Ванек Карел – 291–294, 300–301, 311–313, 417

Варга Евген (Евгений Самуилович) (1879–1964) – доктор философии (Будапештский университет, 1909); нарком финансов Венгерской советской республики (1919), дир. Института мирового хозяйства и мировой политики (1927–1947), редактор журнала «Мировое хозяйство и мировая политика»; академик АН СССР (1939) – 578

Варис (Varis) Веса – 192

Варма К. – 155

Варский (Warski) Адольф (1868–1937) – деятель польского революционного и коммунистического движения – 31

Василевич Иван Антонович (1894–1937) – член РКП(б) с 1918 г., нарком продовольствия Виленской губернии (1918), зам. наркома продовольствия Литовско-Белорусской ССР (с 1919), сотр. НКФ СССР, нарком внутренних дел БССР (1925), нарком финансов БССР (1926), член ЦИК СССР (1925–1930), второй секретарь ЦК КП(б)Б (1927–1930), сотр. НКЗ СССР (1930–1931), сотр. земельных органов Дальневосточного края (1932–1934) – 547, 549

Васильев (предположительно – Васильев Борис Афанасьевич (1889–1937) – зам. зав. (1926–1928), зав. Орготделом ИККИ (1929–1934) – 31, 312, 487, 496

Васильев Валерий – 535–537, 539

Васильев Л.С. – 29

Васильев С.С. – 334, 441

Васильков – см. Крилык Иван

Вахтин Н. Б. – лингвист – 28

Вежбицкий [Вержбицкий] (Wierzbicki) Анджей (1877–1961) – один из создателей (1919), главный дир., предс. правления (с 1932) Центрального совета польской промышленности, горного дела, торговли и финансов «Лефиафан», предс. Консультативной комиссии при Экономическом комитете СМ (1926), член совета Польского банка (1928–1932), член совета Торгового банка (1928–1949), депутат сейма (1919–1927, 1935–1938) – 379

Вейцер Израиль Маркович (1889–1938) – нарком торговли УССР (1929–1930), зам. наркома внешней торговли СССР (1930–1934), торгпред СССР в Германии (1932–1934), нарком внутренней торговли РСФСР (1934–1937) – 248, 317, 417

Велнер – заведующий политическим отделом МИД Чехословакии – 418

Венцов (Венцов-Кранц) Семен Иванович (1897–1937) – секретарь РЗ СТО (1926–1928?), командир полка (1928–1929), нач. II (Мобилизационного) отдела Штаба РККА (1930–1932), военный атташе во Франции (1933–1936) – 595

Веприцкая Е. – зав. секретариатом Управления делами СНК СССР и СТО (конец 1920-х) – 159

Верзин – 333

Весман (Vesman) Фриц (Фредерик) (ок. 1870—?) – латвийский политик дипломат; социал-демократ; президент первого сейма (1922), посланник в Лондоне (февр. 1925 —?) – 164—166

Вестерлунд Э. – финский дипломат – 234–235, 238–241, 245

Визе Владимир Юльевич (1886–1954) – исследователь Арктики, член-корреспондент АН СССР (1933) – 434

Вильянен (Viljanen) Вяйне Матти Юхо (1874–1946) – финский предприниматель, инженер; горный советник (1936); депутат эдускунты от прогрессивной партии (1924–1927), директор-распорядитель Союза промышленности Финляндии (1921–1940), член комитета по торговым договорам (1919–1939), предс., комитета по таможенным тарифам (1923, 1926–1932), член Экономического совета обороны (1928–1938) – 306

Винокур А. П. – 141

Виноградов Владилен Николаевич – советский и российский историк —78, 148

Виноградов С.Ф. – 594

Вирго (Virgo) Эдуард Рейнхольд (1878–1938) – шеф политического департамента МИД Эстонии (1920–1921), посланник в государствах Скандинавии (1922–1927), посланник в Латвии (1928–1931), директор Торгового департамента МИД (1931–1938) – 290

Вирза Э. – латвийский журналист – 442

Витковский – 492

Витте Сергей Юльевич (1849–1915) – государственный деятель, дипломат; министр путей сообщения (1892–1893), министр финансов (1892–1903), предс. Комитета министров (1903–1905), Совета министров (1905–1906) – 88

Виховайнен Тимо – 550

Владимирский Михаил Федорович (1874–1951) – предс. ЦРК ВКП(б) (1927–1951), нарком здравоохранения РСФСР (1930–1934) – 504

Возницкий Станислав – 401

Войков Петр Лазаревич (1888–1927) – полпред в Польше (1924—июнь 1927) – 151

Войтовский – консул Польши в Ленинграде (нач. 1930-х) – 162, 333

Войцеховский – российский эмигрант в Польше; в заключении (1928—?) – 349

Волошин Павел Петрович (1891–1937) – белорусский общественный деятель; член партии социалистов-революционеров, Белорусской СДП, Белорусской партии независимых социалистов (с 1924); депутат сейма (1922–1927), один из организаторов (1925) и руководителей Белорусской крестьянско-рабочей громады; в заключении (янв. 1927—сент. 1932) – 352

Волсонок – 396

Волынец Флегонт Игнатьевич (1879–1941) – белорусский общественный деятель и педагог; старшина Вилейского ревкома (лето 1920); в заключении в Польше (осень 1920–1921); член Белорусской крестьянско-рабочей громады (1925–1929); депутат сейма (1928–1930); в заключении (авг. 1930 – сент. 1932); сотр. наркомата коммунального хозяйства БССР (сер. 1930-х) – 352

Волынский – 510, 532, 536

Вольдемарас (Voldemaras) Аугустинас (1883–1942) – литовский политический и государственный деятель; министр иностранных дел (нояб. 1918 – июнь 1920, дек. 1926 – сент. 1929), руководитель делегации на Версальской мирной конференции, министр внутренних дел (1919–1920), проф. Литовского университета (1922–1926), один из руководителей союза таутининков, премьер-министр (дек. 1926 – сент. 1929); в 1940 г. вывезен в Россию – 85, 90, 125, 127–128, 130, 156–158, 163–164, 169–171, 178, 187–188, 222, 225, 579

Ворошилов Климент Ефремович (1881–1969) – член ПБ ЦК ВКП(б) – КПСС (1926–1960), нарком по военным и морским делам (1925–1934), нарком обороны (1934–1940) – 14–15, 22, 41–43, 52, 57, 62, 80–81, 92–93, 96, 135–136, 139–140, 145, 156, 160, 162, 171,177–178, 190, 194, 200, 226–227, 229, 232, 249, 252, 264, 276, 380–381, 394, 400, 404, 414–415, 439, 444, 453, 455, 458–461, 468, 470, 480, 509, 519–520, 526, 535, 540–542, 561, 575, 579–580, 586–589, 595, 597, 607–608, 613–614, 631, 639, 642

Врангель Петр Николаевич (1878–1928) – барон; русский генерал – 80

Вреде Э. Ф. – 212, 216—217

Высоцкий (Wysocki) Альфред (1873–1961) – польский дипломат, посланник в Швеции (1924–1928), госсекретарь МИД (1928–1931), посланник в Германии (1931–1933), Италии (1933–1938) – 174, 184

Гаврилик Ю. – 352

Гаврилов Николай Васильевич – зам. предс. правления АО «Амторг» (? – сент. 1932), торгпред в Эстонии (сент. 1932 – окт. 1933) – 425, 637

Гайда (Gajda) Радола (Гейдль Рудольф) (1892–1948) – чехословацкий военный деятель и чешский фашистский политик; доброволец российской армии, командир полка, дивизии Чехословацкого корпуса (1918), командующий Сибирской армии (1919), зам. нач. Генерального штаба при главе французской военной миссии в ЧСР (1924–1926); уволен со службы (1926), признан виновным в связях с советскими агентами и в подготовке путча, лишен воинского звания; депутат национального собрания от фашистской группы (1929—дек. 1931); в заключении (1932, 1934) – 293, 300—301

Гайкис Иван (Леон) Яковлевич (1898–1937) – первый секретарь полпредства в Мексике (1924–1928), по совместительству торгпред (1926–1927), пом. зав. 1 Западным отделом НКИД (1931—сент. 1935), советник полпредства СССР в Испании (сент. 1935—февр. 1937), полпред в Испании (февр. 1937—июнь 1937) – 402, 405, 424, 455, 504, 609

Галанин Павел Александрович (1887—?) – член РСДРП с 1905 г.; предс. Курского губисполкома (сер. 1920-х), торгпред в Литве (1927–1930), зам. нач. сектора кадров НКТруда СССР (1930), управляющий объединением «Союзцемент» (1932) – 163–164, 612, 621

Галас Я. – 475, 476, 498

Галлер Лев Михайлович (1883–1950) – командующий Балтийским флотом (1932–1937); зам. нач. Морских Сил НКО (1937–1938); начальник Главного Морского Штаба (1938–1940) – 470

Гамарник Ян Борисович (1894–1937) – канд. в члены (1925–1927), член ЦК ВКП(б) (1927–1937), первый секретарь ЦК КП(б)Б (1928–1929), член ОБ ЦК ВКП(б) (1929–1937), нач. Политуправления РККА, ответственный редактор газеты «Красная звезда» (1929–1937), первый зам. наркома по военным и морским делам (наркома обороны) (1930–1937) – 48, 249–251, 283, 540–542, 586–588, 614, 624, 628

Ганецкий (Фюрстенберг) Яков Станиславович (1879–1937) – представитель СДКПиЛ в РСДРП, член ЦК РСДРП (1908–1909), полпред и торгпред в Латвии (1920–1921), член Коллегии НКИД (1921–1923), член Коллегии НКВТ (1920, 1923–1930), член Президиума ВСНХ (1930–1932), член Коллегии НКПроса РСФСР (1932–1934), дир. Музея Революции (1935–1937) – 9, 118, 120, 200, 393–394, 656

Гартман – см. Хартманис

Гедрайтис [Гидрайтис] (Giedraitis) Балис (1890–1941) – литовский военный и политический деятель; военный атташе в ЧСР (1924–1926), Латвии (1927—янв. 1930) (по совместительству – в Эстонии и Финляндии); полковник (1928); личный секретарь президента А. Сметоны (1930), министр защиты края (1930–1934), генеральный секретарь МВД (1940) – 283, 437, 439

Гей Константин Вениаминович (1896–1939) – предс. Псковского губисполкома, секретарь Псковского губкома РКП(б) (1917–1920), зав. орготделом Северо-Западного Бюро РКП(б) (1922), секретарь Екатеринбургского губкома РКП(б) (1923), зав. орготделом ЦК ВКП(б), член Исполкома Профинтерна (1925), первый секретарь КП(б)Б (нояб. 1929–1932), секретарь Московского комитета ВКП(б), уполномоченный КСК при СНК СССР в Узб. ССР (1932—?), Горьковской области (1937) – 535, 547, 549

Геллат [Хеллат] (Hellat) Александр (1881–1941) – эстонский социал-демократ; выпускник юридического факультета Петербургского университета (1909); нач. милиции Ревеля (1918), мэр Ревеля (1918—май 19), министр внутренних дел (1919–1920), посланник в Латвии (1920), Польше (1921), Финляндии (нояб. 1922 – авг. 1923, 1923–1927, 1927–1931), глава МИД (дек. 1927—дек. 1928), зам. министр иностранных дел (1931–1933), – член Государственного суда (сер. 1930-х) – 309—310

Генриховский [Гендриховский, Хенриковский] (Henrikowski) Хенрик (Амстердам Саул) (1898–1937) – деятель польского и международного коммунистического и профсоюзного движения – 520

Герутис – литовский журналист – 442

Гилберт (Gilbert) Феликс – 564, 580

Гика (Ghica) Димитре (1875–1967) – румынский дипломат; посланник в Италии (1928–1931, 1932–1933), министр иностранных дел (1931–1932), посланник в Бельгии (1933–1937) – 343

Гикало Николай Федорович (1897–1938) – первый секретарь ЦК КП(б)Б (1932–1937), первый секретарь Харьковского OK и ГК КП(б)У (1937) – 364, 512

Гинзбург С.Г. – см. Кривицкий Вальтер

Гирса (Girsa) Вацлав (1875—?) – чехословацкий дипломат; посланник в Польше и Финляндии (по совместительству) (1927–1935) – 469

Гитлер Адольф (1889–1945) – рейхсканцлер (1933–1945) – 24–25, 61, 101, 380, 391

Гиттис Владимир Михайлович (1881–1938) – советский военачальник, уполномоченный снабжения Наркомата по военным и морским делам (1930—?) – 381

Глосс – зам. нач. Экономического отдела МИД ЧСР (нач. 1930-х) – 421, 476

Гнедин Евгений Александрович (1898–1983) – сотр. НКИД (1922–1930), член таможенно-тарифного комитета при СНК СССР (1924–1930), зам. зав. иностранного отдела газеты «Известия ЦИК СССР» (1927–1935), первый секретарь полпредства в Германии (1935–1937), зав. Отделом печати НКИД (1937—май 1939); в заключении и ссылке (1939–1955) – 610

Годицкий – 292, 311, 313

Головко В. М. – 19

Голодед Николай Матвеевич (1894–1937) – член Временного Белорусского бюро ЦК РКП(б) (1924), член ЦК КП(б)Б (1924–1937), второй секретарь ЦК КП(б)Б (1925—?), предс. СНК БССР (1927–1937), канд. в члены ЦК ВКП(б) (1930–1937) – 226, 535, 547–548, 550

Голувко (Holówko) Тадеуш (1889–1931) – член Польской социалистической партии с 1907 г.; доброволец в советско-польской войне (1920), в руководящих органах Польской социалистической партии (1921–1925), дир. Института исследования национальных дел (1925–1927), нач. Восточного отдела МИД (1927–1930), депутат сейма (1930–1931) – 167, 188, 495, 525, 544

Голубев А. В. – 615

Горбунов Е. А. – историк – 61, 580, 623, 642

Горбунов Николай Петрович (1882–1937) – Управляющий делами СНК СССР (1923–1930) – 171

Горин Григорий (1899—?) – 546, 549

Гранди (Grandi) Дино (1895—?) – итальянский политический деятель; зам. министра (1925–1929), министр иностранных дел (1929–1932), посол в Великобритании (1932–1939), министр юстиции (1939–1943) – 185, 202

Грандов – 409

Границкий Ян – солдат Корпуса пограничной охраны Польши – 330–332, 334

Грациози (Graziosi) Андреа – 27

Грейд (Graid) Гордон – 564

Гриниус (Grinius) Казюс (1867—?) – литовский государственный и политический деятель, журналист; выпускник медицинского факультета Московского университета; президент Литвы (май – дек. 1926) – 188

Гринько Григорий Федорович (1890–1938) – нарком просвещения УССР (1920–1922), предс. Госплана УССР (1922–1923), предс. Киевского губисполкома (1923–1925), предс. Госплана и зам. предс. СНК УССР (1925–1926), зам. предс. Госплана СССР (1928–1929), зам. наркома земледелия СССР (1929 – окт. 1930), нарком финансов СССР (окт. 1930–1937), член СТО (дек. 1930–1937), канд. в члены ЦК ВКП(б) (1934–1937) – 386, 394, 477, 534, 549, 556, 577, 601

Громыко Андрей Андреевич (1909–1990) – сотр. Института экономики АН ССР (1936–1939), советник полпредства (посольства), посол в США (1939–1946), министр иностранных дел (февр. 1957 – март 1985), кандидат в члены (1952–1956), член ЦК КПСС (1956–1990), член ПБ ЦК КПСС (апр. 1973–1988) – 563

Гронский Иван Михайлович (1894–1985) – член РКП(б) с 1918 г.; выпускник Института красной профессуры (1925); член редколлегии, зам. ответственного (главного) редактора, и.о. ответственного редактора (1925–1931), ответственный редактор газеты «Известия ЦИК СССР» (1931 – февр. 1934), предс. Организационного комитета ССП (1931–1934), редактор журнала «Новый Мир» (1934–1938); в заключении и ссылке (1938–1954); младший научный сотр. Института мировой литературы им. Горького (1954–1957) – 50, 58, 409, 411, 577, 591, 595

Гружас – литовский журналист – 442

Грушевский Михаил Сергеевич (1866–1934) – украинский историк и общественный деятель; председатель Украинской Центральной рады (1917–1918), представитель Заграничной делегации Украинской партии социалистов-революционеров (1919–1921), академик ВУАН и АН СССР (с 1924) – 555

Гугенберг (Hugenberg) Альфред (1865–1951) – рейхсминистр продовольствия и хозяйства (1933) – 391

Гуковский Исидор Эммануилович (1871–1921) – 325

Гусев А. – 591

Гюлленшерна (Юлленшерна) (Gyllenstierna) Эрик, барон – шведский дипломат, посланник в СССР (1930–1937) – 217

Давила [Давилла] (Davilla) Карл – посланник Румынии в Польше (конец 1920-х – нач. 1930-х) – 134, 148

Давтян Яков Христофорович (1888–1938) – член миссии российского Красного Креста во Франции (1919), секретарь полпредства в Эстонии (1920–1921), полпред в Литве (1922), советник в Китае (1922–1924), полпред в Туве (1924), советник полпредства во Франции (1925–1927), полпред в Иране (1927–1930), ректор Ленинградского технологического института (1929–1930), член Коллегии НКТП, нач. сектора проверки исполнения ВСНХ СССР, (1931–1932), полпред в Греции (1932–1934), Польше (апр. 1934 – окт. 1937) – 432, 452, 458, 461, 463–464, 644—645

Давыдов Зиновий Маркович (1896–1937) – торгпред СССР в Финляндии (март 1930 – февр. 1931), предс. Всесоюзного объединения «Разноэкспорт» НКВТ (?—1937) – 42, 215, 625, 632

Дайлиде – дир. Восточного департамента МИД Литвы (нач. 1930-х) – 256

Данишевский Карл Христианович (1884–1941) – член PBC Восточного фронта (1918), предс. Ревтрибунала Республики (1918–1919), предс. правления Внешторгбанка СССР, предс. правления АО «Экспортлес», зам. наркома лесной промышленности СССР (март 1932 —?) – 207, 210–212, 216, 218, 315–316, 555

Дволайцкий (Двойлацкий) Шолом Моисеевич (1893–1937) – член РСДРП(б) с 1917 г., член правления Северо-Западной торговой палаты (1929), член Коллегии НКТ (1930), зав. Сектором торговой политики НКВТ (дек. 1931–1932), нач. 1 Западного сектора НКВТ (1932—?), торгпред во Франции (авг. 1934–1936), первый зам. предс. Всесоюзного комитета по делам высшей школы (июнь 1936 —?) – 110, 115, 121, 212, 248, 328, 348, 353, 361, 373, 375, 384–385, 397, 423–424, 580

Дворчанин Игнацы (1895–1937) – деятель белорусского национально-революционного движения; доктор философии (Карлов университет, 1926); один из руководителей Белорусской крестьянско-рабочей громады (1926–1927), депутат польского сейма (1928–1930); арестован и осужден на 6 лет лишения свободы (1930), в заключении вступил в КПП (1930); сотр. БелАН (1932–1933) – 352

Дедя Андрей Андреевич (1899—?) – член РСДРП с 1916 г.; зам. торгпреда (1928–1930), торгпред в Эстонии (март 1930–1931), зам. предс. ВО «Продэкспорт» по импортной части (1932—?) – 213, 375, 625, 632

Демковский (Demkowski) (?—1931) – офицер 4 бюро (резервы и снабжение) Главного штаба Польши – 249—251

Десняк А. (Алексей Игнатович Руденко) (1909–1942) – украинский писатель – 621

Джером – посланник Великобритании в Эстонии (нач. 1930-х) – 199

Джонсон (Johnson) Роберт – американский историк – 71

Дзержинская (Мушкат) Софья Сигизмундовна (1882–1962) – сотр. Главного правления СДКПиЛ; член Польского бюро при ЦК ВКП(б) (1925?—1929), сотр. Института Маркса-Ленина (1929–1937), ИККИ (1937–1943). Жена Ф.Э. Дзержинского – 489

Дзержинский Феликс Эдмундович (1877–1926) – предс. ВЧК-ОГПУ (1917–1926), канд. в члены ПБ ЦК РКП(б) – ВКП(б) (1924–1926) – 65, 74

Димитров Георгий (1882–1949) – генеральный секретарь Исполкома Коминтерна (1935–1943), предс. СМ Болгарии (1946–1949) – 480

Дирксен (Dirksen) Герберт фон (1882–1955) – посол Германии в СССР (1929–1933) и Японии (1933–1936) – 24–25, 575, 589

Добраницкий Мечислав Михайлович – зав. Отделом Польши и Прибалтики (1927 – июнь 1929); агент НКИД в Одессе (июнь 1929—?) – 136–138, 443, 565

Довгалевский Валериан Савельевич (1885–1934) – член РСДРП(б) с 1904 г., секретарь большевистских групп во Франции (1911–1914), член СФИО; комиссар в РККА (1918–1919), член комиссии СТО по восстановлению дорог Сибири и Урала, комиссар управления связи и электротехники НКПС (1919–1921), нарком, заместитель наркома почт и телеграфов РСФСР (1921–1924), ректор Московского института гражданских инженеров (1923–1924), полпред СССР в Швеции, Японии (1924–1927), Франции (1927–1934) – 25, 32, 44, 75, 225, 233, 279, 282, 286–287, 354–357, 370, 426–429, 599

Догадов Александр Иванович (1888–1937) – предс. бригадного, дивизионного и армейского комитетов Юго-Западного и Румынского фронтов (1917–1918), предс. Казанского губсовета профсоюзов, нарком труда Татарской ССР, член бюро губкома (крайкома) РКП(б) (1918–1921), секретарь ВЦСПС, член бюро Профинтерна (1921—?), член ОБ ЦК ВКП(б) (1924–1930), канд. в члены ЦК ВКП(б) (1930–1934), зам. предс. ВСНХ СССР (1930), нарком РКИ ЗСФСР, предс. контрольной комиссии Заккрайкома ВКП(б) (1931–1934), член КСК при СНК СССР (1934) – 486

Долецкий (Фенигштейн) Яков Генрихович (1888–1937) – член СДКПиЛ (с 1904); в заключении (1914–1916), в РСДРП(б) с 1916 г.; член Польского бюро агитации и пропаганды ЦК РКП(б) (сент. 1919 – июль 1920), руководитель РОСТа (1921–1925), ответственный руководитель ТАСС (1925–1936?) – 243–244, 250, 644

Дорнмюллер – предс. Рейхсбанка – 317

Дубовой Иван Наумович (1896–1938) – пом. командующего войсками УВО (1928–1934), командующий войсками Харьковского военного округа (1934–1937) – 571

Дудзиньски (Dudziński) Петр – 377, 394

Дьюла Шаш (псевд. Аквила) – член КПВ, сотр. ИККИ (1930-е) – 594

Егоров Александр Ильич (1883–1939) – левый эсер (1917–1918), член РКП(б) с 1918 г., командующий Южным фронтом (окт. 1919—янв. 1920), Юго-Западным фронтом (янв. – дек. 1920), командующий войсками БВО (1928–1931), нач. Штаба (Генерального штаба) РККА (май 1931–1937), первый зам. наркома обороны (1937–1938) – 142, 381, 408, 414, 422, 453

Ежов Николай Иванович (1895–1940) – секретарь Семипалатинского губкома и Казахского крайкома ВКП(б) (1922–1927), зам. зав. Учетно-распределительным отделом ЦК ВКП(б) (1927–1929), зам. наркома земледелия (1929–1930), зав. Распредотделом, Отделом кадров, Промышленным отделом ЦК ВКП(б) (1930–1934), зам. предс., предс. КПК (1934–1939), секретарь ЦК ВКП(б) (1935–1939), нарком внутренних дел (1936–1938), нарком водного транспорта СССР (1938–1939); генеральный комиссар гос. безопасности (1937) – 42–43, 348, 417, 605, 609–610, 635

Енукидзе Авель Сафронович (1877–1937) – член ЦКК РКП(б) – ВКП(б) (1924–1934), член ЦК ВКП(б) (1934–1935), секретарь и член Президиума ЦИК СССР (1922–1935) – 597, 600

Ерзинкян Сурен Езникович (1883—?) – дьякон армянской церкви, университетский преподаватель, журналист; торгпред в Эстонии (1928–1930) – 43, 195, 612, 616

Ефремов Сергей Александрович (1876–1939) – украинский политический и общественный деятель, ученый-литературовед; председатель Украинской партии социалистов-федералистов (1917), член Комитета Украинской Центральной рады (1917), в 1918 г. отошел от политической деятельности; академик, вице-президент ВУАН (1922–1929); в заключении (с июля 1929) – 186, 528, 530–531, 544, 655

Ефтич – министр иностранных дел Югославии – 467

Ёсида Тадаси (Yoshida Tadashi) – 96, 589

Жалис (Žalys) В. – 164

Жданов Андрей Александрович (1896–1948) – секретарь Нижегородского губкома (Горьковского крайкома) (1924–1934), канд. в члены (1925–1930), член ЦК ВКП(б) (1930–1948), секретарь ЦК ВКП(б) (февр. 1934–1948), первый секретарь Ленинградского ОК (1934–1944), канд. в члены (1935–1939), член ПБ ЦК ВКП(б) (1939–1948) – 46–47, 475, 601—602

Жигур Я. – 82

Жилунович Дмитрий Федорович (лит. псевд. Гартны Цiшка) (1887–1937) – член РСДРП с 1904 г., Белорусской социалистической громады (1917–1918), РКП(б) с 1918 г.; руководитель Центрального архива БССР, Госиздата БССР и Истпарта ЦК КП(б)Б (1921–1931), канд. в члены ЦК КП(б)Б (1927–1929), член ЦИК БССР (1920–1931); исключен из ВКП(б) (1930); член Союза писателей БССР (с 1934), сотр. БелАН (1934–1936) – 548

Жмигродский (Żmigrodski) Антоний – коммерческий атташе (советник) миссии (посольства) Польши в СССР (1927–1936), советник МИД (1936), консул в Милане (1937–1938) – 247–248, 398, 423–424, 447—448

Жуков Евгений Михайлович (1907–1980) – историк; преподаватель Ленинградского восточного института и Ленинградского гос. университета (1929—?), сотрудник ОГПУ (нач. 1930-х), дир. Тихоокеанского института АН СССР (1943–1950), академик-секретарь Отделения истории АН СССР (1957–1971) – 519, 594

Жуковский – ответственный сотр. НКВТ – 206

Журкин Сергей Михайлович (1906—?) – сотр. ОГПУ (1926–1929), старший экономист группы грузовых сообщений Международного управления НКПС (1930-е) – 358, 382, 462

Забелло (Zabiełło) Станислав (1902–1970) – первый секретарь миссии (посольства) Польши в Москве (1930-е) – 401

Зажицкий Ф. – министр торговли и промышленности Польши (нач. 1930-х) —379–380, 398, 423

Залеский [Залесский] (Zaleski) Август (1883–1972), граф – польский дипломат и государственный деятель; посланник в Греции (1920), дир. Политического департамента МИД, посол в Ватикане (1922–1926), министр иностранных дел (май 1926—нояб. 1932, 1939–1941), президент Главного торгового банка (1935–1939), министр иностранных дел правительства в изгнании (1939–1941), президент Польской республики (1947–1972) – 64, 76, 86–88, 90, 94 151–152, 174–175, 182, 185, 202, 252–254, 257, 265, 274, 279, 282, 286, 330, 340, 343–345, 355–357, 365, 540, 594

Зальца (Salza) Герман (1885–1946) – командующий ВМС Эстонии (1924–1932); контр-адмирал (1928) – 64

Залкинд Гораций Абрамович (1893—?) – первый секретарь полпредства в Финляндии (1927–1929), советник полпредства в Греции (1932) – 136–137, 615

Замилацкий – 624

Заморский Юзеф Кордиан (1890–1983) – польский военный деятель, зам. нач. Генерального штаба, нач. I Отдела Главного штаба (1925–1935), главный комендант полиции (1938–1939) – 455

Зарецкий (Зарэцкi) Михась (Косенков Михаил Ефимович) (1901–1937) – белорусский писатель; член РКП(б) с 1925 г; член литературно-художественной объединения «Полымя»; исключен в ВКП(б) в 1929, продолжал широко печататься; с 1936 г. в заключении – 602

Зарецкий М. (предположительно – Косенков Михаил Ефимович) (1901–1937) – пом. зав. Бюро международной информации ЦК ВКП(б) (1933?—?) – 548, 594

Зарин – 165

Зариньш (Zarinš) Рейнхольд Карлис (1879–1963) – латвийский дипломат, посланник в Финляндии (1919–1923), Швеции (1923–1930), министр иностранных дел (дек. 1931 – март 1933), посланник в Великобритании (1933–1940) – 298–299, 304, 339

Затонский В. П. – 548

Зауниус (Zaunius) Довас (1892–1940) – министр иностранных дел Литвы (нояб. 1929 – июнь 1934) – 172, 187–188, 198, 221–223, 255–256, 458, 472–473, 633

Захариас (Zacharias) Михель – польский историк – 101

Захаров М. В. – историк – 519

Зейферт – корреспондент ТАСС в Польше (конец 1920-х) – 635

Зелезинский (Zieliezinski) Адам (?—1931) – советник польской миссии в Москве (? – окт. 1931) – 130–131, 143, 176, 184, 254, 281–282, 285–286, 325, 333, 532

Зеленский Исаак Абрамович (1890–1938) – зам. предс. Моссовета, секретарь МК (1921–1924), член ЦК ВКП(б) (1922–1934), член ОБ и секретарь ЦК ВКП(б) (1924–1925), секретарь Среднеазиатского бюро ВКП(б) (1924–1926), предc. правления Центросоюза (1931–1937) – 419

Зиновьев (Радомысльский, Апфельбаум) Григорий Евсеевич (1883–1936) – член ПБ ЦК ВКП(б) (1917, 1921–1926), предc. ИККИ (1919–1926) – 65, 85, 88

Зоммерс Ф. – коммерческий атташе польской миссии в Москве (нач. 1930-х) – 383

Зоф Вячеслав Иванович (1889–1937) – комиссар дивизии (1918), член PBC Балтийского флота (1919), командующий Морскими силами (1921–1924), нач. Морских сил РККФ и член PBC СССР (1924–1926), предc. правления Совторгфлота (1927–1929), зам. наркома путей сообщения (1930–1931), первый зам. наркома водного транспорта СССР (1931–1937) – 135, 140

Зубилин – сотр. IV Управления Штаба РККА – 613

Зябицкий Ю. – главный дир. АО «Совпольторг» (нач. 1930-х) – 379, 424

Иванов Николай – 507

Иванов Петр Иванович (1897–1937) – военный атташе в Финляндии (1933–1938) – 642

Игнатовский Всеволод Макарьевич (1881–1931) – белорусский историк и общественный деятель; преподаватель Минского педагогического института (1914–1919), член ЦК Белорусской социалистической громады и ЦК Белорусской партии эсеров (1917), основатель Белорусской коммунистической организации (1920); нарком просвещения БССР (1920–1926), член президиума ЦИК БССР (1922—?), член бюро ЦК КП(б)Б (1924—), зав. Агитационно-пропагандистским отделом ЦК КП(б)Б (1924–1926), президент (предс.) Института белорусской культуры (1926–1928), президент БелАН, дир. Института истории (1928–1931) – 547–548, 559

Игнатьев А. В. – 88

Иден (Eden) Энтони Роберт (1897–1977) – британский политик и дипломат; министр по делам Лиги Наций (1932–1935), министр иностранных дел (1935–1938) – 604

Икрамов Акмаль (1898–1938) – канд. в члены ЦК ВКП(б) (1925–1934), член ЦК (1934–1937), секретарь, первый секретарь ЦК КП(б) Узбекистана и Ташкентского ГК (1925–1937) – 33

Ильин-Женевский Александр Федорович (1894–1941) – член РСДРП(б) с 1912 г.; редактор газет и журналов, зав. Ленинградским областным институтом истории партии (1923—?), уполномоченный НКИД в Ленинграде (конец 1920-х), советник полпредства во Франции (авг. 1930 – нояб. 1931), зам. дир. Ленинградского института истории партии (1932), советник полпредства в ЧСР (июль 1933–1934) – 418, 485, 641

Ильинский – 137

Илькевич Н. Н. – 632

Ильмярв (Ilmjarv) Магнус – эстонский историк, директор Института истории Таллинского университета (2006–2011) – 101—102

Ингаунис Феликс Антонович (1894–1938) – член ВКП(б) с 1931 г.; пом. нач. штаба УВО по ВВС (1933); комкор – 394–395, 405, 454

Ингман (Ingman) Ларе (Лаури) Юханнес (1868–1934) – финский политический деятель; депутат сейма, эдускунты (1907–1914, 1917–1918, 1922–1929), премьер-министр (1918–1919, 1924–1925), министр образования (1920–1921, 1924–1926, 1928–1929); архиепископ (1930–1934) – 191

Инкеройнен (Inkeroinen) Эйнар Илмари (1903–1956) – финский журналист, главный редактор газеты «Kauppalehti» (1931–1951) – 442

Иосизава [Ёсидзава] Кэнкити (1874–1965) – министр иностранных дел Японии (1932) – 293

Иоффе Адольф Абрамович (1883–1927) – член Заграничного бюро ЦК РСДРП(б) (1906–1908), канд. в члены ЦК РСДРП(б) – РКП(б) (1917–1919), предc. мирной делегации на переговорах в Брест-Литовске, полпред в Германии (1918), член президиума делегации на Генуэзской конференции (1922), полпред в Японии и Китае (1922–1924), Австрии (1926) – 74, 78, 606

Иоффе Надежда Адольфовна (1906–1999) – дочь А.А. Иоффе – 74, 606

Исмет-паша (Инёню (Inönü) Исмет) (1884–1973) – министр иностранных дел Турции (1922–1925), премьер-министр (1923–1924, 1925–1937, 1961–1965), президент (1938–1950) – 85—86

Каганович Лазарь Моисеевич (1893–1991) – секретарь ЦК ВКП(б) (1924–1925, 1928–1939), генеральный секретарь ЦК КП(б)У (1925–1928), первый секретарь МК ВКП(б) (1930–1935), первый секретарь МГК ВКП(б) (1931–1934), член ПБ ЦК (1930–1957), нарком путей сообщения (1935–1937, 1938–1942, 1943–1944), нарком тяжелой промышленности (1937–1939), зам. предс. СНК (СМ) СССР (1939–1947), первый зам. предс. СМ СССР (1953–1957) – 11, 14–15, 19, 28, 31, 38–43, 46, 49, 52, 71, 85, 95, 101, 171, 194, 209–210, 254, 259–266, 268, 274, 276, 279–282, 321–322, 341, 345–346, 348, 351–353, 370, 381, 400–401, 405–406, 419, 434, 481, 484–485, 489, 502, 512, 521, 523, 526–527, 529–530, 535, 546–547, 565, 572, 576–577, 580, 585, 587, 591, 599, 601, 604, 607, 609–611, 614, 618, 622–625, 627–628, 631–632, 634, 636, 639

Каган-Шабшай [Каган-Шапшай] Яков Фабианович (1878–1939) – ученый-электротехник, проф. Московского электромашиностроительного института им. Я.Ф. Каган-Шабшая – 497—498

Кадере (Cadere) Виктор (1891—?) – румынский политик и дипломат; профессор Бухарестского университета, депутат парламента, госсекретарь МВД, посланник в Польше (1932–1935), в Португалии и Югославии (1935–1941) – 365—370

Кайзерлинг (Keyserling) Аркибальд – командующий ВМС Латвии (1920-е); адмирал – 229

Кайсаров – 567

Калинин Михаил Иванович (1875–1946) – предс. ВЦИК РСФСР (с 19), ЦИК и Верховного Совета СССР (1922–1946), канд. в члены (1919–1926), член ПБ ЦК ВКП(б) (1926–1946) – 52, 68, 122, 226–227, 247, 262, 259, 333, 535, 546, 561

Калманович Моисей Иосифович (1888–1937) – предс. правления объединения «Сахартрест» (1924–1927), член ЦКК ВКП(б) (1927–1930), канд. в члены ЦК ВКП(б) (1930–1937), предс. правления объединения «Зернотрест» (1929), предс. правления Промышленного банка СССР (1927–1928), зам. наркома земледелия (дек. 1929—окт. 1930), предс. правления Гос. Банка СССР и зам. наркома финансов (окт. 1930 – апр. 1934), член СТО (дек. 1930–1934), нарком зерновых и животноводческих колхозов СССР (1934–1937)– 277–278, 291, 316, 577

Калюжный (Шайтельман) Наум Михайлович (1885—?) – советник полпредства УССР в Чехословакии (1921–1923), советник полпредства СССР и уполномоченный ВОКС в ЧСР (1923–1929) – 610, 622

Каменев (Розенфельд) Лев Борисович (1883–1936) – член РСДРП (с 1901); предс. СТО (1924–1926); член ПБ ЦК РКП(б) (1919–1925); полпред в Италии (1926–1927); дир. Издательства «Академия» (1933–1934) – 28, 65, 200, 288, 559, 562, 608

Каминский Григорий Наумович (1895–1938) – зам. предс. Всероссийского союза сельскохозяйственной кооперации (1923–1929), предс. Колхозцентра (1928–1929), зав. отдела по агитации, пропаганде и печати, отдела агитации и массовых кампаний ЦК ВКП(б) (1929–1930), секретарь МК ВКП(б) (1930–1934?), нарком здравоохранения РСФСР (1934–1937) – 497

Канек —168

Канторович – 591

Кара (Kara) Станислав – военный атташе Польши в Эстонии и Латвии (по совместительству) (1928—июнь 1931); подполковник – 220

Карахан Лев Михайлович (Караханян) (1889–1937) – член Коллегии НКИД (1918–1934), полпред в Польше (1921–1922), Китае (1923–1927), зам. наркома по иностранным делам (1925–1934), полпред в Турции (1934–1937) – 20, 31, 36–37, 40–41, 48, 145, 153, 156, 167–168, 176, 190, 194, 201, 227, 258, 262, 264–266, 268, 271–272, 274–276, 278–279, 281, 283–286, 359, 360–361, 365, 381, 499–500, 553, 560–562, 565–566, 575, 582–583, 585, 589, 596–597, 599–600, 606, 615, 618

Кардялис – литовский журналист – 442

Карес (Kares) (до 1876 – Präski) Карл Фредрик (Каарло Реетрикки) (1873–1942) – финский общественный и политический деятель; настоятель прихода, губернский пробст, депутат сейма и эдускунты (1907–1909, от коалиционной партии – 1922–1926, от народно-патриотического движения – 1933–1935, 1936–1942), настоятель прихода в Лапуа (1924–1942) – 192

Карклин – 153, 166–168, 227

Кароль (Carol) II Гогенцоллерн (1893–1953) – король Румынии (1930–1940) – 93, 356, 367, 550

Карпов В.З. (1895–1937?) – член ЦКК ВКП(б) (1927–1934), прокурор Ярославской губ. (1926–1929), член Коллегии НК РКИ (1931–1932), руководитель группы внешней торговли КСК при СНК СССР (1934—?), уполномоченный КСК по Харьковской области – 348

Kapp (Carr) Эдвард Халетт – британский историк – 483

Карский Михаил Андреевич (1900–1937) – секретарь полпредства в Литве (1922–1923), зав. пресс-бюро полпредства в Польше (1923–1925), пом. зав. Отделом Прибалтики и Польши НКИД (1925–1929), и.о. зав., зав. 1 Западным отделом НКИД (1929–1930, 1936–1937), полпред в Литве (1930–1936), Турции (1937); обвиняемый по делу «Польской военной организации» (1937) – 45, 103, 131, 143, 146, 156, 184, 194, 199, 221, 223, 230, 255–256, 283, 352, 387–389, 395–396, 404, 437, 439, 450–451, 456–458, 473–474, 483, 492, 545, 565, 570, 579, 583, 607, 609, 629–631, 633

Карташов (Хейфец) Исаак Аронович (1899—?) – член РСДРП(б) с 1917 г.; сотр. полпредства в Италии (1926—?), секретарь полпредства в Финляндии (1928–1930), уполномоченный НКИД при СНК БССР (?—1934), советник полпредства в Персии (1934 —?) – 216—217

Картвелишвили Л. – 536, 539

Каршо-Седлевский (Karszo-Siedlewski) Ян – генеральный консул Польши (1929?—1937), руководитель разведывательного отделения в Харькове и Киеве (1932–1937) – 402

Карьялайнен – главный редактор финской газеты «Lapin kansa», депутат эдускунты – 442

Касперович – 424

Кауфман Михаил Яковлевич – нач. Экономического управления НКВТ (первая половина 1920-х), нач. Договорно-правового управления НКВиВТ – 115, 155

Квесис [Квиесис] (Kviesis) Альберт (1881–1944) – латвийский политический деятель; адвокат; глава Красного Креста в Курляндии (1914–1918), министр внутренних дел (1921–1923), депутат Конституционного собрания (1920–1922), депутат сейма (1922–1930), предс. Судебной палаты (1923–1930), вице-председатель сейма (1926), президент (1930–1936) – 304

Келлог (Kellogg) Фрэнк Биллингс (1856–1937) – американский дипломат, госсекретарь (1925–1929) – 20, 89–90, 124–128, 130–132, 134, 147, 156–157, 299, 303, 342, 367, 491

Керженцев (Лебедев) Платон Михайлович (1881–1940) – член делегации на переговорах в Финляндией (1920), полпред в Швеции (1921–1923), Италии (1925–1926), предс. редакционного совета Объединенного гос. издательства (1926–1927), зам. управляющего ЦСУ СССР (1927–1928), зам. зав. Отдела агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) (1928–1930), дир. Института литературы, искусства и языка (1930), управляющий делами СНК СССР (1930–1933), предс. Всесоюзного комитета по радиофикации и радиовещанию (1933–1936), предс. Комитета по делам искусств при СНК СССР (1936–1938) – 239, 246, 353, 553

Керзон (Curzon) Джордж Натаниэл (1859–1925), маркиз – британский государственный деятель и дипломат, министр иностранных дел Великобритании (1919–1924) – 507, 564

Керянен Ф. – главный редактор газеты «Etelä Suomen sanomat» – 442

Килевиц Фриц Фрицевич (1885–1937) – член Президиума ВСНХ СССР и предс. правления Всесоюзного текстильного синдиката (?—1928), первый замторгпреда в Берлине – член Коллегии НКВТ СССР (1931–1932), торгпред в Чехословакии (март 1932 – авг. 1935) – 418–419, 421, 636

Килпи (Kilpi) Юхо Эйно (1889–1963) – финский журналист и политический деятель; главный редактор газет «Kansan lehti» (1921–1932) и «Suomen Sosialidemokraatti» (1932–1945), депутат эдускунты (1930–1933, 1948–1962) – 442

Киров (Костриков) Сергей Миронович (1886–1934) – канд. в члены (1926–1930), член ПБ ЦК ВКП(б) (июль 1930 – нояб. 1934), первый секретарь Ленинградского обкома ВКП(б) (1926–1934) – 287, 553, 562, 584

Кирсанов —462

Киселев – 379

Киссин A.A. – зам. предс. правления Центросоюза (авг. 1928—?), зам. наркома внутренней и внешней торговли (июнь 1930—?), представитель Центросоюза СССР в Международном кооперативном альянсе (? – июль 1931), предс. правления АО «Экспортхлеб» (1931—?) – 246–248, 448

Клемансо (Clemenceau) Жорж Бенжамен (1841–1929) – французский политический и государственный деятель, премьер-министр Франции (1906–1909) – 28

Клемола – редактор финской газеты «Lahti» – 442

Климко – 547

Климохин Сергей Капитонович (1889—?) – член РСДРП(б) с 1917 г.; предс. правления Московского CHX (1922–1924), член президиума ВСНХ РСФСР (1925–1927), зам. предс. Центросоюза РСФСР (1927–1928), зам. предс. правления Центросоюза СССР (авг. 1928 – июль 1930), торгпред в Польше (июль 1930 – янв. 1932) – 205–206, 211, 612, 627

Клингер Густав Каспарович (1876–1943) – член РСДРП(б) с 1917 г.; управляющий делами и член Бюро ИККИ (1919), член Коллегии наркомата по делам национальностей (с янв. 1919), делегат I–III конгрессов Коминтерна, член ВЦИК; торгпред СССР в Эстонии (1931–1932), Норвегии (с сент. 1932) – 214, 220, 290, 326, 328, 632, 637

Клявин Я.Ю. – референт 2 Западного отдела (сектора) НКВТ (1931), первый секретарь полпредства в Эстонии (дек. 1932–1937), референт 2 Западного отдела НКИД (по Чехословакии) – 425, 436, 641

Кнорин (Кнориньш) Вильгельм Георгиевич (1890–1938) – секретарь ЦК КП Литвы и Белоруссии (1919), военный комиссар Смоленского ВО (1919–1920), секретарь Центрального бюро КП(б)Б, член ИККИ (1928–1935), зам. зав. отделом ЦК ВКП(б) (1935–1937), член ЦК ВКП(б) (1927–1937) – 521

Кобецкий Михаил Вениаминович (1881–1937) – уполномоченный НКИД в Эстонии (1924), полпред в Дании (1924–1933), уполномоченный НКИД при СНК ЗСФСР (1933–1934), полпред в Греции (1934–1937) и Албании (1935–1937) – 641

Кобылянский (Kobylanski) Тадеуш (1895—?) – офицер российской армии, военный атташе Польши в Москве (1925–1928), вице-директор Политического департамента МИД (1935–1938) – 143—144

Ковалевский (Kowalewski) Ян (1892—?) – польский военный и дипломат; офицер Отдела радиоразведки и шифров Главного штаба (1919–1924), военный атташе в СССР (1928—март 1933), Румынии (1933–1937); полковник – 73, 101, 377—378

Ковальский Иосиф (Иван?) (1890—?) – корреспондент ТАСС в Варшаве (1928–1935) – 411, 635, 644

Ковальчук Валентин Михайлович (1916–2013) – советский и российский историк – 621

Козицкий (Kozicki) Станислав (1876–1958) польский политик и публицист национально-демократической ориентации, член Народно-национального союза, Лагеря Великой Польши, генеральный секретарь польской делегации на Парижской мирной конференции (1919–1920), депутат Сейма (1922–1926), посланник в Ватикане (1926), сенатор (1928–1935) – 410

Коллонтай Александра Михайловна (1872–1952) – советник полпредства в Норвегии (1922–1923), полпред и торгпред в Норвегии (1923–1926), полпред в Мексике (1926–1927), Норвегии (1928–1930), Швеции (1930–1945) – 29, 36, 211, 215, 218, 568, 607

Колчановский Николай Петрович (1892–1940) – титулярный советник МИД Российской империи, пом. зав., зам. зав. Экономическо-правовым отделом НКИД (1923 – нач. 1930-х), ответственный консультант НКИД (?—1937) – 137–138, 141–142, 404

Кольцов M.Е. – 143–144, 441, 447

Кониц Ефим – референт 1 Западного отдела НКИД (по экономическим вопросам) (1930), по Польше (1932?—1935?), обвиняемый по делу «Польской организации военной» (1937) – 432, 444, 452, 461

Копылов – заместитель торгпреда в Польше (1929) – 627

Корвин-Соколович Богдан – ученый-геолог, горный инженер – 484—485

Корнель (Kornel) Карл Фердинанд (1882—?) – дир. Эстонского телеграфного агентства (1930–1940) – 442

Корписаари (Korpisaari) Пааво Рафаэль (1886–1950) – доктор философии, проф. (1945); представитель Союза оптовиков (1922–1945), директор-распорядитель (1946–1950), депутат эдускунты от Национальной коалиции (1930–1933), предс. финансового комитета эдускунты (1932) – 373—374

Корчак-Чепурковский Авксентий Васильевич (1857–1947) – гигиенист, эпидемиолог, академик АН УССР (с 1921) – 529

Косиор Станислав Викентьевич (1889–1939) – секретарь Сиббюро ЦК РКП(б) (1922–1925), член ОБ и секретарь ЦК ВКП(б) (янв. 1926 – июль 1928), генеральный секретарь ЦК КП(б)У (1928–1938), зам. предс. СНК СССР (янв. – май 1938), канд. в члены (1927–1930), член ПБ ЦК ВКП(б) (июль 1930–1938) – 287, 523–524, 526–527, 529, 531–532, 535–536, 539, 541, 543, 545, 553, 557, 624, 626, 654

Коскикаллио (Koskikallio) (до 1906 – Forsberg) Онни (1892—?) – главный редактор финской газеты «Maaseudun tulevaisuus» (1930–1959) – 442

Коскинен – см. Юрье-Коскинен

Кост Николай Андреевич (1893–1943) – член РСДРП(б) с 1904 г.; и.о. наркома здравоохранения УССР (1919–1920), главный уполномоченный наркомздрава РСФСР по курортам Кубани и Черноморья (1920–1924), ответственный секретарь ЦК Союза обществ Красного Креста и Красного Полумесяца (1926–1930), ассистент кафедры социальной гигиены 2 Московского университета (1927–1928), зав. Отделом Всесоюзного института коммунальной гигиены Наркомздрава СССР (1928—?) – 494—495

Костюшко И.И. – историк – 5, 13, 33, 70, 81, 84, 128, 275, 488, 513, 518, 520, 529, 587

Кот (Cot) Пьер (1895–1977) – французский политический деятель, радикал-социалист, министр авиации (1933, 1934, 1936–1937, 1937–1938) – 406, 414

Коцюбинский Юрий Михайлович (1895–1937) – член РСДРП(б) с 1913 г.; командующий войсками Украины (1918), полномочный представитель УССР в Вене (1921–1922), советник полпредства в Австрии (1925–1927) и Польше (апр. 1927– янв. 1930), зам. наркома земледелия УССР (1930–1933), предс. Госплана и зам. предс. СНК УССР (1933–1934) – 111, 174, 177, 521–522, 525–527, 531, 544, 573, 610, 622, 624, 626

Кошек (Košek) Йозеф – временный поверенный в делах Чехословакии в Москве (1931–1932) – 101, 229, 291–294, 301, 419

Кошелева Л. П. – 5, 13, 584

Краевский В. – 315, 335—336

Кравченко (Krawchenko) Богдан – 514, 527

Красовский Феодосий Николаевич – советский ученый – 339

Крейгер (Kreuger) (Крюгер) Ивар (1880–1932) – шведский финансист и промышленник – 278

Крестинский Николай Николаевич (1883–1938) – член ПБ, ОБ, секретарь ЦК РКП(б) (1919 – март 1921), нарком финансов РСФСР (1918–1921), руководитель миссии РСФСР по делам военнопленных в Германии (окт. 1921 – июнь 1922), полпред в Германии (июнь 1922 – сент. 1930), зам. наркома иностранных дел (1930–1937), нарком юстиции (март – май 1937) – 15, 25, 32, 38–46, 52, 57, 59, 63, 70, 82, 90, 93, 95, 107, 116, 120, 129, 142, 180–181, 195, 197–200, 210, 213–214, 217, 219, 226, 228, 232, 238–246, 248–252, 256–257, 259–262, 264–266, 268, 271, 273, 275–276, 278, 282, 285, 297, 299–306, 308, 311–312, 317–318, 320–321, 328–330, 333–334, 338–341, 344–346, 348–354, 381, 387, 389, 391–392, 394, 397–398, 408, 413, 416, 419–423, 427, 444, 447, 449, 459, 464–465, 467–470, 475–477, 480, 483–485, 497–498, 501, 551, 556–558, 565, 575, 580, 583, 585, 597, 599–600, 607–611, 629–630, 632, 634–636, 639

Кривицкий Вальтер (Гинзберг, Гинзбург Самуил Гершевич) (?—1941) – сотр. IV Управления штаба РККА (с 1923), руководитель военной разведки в Западной Европе (1935–1937) – 60—61

Крилык Иван (Васильков) – член ЦК КПЗУ – 260

Криницкий Александр Иванович (1894–1937) – нач. агитационного отдела Южного фронта (1918), канд. в члены ЦК ВКП(б) (1924–1934), зав. отделом агитации и пропаганды ЦК (1926–1929), член редколлегии журнала «Большевик» (1928 – дек. 1929, май 1930–1935), зав. Отделом агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) (1928 – нояб. 1929), член редакционной коллегии «Правды» (? – дек. 1929), секретарь, первый секретарь Заккрайкома ВКП(б) (нояб. 1929 – апр. 1931), зам. наркома РКИ СССР (дек. 1930 – дек. 1932), зам. наркома земледелия СССР (дек. 1932 —?) – 37–39, 143–144, 160, 488–493, 496

Крофта (Krofta) Камил (1876–1945) – чешский историк, дипломат и политик; посланник в Ватикане, Австрии, Германии (1919–1927), зам. министра иностранных дел – генеральный директор МИД (1927–1936), министр иностранных дел (февр. 1935 – авг. 1938) – 313, 469, 515

Кубелюнас (Kubelibinas) Петрас (1894–1946) – генерал-лейтенант (1929), нач. Генерального штаба Литвы (февр. 1929 – июнь 1934); в 1940–1941 гг. арестовывался советскими властями; казнен за сотрудничество с фашистами – 433, 439, 473

Кубка [Купка] (Kubka) Франтишек (1894–1969) – чешский журналист, писатель и дипломат; редактор газеты «Prager Presse» (1927–1937); в МИД ЧСР (1937–1939) – 469

Куйбышев Валериан Владимирович (1888–1935) – член ЦК РКП(б) – ВКП(б) (1921–1922, 1927–1935), член ЦКК (1923–1927), секретарь ЦК РКП(б) (1922–1923), член ПБ ЦК ВКП(б) (1927–1935), предс. Госплана СССР, зам. предс. СНК и СТО СССР (нояб. 1930 – апр. 1934), предс. КСК (февр. 1934 – янв. 1935), первый зам. предс. СНК (май 1934 – янв. 1935) – 49, 81, 171, 194, 247, 259, 288, 371, 386, 526, 535, 542, 546, 555, 560, 562, 566–567, 569–571, 577, 581, 584

Кулик Иван Юлианович (1897–1941) – украинский писатель – 518, 621

Куликовский – польский дипломат – 351

Кулябко Николай Николаевич – советник полпредства в Латвии (? – дек. 1928), первый секретарь полпредства в Польше (дек. 1928–1930), сотр. ВОКС (1930-е) – 152, 179, 433, 626

Купала Янка (Луцевич Иван Доминикович) (1882–1942) – народный поэт БССР (1925), академик БелАН (1928), ВУАН (1929) – 548

Курдюмов Владимир Николаевич (1895—?) – член РСДРП(б) с 1917 г.; командир полка, дивизии (1918–1920), военный атташе в Прибалтике (Эстония и Литва, с основным местом пребывания в Ковно) (1929–1931) – 178, 633

Курский Дмитрий Иванович (1874–1932) – нарком юстиции РСФСР (1918–1928), полпред в Италии (1928–1932) – 609

Курц – 534

Курциус (Curtius) Юлиус (1877–1948) – министр экономики (1926–1929), министр иностранных дел Германии (окт. 1929 – окт. 1931) – 198

Кутепов Александр Павлович (1882–1930) – русский генерал; командующий 1-й армией у ген. П.Н. Врангеля (1920), возглавлял «Русский общевоинский союз» (1928–1930) – 199

Куусинен Отто Вильгельмович (1881–1964) – секретарь ИККИ (1921–1939), предс. Верховного Совета КарССР (Карело-Финской АССР) (1940–1958) – 643

Кушнер (Кнышев) Павел Иванович (1889–1968) – торгпред в Литве (июнь 1932 – март 1934), торгпред в Норвегии (1934—?), этнограф, доктор исторических наук – 395–396, 456–457, 637, 643

Лааман (Laaman) Эдуард (1888—?) – редактор эстонской газеты «Vabamaa» – 442

Лавониус Роберт Йоханнес (1879–1967) – инженер, горный советник (1935); директор-распорядитель АО «Кричтон-Вулкан» (1930–1936), предс. правления АО «Атлантик Редери» (1919–1924), член правления АО «Финляндский резиновый завод» (1930–1938), AO «G.H.H.» (1923–1944) и др. – 306

Лайдонер (Laidoner) Йохан (1884–1953) – эстонский государственный и военный деятель; окончил военное училище в Вильно (1905), Николаевскую академию генерального штаба (1912), командир 1-й эстонской пехотной дивизии (дек. 1917), нач. оперативного штаба эстонской армии, командующий вооруженными силами (дек. 1918), в отставке с янв. 1925; организатор государственного переворота (март 1934); главнокомандующий вооруженными силами (1934–1940); полный генерал (1939); депортирован в СССР (1940), в заключении (1941–1952) – 173, 436, 440, 447

Ланда —335

Ланьцуцкий (Lańcucki) Станислав (1882–1937) – деятель польского рабочего и коммунистического движения, депутат сейма от ППС (1919–1926), член Коммунистической рабочей партии Польши (1921—?), в эмиграции в СССР (1930-е) – 496

Лапиньский Павел Людвигович [Лапинский] (Михальский) (1879–1937) – экономист и публицист; один из руководителей Польской социалистической партии (левица); сотр. советник полпредства в Германии (1920–1927), консультант иностранного отдела газеты «Известия» (1934–1937) – 75, 577, 591, 594—595

Лапчинский Георгий Федорович – генконсул СССР во Львове (? – июнь 1930) – 168

Ларка (Lаrka) Андрес (1879–1943) – эстонский военный деятель; выпускник Николаевской академии генерального штаба (1909), военный министр Эстонии (1918); генерал-майор (1918), нач. Главного штаба (1918–1919); заместитель военного министра и командующий частями резерва (1919—?); после государственного переворота осужден на 15 лет каторжных работ (1934); с 1940 г. в заключении в СССР – 440

Латтик (Lattik) Яан (1878—?) – эстонский общественный и политический деятель и дипломат; пастор в Вильянди (1909—?), член лютеранской консистории, депутат Конституционной Ассамблеи (1919), создатель и руководитель Христианской народной партии, министр образования (1925–1927), министр иностранных дел (дек. 1928 – февр. 1931), посланник в Литве (1939–1940); в эмиграции (с 1944) – 171—173

Лахтила – финский ученый-анатом – 434

Ле Kappe (Le Carré) Джон – писатель – 64

Лебедев – 200

Левенсон Т.М. – 645

Левин Е.С. – 609

Левитин – 470

Левичев Василий Николаевич (1891–1937) – первый заместитель начальника Генерального штаба РККА (1930–1933) – 542

Леже (Léger) Алексис (1888–1975) – французский дипломат и поэт; дир. кабинета министра иностранных дел (1925–1932), генеральный секретарь МИД (1933–1940); лауреат Нобелевской премии по литературе – 355–358, 368, 427–429, 466

Лемык М. украинский националист – 394–395, 412—413

Ленин В. И. – 50, 56, 60, 74–75, 78, 122, 393–394, 559, 561, 563–564, 631

Ленский (Лещиньский) Юлиан (1889–1937) – член Польского бюро при ЦК РКП(б) (1921–1923), член ИККИ (1928–1929), Президиума ИККИ (1929–1937), генеральный секретарь КПП (1929–1937) – 496, 655

Лепин (Лепиньш) Эдуард Давыдович (1899–1938) – член социал-демократической рабочей партии Латвии (1912–1917), РКП(б) (с 1920); командир бригады (1919–1921), командир дивизии (1921–1925), командир и комиссар XIII корпуса (1930), военный атташе в Финляндии (1930–1932), Польше (янв. 1932–1934), Китае (1934–1937) – 614, 631, 634, 642

Лёвенгардт (Löwenhardt) Джон – 5, 56

Либицкий – 410

Лиепиньш О. – латвийский журналист – 442

Лизарев Алексей Семенович – торгпред в Польше (? – март 1929) – 162, 349, 617

Линд В. – 306

Литвинов Максим Максимович (Валлах Меер) (1876–1951) – полпред в Эстонии (1921), зам. наркома иностранных дел РСФСР (СССР) (1921–1930), нарком иностранных дел (1930–1939), зам. наркома иностранных дел (1941–1946), полпред в США (1941–1943) и посланник на Кубе (1942–1943), член ЦК ВКП(б) (1934–1941) – 15, 18, 24–26, 29, 34–36, 38–42, 45, 52–53, 58–60, 63–65, 68, 71–73, 75–76, 78, 81, 85–88, 90–95, 97—104, 106–107, 124–134, 142–143, 145–149, 151, 155–156, 158, 160, 163–164, 171, 173, 176–177, 179–180, 191, 194, 196–198, 200–203, 207, 212, 218–227, 229–235, 239, 244, 250–254, 257–261, 263–264, 268–269, 271–288, 291–294, 296–302, 304–306, 309–313, 316–317, 325, 330, 334, 340–345, 352–353, 355–358, 360, 364–371, 373, 377–378, 381, 383, 385, 397–400, 403–409, 412, 414–415, 418, 423, 425–427, 429–430, 432–434, 436, 438, 444–445, 448–455, 458–459, 461, 463–469, 471–472, 474–478, 480, 490–492, 496, 500, 511, 516–518, 524–527, 529, 534, 540, 542, 556, 560–571, 573–576, 579–586, 588–589, 598–599, 602, 604, 610, 616–617, 622–624, 626, 629, 639, 644, 652, 654, 656

Литвинов Савелий – служащий советских учреждений в Германии (конец 1920-х) – 31

Литвинова Татьяна – дочь М.М. Литвинова – 574

Лобов Семен Семенович (1888–1937) – канд. в члены ЦК РКП(б) (1922–1923), член ЦК РКП(б) – ВКП(б) (1924–1937), зам. наркома снабжения (1930–1932), нарком лесной промышленности СССР (1932–1936), нарком пищевой промышленности РСФСР (1936–1937) – 200, 331—332

Логановский Мечислав Антонович (1895–1937) – служащий юридического отдела Польского комиссариата (1918–1919), командир батареи, нач. регистрационного отдела штаба XV армии, военный комендант Белостокского округа (1919–1921), секретарь полпредства в Австрии (1921–1925), зав. Отделом Польши и Прибалтики НКИД (1925–1927), советник полпредства в Иране (1927–1931), в центральном аппарате НКИД (1931–1934), зам. наркома внешней торговли (с мая 1932), член коллегии НКВТ (1932–1937) – 565

Лозовский (Дридзо) Соломон Абрамович (1878–1952) – генеральный секретарь Профинтерна (1921–1937), канд. в члены (1927–1937), член ЦК ВКП(б) (1937–1952), дир. Гослитиздата (1938–1939), зам. наркома (министра) иностранных дел (1939–1946) – 488, 503, 657

Лозорайтис (Lozoraitis) Стасис (1898–1983) – поверенный в делах Литвы в Ватикане (1929—?), дир. Политического департамента МИД (1932–1934); министр иностранных дел (июнь 1934 – дек. 1938); посланник в Италии (1939) – 472, 474

Ломов (Оппоков) Георгий Ипполитович (1888–1938) – канд. в члены (1925–1927), член ЦК ВКП(б) (1927–1934), предс. правления объединения «Донуголь», член ПБ ЦК КП(б)У (1926–1929), зам. предс. Госплана СССР (1931–1933), член Бюро КСК при СНК СССР (1934–1937) – 555

Лоренц Иван Леопольдович (1890–1941) – уполномоченный НКИД в Петрограде, секретарь полпредства в Берлине (1918), участник мирных переговоров с Литвой, Латвией и Финляндией (1920), первый секретарь, советник полпредства в Польше (1921–1923), член делегации на переговорах с Румынией (1924), полпред в Литве (авг. 1923 – июль 1925), Финляндии (июль 1925 – июль 1927), Латвии (февр. 1927 – сент. 1929), зам. зав. Сектором торговой политики НКВТ (1932), член Коллегии НКВТ (? – февр. 1935), полпред в Австрии (1935–1938) – 91, 145–146, 165, 169, 179, 353, 363, 399, 471, 486, 607, 620—621

Лубяко – 547

Лукасевич (Łukasiewicz) Юлиуш (1892–1962) – польский дипломат; участник польского революционного движения на Украине (1908–1910), студент Санкт-Петербургского технологического института (1910–1914), нач. Восточного отдела МИД (1921, 1922–1926), посланник в Латвии (1926–1929), Австрии (1931–1933), СССР (апр. 1933 – июнь 1934), посол в СССР (июнь 1934 – июнь 1936) – 377–378, 393–394, 401–403, 405, 407–408, 414–416, 422, 424, 431–432, 444, 448, 453–455, 459, 460–461, 455, 513, 644

Луначарский Анатолий Васильевич (1875–1933) – нарком просвещения РСФСР (1917–1929), полпред в Испании (1933) – 609

Луцек Ф. – чехословацкий предприниматель, дир. Витковицких заводов – 419

Луцкевич – 352

Любарский В. – сотрудник польских правительственных органов – 312, 334

Любченко Николай (Мыкола) Петрович (1896–1933) – советник полпредства в ЧСР (1929–1931?); писатель – 232, 402, 610, 622

Любченко Панас Петрович (1897–1937) – обвинитель на процессе «СБУ» от Всеукраинского совета профсоюзов (1930), зам. предс. СНК УССР (1933–1934), предс. СНК УССР (апр. 1934 – авг. 1937), канд. в члены ЦК ВКП(б), канд. в члены ПБ КП(б)У (1934–1937). Брат Н.П. Любченко – 226, 531, 543—544

Любимов H.H. – 561

Людвиг (Ludwig) Эмиль (1881–1948) – немецкий писатель – 293—294

Мазалов Алексей Антонович (1897–1937) – военный атташе в Эстонии (1931–1934), зам. нач. I-го отд. Разведывательного управления Генерального Штаба РККА, полковник – 632—633

Маилов А. – секретарь консульства СССР во Львове – 412

Маймин – 409

Майский (Ляховецкий) Иван Михайлович (1884–1975) – член РСДР(м) (до 1918); член РКП(б) с 1921 г.; зав. отделом печати НКИД (1922–1923), редактор журнала «Звезда» (1923–1925), сотр. полпредства в Англии (1925–1927) и Японии (1927–1929), полпред в Финляндии (май 1929 – сент. 1932), Великобритании (1932–1943), зам. наркома (министра) иностранных дел (1943–1946) – 42–43, 119, 122, 190, 192–193, 195–197, 209, 211, 215–218, 224, 236–237, 243, 261, 298, 302, 306–307, 310, 314–315, 319–321, 337, 339, 483, 580–582, 608–609, 615, 617–619, 625, 631, 638

Макдональд (MacDonald) Джеймс Рамсей (1866–1937) – премьер-министр Великобритании (1924, 1929–1935) – 276

Максименков Л. – 599

Малак (Małak) Казимир – 403, 408, 449

Маниу (Maniu) Юлиу (1873–1953) – председатель Румынской национальной партии (1918–1926) и Крестьянской национальной партии (1926–1933; 1937–1947), премьер-министр (1928–1930, 1932–1933) – 91, 147, 356, 370

Мантере (Mantere) Оскар (Оскари) (1874–1942) – финский политический деятель; депутат эдускунты от прогрессивной партии (1919–1938), министр социального обеспечения (1922–1924), второй министр образования (1924–1925), премьер-министр (1928–1929), министр образования (1932–1936) – 443

Мануильский Дмитрий Захарович (1883–1959) – член РСДРП (с 1903); секретарь ИККИ (1928–1943); член ЦК РКП(б) – ВКП(б) (с 1923) – 40, 480, 499–500, 522, 553, 579, 601

Мартынов А.С. – 482

Мархашов Ю.С. – 51

Мархлевская Б. – сестра деятеля польского социал-демократического и коммунистического движения Ю. Мархлевского – 31

Масарик (Masaryk) Томаш Гариг (1850–1937) – президент Чехословакии (1918–1935) – 9, 123, 477, 483, 640

Массигли (Массильи) (Massigli) Рене (1888–1960) – французский дипломат; представитель при Лиге Наций (нач. 1930-х), зам. дир. Департамента МИД по делам Лиги Наций (1933–1937), посол в Турции (1938–1940) – 271, 273, 279,355–356, 430

Матушевский (Matuszewski) Игнацы (1891–1946) – польский политический и военный деятель; в российской армии (1914–1917), член Главной комендатуры Польской военной организации на Украине (1918), нач. II Отдела Узкого штаба главнокомандующего, Главного командования (Генерального штаба) (1920–1923), военный эксперт на Рижской конференции (1920–1921), военный атташе в Италии (1924–1926), нач. Административного департамента МИД (1926–1928), посланник в Венгрии (1928–1929), министр финансов (1929–1931), редактор «Газеты польской» (1932–1936); с 1939 в эмиграции – 114, 410–412, 590, 594

Матц Оттон – деятель польского рабочего и коммунистического движения – 496

Мауринш – 168—169

Мацкевиц-Цат (Mackiewiecz-Cat) Станислав (1896–1966) – польский консервативный политик и публицист; редактор, затем издатель газеты «Słowo» (1922–1939), депутат сейма (1928–1930) – 244

Медзиньский (Miedziński) Богуслав (1891–1972) – польский военный и политический деятель; нач. Политического отдела Генерального штаба, Информационного (II) отдела военного министерства (1919–1921), депутат сейма (1922–1927, 1928–1938), министр почт и телеграфа (1927–1929), главный редактор «Газеты Польской» (1929–1938), вице-маршал сейма (1935–1938), маршал сената (1938–1939); с 1939 г. в эмиграции – 379, 387, 410–412, 590, 595

Мейерхольд Всеволод Эмильевич (1874–1940) – режиссер и театральный деятель – 143

Мейс Джеймс – историк —514

Меженинов Сергей Александрович (1890–1938) – нач. штаба ВВС РККА (1931–1933), нач. I (Оперативного) управления – зам. нач. Штаба (Генерального штаба) РККА (1934–1936) – 459—461

Межлаук В.И. (1893–1938) – член РСДРП(б) (с 1917); первый зам. (1931–1934), предс. Госплана СССР, зам. предc. СНК СССР (1934–1937), канд. в члены ЦК ВКП(б) (1927–1934), член ЦК ВКП(б) (1934–1938) – 323, 338

Мезинов – 394

Мелдер – эстонский дипломат – 304

Менжинский Вячеслав Рудольфович (1874–1934) – нарком финансов РСФСР (1917–1919), нарком РКИ УССР (1919), член Президиума ВЧК (с 1919), зам. предс. (1923–1926), предс. ОГПУ (1926–1934), член ЦК ВКП(б) (1927–1934) – 39, 135, 199, 233, 287, 329, 351, 429, 465, 480, 489–490, 547, 549, 553, 565, 570, 573

Микитенко Иван Кондратьевич (1897–1937) – украинский писатель – 621

Микоян Анастас Иванович (1895–1978) – член ЦК РКП(б) – ВКП(б) – КПСС (1923–1976), канд. в члены (1926–1935), член ПБ ЦК ВКП(б) – КПСС (1935–1966), нарком внешней и внутренней торговли СССР (1926–1930), нарком снабжения (1930–1934), нарком пищевой промышленности (1934–1938), нарком (министр) внешней торговли (1938–1949), зам., первый зам. предс. СНК (СМ) (1937–1964), предс. Президиума Верховного Совета СССР (1964–1965) – 20, 43, 115, 118, 135, 154, 159, 179–180, 205, 246–247, 259, 288, 305, 307, 419, 433, 440, 447, 470–471, 532, 535, 546, 561–562, 569, 577, 611, 616, 620

Минц М.Л. – юрисконсульт, секретарь правления АО «Совпольторг» – 383

Мирный С. – пом. зав. 1 Западным Отделом (1933) – 438, 443, 484

Миронов – 328

Михайлик – заместитель наркома юстиции УССР и заместитель генерального прокурора УССР (1930) —531, 544

Михайлов Н.П. – сотрудник НКПС – 462

Михальский – см. Лапинский П.Л.

Мищенко Сила Моисеевич (1897—?) – член РСДРП(б) с 1917 г.; командир полка, нач. штаба бригады, дивизии, нач. штаба округа (1926–1928), военный атташе в Польше (февр. 1930 —?) – 624–625, 628

Молотов (Скрябин) Вячеслав Михайлович (1890–1986) – секретарь ЦК РКП(б) – ВКП(б) (1921–1930); член ПБ ВКП(б) – КПСС (1926–1957); предс. (1930–1941), первый зам. предс. СНК (СМ) СССР (1941–1957), нарком (министр) иностранных дел (1939–1949, 1953–1956) – 11, 14–15, 19, 28, 39–43, 45, 47, 50, 52–53, 56–59, 65, 92–93, 98, 190, 200, 202, 207, 209, 214, 226–228, 232, 247, 251–252, 259–260, 264, 279, 282, 288, 293, 296, 298, 337, 346, 354, 370, 372, 381, 385–387, 389, 391, 395–396, 398, 415, 419, 444, 453, 455, 480–481, 484, 495–496, 523, 526, 535, 546, 554, 556, 561–562, 574–577, 580, 584, 586–589, 604, 627

Моргунов – 618

Морштын Иероним Маркович (1901–1938?) – сотр. НКПроса РСФСР (1921–1924), преподаватель Коммунистического университета народов Запада, школы комсостава (1924–1926), референт Отдела Польши и Прибалтики НКИД (1927–1930), пом. зав. 1 Западным Отделом (1930–1935?), поверенный в делах СССР в Латвии (июнь 1935—?); обвиняемый по делу «Польской военной организации» (1937) – 85, 146, 178, 227, 266, 306, 354, 386, 392, 437–438, 492, 641, 646

Москвин – см. Трилиссер М. А.

Мосцицкий [Мосцицький] (Mościcki) Игнацы (1876–1946) – польский государственный деятель и ученый; проф. Львовского политехнического института; президент Польши (1926–1939); интернирован в Румынии (1939) – 144, 175, 544

Муклевич Ромуальд Адамович (1890–1938) – член PBC Западного фронта (1921), пом. и и.о. нач. ВВС РККА (1925–1926), нач. (1926–1931), инспектор Морских сил РККА (1931–1935), член совета НКТП (апр. 1935 —?) – 64, 81, 139, 614

Мунтерс (Munters) Вильгельм (1898–1967) – латвийский дипломат и государственный деятель, инженер-химик; министр иностранных дел (апр. 1936–1940); в 1940 депортирован и осужден, в 1958 г. вернулся в Латвию, член Союза писателей Латвии – 353, 364, 392, 474

Наринский М.М. – 5

Нарочницкий А.Л. – 75, 603

Наполеон Бонапарт (1769–1821) французский император (1804–1815) – 575

Неедлы (Needly) Зденек (1878–1962) – чешский историк и общественный деятель; основатель (1924) и один из руководителей Общества хозяйственного и культурного сближения с новой Россией; в эмиграции в СССР (1939–1945); министр образования (1945–1953), президент АН ЧССР (с 1952) – 484

Нейман Ян – ответственный редактор газеты «Trybuna Radziecka» (1930) – 488, 490–491, 496, 542

Нейрат (Neurath) Константин, фон (1873–1956) – министр иностранных дел Германии (нояб. 1932 – февр. 1938) – 24—25

Немченко Лев Павлович (1890—?) – член РСДРП (1905–1919), член РКП(б) с 1920 г.; секретарь Южбюро ВЦСПС (1921–1922); сотр. НКТ УССР (1922–1929); торгпред в Латвии (июль 1929–1930); нач. базы дирижаблестроения (1931) – 620, 629

Непомнящий Лазарь Леонтьевич (1893–1938) – торгпред в Дании (май – окт. 1932), Финляндии (март 1933—?), Швеции (дек. 1934 —?), Германии (? – дек. 1937) – 639

Никовский A.B. – украинский политик; зам. предс. ЦК Украинской партии социалистов-федералистов (1918–1920?), осужден по делу «СВУ» (1930) – 528, 344

Николаев Борис Николаевич (1900—?) – член РКП(б) с 1920 г.; на службе в РККА (1919–1927), секретарь Коллегии, пом. главного секретаря НКИД (1927–1931), референт 1 Западного отдела НКИД (по Польше) (1931 – июнь 1932), второй секретарь полпредства и уполномоченный ВОКС в Польше (июнь 1932 – март 1933), первый секретарь полпредства в Польше (март 1933 – март 1935), пом. зав. 1 Западного отдела НКИД (1936–1939) – 268, 271, 350, 401–402, 431, 433, 519, 640

Никонов А.М. – 82, 162, 242

Норкайтис – директор Торгового департамента министерства финансов Литвы (нач. 1930-х) – 456

Нукша Мартиньш (1878–1942) – латвийский дипломат – 165

Нюхолм М. – чиновник Управления железных дорог Финляндии – 462

Озерский – зам. наркома внешней торговли (нач. 1930-х) – 570

Озерский Ю.И. – ответственный сотр. УССР – 611, 635—636

Озолиньш Эрнест – директор Банка Латвии – 535, 361

Озолс (Ozols) Карлис (1882–1941) – посланник Латвии в Москве (1923–1929) – 27, 134, 145–146, 164–165, 168

Озолс Я. – латвийский журналист – 442

Ока Хироки (Oka Hiroki) – 96, 589

Олехнович – 352

Ольский (Кулаковский) Ян Каликстович (1898–1937) – член Союза польской социалистической молодежи (1915–1916), член СДКПиЛ (1917); секретарь польской секции Петроградской организации РСДРП(б) (1917), на подпольной работе в Вильно (1918), нач. Особого отдела XVI армии (1920), предc. ЧК БССР (1921), нач. Отдела погранохраны ОГПУ (1924), зам. нач., нач. КРО ОГПУ (1925–1931), нач. треста «Моснарпит» (1931–1937) – 486, 490—492

Ольшанский П.Н. – 70

Ольшовский (Olszowski) Казимеж – польский дипломат, посланник в Турции (конец 1920-х – нач. 1930-х) – 201—202

Орас П. – военно-морской атташе СССР в Швеции (?—1927) – 614

Орджоникидзе Григорий Константинович (1886–1937) – член РСДРП (с 1903); член ЦК РКП(б) (1921–1927, 1934–1937), канд. в члены ПБ ЦК ВКП(б) (1926), член ПБ (1930–1937), член ЦКК (1927–1934), предс. ЦКК, нарком РКИ, зам. предc. СНК (1926–1930), нарком тяжелой промышленности (1932–1937) – 43, 52, 57, 259, 380, 532, 570, 575–577, 578, 625

Орлов Владимир Митрофанович (1895–1938) – командующий морскими силами Черного моря (1926–1930), нач. Морских сил РККА (июнь 1931 – июль 1937), член PBC СССР (1931–1934), зам. наркома обороны (1937); флагман флота 1 ранга (1935) – 453, 461, 470, 542, 571

Осинский (Оболенский) Валериан Валерианович (1887–1938) – зам. наркома земледелия РСФСР (1921–1923), полпред в Швеции (март – окт. 1924), управляющий ЦСУ СССР (1926–1928), канд. в члены ЦК РКП(б) – ВКП(б) (1922, 1925–1937), зам. предс. ВСНХ (дек. 1929 – дек. 1930), нач. Центрального управления народнохозяйственного учета, зам. предс. Госплана СССР (1932–1935), предс. Госкомиссии по определению урожайности при СНК СССР (1932–1937); академик АН СССР (1932), ВАСХНИЛ (1935) – 564

Островский Михаил Семенович (1892–1939) – уполномоченный Нефтесиндиката в Турции (1925–1927), в Германии (1927–1929), во Франции (1930–1933); торгпред во Франции (1933–1934); полпред в Румынии (нояб. 1934 – февр. 1938) – 116, 517

Павлов (предположительно – Павлов Илья Сергеевич) (1899–1938) – член РКП(б) с 1919 г.; бригадный инженер – 394

Павлу (Pavlů) Богдан (1883–1938) – словацкий журналист, чехословацкий политик и дипломат; представитель Масарика в России, редактор журналов «Čechoslovák» (Петроград) и «Československy deník» (Киев) (1918), временный поверенный в делах ЧСР в Омске (1918), посланник в Болгарии и Дании (1922–1933), зав. Политическим отделом МИД (1933 – июнь 1934), посланник в СССР (1934–1937) – 469

Павлушков – 544

Палоярви (Palojärvi) (до 1906 – Hilden) Вяйне Хенрик (1894–1955) – финский военный деятель; на военной службе в Германии (1915–1918), нач. штаба шюцкоров (нач. 1930-х); военный атташе в Стокгольме (1937–1940), командир дивизии (1941–1944) – 236

Пальмгрен – 434

Пальмерстон (Palmerston) Генри Джордж Темпл (1784–1865) – британский государственный деятель и дипломат – 72

Панафье (Panafieu) Гектор де (1865—?) – посланник (посол) Франции в Польше (1920–1925) – 161

Панчук М.И. – 523

Папен (Рареn) Франц фон (1879–1969) – рейхсканцлер (июль – нояб. 1932), вице-канцлер (1933–1934), посланник, посол в Австрии (1934–1938), Турции (1939–1944) – 62, 595

Папоушек (Papousek) Ярослав (1890–1945) – чешский историк, политический деятель, советник МИД ЧСР, редактор журнала «Центральная Европа», член Славянского Института; погиб в концлагере – 123, 638

Парвус (Гельфанд) Александр Львович (1869–1924) – деятель российского и немецкого социал-демократического движения и предприниматель – 610

Париетис Я. – предс. Союза писателей и журналистов Латвии (1930-е) – 442

Парушин Владимир Иванович – зам. торгпреда в Турции (? – сент. 1933), торгпред в Эстонии (окт. 1933–1934) – 637

Патек (Patek) Станислав (1866–1945) – польский общественный деятель и дипломат; адвокат; министр иностранных дел Польши (1920), посланник в Японии (1922–1926), в СССР (1926 – янв. 1933), посол в США (1933–1936) – 28, 87, 97, 125, 132–134, 153, 168, 176–177, 227, 247–253, 258–259, 263–266, 270, 274, 281, 285–287, 334, 365–369, 495, 589

Пертсель Якоб – эстонский коммерсант – 325–327, 371–372, 376

Петлюра Симон Васильевич (1879–1926) – украинский политический деятель – 525

Петревиц Ансис (1882—?) – латвийский государственный деятель; учитель, адвокат, министр финансов (1928–1931), министр внутренних дел (1930-е) – 353–354, 361—362

Петренко-Левченко А. (?—1937) – начальник Главискусства Украины – 621

Петров – секретарь военного атташе в Польше (?—1934) – 587

Петров Л. – 151

Петров М.В. – нач. подвижного состава Октябрьских железных дорог (нач. 1930-х) – 382

Петров Федор Николаевич (1876–1973) – зам. предс. СМ ДВР, член Дальневосточного бюро ЦК РКП(б) (1920–1922), нач. Главного управления науки НКПроса РСФСР (1923–1927), предс. правления ВОКС (май 1929–1933), главный редактор БСЭ (1927–1941), дир. Института «Советская энциклопедия» (1941–1949) – 502

Петровский (Зальберг (Zalberg) Адольф Маркович (1887—?) – член СДКПиЛ; в 1917 интернирован; член ЦК КПП (1920), арестован и осужден на 5 лет заключения, выдан советским властям; секретарь наркома по иностранным делам (1922–1924), старший секретарь Коллегии НКИД (1924), полпред в Эстонии (дек. 1924 – янв. 1930), Литве (янв. 1930 – дек. 1930), Персии (дек. 1930 – апр. 1933), Австрии (март 1933 – нояб. 1934) и Венгрии (по совместительству) (апр. – нояб. 1934), уполномоченный НКИД СССР при СНК УССР (дек. 1934 —?); член ВУЦИК (янв. 1935 – окт. 1937) – 154–155, 159, 165, 172–173, 178–180, 187, 199–200, 526–527, 608, 619, 622–624, 630

Петровский Григорий Иванович (1878–1958) – член ЦК РСДРП(б) – РКПб) – ВКП(б) (1912–1917, 1921–1939), канд. в члены ПБ ЦК ВКП(б) (янв. 1926 – март 1939), преду. ВУЦИК (1919–1938) – 287, 546

Петрушевич Евген (1863–1940) – украинский политический деятель; адвокат; президент Украинского национального совета (окт. 1918 – янв. 1919), член Директории УНР (янв. – июнь 1919), диктатор УНР (июнь – нояб. 1919), глава ЗУНР в изгнании (1920—?) – 522

Пешехонов Алексей Васильевич (1867–1932) – экономист и статистик; выслан из России в 1922 г.; дир. Института изучения России (Прага), зав. Кабинетом народного хозяйства и экономической политики Института (Аграрный кабинет) (1925–1926), член правления Чешско-русского объединения, консультант (1927–1928), экономист торгпредства в Латвии (1928–1932) – 114, 179, 267

Пиип (Piip) Антс (1884–1942) – эстонский политик и дипломат; Государственный старейшина (Глава государства) (1920–1921); проф. Тартуского университета (1919–1940) – 155

Пилсудский (Piłsudski) Юзеф (1867–1935) – политический и государственный деятель Польши; Начальник Государства (1918–1922); маршал (1920), премьер-министр, военный министр (1926–1935) – 9, 20–21, 83, 86, 93, 98, 101, 104, 127, 144–145, 161, 188, 265, 269–271, 343–345, 349, 393–394, 397, 410–412, 449, 454, 461, 472, 490, 495, 515, 522, 540, 578, 590, 594

Пинкевич Альберт Петрович (1883–1939) – ректор 2-го МГУ (1924–1930); член Государственного ученого совета (1923–1932); сотрудник Высшего коммунистического института просвещения (1931–1936), зав. кафедрой педагогики Московского гос. педагогического института им. Ленина (1936–1937) – 443

Подольский Борис Григорьевич (1897–1938) – преподаватель Курсов марксизма (?—1930), первый секретарь полпредства в Японии (авг. 1930 – янв. 1932), советник полпредства в Польше и уполномоченный ВОКС (1932–1936), полпред в Литве (дек. 1936 – нояб. 1937) – 515, 523

Подольский Б.Д. – 405, 410, 416, 423–424, 449

Подольский Я.Б. – член ВКП(б) (1928–1929); зав. Отделом печати НКИД (1931?—1932), корреспондент «Известий» в Варшаве, первый секретарь полпредства в Австрии (март 1935—?) – 591, 611, 634—636

Позднышев Александр Никитич (1894–1938) – зам. предс. Центральной рабочей секции Центрального Союза потребительских обществ СССР, предс. Центральной рабочей секции Центрального Союза потребительских обществ СССР (1927–1930), торгпред СССР в Латвии (сент. 1930 – апр. 1933), Дании (апр. 1933 – нояб. 1935) – 322, 353, 383, 629, 633–634, 640

Поздняков Николай Георгиевич (Григорьевич?) (1900—?) – секретарь полпредства в Финляндии (1932–1935?) – 374–375, 441, 486, 555, 638

Покровский H.H. – историк, источниковед – 14, 27, 30, 36, 48, 52–54, 56, 58

Политис (Politis) Николаос Сократес (1872–1942) – греческий дипломат, проф. международного права; вице-председатель Конференции по разоружению (1932–1934) – 103—104

Полоцкий Александр Аркадьевич – зам. наркома просвещения УССР (1931?—1932), советник полпредства в ЧСР (февр. 1932–1933), секретарь партийной организации полпредства (1932) – 572

Полуян Дмитрий Отто Васильевич (1886–1937) – член РКП(б) (с 1918); предс. Казачьего отдела ВЦИК (1919–1921) – 509

Поль (Pohl) Отто – австрийский посланник в СССР (1924–1929), редактор газеты «Moskauer Rundschau» (1929–1930?) – 160

Поль-Бонкур (Paul-Boncour) Жозеф (1873–1972) – французский политический деятель; депутат национального собрания (1909–1914, 1919–1931); сенатор (1931–1940), предс. СМ (дек. 1932 – янв. 1933), министр иностранных дел (1932 – янв. 1933, 1938), военный министр (1934) – 24–25, 29, 428, 515

Полянский Ян – российский эмигрант в Польше, в заключении (1930—?) – 185—186

Полчинский Ян – министр земледелия Польши (нач. 1930-х) – 247

Понинский (Poniński) Альфред Эмерык (псевд. – Ksawery Kordecki) – польский дипломат и публицист; первый секретарь миссии (посольства) в Москве (1929–1935), советник миссии (посольства) в Румынии (1935–1941) – 351

Попов В. – 509

Попов Н.В. – историк – 560

Попов Николай Васильевич (1889—?) – член Коллегии НКТ и предc. Московской товарной биржи (1923–1928), торгпред в Польше (1929 – янв. 1930), член Совета торгпредства в Берлине (1930–1932); сотр. Промышленного банка СССР (1932—?). Муж Н.И. Поповой-Сац – 118, 295, 617

Попов Николай Николаевич (1891–1938) – член РСДРП(м) (1906–1919), член РКП(б) с 1919 г.; член ЦК КПП с 1926 г., член ПБ, секретарь ЦК КП(б)У (1933–1937) – 489–490, 515, 520

Поппиус В. – 137, 141

Пор Эрнест Яковлевич (1889—?) – член Венгерской социал-демократической партии (1907–1917), военнопленный в России (1915–1917); член КПВ (1918–1919); интернирован в Австрии (1920), работал в Чехословакии (бракер-приемщик в лесной фирме) (1921–1922) и Австрии (1923); член правления АО «Северолес» (Москва) (1924–1926), член правления (1926–1930), зав. отделом АО «Экспортлес» в Лондоне (май 1927—?), предс. правления АО «Экспортлес» (1930-ые) – 216–217, 245

Порайко В.И. – полпред УССР при СНК СССР (авг. 1932—?) – 226

Поскребышев Александр Николаевич (1891–1965) – канд. в члены (1934–1939), член ЦК ВКП(б) (1939–1952), пом. зав. Секретариатом ЦК (1924–1928), зам. зав. Секретным отделом ЦК (1929), зав. Особым отделом (сектором) (1930—?) – 39, 42, 45, 59, 234

Постышев Павел Петрович (1887–1939) – член ЦК ВКП(б) (1927–1938), канд. в члены ПБ ЦК ВКП(б) (1934–1938), секретарь ЦК ВКП(б) (1930–1934), второй секретарь ЦК КП(б)У (1933–1937), первый секретарь Харьковского OK и ГК (1933–1934), Киевского OK КП(б)У (1934–1937), первый секретарь Куйбышевского OK и ГК ВКП(б) (1937–1938) – 14, 21, 42, 190, 233, 287, 373, 497, 501, 514, 546–547, 550, 557, 589, 591, 609–611, 634—636

Потемкин Владимир Петрович (1874–1946) – генеральный консул в Стамбуле (1924–1926), советник полпредства (1926–1928), полпред в Греции (нояб. 1929 – сент. 1932), Италии (сент. 1932 – нояб. 1934), Франции (нояб. 1934 – апр. 1937), зам. наркома по иностранным делам (1937–1940), нарком просвещения РСФСР (1940–1946), президент АПН СССР (1943–1946) – 79, 409, 568, 582, 584, 608, 617—618

Прищепов Д.Ф. – нарком земледелия БССР (?—1929) – 547–548, 550

Пристор [Прыстор] (Prystor) Александр (1874–1941) – польский общественный и государственный деятель; министр труда и общественной опеки (1929–1930), министр промышленности и торговли (1930–1931), премьер-министр (1931–1933), маршал сената (1935–1938); в заключении в СССР (с 1939) – 205—206

Прокопе (Procopé) Юхан Ялмар Фредрик (1889–1954) – финский политик и дипломат; секретарь миссии в Берлине (1918), министр торговли и промышленности (1920–1921, 1924), министр иностранных дел (1924–1925, 1927–1931), посланник в Польше (1926–1927), США (1938–1944) – 139, 192, 195–197, 208, 210, 216, 240, 616

Пршикрыл Б. – 498

Прютц (Prytz) Бьерн Пер (1887—?) – шведский промышленник, дипломат; председатель Экспортного союза (1935–1938); посланник в Лондоне (1938–1947) – 216

Пуллинен (Pullinen) Эркки (1871–1934) – финский политический деятель; советник земледелия (1922); депутат сейма (1907–1918), эдускунты (от прогрессивной партии и аграрного союза) (1922–1924, 1930–1933), министр путей сообщения (1921–1922, 1922–1924) – 307, 374

Пуполь – 333

Пурман Леон (1892–1933) – деятель польского коммунистического движения, член руководства КПП в Москве (1926–1933) – 488–492, 496

Путна Витовт Казимирович (1895–1937) – нач. 27-й Омской стрелковой дивизии (1919–1921), военный атташе в Японии (? – июль 1928), Финляндии (окт. 1928 – июнь 1929), Германии (1929–1931), Великобритании (1934–1936) – 608, 613, 619

Пухк (Puhk) Иоахим (1888–1942) – участник революционного движения, в заключении (1907–1909); предс. Совета эстонских купцов (1924), президент Палаты торговли и промышленности (1925), почетный консул Литвы (1921–1927), почетный консул Финляндии (с 1927); правительственный эксперт по вопросам международной торговли – 289—290

Пфафф (Pfaff) Иван – чешский историк – 62

Пшеницын – 627

Пшымберел (Przymberel) Станислав – 545

Пятницкий (Таршис) Иосиф (Осип) Аронович (1882–1938) – член ЦКК РКП(б) – ВКП(б) (1924–1927), член ЦК ВКП(б) (1927–1937), член ИККИ (с 1921), зав. ОМС ИККИ (?—1935) – 19, 182, 291, 390, 403–404, 409, 480–481, 484, 491–492, 503, 520–521, 529, 545, 568–569, 633

Пятс (Päts) Константин (1874–1953) – эстонский государственный деятель; адвокат, в эмиграции (1905–1910); приговорен к смертной казни, вернулся в Эстонию после отмены приговора (1910); премьер-министр (1918–1919), Государственный старейшина (Глава государства) (1921–1922, 1923–1924, февр. 1931 – февр. 1932, нояб. 1932 – май 1933, дек. 1933 – май 1938), президент (1938–1940) – 119, 155, 159, 173, 213–214, 219–220, 290, 309, 371, 373, 436, 440, 443, 446–447, 579, 623

Рабинович Семен Исаакович (1883—?) – сотр. НКИД (1919–1921); референт Отдела Прибалтики НКИД (1921–1922), зав. консульским отделом полпредства в Финляндии (1922–1924), референт подотдела публичного права НКИД (1925–1926), первый секретарь полпредства в Финляндии (1926–1927), советник полпредства в Литве (1928–1929) – 128, 157, 170—171

Рабинович Филипп Яковлевич. – нач. Управления внешней торговли НКТ (? – 1930), нач. сектора торгпредств НКВТ (нач. 1930-х), член Совета при НКВТ (? – авг. 1937) – 209

Рагиб-бей (Raghib Bey) Хусейн – посол Турции в СССР (1929–1934) – 201—202

Радек (Собельсон) Карл Бернгардович (1885–1939) – член Бунда, РСДРП (1901–1917), член РКП(б) с 1920 г.; ответственный сотр. НКИД (1917–1919), зав. Отделом Центральной Европы НКИД, член Президиума ИККИ (1921–1924); в 1927 г. исключен из ВКП(б), в 1929 г. восстановлен; член редколлегии газеты «Известия ЦИК СССР» (авг. 1930–1936), зав. Бюро международной информации ЦК ВКП(б) (апр. 1932 – сент. 1936) – 42, 60, 101, 104, 109, 395, 406, 409–410, 412, 422, 431, 437, 447, 515, 577–579, 590–592, 594–596, 601–602, 644

Раевский (Нейман) Стефан [Степан] Александрович (1885–1943) – зам. нач. Бюро международной информации НКИД в Берлине (1921–1927), представитель ТАСС в Париже (1927–1928), советник полпредства в Германии (1923), зав. Иностранным отделом газеты «Известия ЦИК СССР» (окт. 1928 – сент. 1934), редактор газет «Moskauer Rundschau» (1930–1934?), «Journal de Moscou» (сент. 1935–1936); в заключении (с сент. 1936) – 411, 577, 591, 594—595

Райвид Николай Яковлевич (1897—?) – сотр. полпредства в Германии (1925–1928), пом. зав. 2 Западного отдела НКИД (1928–1930), советник полпредства в Швеции (1930–1931), зав. 1 Западным отделом НКИД (1931 – авг. 1933), советник полпредства в Японии (авг. 1933–1937) – 120, 227, 237–238, 254, 258, 265–266, 268, 271, 277, 290, 304, 319, 351–354, 361, 375, 398, 402, 405, 504, 553, 565, 638

Райский (Rayski) Людомил Антоний (1892–1979) – польский военный деятель; офицер воздушных сил Турции (1915–1918), и.о. нач., нач. Департамента аэронавтики (1926–1936), нач. Авиационного командования министерства военных дел (1936–1939) – 407–408, 411, 422, 454, 459—461

Раковский Христиан Георгиевич (1879–1941) – председатель СНК Украины (1918–1922), полпред в Великобритании (1924), Франции (1925–1927), член ЦК ВКП(б) (1919–1927) – 19, 71, 73–75, 78, 148–149, 572, 608, 615

Рамель (Ramél) Стен Густав Фредрик Тройль (1872–1947) – шведский дипломат; министр иностранных дел (1930–1932); губернатор Мальме (1925–1928) – 215

Рамзин Леонид Константинович (1887–1948) – дир. Всесоюзного теплотехнического института (1921–1930); главный обвиняемый на процессе «Промпартии» (1930), амнистирован (1936) – 46, 48

Рантакари (Rantakari) Каарле Нестори (до 1896 – Grönqvist) (1877–1948) – финский журналист, политик и дипломат; нач. канцелярии МИД Финляндии (1936–1938) – 441

Раппопорт (Рапопорт) Григорий Яковлевич (1890–1938) – сотр. ВЧК (с 1918); полпред ОГПУ по Крыму (апр. 1928 – дек. 1929), предс. ГПУ БССР и полпред ОГПУ по БВО (янв. 1930 – март 1931), нарком внутренних дел БССР (янв. – дек. 1930), полпред ОГПУ по Уралу (март 1931 – июль 1933), по Сталинградскому краю (янв. – июль 1934), нач. УНКВД Сталинградского края (июль 1934 – июль 1936), нач. Инспекции по качеству продукции наркомата пищевой промышленности СССР (нояб. 1936 – июль 1937) – 539

Раскольников (Ильин) Федор Федорович (1892–1939) – полпред в Афганистане (1921–1923), ответственный редактор журнала «Красная новь» (май 1929–1930), полпред в Эстонии (март 1930 – авг. 1933), Дании (1933–1934), Болгарии (июль 1934 – сент. 1937) – 55, 64, 119, 159, 171, 173, 213–214, 218–220, 289–291, 304, 309–311, 326–327, 339, 372–373, 376, 607–609, 615, 623–624, 630, 641

Рачинский – 103

Реек (Reek) Николай (1890–1942) – эстонский военный деятель; окончил военное училище в Чугуеве (1910), в Николаевской академии генерального штаба (1913—?); пом. нач. разведывательного отдела штаба армии, нач. штаба дивизии (1919); на учебе во Франции (1923–1925); командир 2-й дивизии, военный министр (1927–1928), нач. штаба армии (март 1934); генерал-лейтенант (1938); с октября 1939 военный министр, в июле 1941 г. вывезен в Ленинград – 440

Рейнинг Рудольф-Каарел – эстонский предприниматель, консультант торгпредства в Эстонии – 179

Рейнюс Мечисловас (1884–1953) – министр иностранных дел Литвы (сент. 1925 – апр. 1926) – 164, 179

Реландер (Relander) Ларе (Лаури) Кристиан (1883–1942) – финский политик; член руководства Аграрного союза с 1909 г.; губернатор Выборгской губернии (1920–1925), президент Финляндии (1925–1931); депутат сейма, эдускунты (1910–1913, 1917–1920) – 193, 196—197

Реутский Д. А. – военный атташе в Литве (1931–1932) – 283, 632—633

Риббентроп (Ribbentrop) Иоахим фон (1893–1946) – посол Германии в Великобритании (1936–1938), министр иностранных дел (1938–1945) – 61

Риекки (Riekki) Эско (1891–1967) – советник; полицмейстер Торнио, шеф Центральной сыскной полиции Финляндии (1923–1938) – 191, 616

Рипка (Ripka) Хуберт (1895–1958) – чехословацкий политик и журналист; редактор иностранного отдела газет «Národní osvobodzeni» (1925–1930)» и «Lidoví novini» (1930–1938), член Общества культурного сближения с СССР (1934—?), депутат национального собрания, министр внешней торговли; в эмиграции (1948) – 477

Риттер – сотрудник германских правительственных органов – 447

Рогов Михаил Иванович (1880–1942) – член РСДРП(б) с 1907 г.; зам. наркома финансов (1929), предс. Госплана РСФСР (1930–1934) – 496

Роговая Л.А. – 5, 13, 584

Розе К. – директор Латвийского телеграфного агентства – 442

Розенлев (Rosenlew) Карл Вильгельм (1873–1942) – исполнительный директор «W. Rosenlew & Co Oy» (1907–1942), предс. правления Центрального союза деревообрабатывающей промышленности Финляндии – 217

Розенберг Марсель Израелевич – зав. отделом печати полпредства в Германии (конец 1918), зам. зав. Отделом Стран Согласия НКИД (1919—?), секретарь полпредства в Афганистане, секретарь делегации на Генуэзской конференции, первый секретарь полпредства в Турции, зам. зав. Бюро печати НКИД, генеральный консул в Мукдене (1922–1926), сотр. Коминтерна (1926–1928?), сотр. аппарата ЦК ВКП(б) (1928), инструктор Тамбовского окружкома (1928–1930), советник полпредства в Италии (1930–1933?), Франции (1933?—1936), полпред в Испании (1936–1937) – 357–358, 366, 385, 429, 455, 464, 609

Розенблюм Борис Данилович (1900–1938) – зав. подотделом торговой политики Экономическо-правового отдела НКИД (1924–1934), пом. зав. и заведующий Экономической частью НКИД (1931–1938) – 155, 361, 418

Розенгольц Аркадий Павлович (1889–1938) – член PBC VIII армии (1918) и Западного фронта (1920), член Коллегии НКФ РСФСР (1922), нач. Главного управления Воздухофлота и член PBC СССР (1922–1925), советник полпредства, полпред в Великобритании (1925–1928), зам. наркома РКИ СССР (1928 – сент. 1930), зам. (по внешней торговле) наркома внутренней и внешней торговли (сент. – дек. 1930), нарком внешней торговли (1930–1936), нач. Управления государственных резервов при СНК СССР, нач. Управления НКВТ СССР (1937); член ЦКК ВКП(б) (дек. 1927 – янв. 1934), канд. в члены ЦК ВКП(б) (1934–1937) – 52–53, 110, 117, 120–121, 203, 207, 209, 211–214, 218, 228, 246–247, 268, 277, 288, 294–297, 305, 307, 313–316, 321–325, 327–328, 335–337, 346–347, 352–353, 359–360, 371–373, 380, 383–385, 387, 389, 391–392, 396–397, 416, 423, 425, 433–434, 440–441, 446–447, 455, 457, 470–471, 475–476, 503, 550, 569, 575, 577, 580, 613

Розеншейн А.Я. – предс. правления АО «Совпольторг» (1931? – сент. 1932), зам. предс. правления АО «Амторг» – 296

Ройзенман Борис Анисимович (1878–1938) – член Президиума ЦКК РКП(б) – ВКП(б) (1924–1934), член коллегии НК РКИ СССР(1926–1932), зам. предс., руководитель группы внутренней торговли в кооперации, группы по строительству КСК при СНК СССР (1934–1935) – 155, 180, 497, 530, 571, 585, 606

Розовский – 411

Роллан (Rolland) Ромен (1866–1944) – французский писатель и общественный деятель – 484

Ромм – советский журналист – 42

Ротштейн Федор Андреевич (1871–1953) – в эмиграции (1890–1920); член РСДРП(б) с 1917 г.; полпред в Персии (1921–1922), зав. Отделом печати и член Коллегии НКИД (1923–1930), главный редактор журнала «Международная жизнь» (1923–1930), сотр. Института мировой политики и мирового хозяйства (1930—?), академик АН СССР (1939) – 567, 581–582, 586

Рубин Виталий Аронович (1923–1981) – синолог – 21—22

Рубинин Г.В. – зав. 1 Западным отделом (сер. 1920-х) – 565

Рубинин Евгений Владимирович (1894–1981) – пом. зав., зав. 3 Западным отделом НКИД (1928–1935) – 579

Рубинштейнас – литовский журналист – 442

Руденко – см. Десняк А.И.

Рудзутак Ян Эрнестович (1887–1938) – секретарь ЦК РКП(б) – ВКП(б) (1923–1924), нарком путей сообщения СССР (1924 – июнь 1930), зам. предс. СНК СССР (1926–1937), предс. ЦКК ВКП(б), нарком РКИ (1931–1934), канд. в члены ПБ ЦК ВКП(б) (1923–1926, 1934–1937), член ПБ (1926 – февр. 1932) – 52, 64–65, 171, 246–247, 259, 277, 291, 297, 316, 318, 328–332, 403, 446, 535, 546, 557, 577

Рутенбург – 137

Рушди-бей – 102, 176

Рыков Алексей Иванович (1881–1938) – член ЦК (1905–1907, 1917, 1920–1934), канд. в члены ЦК РСДРП(б) – РКП(б) – ВКП(б) (1907–1912, 1934–1937), член ПБ ЦК ВКП(б) (1922–1930), предс. ВСНХ СССР (1923–1924), предс. СНК СССР (1924–1930), нарком почт и телеграфов (1931–1932), нарком связи СССР (1932–1936) – 28, 50, 65, 68, 92, 129–130, 149, 158, 162, 171, 183, 194–195, 361, 511, 526, 532, 534–536, 542, 561–562, 575, 584

Рюдбек (Rydbeck) Юхан Оскар Эренфрид (1878–1951) – шведский банкир – 215

Рюти (Ryti) Ристо Хенрик (Хейкки) (1889–1956) – юрист, вице-судья (1912), канд. права (1914), дир. АО «Заморская торговля Финляндии» (1919–1920), предс. Совета директоров Банка Финляндии (1923–1940, 1944–1945), депутат эдускунты от прогрессивной партии (1919–1923, 1927–1929), зам. министра финансов (1921–1924), премьер-министр (1939–1940), президент (1940–1944); осужден как виновник войны, амнистирован в 1949 г. – 209, 215, 306—307

Рюштю (Rustu) Тевфик Арас (1883–1972) – турецкий дипломат и политик; министр иностранных дел (1925–1938) – 102, 201, 203

Саар K.M. – заведующий тарифно-контрольным отделением железных дорог Эстонии (1930-е) – 462

Саари – 482

Сабанин Андрей Владимирович (1887–1939) – чиновник МИД Российской империи, зав. Правовым (Экономическо-правовым) отделом НКИД (1920–1937) – 404

Салнайс (Salnais) Вольдемарс (1886–1948) – министр иностранных дел Латвии (март 1933 – март 1934) – 438

Сальский – 527

Самарин Александр Маркович – торгпред в Литве (март 1934 – янв. 1935) – 457, 643

Самойлович Рудольф Лазаревич (1881–1940) – советский полярный исследователь; дир. Института по изучению Севера (1925–1930), начальник экспедиций на ледоколах «Красин» (1928), Русанов (1932), Седов (1934) и др. – 434

Сахаров Василий Васильевич – торгпред в ЧСР (авг. 1929 – дек. 1930) – 620, 631

Светлов – ответственный работник ТАСС – 190

Свидерский Алексей Иванович (1887–1933) – журналист и литератор, предс. Уфимского губисполкома (1917), член Коллегии Наркомпрода (1918–1922), член Коллегии НК РКИ (1922–1923), зам. наркома земледелия, представитель РСФСР при СНК и СТО СССР (по совместительству) (май 1923 – май 1928), нач. Главного управления по делам искусств – член коллегии НКПроса РСФСР (июнь 1928 – сент. 1929), полпред в Латвии (окт. 1929 – май 1933) – 70, 102, 111, 179–182, 267–264, 285, 291, 298, 324, 339, 360, 362–363, 384, 399, 570, 608, 613, 620–621, 629, 641

Свинхувуд (Svinhufvud) Пер Эвинд (1861–1944) – чиновник надворного суда в Або, адвокат, уездный судья (1889–1914), ссылка в Сибирь (1914–1917), прокурор сената (1917), канцлер юстиции (1918), депутат сословного сейма (1894, 1899–1906), сейма (1907–1914, 1917) и эдускунты (от Коалиционной партии (1930–1931), предс. хозяйственного департамента сената Финляндии (глава высшей исполнительной власти) (1917–1918), регент (май – дек. 1918), предс. правления АО «Энсо-Гутцайт» (1921–1931), премьер-министр (1930–1931), президент (1931–1937) – 191–193, 196, 240, 313, 382, 638

Свитальский (Šwitalski) Казимеж (1886–1962) – солдат Польских легионов (1914–1917), офицер Войска Польского (1918–1925), министр конфессий и общественного просвещения (1928–1929), премьер-министр (апр. – дек. 1929), маршал сейма (1930–1935), вице-маршал сената (1935), Краковский воевода (1935–1936) – 153

Сельтер (Selter) Карл (1898–1958) – эстонский государственный деятель; министр народного хозяйства (1933–1934), министр иностранных дел (1938–1939), посланник в Швейцарии (1939–1940) – 289, 426, 446—447

Сельямаа (Seljamaa) Юлиус Фридрих (1883–1936) – эстонский политик и дипломат; редактор газеты «Vaba Maa» (1918), посланник в Латвии (1922), по совместительству поверенный в делах в Литве, посланник в СССР (1928–1933), зам. министра (авг. – окт. 1933), министр иностранных дел (окт. 1933 – июнь 1936) – 172–173, 218, 304–305, 308, 311, 339, 425, 430, 436, 471–472, 474, 579, 641

Семашко Адам Яковлевич (1889–1937) – первый секретарь полпредства СССР в Латвии (1925–1926); с 1930 г. на преподавательской и научной работе – 641

Семашко Николай Александрович (1974–1949) – нарком здравоохранения РСФСР (1918–1930) – 640—641

Семенов Николай А. (1893–1938) – капитан (1917); в РККА с 1918 г.; командир бригады (1922); нач. 1 отдела I Управления Штаба РККА (1926–1927); командир полка, нач. I отдела штаба – заместитель нач. штаба Ленинградского военного округа (1927–1932), военный атташе в Литве (нояб. 1932–1933), в Польше (авг. 1933–1934), военный атташе во Франции (1936–1937) – 637, 642—643

Семполовская (Sempolowska) Стефания (1870–1944) – общественная деятельница, педагог и публицистка; организатор нелегального просветительного движения и помощи политическим заключенным в Царстве Польском; представитель Советского Общества Красного Креста в Польше (нач. 1920-х – 1937), член Комитета интеллектуалов по борьбе с террором (1933–1934) – 494—495

Серио Патрик – 28

Сескис (Seskis) Янис (1877–1943) – посланник Латвии в Москве (1929–1932) – 165, 324

Сидзикаускас (Sidzikauskas) Вацловас (1893–1973) – литовский дипломат и юрист; посланник в Германии (1924–1931), Великобритании (1931–1934), в 1934 г. перешел на работу в Литве в Shell Oil Company – 187

Сикорский (Sikorski) Владислав (1881–1943) – польский военный и государственный деятель; командующий армией (1920), премьер-министр и министр внутренних дел (1922–1923), министр военных дел (1924–1925), командующий Львовским округом (1925–1927), премьер-министр (1939–1943) – 161

Синев Г.А. – нач. Октябрьских железных дорог (нач. 1930-х) – 462

Скальбе К. – латвийский журналист – 442

Скальский (Skalski) Теофил – ксендз – 204, 350—351

Скочиляс (Skoczylas) Владислав (1883–1934) – польский художник, один из основателей Института пропаганды искусства (1930) – 401

Скрыпник Николай Алексеевич (1872–1933) – народный секретарь труда Украины (1917), народный секретарь торговли и промышленности, предс. правительства Украины и народный секретарь иностранных дел (1918), член ЦК КП(б)У (1918), нарком госконтроля (1919), нарком РКИ (1920), нарком внутренних дел УССР (1921–1922), нарком юстиции и генеральный прокурор УССР (1922–1927), предс. Совета национальностей СССР (с 1927), нарком просвещения УССР (1927–1933), зам. предс. СНК и руководитель Госплана УССР (1933); академик АН УССР (с 1929) – 226, 401, 521, 525–526, 530, 572, 655

Скуенек [Скуениекс] (Skujenieks) Маргерс (1886–1941) – латвийский социал-демократ; министр-президент (1926–1928, 1931–1933), министр внутренних дел (1926–1928, 1931–1932), министр финансов (1931, 1932–1933), зам. Министра-президента (1934–1938); арестован советскими властями (1940) – 354, 360, 363

Скшиньский (Skrzyński) Александр (1882–1931) – посол Польши в Румынии (1919–1922); министр иностранных дел (1922–1924, 1925–1926), премьер-министр (1925–1926) – 161

Слабченко М. – 528

Славек (Slawek) Валерий (?—1939) – 393

Сладек З. – 108

Смагин С.А. – 468

Смаль-Стоцкий [Смаль-Стоцкый] Роман (1893–1969) – украинский лингвист и общественный деятель; представитель УНР в Германии (1918–1923), министр иностранных дел и вице-премьер правительства УНР в эмиграции (1925–1944), преподаватель Варшавского университета (1926–1939) – 527—528

Сметона (Smetona) Антанас (1874–1944) – первый президент Литовского государства (1919–1920), редактор различных изданий (1921–1924), дир. Международного банка (Каунас) (1924–1926), преподаватель Литовского университета (1923–1927), доцент (1926 г.), президент Литовской республики (дек. 1926 – июнь 1940); эмигрировал в Германию, затем в Швейцарию и США – 170, 187–188, 220–221, 255, 456–457, 472—473

Смирнов Александр Петрович (1878–1938) – зам. наркома продовольствия РСФСР (1919–1921), член ЦК ВКП(б) (1922–1933), секретарь ЦК ВКП(б), зам. предс. СНК РСФСР (1928–1930), член Президиума ВСНХ (1930–1931), предс. Всесоюзного совета по делам коммунального хозяйства при ЦИК СССР (1931–1933), сотр. наркомата легкой промышленности СССР (1933—?) – 361, 491, 618

Смирнов Николай Александрович (1894—?) – второй секретарь полпредства в Польше (1927), атташе полпредства в Финляндии (1927–1929), атташе полпредства в Латвии (1930–1931), второй секретарь полпредства в ЧСР (1931–1933), атташе полпредства во Франции (1933–1937) – 154–155, 179, 213, 622, 627

Смородинов И.В. – управляющий делами НКВМ (НКО) (сер. 1930-х); комкор – 22

Снегов Алексей Владимирович (Фаликзон Иосиф Израилевич) (1898–1989) – 381

Снелльман (Snellman) Аугуст Вильгельм (1876–1947) – 217

Соболев A.A. – военно-морской атташе в Турции (янв. 1925 – янв. 1928), Швеции (февр. 1928 – апр. 1930), по совместительству в Финляндии (февр. – апр. 1930); позднее на строевых должностях РККФ – 614

Сойни (Soini) Юрье Вильхо (1896—?) – финский журналист; руководитель Союза писателей Финляндии (1933–1942, 1945–1958) – 441

Соколов В. – 560, 606

Соколовский Алексей Никандрович (1884–1959) – агропочвовед, академик ВУАН (с 1929) – 529

Соколовский (Sokolowski) Мечислав (1880—?) – торговый советник в миссии Польши в Германии (1923–1927), директор департамента министерства промышленности и торговли (1928–1936), вице-министр промышленности и торговли (1936–1939) – 247

Сокольников (Бриллиант) Григорий Яковлевич (1888–1939) – нарком финансов РСФСР и СССР (1922–1926), зам. предс. Госплана СССР (1926–1928), предс. Нефтесиндиката (1928–1929), полпред в Великобритании (1929–1932), зам. наркома по иностранным делам (май 1933—май 1934), первый зам. наркома лесной промышленности СССР (май 1935—июль 1936), канд. в члены ПБ ЦК ВКП(б) (1924–1925), член (1917–1919, 1922–1930), канд. в члены ЦК ВКП(б) (1930–1936) – 57, 65, 85, 88, 219, 388, 418, 566, 596–597, 599

Сокольницкий (Sokolnicki) Хенрик (1891—?) – польский дипломат; советник миссии (посольства) в СССР (май 1932 – дек. 1936, сент. 1941 – дек. 1942), посланник в Финляндии (янв. 1936 – июнь 1941), временный поверенный в Швеции (янв. 1943 – июль 1945) – 445, 470

Солитандер (Solitander) Карл Аксель Валфрид (1878–1944) – инженер, преподаватель промышленной школы и технического училища в Тампере (1906–1918), уполномоченный Центрального союза деревообрабатывающей промышленности Финляндии (1922–1940), министр торговли и промышленности (1930–1931), директор-распорядитель АО «Виктор Эк» (1940–1944) – 193, 195–196, 212, 215—217

Сорокин Петр Сергеевич – Московский губпродкомиссар, предс. МСПО, зам. предс. правления Центросоюза, торгпред в ЧСР (янв. 1931 —?) – 631

Соснковский (Sosnkowski) Казимеж (1885–1969) – министр военных дел (1920–1922, 1923–1924), командующий Познаньским округом (1924–1926), инспектор армии (1926–1939) – 161

Сперанский Александр Дмитриевич (1887–1961) – академик АН СССР – 29, 51

Сталин (Джугашвили) Иосиф Виссарионович (1879–1953) – генеральный секретарь ЦК РКП(б) – ВКП(б) – КПСС (1922–1953) – 11, 14, 17, 19, 21, 26–29, 36, 39–48, 50–54, 57, 59–60, 64–65, 68–69, 72. 75–76, 81, 85, 88, 91–93, 95—100, 102, 104–107, 117, 122, 129–130, 132–133, 145, 149, 151–152, 160, 162, 171, 175, 177, 199–200, 212, 214, 221, 224–225, 227–228, 230, 233–235, 237, 240, 242–246, 250–251, 253, 259–260, 262–264, 266, 268, 272, 276, 279, 282, 286, 288, 293–294, 296–300, 302–303, 306, 308, 310, 320–324, 329–332, 337, 340–341, 350–351, 356, 360–361, 363, 366–368, 370, 372, 381, 384–387, 389–391, 397–399, 402, 411–412, 415, 419, 422, 435, 444–445, 449–450, 453, 455, 468, 490–481, 483–484, 492, 494, 499–500, 509, 514–515, 519, 523, 526, 542, 552, 554, 556, 561, 563, 595, 567–569, 573–580, 584, 586–591, 593, 595–597, 599, 601, 604, 611, 614, 616, 618, 621, 625, 634, 636, 639

Станишевский – инженер, сотрудник военно-промышленных организаций Польши – 249

Станчев М.Г. – 19

Старков Б.А – историк – 61

Стасова Елена Дмитриевна (1883–1966) – канд. в члены ЦК РСДРП(б) (1912–1918), секретарь ЦК РСДРП(б) – РКП(б) (1917–1920), предс. ЦК МОПР СССР (1927–1937), член ИКК ИККИ (1935–1943) – 488, 494, 496, 524, 576, 656

Сташинский (Stasinskas) Владас (1872—?) – литовский политический деятель; окончил юридический факультет Московского университета; депутат Государственной думы (1906); министр внутренних дел (1918—?), государственный контролер; директор Банка Литвы (1930—?) – 188

Стебловский (Stebłowski) Адам – консул Польши в Харькове (нач. 1930-х) – 226

Степанов Ю.С. – 28

Степонайтис – литовский журналист – 442

Стецкий Алексей Иванович (1896–1938) – зав. отделами печати, агитации и пропаганды Северо-Западного бюро ЦК и Ленинградского губкома ВКП(б) (1926–1930), зав. Отделом агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) (нояб. 1929–1936), член редакционных коллегий газеты «Правда» (1931—?) и журнала «Большевик» (дек. 1929 —?) – 501, 504, 513, 532, 590–592, 594

Стид (Steed) Уильям – английский журналист, историк и общественный деятель – 218

Стоковский (Стаковский) Мариан Людвигович (1889—?) – торгпред в Финляндии (янв. 1931 – март 1933) – 632, 639

Столберг (Stånlberg) Карл Йохан (1865–1952) – проф. Гельсингфорского университета (1908–1918), предс. высшего административного суда (1918–1919), президент Финляндии (1919–1925), старейший член комитета по законодательству (1926–1945), депутат сословного сейма (1904–1905), депутат сейма (1908–1909, 1914, 1917), депутат эдускунты от прогрессивной партии (1930–1932), сенатор (1905–1907) – 197

Стомоняков Борис Спиридонович (1882–1941) – торгпред в Германии (1921–1925), зам. наркома внешней торговли (1924–1925), член Коллегии НКВТ (1923–1926), член Коллегии НКИД (1926–1934); зам. наркома по иностранным делам (1934–1937) – 15, 35, 39–40, 42–45, 53, 59, 70, 85, 91–92, 97–98, 100, 103–104, 110–111, 114–115, 118–122, 125–128, 130–131, 133, 135–141, 143–146, 150–159, 163–165, 167–170, 172–190, 193–197, 201–202, 204–207, 211, 213–215, 217–223, 227–228, 230, 234, 236–237, 240–242, 244–245, 247–248, 255–256, 258, 264–268, 271–272, 276, 282, 284–291, 295, 297–299, 301–305, 307–311, 314–315, 319–327, 329–332, 334, 337, 339–343, 347, 351, 353, 356, 359–363, 366–368, 370–379, 384–392, 395–398, 400–403, 405, 407–408, 410–413, 415, 422, 425, 431, 435–442, 444–447, 449–458, 461, 470–471, 473–474, 486, 489, 491–492, 494–496, 508, 515, 520–522, 525, 531–532, 540, 545–546, 551–552, 555, 560, 564–565, 568, 570, 576, 579–580, 582–583, 585, 589, 597, 599–600, 608–609, 615, 617–619, 621, 623, 627, 630, 633, 635, 638–639, 641–644, 653, 655, 658

Стронский (Stroński) Станислав (1882–1955) – польский журналист и политик национал-демократической ориентации; издатель газеты «Rzeczpospolita» (1909–1914), редактор газет «Rzeczpospolita» (1920–1924), «Warszawianka» (1924–1928), политический обозреватель газеты «Kurier Warszawski», проф. Ягелонского, Люблинского католического университетов (1919—1930-ые), депутат сейма (1922–1935), постоянный член Большого совета Лагеря Великой Польши (с 1928), вице-премьер, министр (1939–1943) – 410

Стулгинскис (Stulginskis) Александрас (1885–1969) – президент Литвы (1920–1926) – 164

Стурдза (Sturdza) Михай, князь – румынский дипломат, посланник в Латвии (конец 1920-х – нач. 1930-х) – 97, 298–299, 341—343

Суворов В. (Резун В.Б.) – публицист – 64

Судаков Федор Павлович – военный атташе по Прибалтике (Эстония, Латвия и Литва) (1927–1929); нач. Отдела внешних сношений PBC СССР (1929–1931) – 613, 619

Сулимов Даниил Егорович (1890–1937) – канд. в члены (1921–1923), член ЦК РКП(б) – ВКП(б) (1923–1937), предс. СНК РСФСР (1930–1937) – 135

Суриц Яков Захарович (1882–1952) – полпред в Афганистане (1919–1921), уполномоченный НКИД по Туркестану (1921–1922), полпред в Норвегии (1922–1923), Турции (1923–1930), Германии (1934–1937), Франции (1937–1940); в центральном аппарате НКИД (1940–1945); посол в Бразилии (1945–1947) – 44, 86, 102, 176, 199, 201, 257, 298, 574, 584, 597–598, 600, 608, 617—618

Сухоруков – 440

Сцежинский [Счежинский] (Scieżyński) Мечислав Ролан (1895–1956) – в Польских легионах (1914–1917); зам. нач. Штаба Главной комендатуры Польской военной организации, командующий бригадой (1920), военный атташе в ЧСР (1920); полковник; главный дир. информационного агентства «Iskra» (1930-е) – 410—412

Сырцов С.И. (1893–1937) – член РСДРП(б) (с 1913); канд. в члены ЦК РКП(б) (1924–1927), член ЦК РКП(б) (1927–1930), канд. в члены ПБ ЦК ВКП(б) (1929–1930), предс. СНК РСФСР (1929–1930); зам. предс. правления АО «Экспортлес» (1931–1932) – 19, 526, 546

Тайвола – редактор финской газеты «Turun sanomat» – 442

Такала Ирина – 505, 550, 553—554

Такер (Tucker) Роберт – американский историк и политолог – 72

Таль Б.М. (1898–1938) – член РКП(б) с 1918 г.; зам. зав. Отдела агитации и пропаганды (1929–1937), зав. сектором науки Отдела культуры и пропаганды, зав. Отделом печати и издательств ЦК ВКП(б), член редколлегии газеты «Правда», зам. редактора газеты «Известия ЦИК СССР» (1936—?) – 409, 411

Тальц – министр земледелия Эстонии (нач. 1930-х) – 447

Тамарин Антон Моисеевич (1884–1940) – член РСДРП с 1904 г.; член Коллегии НК РКИ (1922–1923); предс. правления объединения «Сольсиндикат» (1923), предс. Сибпромбюро (1924–1926); предс. Военпрома ВСНХ и нач. Главсельпрома ВСНХ СССР (1926–1928), торгпред в Персии (1928 – янв. 1931), член Коллегии – нач. Восточного сектора НКВТ, предс. правления АО «Востгосторг» (1931–1934); торгпред в Польше (май 1934–1938) – 378–379, 645

Таммер (Tammer) Харольд (1890—?) – эстонский спортсмен и журналист; ответственный редактор эстонской газеты «Päevaleht» (1923—1930-е) – 442

Таннер (Tanner) (до 1895 – Tomasson) Вяйне Алфред (1881–1966) – финский социал-демократ; депутат сейма и эдускунты (1907–1910, 1914, 1919–1926, 1930–1945, 1951–1953, 1958–1961), сенатор (1917), премьер-министр (1926–1927), министр финансов (1937–1939, 1942–1944), министр иностранных дел (1939–1940), министр торговли и промышленности (1941–1942), предс. СДП (1919–1926, 1957–1963) – 190

Таннер (Tanner) Вяйне (1881–1944) – финляндский геолог и географ; проф. Хельсинкского университета (1931–1944), член-корр. АН СССР (с 1934); с 1944 г. подданный Швеции – 434, 443, 487

Таран Савва Дмитриевич (1890–1937) – учеба в Промакадемии (1928–1929), член ЦК КП(б)У (1927–1930), советник полпредства СССР в Польше (июнь 1930–1931), замнаркома НК РКИ СССР (1931–1933) – 573, 611, 627, 634

Тарашкевич Бронислав Адамович (1892–1941) – белорусский общественный и политический деятель, филолог; член Белорусской социалистической громады (1911–1918), один из руководителей Белорусской СДП (1918–1923), Белорусской партии независимых социалистов (1924–1925), член КПЗБ с 1925 г.; депутат сейма (1922–1927); один из руководителей Белорусской крестьянско-рабочей громады (1925–1927); в заключении (1927–1930, февр. 1931—сент. 1933); зав. Отделом Польши и Прибалтики Международного аграрного института (Москва) (1933—?) – 350—352

Тардье (Tardieu) Андре (1876–1945) – французский политик; главный редактор газеты «Le Temps», депутат национального собрания (1914–1940), член делегации на Парижской мирной конференции, министр, премьер-министр (1929–1930), премьер-министр и министр иностранных дел (1932), министр без портфеля (1934) – 343—344

Твардовский фон – 198, 333

Теемант (Teemant) Яан (1872–1941?) – Государственный старейшина (Глава государства) Эстонии (1925–1927 (избирался трижды), февр. – июль 1932) – 309

Тивель (Левит) Александр Юрьевич (Юльевич) (1899–1937) – анархист, журналист, сотр. ИККИ (1921–1924), сотр. аппарата ЦК ВКП(б) (1924—?) – 576, 594, 602

Титулеску [Титулеско] (Titulescu) Николае (1883–1941) – румынский политический и государственный деятель; министр финансов (1917–1918, 1920–1922), посланник в Великобритании (1921–1927, 1931), постоянный представитель Румынии в Лиге Наций (1928–1932), министр иностранных дел (1927–1928, окт. 1932 – авг. 1936) – 98, 103–104, 106, 340, 343–344, 355–356, 367–371, 463–467, 573, 652

Токой (Tokoi) Антти Оскари (1873–1963) – финский социал-демократ; глава сената (март – авг. 1917); с 1921 г. в эмиграции в США – 190

Толоконский Леонид Михайлович – зав. отделом печати полпредства в Польше (июнь 1930 – окт. 1931), представитель ВОКС в Польше (июнь 1930 – окт. 1931) – 634

Томский (Ефремов) Михаил Павлович (1880–1936) – предс. ВЦСПС (1918–1921, 1922 – нояб. 1929), член (1919–1934), канд. в члены ЦК (1934–1936) ЦК РКП(б) – ВКП(б), член ПБ ЦК ВКП(б) (1922 – июнь 1930), предс. Всесоюзного объединения химической промышленности, зам. предс. ВСНХ СССР (1929–1932), зав. Объединенным гос. издательством (1932–1936) – 28, 65, 171, 535, 584

Торский – 374

Тофер (Tofer) Карл (1885—?) – эстонский предприниматель и дипломат; консул в Риге (1920), Берлине (1922), вице-министр иностранных дел (1923), посланник в Италии (1924—?), по совместительству в Венгрии (с 1927), посланник в СССР (1933–1936) и в Польше (1930–1935?), ум. в советском лагере – 436, 641

Тревиранус (Treviranus) Готтфрид (1891–1971) – германский правый националист; рейхсминистр (1930–1932) – 317

Триандафиллов Владимир Кириакович (1894–1931) – нач. отдела (апр. 1924 – сент. 1925), Оперативного управления Штаба РККА (сент. 1925—29, нояб. 1930 – июль 1931), зам. нач. Штаба РККА (окт. 1928—июль 1931), командир II стрелкового корпуса (1929–1930) – 519

Трилиссер Меер Абрамович (псевд. Москвин) (1883–1940) – зам. предс. ОГПУ (1926–1930), член Президиума ЦКК ВКП(б) и зам. наркома РКИ РСФСР (1930–1934), член КСК при СНК СССР (1934—?) – 171, 521, 532, 623, 626—627

Троцкий (Бронштейн) Лев Давыдович (1879–1940) – нарком иностранных дел (окт. 1917 – февр. 1918), нарком по военным и морским делам (март 1918 – янв. 1925); член ЦК РСДРП(б) – РКП(б) – ВКП(б) (авг. 1917 – окт. 1927), член ПБ ЦК РКП(б) – ВКП(б) (март 1919 – окт. 1926) – 28, 78, 89, 307, 480, 559, 562–563, 574, 576, 596

Трояновский Александр Антонович (1882–1955) – предс. правления Госторга РСФСР, член Коллегии НКВТ (1924–1927), полпред в Японии (1927–1933), США (1933–1938) – 42, 44, 63, 307, 343

Трояновский Олег Александрович (1919–2003) – советский дипломат. Сын А.А. Трояновского – 63

Тубелис [Тубялис] (Tūbelis) Юозас (1882–1939) – министр просвещения, управляющий министерством государственного имущества Литвы (1919–1920), предс. Союза сельскохозяйственных кооперативных обществ (1923—?), предс. Совета Банка Литвы, министр финансов (дек. 1926 – сент. 1929), премьер-министр (сент. 1929 – март 1938), министр иностранных дел (сент. – нояб. 1929), министр финансов (1934–1938), министр государственного имущества (март – дек. 1938) – 187–188, 222, 255, 388, 458, 472—473

Тураускас Эдуардас – литовский политический деятель; депутат сейма от христианско-демократической партии (1926—?), дир. Литовского телеграфного агентства «Эльта» (1928—?) – 442

Турбин – 375

Туржанский Александр Александрович – командир авиабригады, комдив; в заключении (1937–1939) – 394

Турска-Бандровска – см. Бандровска-Турска

Тухачевский Михаил Николаевич (1893–1937) – командующий Западным фронтом (1920–1921, 1924–1925), нач. Штаба РККА (1925 – май 1928), командующий ЛВО (1928–1931), зам. предс. PBC СССР, нач. вооружений РККА (май 1931 – июнь 1934), зам. наркома, первый зам. наркома обороны (1934 – май 1937), канд. в члены ЦК ВКП(б) (1934–1937) – 39, 399, 406–408, 414, 422, 453, 461, 519–520, 571

Тыниссон (Tõnisson) Яан (1868–1941) – один из основателей Эстонской национальной прогрессивной партии (1905), депутат Государственной думы (1906), депутат эстонского парламента (1917) и законодательного собрания (1919), Государственный старейшина (глава государства) (дек. 1927 – дек. 1928, май – окт. 1933), министр иностранных дел (февр. 1931 – июль 1932), с 1934 г. возглавил оппозицию; проф. Тартуского университета (с 1936) – 309—310

Тынянов Юрий Николаевич (1894–1943) – советский писатель, литературовед – 17

Тырванд (Tõrvand) Юхан (1883–1942) – эстонский военный деятель; выпускник Николаевской академии генерального штаба (1913); генерал-майор (1925); нач. штаба эстонской армии (1926–1934); арестован (1935), осужден на 15 лет каторжных работ; умер в заключении в СССР – 440

Тэрияма Кёсукэ (Terayama Kyosuke) – 589

Тягунов И. П. – пом. военного атташе во Франции (? – авг. 1933), военный атташе в Литве (1933—?) – 642—643

Уайт (Wight) Мартин – британский политолог – 67

Уборевич Иероним Петрович (1896–1937) – командующий XIV армии (апр. – июль 1920, нояб. 1920 – янв. 1921), пом. командующего Западного фронта (нояб. 1923 – янв. 1924), командующий войсками Северо-Кавказского военного округа (февр. 1925 – окт. 1926), командующий войсками Московского военного округа (нояб. 1928 – июнь 1930), нач. вооружений РККА и зам. наркома по военным и морским делам (июнь 1930 – июнь 1931), командующий войсками БВО (июнь 1931 – май 1937); командарм 1 ранга (1935) – 571

Удовенко В. – 528

Уиллис Дж. (Willys) – 334

Ульдрикс (Uldricks) Тедди – американский историк – 72

Ульманис (Ulmanis) Карлис (1877–1952) – латвийский государственный деятель; в эмиграции в САСШ (1905–1917); премьер-министр (1919–1921, 1925–1926, 1931, 1934), министр иностранных дел Латвии (май – дек. 1926, март – дек. 1931, март 1934 – апр. 1936), глава исполнительной власти Латвии (1934–1940) – 165–166, 179, 360, 439–440, 442–443, 472, 474, 646

Ульрих Василий Васильевич (1889–1951) – председатель Военной коллегии Верховного суда СССР – 528

Ульянов Александр Федорович (?—1937) – советник полпредства в Польше (1927–1928), уполномоченный НКИД при СНК БССР (окт. 1928 —?), член правления ВО «Технопромимпорт» (май 1931 —?), торгпред в Латвии (июль 1934 – авг. 1935), Австрии (1935—?) – 631–632, 645

Уманский Константин Александрович (1902–1945) – зам. зав. (1931–1933), зав. Отделом печати НКИД (1933–1936), советник полпредства (1936–1938), полпред в США (1938–1941) – 257, 478, 580

Умрихин Иван Данилович (1890—?) – член РСДРП(б) с 1918 г.; ответственный сотр. НКПС, участник международных железнодорожных конференций (1928 в Германии и Польше, 1930 – в Китае, Германии и Польше, 1932 – в Риге) – 353, 358, 362

Унруг (Unrug) Юзеф Михал (1884–1973) – командующий ВМС Польши (1925–1939) – 470

Уншлихт Иосиф Станиславович (1879–1938) – член Петроградского ВРК (1917), член Коллегии НКВД (1917–1918), нарком по военным делам Литвы и Белоруссии (1918), член PBC XVI армии (1919–1921), первый зам. предс. ВЧК-ОГПУ (1921–1923), зам. наркома по военным и морским делам и зам. предс. PBC СССР (1926 – май 1930), зам. предс. ВСНХ СССР (июнь – дек. 1930), зам. предс. Госплана СССР (дек. 1930–1933), нач. Главного управления Гражданского Воздушного Флота (сент. 1933–1935), секретарь ЦИК СССР (1935–1937) – 81, 169, 399, 407–408, 413, 416, 422, 444, 483, 494, 519, 521, 619

Урицкий Семен Петрович (1895–1938) – нач. IV Управления РККА (1935–1937); комкор – 571

Устинов Алексей Михайлович (1879–1937) – член партии социалистов-революционеров (1906–1917), левый эсер (1917–1918), член РКП(б) с 1920 г.; полпред в Греции (май 1924 – нояб. 1929), уполномоченный НКИД при СНК ЗСФСР (1930–1932), член президиума ВАСХНИЛ (1932–1933), полпред в Эстонии (янв. 1934—сент. 1937) – 285, 442, 446–447, 471–472, 579, 641

Утриайнен А.Г. – 642

Фабрици [Фабрицы] (Fabrycy) Казимеж (1888–1958) – польский военный деятель; второй (авг. 1926 —б авг. 1931), первый вице-министр военных дел (авг. 1931 – июнь 1934), инспектор армии (1934–1939) – 455

Федерер О. – 228

Фехнер Андрей Васильевич – референт 1 Западного отдела НКИД (по Эстонии) (1927?—1930), поверенный в делах СССР в Литве, первый секретарь полпредства в Литве (1930—?), пом. зав. 1 Западным Отделом (по Литве и Латвии) (март 1934 —?), и.о. зав. (авг. 1934), ответственный референт 1 Западного отдела НКИД (сер. 1930-х) – 187–188, 199–200, 221–223, 255, 387, 396, 437, 630, 631, 654

Фигатнер Юрий Петрович (Яков Исаакович) (1889–1937) – секретарь Кавбюро ЦК КП(б) и предс. Кавбюро ВЦСПС (1921), член Сиббюро ЦК РКП(б), Сибревкома и предс. Сиббюро ВЦСПС (1922–1923), предс. ЦК профсоюза совторгслужащих (1924—?), член Коллегии НКТП, НКЛеса СССР, нач. Главсевлеса (1930—?), член ЦКК (1925–1930), член Президиума ЦКК ВКП(б) (1927–1930) – 31, 487

Филипович (Filipowicz) Юлиан (1895—?) – нач. гражданской авиации Польши (сер. 1930-х) – 395, 414, 416, 422, 461

Филипп II (ок. 382–336 до н. э.) – регент (359–355?), царь Македонии (ок. 355–336) – 10

Финне (Finne) Адольф Ялмари (1874–1938) – финский театральный деятель, писатель; близок к кругам активистов – 191

Фирлингер (Fierlinger) Зденек (1891—?) – полковник чехословацкой армии, советник МИД, посланник в Нидерландах, Румынии, США, Швейцарии (1921–1932), в Австрии (1932—?) – 312, 469

Фирсов М.И. (1879—?) – торгпред в Финляндии (1925–1926), торгпред в Польше (1926–1927), сотр. торгпредства в Чехословакии (1928–1930), зам. предс. правления «Маштрансимпорт» (? – сент. 1932), предс. правления АО «Совпольторг» (1932–1935), консультант при наркоме внешней торговли (1936) – 424, 480—481

Фитцпатрик (Fitzpatrick) Шейла – американский историк – 26—27

Фишер (Fisher) Луи – американский журналист и историк – 71, 88, 92, 149, 609

Флоринский Д.Т. – зав. Протокольным отделом НКИД (нач. 1920-х – 1934) – 598—599

Фокин В.И. – историк – 400

Фош (Foch) Фердинанд (1851–1929) – французский военачальник, нач. Генерального штаба (1917–1918), главнокомандующий войсками Антанты (1918); маршал (1918); президент Высшего военного совета (1919) – 161

Фридман (Friedmann) Юлиус (1885—?) – чешский экономист, доктор права; сотр. министерства торговли (1919–1923), зав. Экономическим отделом МИД (1925–1934?) – 386, 476

Фридштейн Самуил Исаакович – предс. ВО «Союзпромэкспорт», торгпред в Латвии (май 1933 – май 1934) – 640, 645

Хазанов – 379

Хаккарайнен Рафаэль – финский дипломат – 277, 306, 638

Хакцель (Hakzell) Андерс (Антти) Вернер (1881–1946) – вице-судья, коммерсант и чиновник в Санкт-Петербурге (1911–1918), губернатор Выборгской губернии (1918–1920), посланник в Москве (1922–1927), глава Центрального союза работодателей Финляндии (1930–1936), директор-распорядитель (1936–1945), депутат парламента от партии Национальная коалиция (1939–1944), министр иностранных дел (1932–1936), премьер-министр (авг. – сент. 1944) – 215, 306—307

Ханнула (Hannula) Ууно Юрье (1891–1963) – финский журналист, главный редактор газеты «Pohjolan sanomat» (1917–1944), министр образования (1937–1940), губернатор ляни Лаппи (1944–1958) – 442

Харланд (Härland) Владислав – офицер российской армии; пом. военного атташе Польши в СССР (1933?—1935), сотр. II Отдела Главного штаба (1935—?); майор – 453

Хартманис [Гартман, Хартман] (Hartmanis) Мартин (1882–1941) – латвийский военный деятель; нач. оперативного отдела Главного штаба (1922, 1925–1929), командир полка, дивизии, нач. гарнизона в Даугавпилсе (1929–1930), нач. штаба армии (1934–1939); в 1940 г. депортирован в Россию – 433, 439—440

Хвыля Андрей Ананьевич (Хвыля—19Олинтер) (1898–1937) – зав. отделом агитации, пропаганды и печати ЦК КП(б)У (1930–1933) – 621

Хейденстам (Heidenstam) Карл Густав фон – шведский дипломат, посланник в Москве (1924–1930) – 191

Хилков – 375

Хинчук Лев Михайлович (1869–1944) – торгпред в Великобритании (1926–1927), зам. наркома торговли СССР (1927–1930), предс. Всесоюзной Западной торговой палаты (1930), предс. ВО «Экспортхлеб» (сент. 1930—?), полпред в Германии (сент. 1930 – сент. 1934), нарком внутренней торговли РСФСР (1934—?) – 25, 43, 46, 82, 93, 101, 118, 224, 317–318, 391, 597

Хирота Коки (1878–1948) – японский государственный и политический деятель; посол в СССР (1930–1932), министр иностранных дел (1933–1938) – 292, 294

Холодный Г. – 528

Холсти (Holsti) Эйно Рудольф Вольдемар (1881–1945) – министр иностранных дел Финляндии (1919–1922, 1936–1938), посланник в Эстонии (1923–1927), в Латвии (1923–1925), представитель в Лиге Наций (1927–1940), посланник в Швейцарии, проф. Стэндфордского университета – 64—65

Хрипин Василий Владимирович (1893–1938) – пом. нач. Воздушного флота Кавказского фронта (1920); преподаватель Военно-воздушной академии им. H.Е. Жуковского, нач. штаба ВВС, главный инспектор ВВС при НКО (1923–1937) – 459—460

Хурт М. – член эстонской делегации на переговорах о торговом договоре с СССР (1929) – 155

Целенс [Циеленс] (Cielēns) Феликс (1888–1964) – член ЦК СДРП Латвии (1919–1933), депутат Конституционного собрания Латвии (1920–1922), депутат сейма (1922–1933), зам. министра (1923), министр иностранных дел (дек. 1926 – дек. 1927), посланник во Франции, Испании и Португалии (1933–1934), в 1944 г. эмигрировал в Швецию – 102, 229

Циелавс А. – латвийский журналист – 442

Циммерман – 213

Цинь Шихуан-ди – китайский император (221–207 до н. э.) – 21—22

Чеботарев Мыкола (1884–1972) – член Украинской Центральной Рады (1917), организатор и начальник контрразведки УНР, дир. Политического департамента внутренних дел (1919–1920), полковник, в эмиграции в Польше и Германии – 527

Чемберлен Остин (1863–1937) – английский политический деятель; министр иностранных дел (1924–1929) – 276

Черных Алексей Сергеевич (1892–1940) – полпред в Финляндии (1923–1925), зам. (и.о.) члена Коллегии НКИД (янв. – февр. 1926), полпред в Латвии (июль 1925 – февр. 1927), советник полпредства в Китае, полпред в Персии (апр. 1935 – янв. 1939) – 9, 34, 583

Чернявский Г.И. – историк – 19

Чеховской Владимир – член ЦК Украинской социал-демократической партии (1918—?), глава Автокефальной украинской православной церкви (1920-е), осужден по делу «СВУ» (1930) – 544

Чиотори – советник миссии Румынии в Великобритании (нач. 1930-х) – 218—219

Чичерин Георгий Васильевич (1872–1936) – член РСДРП(м) (1905–1918); в эмиграции (до 1917); член РКП(б) (с 1918); член ЦК ВКП(б) (1925–1930), зам. наркома по иностранным делам, нарком иностранных дел (1918–1930) —17, 19, 34, 51, 68, 71, 73, 78, 83–85, 88, 90–92, 122, 126–127, 129, 148–149, 164, 457, 473, 560–568, 570–571, 581–582, 584, 604, 606, 615

Чубарь Влас Яковлевич (1891–1938) – член ЦК РКП(б) – ВКП(б) (1921–1938), канд. в члены ПБ (1926–1935), член ПБ (1935–1938), предс. СНК УССР (1923–1934), зам. предс. СНК СССР (1923–1925, 1934–1938), нарком финансов СССР (1937–1938) – 43, 226, 259, 287, 523, 527–528, 530–531, 545, 549, 556, 655

Чубарьян Александр Оганович (р. 1931) – советский и российский историк, директор Института всеобщей истории РАН – 574

Чудов Михаил Семенович (1893–1937) – канд. в члены (1923–1924), член ЦК РКП(б) – ВКП(б) (1925–1937), второй секретарь Ленинградского ОК (1928–1936), предс. Всекопромсовета – 190

Шапиро М.С. – 418, 485

Шарангович [Шерангович] Василий Фомич (1897–1938) – второй секретарь ЦК КП(б)Б (1930–1934), член КПК ВКП(б) по Казахской ССР и Харьковской области (1934–1937), первый секретарь ЦК КП(б)Б (1937); осужден по делу «Правотроцкистского антисоветского блока» (1938) – 547

Шахов Александр Григорьевич (1892–1938) – заведующий консульским отделом полпредства в Польше (1926–1930), сотр. Центрального аппарата НКИД (1930–1937) – 150

Шаш Дьюло Бенович (Джулио Аквила) – 594

Шварсалон Сергей Константинович (1887 – не ранее 1940) – поэт и переводчик; в 1930-х гг. печатался в изданиях Беломорстроя – 567

Швагуляк Михайло – 523

Шварц Исаак Израилевич (1879–1951) – предс. ВУЧК (1918–1919), член ЦКК ВКП(б) (1921–1922, 1923–1924), член (1924–1927, 1930–1934), канд. в члены ЦК ВКП(б) (1934–1939) – 605, 610, 635

Шверник Н.М. (1888–1970) – член РСДРП(б) (с 1905); член ЦК РКП(б) (с 1925), канд. в члены ПБ ЦК ВКП(б) – КПСС (1939–1952); предс. ВЦСП (1930–1944) – 200

Шеба (Šеbа) Ян (1886—?) – чехословацкий военный и политический деятель и дипломат; генеральный консул в Триесте и Гамбурге, посланник в Югославии (1920–1929), генеральный секретарь национально-социалистической партии (1929–1932), посланник в Бухаресте (1932—?) – 301

Шевцов И.В. – торгпред СССР в Латвии (1928—июль 1929), торгпред в Персии (1931—?) – 179, 620, 633—634

Шейнис Зиновий Савельевич (1913–1992) – публицист – 561

Шембек (Szembek) Ян (1881–1945), граф, польский дипломат; посланник в Австрии, Бельгии (1919–1927), Румынии (1927 – окт. 1932), госсекретарь МИД (нояб. 1932 – сент. 1939) – 410

Шепелев Валерий – 66

Шерф – генеральный директор АО «Бисмарк Хютте» (Катовице) – 206

Шетцель (Schaetzel) Тадеуш (1891–1971) – солдат Польских легионов; нач. Отдела разведки в России, зам. нач. II Отдела, нач. Отдела регистрации Генерального штаба (1919–1923), военный атташе в Турции (1924–1926), нач. II Отдела Генерального штаба (1926–1928), советник посольства во Франции (1929–1930), нач. кабинета предc. СМ (1930–1933), нач. Восточного отдела МИД (1931–1934), вице-директор Политического департамента МИД (1934–1935), вице-маршал сейма (1935–1938); в оппозиции (1938–1939), в эмиграции (с 1939) – 249, 331, 377, 410

Шеффер (Scheffer) Пауль – немецкий журналист, корреспондент газеты «Berliner Tageblatt» в СССР (1922–1929) – 63

Шимановский (Szymanowski) Кароль (1882–1937) – польский композитор и пианист – 407

Шишкин Валерий Александрович (1931–2006) – советский и российский историк, член-корреспондент Российской академии наук – 608, 630

Шкирятов Матвей Федорович (1883–1954) – член ЦКК ВКП(б) (1922–1934), член Коллегии НК РКИ СССР (1927–1934), член (1934–1939), зам. предс. КПК ВКП(б) (1939–1952) – 620

Шлессингер – сотр. IV отдела МИД Германии – 317

Шлиппе – 416

Шмидт Василий Владимирович (1886–1938) – член ЦК РКП(б) (1918–1919), кандидат в члены ОБ РКП(б) – ЦК ВКП(б) (1921–1922, 1925–1930), кандидат в члены ЦК ВКП(б) (1930–1934), нарком труда РСФСР (СССР) и секретарь ВЦСПС (1918–1928), зам. предс. СНК СССР и СТО (1928–1930), зам. наркома земледелия (1930–1931), Главный арбитр при СНК СССР (1931–1933) – 310, 551

Шнитман Лев Александрович (1890–1938) – исключен из РКП(б) в 1921 г.; канд. в члены ВКП(б) с 1925 г.; военный атташе в Финляндии (1929); пом. военного атташе в Германии (май – дек. 1934); военный атташе в ЧСР (1936—?) – 614, 619—620

Шомье – 406, 414

Шор Татьяна Кузьминична – 437

Штейн Борис Ефимович (1892–1961) – член ВКП(б) с 1926 г.; зав. Торгово-политическим отделением, Отделом Центральной Европы НКИД (1920?—1924), нач. Отдела Прибалтики и Польши (1924–1925); полпред в Финляндии (янв. 1933 – нояб. 1934), Италии. (1934–1939) – 57, 95, 291–292, 312, 345, 430, 436, 440–441, 443, 451, 484, 561, 565, 583, 604, 607, 609, 638

Штерн Григорий Михайлович (1900–1941) – советский военачальник – 625, 628

Штерн Давид Григорьевич (1900–1937) – в Бессарабии и Румынии (1918–1921), публицист и сотр. КПЧ (1922–1926); активист КПГ (1927–1928); экономист торгпредства, зав. бюро печати полпредства в Германии (1928–1931); член ВКП(б) с 1930 г.; сотр. (июнь 1931–1932), зав. 2 Западным отделом НКИД (1932–1936?) – 239, 294, 301, 417, 469, 478, 517, 556–557, 595, 640

Штерн И.М. – 312, 333—224

Штрандман (Strandman) Oттo (1875–1941) – эстонский политический деятель; министр иностранных дел (1920–1921; март – апр. 1924); Государственный старейшина (Глава государства) (июль 1929 – февр. 1931), посланник в Польше (по совместительству в Чехословакии и Румынии) (1927–1929), посланник во Франции (по совместительству в Бельгии и Ватикане) (1933–1939) – 171–173, 219, 624

Штреземанн Густав (1878–1929) – министр иностранных дел Германии (1923–1929) – 88, 272

Шэнь Бухай – главный министр царства Хань (IV в. до н. э.) – 21

Эглит – латвийский политик, член Петиционной комиссии Сейма – 146

Эйдеман Роберт Петрович (1895–1937) – нач. и комиссар Военной академии им. Фрунзе (1924–1932), предс. центрального совета Осовиахима (1932–1937) – 460

Экман Вильгельм – 215—216

Элиава Шалва Зурабович (1883–1937) – член PBC XI армии, PBC Туркестанского фронта (1919–1920), полпред РСФСР в Турции, предс. Турккомиссии ВЦИК и СНК РСФСР, предс. СНК Грузинской ССР (1923–1927), предс. СНК ЗСФСР (1927–1929); зам. наркома внутренней и внешней торговли, внутренней торговли СССР (1929–1936), зам. наркома легкой промышленности СССР (1936) – 53, 288, 326–327, 352–354, 358, 408, 589

Энгельс Фридрих (1820–1895) – 393, 483

Эпик (Öpik) Оскар (1895–1974) – эстонский дипломат – 142, 213

Эрзинкян – см. Ерзинкян.

Эрбетт Ж. – 127

Эрих (Erich) Рафаэль Вальдемар (1879–1946) – проф. Хельсинкского университета (1910–1928), депутат эдускунты от коалиционной партии (1919–1924), премьер-министр (1920–1921), посланник в Берне, представитель в Лиге Наций (1926–1927), посланник в Швеции (1928–1936), Италии (1936–1938), запасной член (1930–1938), член Постоянного судебного присутствия международного суда в Гааге – 215

Эррио (Herriot) Эдуард (1872–1957) – французский политический деятель; премьер-министр и министр иностранных дел (1924–1925, июнь – дек. 1932), государственный министр (1934–1936), председатель палаты депутатов (1925–1926, 1936–1940) – 330, 355, 367, 369—370

Эркко (Erkko) Юхо Эльяс (1895–1965) – сотр. министерства иностранных дел Финляндии (1920–1927), главный редактор газеты «Helsingin Sanomat» (1928–1938), депутат эдускунты от прогрессивной партии (1933–1935), министр без портфеля (1932), министр иностранных дел (1938–1939) – 192, 438

Эш (Oesch) Карл Леннарт (1892–1978) – финский военный деятель; на военной службе в Германии (1915–1918), начальник генерального штаба (1930–1940), генерал-лейтенант (1936); командующий корпусом и армией «Карелия» (1941–1944), командующий войсками на Карельском перешейке (1944) – 236

Юденич Николай Николаевич (1862–1933) – 209

Юлин (Julin) Якоб фон (1881–1942) – горный советник, вице-судья, магистр философии; исполнительный директор «Kaukaan Tehdas Oy» (1912–1942) – 19, 216—217

Юнг (Young) Оуэн (1872–1962) – американский промышленник, юрист, дипломат – 162

Юренев (Кротовский) Константин Константинович (1888–1938) – член Петроградского ВРК (1917); полпред в Бухаре (1921); Латвии (1922–1923); Чехословакии (1923–1924); Италии (1924–1925); Иране (1925–1927), Австрии (окт. 1927 – янв. 1933), и.о. члена коллегии НКИД (авг. – окт. 1929), полпред в Германии (июнь – окт. 1937) – 73, 86, 118, 338, 521–522, 525–526, 582—583

Юрман (Jurman) Август (1887—?) – эстонский политический деятель; один из основателей Аграрного союза, министр путей сообщения (1929), министр сельского хозяйства (1931), министр народного хозяйства (1931–1932) – 290

Юрье-Коскинен (Yrjö-Koskinen) Аарно Армас Сакари (1885–1951), барон – финский дипломат; вице-судья, в МИД Финляндии с 1920 г., нач. канцелярии министерства (1927–1930), посланник в СССР (1930–1939), Турции (1940–1951), министр иностранных дел (1931–1932) – 215, 306, 319—320

Ютила (Jutila) Калле Теодор (до 1906 г. – Lindfors) (1891–1966) – проф. аграрной политики Хельсинкского университета (1928–1938), член правления Банка Финляндии (1938–1958), министр без портфеля, второй министр сельского хозяйства (1927–1928), министр сельского хозяйства (1932–1936, 1945, 1953–1954), посланник в США (1945–1951), по совместительству посланник на Кубе (1948–1951), в Мексике (1950–1951) – 307

Юшкевич M.B. – первый секретарь полпредства и уполномоченный ВОКС в Польше (авг. 1930–1932), сотр. 2 Западного отдела (1933–1934), зам. зав. 2 Восточного отдела НКИД (1934 – сент. 1935), зам. уполномоченного НКИД СССР при СНК УССР (сент. 1935 —?) – 628—629

Яатинен (Jaatinen) Гуннар (1882–1958) – торговый советник, исполнительный директор «Suomen Puunvienti Oy» (1932–1952) —212, 217

Яблоньский С. – директор Торговой палаты Польши в СССР (нач. 1930-х) – 379

Ягода Генрих Григорьевич (Иегода Енон Гершонович) (1891–1938) – сотр. Высшей военной инспекции (1918–1919), член Коллегии НКВТ (1919–1922), секретарь Президиума ВЧК (с 1919), управляющий делами Особого отдела ВЧК, зам. нач. Особого отдела ВЧК, второй зам. предс. (1924–1926), первый зам. предс. ОГПУ (1926–1934), нарком внутренних дел (1934–1936); генеральный комиссар государственной безопасности (1935); канд. в члены ЦК (1930–1934), член ЦК ВКП(б) (1934–1937), нарком связи (1936–1937) – 39, 168, 337, 390, 468, 496, 526–527, 531–532, 535, 539, 542, 544, 562

Яковлев Александр Андреевич (1901–1943) – в 1926–1929 гг. учился в Военной академии им. М.В. Фрунзе, военный атташе в Финляндии (1932–1933) – 552, 634, 642

Ямамото – 343

Янкавс В. – первый секретарь Отдела прессы МИД Латвии (1930—?) – 442

Янковский (Jankowski) Хенрик – зав. Советским рефератом Восточного отдела МИД Польши (конец 1920-х), сотр. консульства в Киеве – офицер II Отдела Главного штаба (1933—?) – 152

Янсон Николай Михайлович (1882–1938) – секретарь ЦКК РКП(б) (1923—?), секретарь Партколлегии ЦКК ВКП(б) (1927–1928), зам. наркома РКИ СССР (1925–1928), нарком юстиции РСФСР (1928–1931), зам. предс. СНК РСФСР (нояб. 1930–1931), нарком (1931–1934), зам. наркома водного транспорта СССР (1934–1935), зам. нач. Главного управления Северного морского пути при СНК СССР (1935–1937) – 168, 382, 547

Янссон В. – чиновник Управления железных дорог Финляндии (1930-е) – 462

Ярнушкевич (Jarnuszkiewicz) Чеслав (1888—?) – польский военный деятель; генерал бригады (1930); командующий Варшавским военным округом (1932–1935) – 455

Ярославский Е.М. (1878–1943) – член РСДРП (с 1898); член ЦК РКП(б) (1921–1923, 1939–1943), член ЦКК (1923–1934), член КПК (1934–1939) – 39, 233, 287

Яроцкий (Jarocki) Владислав (1879–1965) – польский художник, проф. Академии изобразительного искусства в Кракове (1920—?) – 401

Список сокращений

АВП РФ – Архив внешней политики Историко-документального департамента МИД РФ (Москва)

ГАРФ – Государственный архив Российской Федерации (Москва)

РГА ВМФ – Российский государственный архив военно-морского флота (Санкт-Петербург)

РГАСПИ – Российский государственный архив социально-политической истории (Москва)

РГАЭ – Российский государственный архив экономики (Москва)

РГВА – Российский государственный военный архив (Москва)

ЦГА СПб – Центральный государственный архив Санкт-Петербурга

ЦХИДК – Центр хранения историко-документальных коллекций (Москва)

AAN – Archiwum Akt Nowych (Warszawa)

AMZV – Archiv Ministerstva Zahraničních Vĕcí (Praha)

CAW – Centralny Archiwum Wojskowy (Warszawa)

IWS – Institut Władysrawa Sikorskiego w Londynie

NA – National Archives (Washington, DC)

KA – Kansallisarkisto (Helsinki)

PRO – Public Record Office (London)

UMArk – Ulkoministeriön Arkisto (Helsinki)

* * *

ВИ – Вопросы истории

ДВП – Документы внешней политики СССР

ДиМП – Документы и материалы по советско-польским отношениям

ДиМЧ – Документы и материалы по советско-чехословацким отношениям

ИА – Исторический архив

МЭиМО – Мировая экономика и международные отношения

ННИ – Новая и новейшая история

ОИ – Отечественная история

Посетители – Посетители Кремлевского кабинета И.В. Сталина

СЗ – Собрание законов и распоряжений рабоче-крестьянского правительства СССР. Отдел второй

СУ – Собрание узаконений и распоряжений рабоче-крестьянского правительства. Отдел первый

ADAP – Akten zur deutschen auswärtigen Politik

DDF – Documents diplomatiques français

DBFP – Documents on British Foreign Policy

DGFP – Documents on German Foreign Policy

* * *

AMCCP – Автономная Молдавская Советская Социалистическая Республика

АН СССР – Академия Наук СССР

АППО – Отдел агитации, печати и пропаганды

АО, А/О – акционерное общество

БелАН – Академия Наук Белорусской ССР

БМИ – Бюро международной информации

БССР – Белорусская Советская Социалистическая Республика

ВАСХНИЛ – Всесоюзная академия сельскохозяйственных наук им. В.И. Ленина

ВВС – Военно-воздушные силы

ВКП(б) – Всесоюзная коммунистическая партия (большевиков)

ВМС – Военно-морские силы

ВО – военный округ

ВО, В/О – внешнеторговое объединение

ВРК – Военно-революционный комитет

ВСНХ – Высший совет народного хозяйства

ВСФК – Высший Совет Физической Культуры

ВТС – Всероссийский текстильный синдикат ВСНХ РСФСР

ВУАН – Всеукраинская Академия Наук

ВУЧК – Всеукраинская чрезвычайная комиссия

ВЦИК – Всероссийский центральный исполнительный комитет

ВЦСПС – Всесоюзный (Всероссийский) центральный совет профессиональных союзов

ДВР – Дальневосточная республика

дир. – директор

Главпрофобр – Главное управление профессионального образования Наркомпроса УССР

ГК, горком – городской комитет РКП(б) – ВКП(б)

губисполком – губернский исполнительный комитет

губком – губернский комитет РКП(б) – ВКП(б)

ГУГБ – Главное управление государственной безопасности

ГУПО – Главное управление пограничной охраны

зав. – заведующий

Заккрайком – Закавказский краевой комитет ВКП(б)

зам. – заместитель

замнаркома – заместитель наркома

ЗУНР – Западно-Украинская Народная Республика

ИККИ – Исполнительный комитет Коммунистического Интернационала

ИНО – Иностранный отдел

КАССР – Карельская Автономная Советская Социалистическая Республика

Колхозцентр – Всесоюзный совет коллективных крестьянских хозяйств

Комакадемия – Коммунистическая Академия

КПВ – Коммунистическая партия Венгрии

КПК – Комитет партийного контроля

КПП – Коммунистическая партия Польши

КПЧ – Коммунистическая партия Чехословакии

КПФ – Коммунистическая партия Финляндии

КПЗ – Коммунистическая партия Эстонии

к. р. – контрреволюционный

КРО – Контрразведывательный отдел

КСК – Комиссия советского контроля

к. ч. – крона чехословацкая

ЛВО – Ленинградский военный округ

ЛГУ – Ленинградский государственный университет

МВО – Московский военный округ

МГУ – Московский государственный университет

МИД – министерство иностранных дел

МК – Московский городской комитет РКП(б) – ВКП(б)

НКвод, Наркомвод – Народный комиссариат водного транспорта

НКЛес, Наркомлес – Народный комиссариат лесного хозяйства

НКзем, Наркомзем – Народный комиссариат земледелия

НКВД – Народный комиссариат внутренних дел

НКВТ, НКВТорг – Народный комиссариат внешней торговли

НКИД – Народный комиссариат иностранных дел

НКО – Народный комиссариат обороны

НКПищепром – Народный комиссариат пищевой промышленности

НКПрос – Народный комиссариат просвещения

НКПС – Народный комиссариат путей сообщения

НК РКИ – Народный комиссариат рабоче-крестьянской инспекции

НКТ – Народный комиссариат торговли

НКТП – Народный комиссариат тяжелой промышленности

НКТруд – народный комиссариат труда

НКФ – Народный комиссариат финансов

НКЮ – Народный комиссариат юстиции

ОБ – Оргбюро ЦК ВКП(б)

ОГПУ – Объединенное государственное политическое управление

OK – областной комитет

ОМС – Отдел международных связей

Орграспредотдел – Организационно-распределительный отдел

ПБ – Политбюро ЦК ВКП(б)

Полпред – полномочный представитель

Польрос – Польское товарищество торговли с Россией

ПП – полномочное представительство, полномочный представитель

предс. – председатель

Промакадемия – Промышленная академия

Профинтерн – Интернационал профсоюзов

ПУР РККА – Политическое управление Рабоче-Крестьянской Красной Армии

Рабпрос – Профессиональный союз работников просвещения

PBC – Революционный Военный Совет

РВСР – Революционный Военный Совет Республики

РВСС – Революционный Военный Совет Союза ССР

РЗ СТО – Распорядительное заседание СТО

РККА – Рабоче-Крестьянская Красная Армия

РККФ – Рабоче-Крестьянский Красный Флот

РКП(б) – Российская коммунистическая партия (большевиков)

РП – Республика Польша

РСДРП(б) – Российская социал-демократическая партия (большевиков)

СВБ – Союз освобождения Белоруссии (Союз Вызвалення Беларусi)

СВУ – Союз освобождения Украины (Сшлка Визволення Украiни)

СДКПиЛ – Социал-демократия Королевства Польского и Литвы

СДП – Социал-демократическая партия

Сельроб – Крестьянско-рабочее единство (Сел. – Роб. Едность)

СМ – Совет министров

СНК – Совет народных комиссаров

CHX – Совет народного хозяйства

СПТ, Совпольторг – Советско-польское торговое акционерное общество

сотр. – сотрудник

стд. – стандарт (мера объема в лесной торговле; «Ленинградский стандарт»)

СТО – Совет труда и обороны

с. х. – сельскохозяйственный

т. – товарищ

торгпред – торговый представитель

Торгсин – Торговля с иностранцами

УВО – Украинская военная организация

УВО – Украинский военный округ

УНДО – Украинское национально-демократическое объединение

УНКВД – управление НКВД

УНР – Украинская народная республика

УССР – Украинская Советская Социалистическая Республика

Учраспредотдел – Учетно-распределительный отдел ЦК ВКП(б)

Центросоюз – Центральный союз потребительских обществ

ЦИК – Центральный исполнительный комитет

ЦК – Центральный комитет

ЦКК – Центральная контрольная комиссия

ЦРК – Центральная ревизионная комиссия

ЦСУ – Центральное статистическое управление

ЧСР – Чехословацкая Республика

ЭКОСО – Экономический совет

ЭКУ – Экономическое управление

Примечания

1

John Löwenhardt, James R.Ozing, Erik van Ree. The rise and fall of the Soviet Politburo L., 1992.

2

О.В. Хлевнюк. Политбюро: механизмы политической власти в 30-е годы. М, 1996.

3

О.В. Хлевнюк, А.В. Квашонкин, Л. П. Кошелев, Л. А. Роговая (сост.). Сталинское Политбюро в 30-е годы. М., 1995. Подборки документов Политбюро, появившиеся в последние годы в «Вестнике архива Президента Российской Федерации» («Источник»), обладают необходимыми признаками научной публикации. Однако оценить степень беспристрастности и полноты при отборе этих материалов затруднительно, поскольку они находятся в закрытых для независимого исследования архивных фондах. По очевидным причинам мы не упоминаем также исследования и публикации документов о деятельности Политбюро, не относящиеся к межвоенному двадцатилетию.

4

И.И. Костюшко (ред.). Материалы «Особой папки» Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) по вопросу советско-польских отношений 1923–1944 it. М., 1997.

5

О.В. Хлевнюк. Указ. соч. С. 11.

6

Применительно к межвоенному периоду это особенно характерно для получивших широкое признание работ Дж. Хаслама (Jonathan Haslam. Soviet foreign policy 1930–1933: The impact of depression. L.,1983; idem. The Soviet Union and the struggle for collective security in Europe, 1933–1939. L., 1984; idem. The Soviet Union and the threat from the East, 1933-41: Moscow, Tokio and the prelude to the Pacific War. Pittsburgh, 1992). Признание внешних обстоятельств исходным пунктом исследования свойственно также советской историографии (за частичным исключением историко-партийной литературы), поскольку ее бессознательной предпосылкой было признание вечности, а следовательно, сущностной неизменности существующей власти.

7

См.: David Holloway. The state of field: Soviet foreign policy//Daniel Orlovsky (ed.). Beyond Soviet studies. Wash., 1995. P. 269–285; Christer Pursiainen. Beyond Sovietology: International relations theory and the study of Soviet/Russian foreign and security policy. Helsinki, 1998. P. 84–97.

8

Письмо А.С. Черныха Я.С. Ганецкому, 20.4.1922. – АВП РФ. Ф. 0135. Оп. 5. П. 106. Д. 2. Л. 19.

9

См., например: КА. A.S. Yrjö-Koskisen kokoelma. Kansio 6. Hj.J.Procopen Pro Memoria; Ibid. Kansio 3. H.Holma Yrjö-Koskiselle, 15.5.1927.

10

W.C. Bullitt to the Secretary of State, desp., Moscow, 19.7:1935. – NASD:761.00/2609.

11

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163.

12

Хроника заседаний Политбюро//О.В. Хлевнюк, А.В. Квашонкин, Л. П. Кошелева, Л. А. Роговая (сост.). Сталинское Политбюро в 30-е годы. М., 1995. С. 183–255. Частично материалы о присутствующих на заседаниях Политбюро при обсуждении отношений СССР с Польшей опубликованы также И.И. Костюшко (И.И. Костюшко (ред.). Материалы «Особой папки» Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) по вопросу советско-польских отношений 1923–1944 гг. М., 1997.)

13

«Особые» протоколы Политбюро включают указания на лиц, являвшиеся получателями выписок с текстом решения Политбюро. В действительности официальной рассылке подлежали и выписки из «строго секретных» («обычных») протоколов, но при этом их адресаты в беловом протоколе не указывались. Получателями выписок из «особых» протоколов являлись также партийные органы (например, ЦК КП(б)У, Ленобком и т. д.); случаев направления «безличных» выписок в советские органы власти и учреждения (ЦИК СССР, НКИД, НКВТ и др.) не выявлено. Выписки из протоколов ПБ по решениям принятым по инициативе Оргбюро и Секретариата ЦК ВКП(б), подшивались к соответствующим протоколам этих органов (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 113, 114). Выписки заверялись факсимиле Секретаря ЦК ВКП(б), подписавшего протокол Политбюро. О системе выписок подробнее см. вводную статью «Протоколы Политбюро ЦК ВКП(б) как исторический источник по проблемам формирования и проведения советской внешней политики конца 1920—1930-х гг.».

14

Об этих и других особенностях делопроизводства Политбюро ЦК ВКП(б) применительно к началу 20-х гг. см.: Н.Н. Покровский. Источниковедение советского периода Документы Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) первой половины 1920-х гг.//Археографический ежегодник за 1994 г. М., 1996.

15

См.: Протокол № 82 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 30.5.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 742. Л. 7.

16

См., например, решения «О Польше» от 31.1.1929, «О Чехо-Словакии» от 10.5.1931 (раздел 1).

17

Цит. по: Приложение к постановлению Политбюро ЦК ВКП(б) «О конспирации» от 16.5.1929//О.В. Хлевнюк и др. (сост.). Указ. соч. С. 75–77. Своевременность пересмотра режима делопроизводства ЦК ВКП(б) подтвердили обыски, проведенные британской полицией в здании Аркос и торговой делегации СССР в Лондоне в середине мая 1927 г. За этим последовало новое постановление Политбюро «О мерах конспирации», предписавшее «совершенно выделить из состава полпредств и торгпредств представительства ИНО ОГПУ, Разведупра, Коминтерна, Профинтерна и МОПРа», ежедневно менять шифры, «отменить систему широкой информации полпредств через рассылку особых докладов» (Протокол № 106 (особый № 84) закрытого заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 28.5.1927, п. 2. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 5. Л. 24). В сентябре 1927 г. Оргбюро и Политбюро обратили внимание на доклады полпредов в Центр. «Все секретные вопросы» отныне следовало «выделять из обычных текущих докладов» и пересылать в НКИД в одном экземпляре. Практику направления в Наркоминдел «всех обычных докладов в шести экземплярах» было решено сохранить (они, впрочем, снабжались грифом «совершенно секретно») (Протокол № 123 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 8.9.1927, п. 26 (опросом). – Там же. Оп. 3. Д. 650. Л. 7.). В начале следующего года Политбюро создало комиссию для индивидуального пересмотра личного состава всех полпредств (Протокол № 7 (особый № 7) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 26.1.1928, п. 5. – Там же. Оп. 162. Д. 6. Л. 15).

18

К употреблению этого термина прибегал также Сталин в переписке с Чичериным (см.: Письмо И.В. Сталина Г.В.Чичерину, 31.5.1929. – Там же. Ф. 558. Оп. 2. Д. 48. Л. 8).

19

Если в материалах коллегии НКИД Политбюро фигурировало как «правительство» и «сессия», то во внутренней документации наркомата по военным и морским делам использовался только первый из этих терминов.

20

Это решение было повторено в постановлении от 5 ноября 1930 г. объединенного заседания Политбюро и Президиума ЦКК 4 ноября 1930 г. по делу группы Сырцова-Ломинадзе (Протокол объединенного заседания Политбюро ЦК ВКП(б) и Президиума ЦКК ВКП(б) от 4.11.1930. – Там же. Ф. 17. Оп. 3. Д. 802 Л. 3).

21

Протокол № 121 заседания Секретариата ЦК ВКП(б) от 24.5.1929, п. 55. – Там же. Ф. 17. Оп. 113. Д. 731. Л. 11.

22

Например, постановление комиссии Политбюро о КПЗУ (касавшееся распределения сфер ответственности между партийными, государственными и коминтерновскими органами при ведении подрывной деятельности против Польши), утвержденное решением Политбюро 5 января 1928 г., осело в личном архиве генерального секретаря ЦК КП(б)У Л.М. Кагановича (Там же. Ф. 81. Оп. 3. Д. 133. Л. 93). Режим секретности в ведомственных архивах также оставлял желать лучшего. В обычном делопроизводстве Наркомторга исследователи обнаружили записку Чичерина в Политбюро ЦК РКП(б) и французские секретные документы, которые тот просил «уничтожить или держать в таком месте, где сохраняются наисекретнейшие документы» (См.: В.М. Головко, М.Г. Станчев, Г.И. Чернявский. Между Москвой и Западом: Дипломатическая деятельность Х.Г. Раковского. Харьков, 1994. С.289).

23

Протокол № 56 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 27.12.1928, п. 19. – РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 718. Л. 4.

24

Приложение 2 к постановлению Политбюро ЦК ВКП(б) «О конспирации»//О.В. Хлевнюк и др. (сост.). Указ. соч. С.75

25

Протокол заседания № 39 (особый № 38) Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.8.1928, П. 15. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 6. Л. 123.

26

Протокол заседания № 129 (особый № 127) Политбюро ЦК ВКП(б) решения Политбюро ЦК ВКП(б) от 20.6 – 11–12.7.1930, п. 22. – Там же. Д. 8. Л. 170.

27

Дополнительно см.: Письмо И.В. Сталина Н.С. Алиллуевой, 24.9.1930//Иосиф Сталин в объятиях семьи. М., 1993. С. 32–33.

28

Руководящий сотрудник Секретного отдела летом 1932 г. докладывал Секретарю ЦК ВКП(б) П. П. Постышеву: «Простые выписки из прот[околов] ПБ не запрашивались с июля 1930 г. Самотеком же возвращено не более 60 %. Выписки из о[собых] п[апок] запрашивались, но недостаточно настойчиво, вследствие этого до сих пор не возвращено около 200 экз. выписок 1932 года (не считая НКИД, ОГПУ и PBC, которым разрешена задерживать на длительный срок). Материалы ПБ для сведения и к заседанию, включая и ОП, не запрашивались до III-33 г., самотеком же возвратилось не более 60 %» (Справка о работе V сектора ЦК ВКП(б) по рассылке и учету секретных материалов, 8.8.1933//О.В. Хлевнюк и др. (сост.). Указ. соч. С.78).

29

В.А. Рубин. Проблема секретности в древнекитайской мысли//Он же. Личность и власть в древнем Китае: Собрание трудов. М., 1999. С. 82–87.

30

Об отсутствии у Политбюро отчетливой концепции внешней политики СССР см. введение к разделу I.

31

Резкое увеличение числа вопросов, зафиксированных в протоколах Политбюро, произошло в 1929 – начале 1930 г., после чего их возрастание приняло более плавный характер (с 2857 пунктов в 1930 г. до 3945 в 1934 г.). В первой половине 30-х гг. среднегодовое число пунктов протоколов ПБ составило 3459, в 1935–1939 гг. оно снизилось до 3135 (Подсчитано по: О.В. Хлевнюк. Указ. соч. С.289).

32

О такой направленности работы Политбюро хорошо свидетельствует компоновка записок НКИД в высший орган власти (см. ниже). Лишь в редких случаях в этих документах анализировались различные практические варианты разрешения поставленных вопросов, не говоря уже о рассмотрении альтернативных проектов.

33

См. материалы РГАСПИ – Ф. 17, Оп. 163; О.В.Хлевнюк. Указ. соч. С. 9–10; Н.Н.Покровский. Источниковедение советского периода: документы Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) первой половины 1920-х гг.//Археографический ежегодник за 1994 г. М., 1996. С. 21–23. О том, что такая очередность подготовки документации отражала ее содержательные функции, косвенно свидетельствует записка члена Политбюро и наркома обороны управляющему делами НКО Смородинову, касавшаяся дел этого ведомства. «Впредь ни в коем случае не ждать, пока будет подписан протокол (формальность), а немедля сообщать заинтересованным лицам сущность решения (сущность дела) и следить за своевременным выполнением принятых решений» (Записка К.Е.Ворошилова И.В.Смородинову. 6.8.1935. – РГВА. Ф. 4. Оп. 18. Д. 4. Л. 42).

34

См. решения «О Польше» от 25.1.1930 (раздел 1), «Об Украине и Белоруссии» от 11.3.1930 (раздел 3).

35

См.: З.С. Белоусова. Франция и европейская безопасность, 1929–1939. М., 1976. С. 152.

36

Протокол № 148 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 1.11.1933, п. 102/82 (опросом от 25 10.1933). – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 15. Л. 119.

37

Запись беседы Л. М Хинчука с Б. Бюловым, 27.9.1933. – АВП РФ. Ф. 082. Оп. 16. П. 73. Д. 7. Л. 298–297; Запись разговора Л.М. Хинчука с Г. Дирксеном, 12.10.1933. – Там же. Л. 319.

38

Действительно, последующая беседа Литвинова с Нейратом свелась к взаимным препирательствам о вине каждой из сторон в создавшемся на почве лейпцигского процесса «журналистском конфликте» (Aufzeichnung des Reichsministeis des Auswärtigen Freiherr von Neurath, 28.10.1933//ADAP. Ser. C. Bd.II, 1. S.52–53; Из дневника М.М. Литвинова, 28.10.1933//ДВП СССР. T.XVI. С. 589–590).

39

Там же. С.577.

40

См. решение «О Франции» от 19.12.1933 (раздел 1).

41

Анализ постановления «О поездке т. Литвинова» см.: З.С. Белоусова. Советский Союз и европейские проблемы: 1933–1934 гт.//ВИ. 1999. № 10. С. 55–56.

42

Sheila Fitzpatrick. Everyday Stalinism. Ordinary life in extraordinary times: Soviet Russia in the 1930s. N.Y., Oxford, 1999. P.26.

43

K сожалению, остаются неизвестными ни точный круг лиц, получавших в тот или иной период «рассылочные» протоколы Политбюро, ни более узкий состав руководителей, знакомившихся со сводом постановлений под грифом «Особая папка». Выявлен лишь перечень адресатов, утвержденный в конце 30-х гг. (см.: Постановление Политбюро о рассылке протоколов заседаний Политбюро ЦК от 16.10.1938//О.В. Хлевнюк и др. (сост.) Указ. соч. С. 81–82).

44

Cm. решение «О латышах» от 14.3.1929 (раздел 1).

45

См. решение «О Румынии» от 28.3.1929 (раздел 1). Как известно, антагонизм между СССР и Румынией вызывался не различием подходов к организации плебисцита в Бессарабии, а его абсолютной неприемлемостью для Бухареста.

46

См. Sheila Fitzpatrick. Ibidem. Н.Н. Покровский уподобил принятие решений «инстанции» «сакрализованному действу» (Н.Н. Покровский. Указ. соч. С.36). Разумеется, в этом нет ничего необычного: «политическая жизнь и церемониал не суть отдельные «вления, одно серьезное, другое поверхностное. Ритуал – не маска силы, но сам по себе способ властвования» (David Canadine. Introduction: divine rites of kings//David Canadine and Simon Price (eds.). Rituals of royalty: power and ceremonial in traditional Societies. Cambridge, etc., 1987. P.19).

47

См.: Andrea Graziosi. The great Soviet peasant war: Bolsheviks and peasants, 1917–1933. Cambridge, Mass., 1996. P. 71–72.

48

Достаточно вспомнить, что логика борьбы нечаянно (и скандально) привела Л.Д. Троцкого к тому, чтобы в качестве исторического образца поведения оппозиции избрать Ж. Клемансо – «тигра» классического парламентаризма.

49

Сила этих традиционных установлений сказывалась в терминологии, согласно которой деятельность партийных органов, включая Политбюро, направлялась секретарями. Именно в этом качестве протоколы Политбюро подписывались Сталиным, а в его отсутствие Молотовым или Кагановичем. Когда в протоколе Оргбюро (от 27 августа 1928 г.) появилась запись о возложении функций председателя этого органа на Кагановича, Томский немедленно заявил протест. «До сих пор в нашей практике мы избегали института председателей в парторганах, – написал он Молотову. – Правда практически председательство в Оргбюро и Политбюро всегда поручалось какому-либо одному товарищу (Каменев, а потом Рыков – в П. Б., Молотов – в Оргбюро), но таковой формально не являлся председателем П. Б. или Оргбюро». Молотов немедленно извинился зa невнимательность и заверил, что протокол Оргбюро будет должным образом изменен. (Записка М.П. Томского В.М. Молотову, 31.8.1928. – РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 255. Л. 97; Записка В.М. Молотова М.П. Томскому, 1.9.1928. – Там же. Л. 98).

50

Основные выводы классической работы Патрика Серио «Analyse du discours politiqui soviétique» (1985) изложены в: Ю.С. Степанов. Альтернативный мир, дискурс, факт и принцип причинности// Ю.С.Степанов (ред.). Язык и наука конца ХХ века. М., 1995, С. 38–44. Благодарим Н.Б. Вахтина, указавшего нам на значимость исследований П. Серис для лучшего понимания этой темы.

51

Там же. С. 42.

52

В «горизонтальном измерении» скудость аутентичной информации при ощущении своей сопричастности деятельности высшей инстанции провоцировала конструирование и распространение собственных версий, слухов (см. ниже).

53

А. Сперанский. О Сталине: Впечатления от встреч//Известия. 7.11.1936.

54

О взаимосвязи конкретности мышления со склонностью к магии формул и устойчивых словосочетаний см.: в частности: Л. С. Васильев. Некоторые особенности системы мышления, поведения и психологии в традиционном Китае//Л. А. Делюсин (отв. ред.). Китай: традиции и современность: Сб. статей. М., 1976. С.58. В неопосредованной, устной форме урок такого поведения был преподан послу в Швеции А.М. Коллонтай. После аудиенции у Сталина, рассказавшего ей, как Политбюро разрешило конфликтный вопрос о шведском займе, Коллонтай поведала дневнику: «В нашей работе не надо быть инициативной. Надо «проводить задания», а не создавать и находить прицелы» (A.M. Коллонтай. Записки за 23 года дипломатической работы. Тетрадь десятая. 1933 г. – РГАСПИ. Ф. 134. Оп. 3 Д. 19. Л. 67).

55

А.К. Байбурин, А.Л. Топорков. У истоков этикета: Этнографические очерки. Л., 1990. С. 66.

56

Остается неизвестным, было ли это разделение первоначально произведено только при подготовке беловых протоколов (копий) или же охватывало и оригиналы. К сожалению, Н.Н. Покровский, с большой глубиной проанализировавший эту группу источников, в своем очерке не затрагивает вопроса о разделении протоколов ПБ на «обычные» и «особые». Доступные материалы черновых протоколов (см.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163).

57

Единственный выявленный нами случай расхождения следует, вероятно, отнести за счет технической ошибки. В протоколе № 71 (особый № 69) от 4 апреля 1929 г. значилось, что «вопрос Комиссии Внешних Сношений» о помощи польским швейникам (п. 47) был внесен «тт. Фигатнером, Васильевым», в другой (рассылочной) версии протокола № 71 был указан только Фигатнер (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 7. Л. 59; Там же. Оп. 3. Д. 733. Л. 9).

58

Иногда это вызывалось нежеланием компрометировать членов руководства СССР или ИККИ. Так, рассмотрение обвинений Б. Мархлевской против А. Варского (1927) в протоколах ПБ обоих видов значилось как вопрос «О тов. В.», а берлинской аферы Савелия Литвинова (двоюродного брата наркома) как «Дело С.Л.» (1929–1930). Впрочем, о Савелии Литвинове открыто говорила советская печать (см.: С. Гальперин. По всему свету: Очерки международной политики//Новый мир. 1930. № 3. С.161).

59

Единственное известное нам исключение касается решения о назначении Л.М. Карахана послом в Турцию летом 1934 г. Постановления по назначению полпредов фиксировались исключительно в «обычных» («совершенно секретных») протоколах ПБ. Дело Карахана, на протяжении полутора десятилетий являвшегося одним из влиятельных руководителей НКИД, было необычным; руководство Политбюро сочло, что его устранению из Москвы следует придать временный характер. В результате принятое опросом постановление было разделено на две части: первый его пункт («Назначить полпредом») вошел в обычный протокол, а второй («Предложить т. Кагановичу сообщить т. Карахану, что он отправляется в Турцию на один год») был отнесен к категории «особая папка» (Протокол № 9 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 26.6.1934, п. 135/128 (опросом от 23.6.1934). – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 16. Л. 105).

60

Подробнее см. введение к разделу 4.

61

См. решение «О польской выставке живописи» от 29.9.1933 (раздел 1).

62

Необходимость просить у «инстанции» даже скромные (сотни рублей) суммы нередко вызывала тяжелые раздумья. Например, отказывая авторитетному (и тяжело больному) полпреду СССР во Франции в хлопотах о «небольшом пособии на лечение», Крестинский признавался, что «боится» обращаться в ЦК ввиду царящего там «погромно-валютного настроения» (Письмо Н.Н. Крестинского В.С. Довгалевскому, 7.12.1930. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 1. П. 53. Д. 82. Л. 24).

63

См., например: Протокол № 126 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.5.1930, п. 43 «О Польше». – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 785. Л. 9; Протокол № 30 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.3.1931, п. 46/59 «О договоре с Эстонией». – Там же. Д. 817. Л. 1; Протокол заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 24.5.1931, п. 7/12. – «О переговорах с финнами»; п. 16/21 «О Чехо-Словакии». – Там же. Д. 822. Л. 8, 9 и др.

64

См. решения «О воздушных линиях Варшава – Москва и Париж – Москва» от 29.9.1933; «О переговорах с поляками об авиалинии» от 1.11.1933; «О воздушной линии Краков – Харьков» от 15.11.1933; «О воздушной линии Москва – Варшава» от 19.1.1934 (раздел 1).

65

См. решения «О посылке хлеба пострадавшим от наводнения в Польшу» (Протокол № 11 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.8.1934, п. 112/93 (опросом). – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 16. Л. 143 (опубликовано в: И.И. Костюшко (ред.). Указ. соч. С.78.); Протокол № 11 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.8.1934, п. 120/101 (опросом). – Там же. Оп. 3. Д. 949. Л. 23).

66

См. решения «О торговом договоре с Польшей» от 31.7.1933, «О соглашении с польским правительством о продаже лесных материалов» от 1.10.1933 (раздел 1).

67

В этом отношении различие в статусе протоколов Политбюро оказывалось частью более общей «иерархии знания», объединявшей и вместе с тем структурировавшей партийную номенклатуру. Читатели протоколов Политбюро занимали в ней верхние ступени, за ними следовали «товарищи, получавшие протоколы заседаний ЦК», знакомить с которыми «кого бы то ни было» без «специальной оговорки ЦК» было нельзя. Обитатели более низкого уровня – недопущенные к ознакомлению с буквой «протоколов ЦК» партийные чиновники могли пользоваться «устными или письменными ссылками на протоколы заседаний ЦК», что в советском делопроизводстве «категорически воспрещалось» («Правила хранения, ознакомления и возвращения протоколов заседаний ЦК ВКП(б), установленные Секретариатом ЦК 10 июня 1927 г., действовали, по крайней мере, до середины 30-х гг. и воспроизводились на обложках протоколов Оргбюро и Секретариата ЦК ВКП(б. Невнимание к этой иерархии, проявление неуважения к ней наказывались низвержением «нарушителя» в мрак незнания. Уезжая домой, Первый секретарь ЦК КП(б) Узбекистана А. Икрамов забыл в гостиничном номере копию протокола Политбюро. За «недопустимо небрежное отношение со стороны т. Икрамова к документам ЦК» «инстанция» лишила его «права получения протоколов ЦК в течение 3-х месяцев» (Постановление Политбюро об оставлении Икрамовым протокола Политбюро ЦК в гостинице «Националь» от 1.2.1933//О.В.Хлевнюк и др. (сост.). Указ. соч. С. 78). Тем самым руководители Политбюро фактически признали, что получение его протоколов есть сословная привилегия, а не деловая необходимость.

68

Письмо Г.В. Чичерина А.С. Черных, 6.1.1922. – АВП РФ. Ф. 0135. Оп. 5. П. 106. Д. 9. Л. 1–3.

69

См. решение «О Чехо-Словакии» от 10.5.1931 (раздел 1).

70

Протокол № 112 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 16.8.1932. – АВП РФ. Ф. 0135. Оп. 162. Д. 13. Л. 60.

71

«Если на уровне знаков мы сталкиваемся с явлением «правильности» (или «ложности»), то на уровне символов господствует истина» (А.М. Сергеев. Некоммуникативность понимания и феномен символического в культуре/Коммуникация в культуре. Петрозаводск. 1996. С.26).

72

Исключение составляют стенографические записи нескольких заседаний Политбюро, задуманных как часть политико-пропагандистских кампаний (см.: О.В. Хлевнюк. Указ. соч. С. 13).

73

См. составленный Б. Бажановым «Конспект прений по вопросу “О международном положении”» (21.8.1923) («Назначить революцию в Германии на 9 ноября»//Источник. 1995. № 5. С. 120–127).

74

Протокол № 123 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 8.9.1927, п. 35 (опросом). – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 650. Л. 9.

75

См. «Краткую запись» «из выступлений на объединенном заседании Политбюро ЦК и Президиума ЦКК ВКП(б) в конце января и в начале февраля 1929 г.» (И.В. Сталин. Группа Бухарина и правый уклон в нашей партии//И.В. Сталин. Соч. Т.11. М., 1952. С. 318–325).

76

Протокол № 27 заседания Оргбюро ЦК ВКП(б) от 6.12.1930, п. 1. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 114. Д. 202. Л. 1.

77

Так, в фонде Секретариата заместителя наркома по иностранным делам Л.М. Карахана в подборке материалов печати были обнаружены отрывочные записи аргументов, приведенных Литвиновым и самим Караханом на заседании Политбюро 20 сентября 1931 г. (См. решение «О Польше» от 20.9.1931 г. (раздел 1).

78

См. описание в дневнике Коллонтай заседания ПБ ЦК ВКП(б) 20 февраля 1934 г., на котором с участием наркомов иностранных дел и внешней торговли, полпреда и торгпред в Стокгольме обсуждалась целесообразность получения займа в Швеции (А.М. Коллонтай. Записки за 23 года дипломатической работы. Тетрадь одиннадцатая. 1934 г. – РГАСПИ. Ф. 134. Оп. 3. Д. 21. Л. 17–19). Дневник А.М. Коллонтай неоднократно подвергался литературной переработке, однако содержит непосредственные наблюдения и свидетельства.

79

См. проведенный Н.Н. Покровским анализ «следов внутренней борьбы при постепенной выработке решения Политбюро» (Н.Н. Покровский. Указ соч. С. 26–28).

80

Постановление Политбюро о материалах к заседаниям ПБ, 5.10.1929//О.В. Хлевнюк и др. (сост.). Указ. соч. С. 23. Ранее действовало правило представления письменных материалов не позднее, чем за три дня до очередного заседания.

81

Постановление Политбюро о порядке представления материалов к заседаниям Политбюро, 5.11.1931// Там же. С.24.

82

Постановление Политбюро о порядке представления материалов к заседаниям Политбюро, 15.11.1931// Там же.

83

Постановление Политбюро о материалах к заседаниям Политбюро, 5.10.1929; Постановление Политбюро о материалах к заседаниям Политбюро, 5.9.1930// Там же. С.23. Единственный выявленный случай рассмотрения на заседании Политбюро устного запроса НКИД отразился в постановлении «О Турции»: «Предложения т. Карахана принять, поручив ему представить их в письменной форме» (Протокол № 47 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.7.1931, п. 25. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 10. Л. 106.

84

Записка А.И. Криницкого в Политбюро ЦК ВКП(б), 29.5.1929 (копия, экземпляр № 29). – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 13. П. 145. Д. 9. Л. 91–99. О содержании документа см. решение «О съезде поляков, проживающих за границей» от 30.5.1929 (раздел 2).

85

См., например, обращение и.о. наркома по иностранным делам с просьбой санкционировать обмен сведениями о вооружениях с Финляндией (Записка Н.Н. Крестинского Л.М. Кагановичу, 3.9.1931. – АВП РФ. Ф. 05. Оп. 11. П. 79. Д. 100. Л. 5).

86

Записка М.М. Литвинова Л.М. Кагановичу, 19.9.1933. – РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 254. Л. 149–150.

87

Записка М.М. Литвинова Л.М. Кагановичу, 21.9.1933. – РГВА. Ф. 37977. Оп. 3. Д. 658. Л. 72–73.

88

Так, один из экземпляров записки Н.Н. Крестинского И.В. Сталину относительно ликвидации задолженности наркомата путей сообщения польским железным дорогам (от 9.5.1932) был направлен А.А. Андрееву, причем именно как руководителю НКПС, а не члену ПБ (которым Андреев являлся с февраля 1932 г.) (АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 21. Д. 64. Л. 105–104).

89

См., например: Записка Б.С. Стомонякова И.В. Сталину (копия В.Р. Менжинскому), 14.5.1932, «В. Срочно». – Там же. Ф. 09. Оп. 7. П. 35. Д. 5. Л. 41. Документ был изготовлен в трех экземплярах и был посвящен новым предложениям польской миссии относительно персонального обмена политзаключенных, решение по которому Политбюро приняло спустя два с половиной месяца.

Другим примером являются записки Крестинского Сталину от 21, 22, 23 июля 1931 г. о различных аспектах «дела Богового» (Там же. Ф. 010. Оп. 4. П. 21. Д. 63. Л. 185–187, 175–179). Хотя оно вскоре стало предметом обсуждения на двух заседаниях Политбюро (см. решения «О Польше» от 25.7.1931(раздел 1) и «О т. Боговом» от 5.8.1931 (раздел 4, заместитель наркома не намеревался информировать об этом других членов Политбюро и направлял Сталину один экземпляр (письмо от 22 июля дополнительно помечено «лично», хотя копия его была передана Литвинову). Парадоксально, что, по всей вероятности, именно предложения, содержавшиеся в этом «личном» письме, стали тремя днями позже официальной основой решения Политбюро «принять предложение НКИД». С другой стороны, записка Литвинова Сталину (от 2.1.1932) о необходимости выработки директив для переговоров с Румынией была направлена ему в двух экземплярах (один был направлен Стомонякову) (АВП РФ. Ф. 09. Оп. 7. П. 35. Д. 5. Л. 1).

90

Записка М.М. Литвинова И.В. Сталину (копии членам ПБ), 1.8.1931 (экземпляр Н.Н. Крестинского). – Там же. Ф. 010. Оп. 4. П. 21. Д. 63. Л. 759–760.)

91

Записка Н.Н. Крестинского Л.М. Кагановичу, 15.7.1932. – Там же. Л. 237–234.

92

См. решение «О Польше» от 1.8.1931 (раздел 1).

93

Записка Н.Н. Крестинского Л.М. Кагановичу, 29.8.1931. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 21. Д. 63. Л. 661–665.

94

Записка Н.Н. Крестинского Л.М. Кагановичу, 2.9.1931. – Там же. Л. 656–659.

95

Личное письмо А.Я. Аросева И.В. Сталину, 3.3.1934 (копия). – РГАСПИ. Ф. 74. Оп. 2. Д. 96. Л. 118.

96

Протокол № 152 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 20.1.1934, п. 49/30 (Записка М.М. Литвинова И.В. Сталину, 22.12.1933). – Там же. Ф. 17. Оп. 163. Д. 998. Л. 101–102.

Несмотря на высказанные в записке упреки и подробную деловую мотивацию, Сталин (и вслед за ним другие члены ПБ) отказались пересмотреть принятое по инициативе Трояновского постановление о назначении персонала в полпредство СССР в Вашингтоне. «Могу согласиться на отмену решения лишь в отношении Ромма», – гласила резолюция Сталина, под которой подписались также Каганович, Молотов, Ворошилов (согласие остальных было получено опросом. (Там же. Л. 101).

97

Письмо В.А.Антонова-Овсеенко Б.С. Стомонякову, 20.7.1933. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 17. П. 164. Д. 3. Л. 147–143. Указание «копия в сессию» в адресации (или столбце рассылки) письма полпреда не всегда означало, что оно направлялось непосредственно в ЦК ВКП(б). На оформленном таким образом письме из Варшавы замнаркому, например, пришлось сделать помету: «Кагановичу, копии Сталину, Постышеву и Ежову» (Письмо В.А.Антонова-Овсеенко Н.Н.Крестинскому и Б.С. Стомонякову (копия «в сессию»), 1.3.1932. – Там же. Ф. 010. Оп. 4. П. 21. Д. 64. Л. 10). Вместе с тем неясно, что в каждом конкретном случае означало выражение «Сессия» – Секретариат, Оргбюро или Политбюро ЦК ВКП(б). Известен, по крайней мере, один случай, когда экземпляр политписьма был направлен заведующему Бюро международной информации ЦК ВКП(б), явно в расчете на то, что через К.Радека оно быстрее достигнет Генерального секретаря, чем через заведующего Секретным отделом ЦК ВКП(б) А.Н.Поскребышева (Письмо В.А.Антонова-Овсеенко Б.С. Стомонякову, 28.7.1933. – Там же. Ф. 0122. Оп. 17. П. 164. Д. 3. Л. 152–148).

98

В этом случае полпреды и советники чаще адресовались к секретарям ЦК ВКП(б), руководившим работой Оргбюро и Секретариата ЦК (Постышеву, Кагановичу, позднее Ежову). См., например: Письмо И.М. Майского Л.М. Кагановичу, 24.11.1930. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 1. П. 4. Д. 79. Л. 69–70 (об оставлении на своем посту торгпреда Давыдова).

99

Письмо Н.Н.Крестинского К.Е.Ворошилову (копии Я.К.Берзину, Б.С. Стомонякову), 21.7.1929. – РГАСПИ. Ф. 74. Оп. 2. Д. 100. Л. 163–167. Адресацию своего второго письма полпред объяснил следующим образом: «У меня есть потребность вновь высказаться по опросу о сотрудничестве применительно к сегодняшней политической обстановке. Но так как вопрос не вышел еще из пределов военного ведомства и, может быть, будет решен без инстанции, то я не направляю моего письма т. Сталину, а пишу лишь Вам с посылкой копий в НКИД т. Стомонякову и т. Берзину, которому непосредственно подведомственны сношения между Красной Армией и Рейхсвером» (РГАСПИ. Ф. 74. Оп. 2. Д. 100. Л. 163 об.).

100

Письмо Л. М. Хинчука Л.М. Кагановичу, 7.7.1933. – Там же. Ф. 17. Оп. 120. Д. 107. Л. 84–87.

101

Записка А.Я. Аросева И.В. Сталину, В.М. Молотову, Л.М. Кагановичу, 14.8.1932. – Там же. Д. 43. Л. 5–6.

102

Доклад И.М. Майского И.В. Сталину, 20.8.1931 («лично»). – АВП РФ. Ф. 05. Оп. 11. П. 79. Д. 101. Л. 1—24.

103

Доклад С.С. Александровского Н.И. Ежову, 31.3.1936 (копия). – Там же. Ф. 010. Оп. 11. П. 77. Д. 118. Л. 31. Содержание цитируемого документа подтверждает вывод о том, что «не входя формально даже в состав Политбюро, Ежов принимал активное участие в его работе» (О.В. Хлевнюк. Указ. соч. С.161).

104

См.: Сопроводительная записка Н.Н. Крестинского И.В. Сталину (копии К.Е. Ворошилову, Л.М. Кагановичу, Г.К. Орджоникидзе, В.Я. Чубарю), 2.8.[1936]. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 11. П. 77. Д. 118. Л. 58; Письмо Н.Н. Крестинского С.С. Александровскому, 26.9. 1936 («только лично»). – Там же. Л. 74.

105

См. решение «Предложение т. Антонова-Овсеенко» от 12.8.1929 (раздел 1).

106

См. решение «О Литве» от 23.5.1929 (раздел 1).

107

См. решение «О Чехо-Словакии» от 10.5.1931 (раздел 1).

108

См. решение «О Польше» от 25.1.1930 (раздел 1).

109

Записка Н.Н. Крестинского И.В. Сталину, 28.01.1932. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 7. П. 55. Д 5. Л. 2–4.

110

См. решение «О Латвии» от 28.1.1932 (раздел 1).

111

Записка Н.Н. Крестинского И.В. Сталину, 5.7.1933 (с пометами Крестинского). – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 8. П. 33. Д. 99. Л. 2–4.

112

Записка М.М. Литвинова [И.В. Сталину(?)], 13.5.1934. – Там же. Ф. 05. Оп. 14. П. 99. Д. 61. Л 69–72. Адресация записки Генеральному секретарю ЦК ВКП(б) устанавливается из содержания и представляется несомненной, хотя имя адресата и сведения о рассылке из доступного экземпляра вырезаны.

113

Относительно других перечисленных в письме Литвинова сюжетов данные о сроках и форме обращения в Политбюро отсутствуют.

114

См. решение «О мото-велопробеге польских спортсменов» от 8.6.1934 (раздел 1).

115

См.: Письмо Б.С. Стомонякова М.А. Карскому, 27.6.1933. – АВП РФ. Ф. 0151. Оп. 23. П. 46. Д. 3. Л. 64.

116

«Надеялся сегодня быть в состоянии сообщить Вам, что имеющийся у Вас проект директивы [о заключении таможенного соглашения с Германией] правительством утвержден, – писал замнаркома полпреду в Берлине 16 декабря 1930 г., – Однако оказалось, что вчера вся повестка исчерпана не была, и целый ряд вопросов, в том числе и этот, отложен до следующего заседания… Вы не можете еще предложить начать официальные переговоры» (Письмо Н.Н. Крестинского Л.М. Хинчуку, 16.12.1930. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 1. П. 2. Д. 38. Л. 178). Существо контроверзы сводилось к тому, что в начале декабря Политбюро оказалось перегружено делами: вне очереди были проведены «экстренное» (о приговоре «вредителям группы Рамзина», 6 декабря) и короткое «обычное» (14 декабря) заседания. Большая часть повестки дня была перенесена на 15 декабря, но начать оседание было решено в 8 часов вечера (См.: Хроника заседаний Политбюро//О.В. Хлевнюк и др. (сост.). Указ. соч. С. 193–194). В результате Политбюро рассмотрело вопрос о таможенном соглашении на своем следующем заседании (25 декабря) и решило сдать его в комиссию, которая собралась лишь после Нового года.

117

Постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) о распределении обязанностей между секретарями ЦК от 26.1.1930 [с примечаниями]//О.В. Хлевнюк и др. (сост.). Указ. соч. С. 112–113).

118

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о распределении обязанностей между секретарями ЦК от 4.6.1934//О.В. Хлевнюк и др. (сост.). Указ. соч. С.141.

119

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о заседаниях Политбюро от 30.12.1930//Там же. С.180–181.

120

Постановление Политбюро о повестках Политбюро от 29.5.1932//Там же. С. 24–25.

121

Постановление Политбюро о повестках заседаний Политбюро от 1.9.1932//Там же. С.25. См. также письмо И.В. Сталина Г.Л. Пятакову (13 июля 1926 г.), в котором упоминается получение «Секретариатом ЦК» предложений и просьбы «поставить вопрос на ближайшем заседании Политбюро». «Считая этот вопрос вполне назревшим, Секретариат решил поставить его на ближайшем после Пленума заседании ПБ» (А.В. Квашонкин и др. (сост.). Большевистское руководство: Переписка. 1912–1927: Сб. документов. М., 1996. С.335).

122

В пользу такого предположения говорит, например, адресация (в копиях) членам Политбюро просьбы члена Коллегии НКИД «ускорить решение по вопросу», поставленному в его записке в Политбюро десятью днями ранее, но не включенного в повестку дня (Записка Л.М. Карахана И.В. Сталину (копии – членам Политбюро, членам Коллегии НКИД, Я.Б. Гамарнику), 4.8.1931. – РГВА. Ф. 09. Оп. 29. Д. 102. Л. 20).

123

Н.Н. Покровский. Указ. соч. С.28.

124

Протокол № 18 экстренного заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 6.12.1930. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 807. Л. 1.

125

Протокол № 101 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.10.29, п. 31, 70. – Там же. Д. 761. Л. 7.

126

Протокол № 77 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.11.1931. – РГАСПИ. Ф. 13. Оп. 3.. Д. 862. Л. 2. «Формально закрытые заседания Политбюро в этом постановлении не упоминались. Однако, как свидетельствуют протоколы, закрытые заседания проводились 1 и 16 числа, а очередные 8 и 23 числа каждого месяца» (О.В. Хлевнюк. Указ. соч. С.64).

127

Протокол № 136 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 23.4.1933, п. 1. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 921. Л. 1.

128

Другим вероятным катализатором изменения периодичности заседаний ПБ являлось завершение в мае – июне 1934 г. процесса ликвидации коллегий в союзных ведомствах.

129

«Всегда было правило: председательствовал на Политбюро Председатель Совнаркома. После Ленина – Рыков, потом десять лет я был председательствующим» [Высказывания Молотова, 8.3.1974]//Феликс Чуев. Молотов: Полудержавный властелин. М., 1999. С.262.

130

И.М. Гронский. Из прошлого: Воспоминания. М., 1991. С.136, 153.

131

Восстановить имена участников заседаний в тех случаях, когда протоколы не содержат перечня их имен, по журналам посещений кремлевского кабинета Сталина возможно лишь отчасти: сами журналы далеко не полны, заседания проходили не только в этом кабинете.

132

Протокол № 94 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 7.4.1927, п. 22. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 627. Л. 4; Протокол № 96 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 21.4.1927, п. 4. – Там же. Д. 629. Л. 1; Протокол № 99 (особый № 77) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 21.4.1927, п. 8. – Там же. Оп. 162. Д. 4. Л. 111.

133

В марте 1925 г. НКИД было предписано «представлять в Политбюро по мере накопления сведений, но не реже одного раза в месяц, систематические обзоры международного положения и иностранной политики» (Протокол № 54 (особый № 41) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 26.3.1925., п. 15 «О совещании» (г). – Там же. Д. 2. Л. 92). Спустя несколько месяцев Политбюро вновь указало на предпочтительность письменных отчетов перед устными докладами. «Приняв к сведению сообщение т. Чичерина», оно распорядилось: «впредь заменить устные доклады письменными, особо конспиративными, еженедельными справками» (Протокол № 71 (особый № 51[?] заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 26.3.1925, п. 1 «Вопросы НКИД», часть «ж» «О документах», (а). – Там же. Д. 2. Л. 155).

Возможно, это наблюдение заслуживает рассмотрения и в более широком контексте отношения советских руководителей к текстам. См. также сделанные в иной связи замечания Д. Арч Гетги (J. Arch Getty. Afraid of their shadows: The Bolshevik recourse to terror//Manfred Hildermeier (Hrsg.). Stalinismus vor dem Zweiten Weltkrieg: Neue Wege der Forschung. München, 1998. S.175–176).

134

«Для него обсудить вопрос, означает решить его», – писал о Сталине А.Д. Сперанский (А.Сперанский. Указ. соч.).

135

См. решение «О Чехо-Словакии» от 20.4.1931 (раздел 1).

136

А.П. Балашов, Ю.С. Мархашов. Старая площадь, 4 (20-е годы)//Полис: Политические исследования. 1991. № 4. С.185.

137

См. решение «Предложение т. Антонова-Овсеенко» от 12.8.1929 (раздел 1).

138

Например, «комиссия по переговорам с Францией», в которую вошли четыре плена ПБ (Сталин, Молотов, Ворошилов, Орджоникидзе), руководители НКВТ (Розенгольц) и НКИД (Крестинский) (Протокол № 43 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 16.6.1931, п. 57/2. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 10. Л. 89).

139

См. решения «О Финляндии» от 14.2.1929 и 21.2.1929 (раздел 1).

140

Н.Н. Покровский. Указ. соч. С. 24–25.

141

Там же. С. 29–30.

142

См.: О.В. Хлевнюк. Указ. соч. С. 65. На одном из заседаний января 1929 г. Сталин просто пустил по кругу клочок бумаги, на котором карандашом сообщал о желании получить краткий отпуск; члены ПБ расписались на нем, и таким путем, «опросом», решение о предоставлении десятидневного отпуска было принято (РГАСПИ. Ф. 17 Оп. 163. Д. 765. Л. 106).

143

См., в частности: Записка М.М. Литвинова И.В. Сталину, В.М. Молотову, 20.12.1931 – АВП РФ. Ф. 05. Оп. 11. П. 79. Д. 100. Л. 16; Записка А.П. Розенгольца И.В. Сталину. В.М. Молотову, 22.10.1932. – Там же. Ф. 09. Оп. 7. П. 55. Д. 5. Л. 181.

144

В этом случае обращение могло исходить от руководителей двух ведомств (См. Записка Ш.З. Элиавы и Б.С. Стомонякова в Политбюро, 23.4.1932. – Там же. Л. 153).

145

Н.Н. Покровский приводит случай, когда на заседании Политбюро дважды утверждались результаты опроса (Указ. соч. С. 32).

146

На некоторый сбой в делопроизводстве Политбюро летом 1931 г. указывает и нарушение нумерации протоколов. Протокол заседания от 20 июля имеет номер 50 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 837), а протокол от 25 июля – номер 51 (Там же. Д. 838.). В промежутке между ними (22–23 июля) состоялось едва ли не единственное в своем роде «заседание Политбюро с представителями партийных кооперативных и хозяйственных организаций»; его протокол помечен номером 52 (там же).

147

Протокол № 42 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 8 и 10.06.1931 г. – Там же. Д. 829. Согласно журналам посещения кабинета Сталина, вечером 10 июня 1931 г. состоялась трехчасовая встреча членов Политбюро (Посетители.//ИА. 1994. № 6. С.35.).

148

Вероятно, это было связано с неясностью, какое из них является регулярным. Согласно регламенту, таковым должно было быть признано заседание 30 июля. Однако встреча 28 июля состоялась через 5 дней после внепланового, но вполне официального заседания 22–23 июля. Поскольку пятидневный промежуток между заседаниями являлся в то время нормой, то у составителя (оформителя) протокола, по-видимому, создалось впечатление, что заседание 28 июля вписывается в нормальный режим работы Политбюро.

149

О.В. Хлевнюк. Указ. соч. С.287. Основания для этого (весьма правдоподобного) наблюдения нам неизвестны.

150

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «О заседаниях Политбюро», 30.12.1930.

151

В декабре 1931 г. ни одно из «решений» не было утверждено в день проведения оформленных протоколом заседаний, либо 10, 20 или 30-го числа: такие постановления датированы 2, 3, 18, 25, 27 декабря, очередные заседания состоялись 1, 8, 16, 23 декабря (см.: Хроника заседаний Политбюро//О.В. Хлевнюк и др. (сост.). Указ. соч. С. 210–211).

152

Пo утверждению В.М. Молотова, кандидат в члены Политбюро, если он замещал отсутствующего члена Политбюро, имел право решающего голоса. Поэтому, при определении кворума различие в статусе кандидатов в члены и членов Политбюро могло не иметь никакого значения. [Высказывания Молотова 5.7.1980 и 22.7.1981]//Феликс Чуев. Указ. соч. С. 261.

153

См. также: Н.Н.Покровский. Указ. соч. С.29. На важность этого фактора для соответствующего оформления постановлений указывает также то обстоятельство, что наибольшая плотность записей о «решениях ПБ» приходится на лето – начало осени – в начале и в конце периода отпусков (к которым добавлялись и командировки) членов руководящих органов. В частности, в 1931 г. 17 % подневных записей такого рода приходится на период с 5 по 25 июня, а в 1932 г. 21 % от их общего числа – на период с 17 по 29 июня.

154

John Löwenhardt et al. The rise and fall of the Soviet Politburo. L., 1992. P. 104.

155

Письмо Н.Н.Крестинского Б.Е Штейну, 5.8.1933. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 8. П. 32. Д. 87. Л. 4.

156

Посетители//ИА. 1995. № 2. С. 184.

157

См. вступительную статью к разделу 4.

158

См. решение «О Латвии» от 1.2.1932 (раздел 1).

159

И.М. Гронский. Указ. соч. С. 147.

160

В заседании ПБ 8 февраля 1932 г., например, наряду с членами ПБ приняли участие 59 других членов и кандидатов в члены ЦК ВКП(б), что в сумме дает 48 % списочного состава Центрального Комитета, избранного XVI съездом партии.

161

Так, заурядное постановление «О разгрузке т. Ангарова А.И.» (1.3.1929) было по требованию Молотова принято «без записи в протокол», что не помешало не только записать «беспротокольное» постановление в протокол Секретариата ЦК ВКП(б), но и послать выписки из него по восьми адресам – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 113. Д. 866. Л. 251.

162

Н.Н.Покровский. Указ. соч. С. 36–37.

163

Протокол № 27 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.2.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 9. Л. 151–156.

164

См. решение «О Латвии» от 28.1.1932 (раздел 1).

165

Так, Литвинов в одном из «весьма срочных» писем Сталину (о необходимости быстро отреагировать в печати на развернувшуюся в Финляндии кампанию в защиту советских ингерманландцев) предлагал Генеральному секретарю (именно «предлагал», а не просил его) отредактировать заметку для публикации в «Известиях» и правленый экземпляр передать Поскребышеву (Записка М.М. Литвинова И.В. Сталину, 19.4.1931. – АВП РФ. Ф. 05. Оп. 11. П. 79. Д. 100. Л. 8).

166

В.И.Ленин. Политический отчет ЦК РКП(б) на IX Всероссийской конференции РКП(б), 22.9.1920//Он же. Неизвестные документы 1891–1922. М., 1999. С.374 (курсив авторов).

167

Walter Krivitsky. I was Stalin’s agent. N.Y., 1940 (Цит. по: Вальтер Кривицкий. Я был агентом Сталина: Записки советского разведчика. М, 1996. С. 23–24). Один из первых примеров использования этого свидетельства в исторических сочинениях см.: Stanislaw Mackiewicz. О jedenastej – opowiada aktor. L., 1942. S. 56. О крайней ненадежности свидетельств Кривицкого см.: Frank Schauff. Company choir of terror: The Military Councils of the 1930s. – The Red Army between the XVIIth and XVIIIth Party Congresses//The Journal of Slavic Military Studies. Vol.12. № 2 (June 1999). P. 159.

168

B.A. Starkow. Sojusz czy konfrontaçja: Kwestia polska w historii stosunkow radziecko-lotmieckich w latach 1933–1937//Problem granic i obszaru odrodzonego panstwa polskiego 1918–1990. Poznan, 1992. S.156–157.

169

Б.А. Старков. Союз или конфронтация: Из истории советско-германских отношений//Он же. Дела и люди сталинского времени. СПб., 1995. С.73.

170

Е.Горбунов. Военная разведка в 1934–1939 годах//Свободная мысль. 1998. № 2. С. 103. Е.А. Горбунов счел излишним ссылаться как на В. Кривицкого, так и на коллегу Б.А. Сгаркова.

171

См.: Jan Korbel. Poland between East and West: Soviet-German diplomacy toward Poland, 1919–1933. Princeton, NJ, 1963; M. Loventhal, J. McDowell. The Stalin, resolution and the road to World War II//San José Studies. (Nov. 1980). P. 78–104; Ivan Pfaff. Der kurswechsel der sowjetischen Mitteleuropapolitik nach Rheinlandbesetzung//Zeitschrift für Ocforschung. 1985. Bd.34. S.67-108; idem. Sovětska zrada. Praha, 1993. Критический разбор многочисленных работ И. Пфаффа см.: Jindřich Dejmek. К československo-sovëtskym poliityckym vztahům ve druhé polovine třicâtych let//Česky časopis historicky. 1999. №l. S. 80-104.

172

M. Reiman, I.Sütterlin. Sowjetische «Politbüro-Beschlüsse» der Jahre 1931–1937 in staatlichen deutschen Archiven//Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. Neue Folge. 1989. Bd.37. H.2. S. 215–216.

173

Ibid. S.203, 205.

174

Цит. по Ivan Pfaff. Sovetska zrada. S.78–79. Элементарное историческое чутье должно было подсказать, что летом 1937 года у наркома обороны были иные заботы, чем планирование раздела Югославии. Пфафф же сопроводил цитату восклицательными знаками.

175

М. Reiman, I. Sütterlin. Ibid. S. 208. Некоторые из получаемых Берлином материалов становились известны советской разведке и отложились в отечественных архивах. См. в частности: Планы внешней политики Советского Союза (Меморандум Крестинского о необходимости совместных действий Советского Союза с Англией, САСШ и Китаем против Японии) [не ранее 13.2.1932] (перевод с немецкого). – РГВА. Ф. 4. Оп. 19. Д. 13. Л. 143–145.

176

Paul Scheffer. Seven years in Soviet Russia. L., N.Y., 1931. P.XV.

177

W.C.Bullitt to Secretary of State, tel., Moscow, 27.4.1935. – NA. SD: 751.6111/65.

178

Мы оставляем в стороне вопрос о документах, накопленных иностранными секретными службами. Насколько нам известно, наряду с документацией германских спецслужб исследователям ныне доступны лишь фрагментарно сохранившиеся материалы чехословацкой и польской военных разведок.

До передачи Франции материалов французского генштаба, хранившихся в Особом архиве, исследователям выдавались некоторые материалы Deuxième Bureau. Один из них, содержащий «речь Сталина», якобы произнесенную на собрании «Политбюро и руководства Коминтерна» 19 августа 1939 г., был опубликован Т.С.Бушуевой в обзоре сочинений Суворова-Резуна (Т.Бушуева. «Проклиная – попробуйте понять»//Новый мир. 1994. № 12. С. 230–237). Текст «воспроизведен на основе французской копии, сделанной, вероятно, кем-то из Коминтерна, присутствовавшим на Политбюро»; причем автор убеждена, что «подлинник» – «в архиве за семью печатями». Между тем, «этот безусловно исторический документ» содержит, среди прочего, указание на готовность Германии «уступить нам в качестве зоны влияния Румынию, Болгарию и Венгрию». Одного этого достаточно, чтобы предположить, что в руках исследовательницы находился как раз искомый «подлинник», а опубликованная ею «речь Сталина» – не что иное, как русская копия донесения кого-то из агентов Второго бюро, который никогда не присутствовал на заседаниях Политбюро.

Анализ польских документов (их архивная обработка еще не завершена) свидетельствует о крайней приблизительности информации, которая поступала в Варшаву из «Секретариата Политбюро». Скорее всего, ее источником были слухи (См. в частности: [Oddzial II Sztabu Glôwnego] do T.Schaetzla, 23.8.1933 – ЦХИДК. Ф. 308. Оп. 19. Д. 31. Л. 86-86об). Увы, как заметил один из героев Ле Kappe, правительства подобны рядовым потребителям: они с недоверием относятся к бесплатно получаемым товарам и сведениям и склонны слепо верить в надежность тех из них, за которые дорого заплачено.

179

См.: Запись беседы М.М. Литвинова с А. Залеским, 5.12.1927//ДиМП. T.V. М., 1967. С.238. Для понимания возможных путей циркуляции политической информации следует памятовать о давних родственных и социальных связях внутри «интернационализировавшейся» в 1917–1920 гг. восточноевропейской элиты. Например, полпред Ф.Ф. Раскольников по приезде в Таллинн обнаружил на посту командующего военно-морскими силами Эстонии адмирала Германа Зальца – старого приятеля и заместителя по Балтфлоту, с которым был совершен «ледовый поход» из Гельсингфорса в Кронштадт. Адмирал запросто поделился с Раскольниковым своими заботами, рассказал о состоянии эстонских судов, корабельной артиллерии и т. д.; командующий советскими Военно-Морскими Силами поблагодарил полпреда за полученные сведения и поручил уточнить некоторые из них (Письмо Р.А. Муклевича Ф.Ф. Раскольникову, 5.4.1930. – РГА ВМФ. Ф. Р-1483. Оп. 1. Д. 95. Л. 14).

180

КА. R.Holstin kokoelma. Kansio 61. Suomen lähetystön Tallinnassa raportti, 8.1.1926. Один из любопытных аспектов этого документа состоит в ассоциировании позиций Литвинова и будущих руководителей «правого уклона». Применительно ко второй половине 20-х гг. эта связь документально установлена (см. вступительные статьи к разделам 1 и 4).

181

Протокол № 44 заседания ЦК РСДРП от 22.2.1918//Седьмой экстренный съезд РКП(б). Март 1918 года. Стенографический отчет. М., 1962. С. 263–265.

182

См.: Валерий Шепелев. «Монгольский вопрос» на заседаниях Политбюро ЦК ВКП(б)//РЦХИДНИ. Научно-информационный бюллетень № 8 (1996). С. 63–72.

183

Martin Wight. Power politics. L., 1979. P.90.

184

Интервью Народного Комиссара Иностранных Дел СССР М.М. Литвинова, 23.7.1930. Приложение № 7//Протокол № 2 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 20.7.1930, п. 87. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 790. Л. 38–39 (опубликовано: Известия. 26.7.1930. Далее цитируется по: ДВП СССР. Т.ХIII. С. 424–427).

185

Alexander Pope. Maxim Litvinoff. N.Y., 1943. P. 234.

186

Письмо Г.В. Чичерина И.В. Сталину. Груневальд, 22.3.1929. – РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 2. Д. 48. Л. 5. Болезненная филиппика наркома была вызвана звучавшим из Москвы «вздором», что «обострилась опасность войны между капиталистическими государствами, а следовательно и нападение на нас».

187

Беседа М.И. Калинина с ответственными работниками аппарата Президиума ВЦИК, 7.3.1935. – ГАРФ. Ф. 1235с. Оп. 2. Д. 1681. Л. 11.

188

Пятый Всесоюзный съезд Советов. Отчет Правительства. Доклад А.И. Рыкова//Известия. 23.5.1929.

189

И.В. Сталин. Ответ товарищам свердловцам, 9.02.1930//Он же. Соч. Т. 12. М., 1953. С.188. В начале 1930 г. эти опасения переросли в подлинную «военную тревогу» относительно возможности вторжения Польши на Украину и в Белоруссию. См. решение «Об Украине и Белоруссии» от 11.3.1930 (раздел 3) и отражение этих ожиданий в приводимых ниже постановлениях о дипломатической линии.

190

Отчетный доклад на XVIII съезде партии о работе ЦК ВКП(б), 10.3.1939//И. Сталин. Вопросы ленинизма. М., 1952. С. 615.

191

Нота правительства РСФСР правительствам Франции, Великобритании и Италии, 13.3.1923//ДВП СССР. Т.VII. С.223. Подробнее см.: П. Н. Ольшанский. Рижский договор и развитие советско-польских отношений. 1921–1924. М., 1974. С. 225–227.

192

Протокол № 41 (особый № 28) заседания Политбюро ЦК РКП(б) от 18.12.1924, п. 2Б//И.И. Костюшко (ред.). Указ. соч. С.10.

193

См. мотивировку предложения НКИД об обмене политзаключенными с Польшей в записке Н.Н. Крестинского (решение «О Польше» от 1.8.1932 (раздел 1). Член Коллегии НКИД Б.С. Стомоняков был удивлен, когда полпред в Латвии упомянул о безосновательности ее страха перед СССР (Письмо А.И. Свидерского Б.С. Стомонякову. 23.11.1931. (с пометами Б.С. Стомонякова). – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 6. П. 49. Д. 17. Л. 288).

194

См. суждения на этот счет публициста А. Бохеньского и историка Р. Джонсона (Adolf Bocheński. Między Niemcami a Rosją. Warszawa, 1937. S. 22–23; Robert E. Johnson. Runawaj peasants and Russian motives for the partitions of Poland//Hugh Ragsdale (ed.) Imperial Russian foreign policy. Cambridge, 1993. P. 103–118).

195

В понятие «баланса сил» в советском словоупотреблении обычно понималось «соотношение сил» и сравнительно редко – международное равновесие, что придавало основанному на этом принципе международному поведению дополнительную подвижность и изменчивость (см.: Raymond L. Garthoff. The concept of balance of power in Soviet policy-making//World Politics. 1951. № 4. P. 89—109).

196

Louis Fisher. The Soviets in world affairs: A history of the relations between the Soviet and the rest of the world. 1917–1929. Princeton, (NJ), 1951. P.827. Ведущие советские дипломаты, включая Чичерина, Литвинова и Раковского, ознакомились с этой книгой перед ее выходом в свет в 1930 г.

197

Интервью Народного Комиссара Иностранных Дел СССР М.М. Литвинова, 23.7.1930.

198

Записка М.М. Литвинова Л.М. Кагановичу (копии членам Политбюро), 15.9.1931. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 21. Д. 63. Л. 240–242.

199

См.: Jan Korbel. Poland between East and West: Soviet-German diplomacy toward Poland, 1919–1933. Princeton, N.J., 1963. P.260; Oleg Ken. Collective security or isolation: Poland and Soviet foreign policy, 1930–1935. St. Petersburg, 1996. P. 16–17 и др.

200

См. решения «О Польше» от 30.8.1931, 3.9.1931, 20.9.1931.

201

См., в частности, комментарий к решению «О Франции» от 19.12.1933.

202

Отчетный доклад т. Сталина о работе ЦК ВКП(б)//XVII съезд Всесоюзной коммунистической партии (б): Стенографический отчет. М., 1934. С.14.

203

См. Габриэль Городецкий. Миф «Ледокола»: Накануне войны. М., 1995. С.46.

204

В этой связи см. давнюю дискуссию вокруг статьи Р. Такера (Robert C.Tucker. The emergence of Stalin’s foreign policy//Slavic Review. 1977. Vol.36. P. 563–589) и, в частности, сформулированный Т. Ульдриксом тезис о том, что «советский подход к великим державам, если его освободить от марксистско-ленинского жаргона, являлся традиционной политикой баланса сил» (Teddy J. Uldricks. Stalin and Nazi Germany//Ibid. P.599).

205

Интервью Народного Комиссара Иностранных Дел СССР М.М. Литвинова, 23.7.1930. С. 427.

206

О паранойе и эгоцентризме как неизбежных порождениях «стратегического подхода» к международным делам см.: Michael Howard. The strategic approach to international relations//Idem. The causes of war and other essays. 2nd ed. Cambridge (Mass.), 1984. P.45–46. Эти феномены во многом обусловливали «советскую тенденцию к генерализации и извлечению всеобъемлющих выводов из ничтожных явлений» (K.G. Martin to W. Erskine, Warsaw, 8.10.1929. – PRO. FO/371/14041/N4639 (наблюдение польского атташе в Москве Я. Ковалевского).

207

E. Ovey to A. Henderson, 10.3.1931. Soviet Union Annual report, 1930. – PRO. FO/371/15619/<N 1831>.

208

Ср. Gabriel Gorodetsky. The formulation of Soviet foreign policy: Ideology and Realpolitik//Idem (ed.). Soviet foreign policy 1917–1941: A retrospective. L., 1994. P. 41–42.

209

Выступление Х.Г. Раковского. Объединенный Пленум ЦК и ЦКК ВКП(б) 29.7–9.8.1927. Стенографический отчет (вып. 1). – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 317. С.98. Ранее Раковский еще более емко определил своеобразие иностранной политики. «Один из ее больших недостатков», писал он Литвинову, состоит в том, что «мы недостаточно заглядываем вперед или же смотрим слишком вдаль» (Письмо Х.Г. Раковского М.М. Литвинову, Лондон, 5.1.1924 (копии Г.В. Чичерину, Э.И. Квирингу, членам Политбюро ЦК РКП(б). – РГАСПИ. Ф. 359. Оп. 1. Д. 8. Л. 21). Другой крупный советский дипломат, К.К. Юренев, еще в 1920 г. определил «политику ЦК» как «политику импрессионизма» (Девятая конференция РКП(б). Сентябрь 1920 года. Протоколы. М., 1972. С.40), а Иоффе указывал Ленину на «наш постоянный импрессионизм» во внешней политике (Письмо А.А. Иоффе В.И. Ленину, 28.10.1922//Надежда Иоффе. Адольф Абрамова Иоффе. М., 1997. С.86).

210

Выступление Х.Г. Раковского.

211

Показательно, что когда в сентябре 1931 г. М.М. Литвинов попытался обосновать сохранение прежней политической линии Москвы в отношении Варшавы, излагая «совершенно бесспорные» «положения» – общие предпосылки европейской политики СССР, то по призыву Сталина Политбюро постановило «отвергнуть установку т. Литвинова» (см. решение «О Польше» от 20.9.1931). Думается, что причиной появления такой уникальной в отношении М.М. Литвинова формулировки явилась не только его несговорчивость, но и «дерзкая» претензия на формулирование для Политбюро некоторых основ советской внешней политики.

212

См. постановление «О Франции» от 19.12.1933, в публикациях советской поры изображавшееся как «решение о развертывании борьбы за сохранение мира» или «о развертывании борьбы за коллективную безопасность», что подразумевало наличие соответствующей стратегии или плана (см., в частности: История СССР с древнейших времен до наших дней. 2-ая сер. T.IX. М., 1971. С.28; А.Л. Нарочницкий (ред.). СССР в борьбе против фашистской агрессии 1933–1945. М, 1986. С.22).

213

Ален Безансон. Интеллектуальные истоки ленинизма. М, 1998. С.239. Видный сотрудник НКИД и ЦК ВКП(б) Михальский (П. Л. Лапиньский) уже в начале 1921 г. доказывал, что советское правительство – «самое реалистическое в мире», ибо «способно примениться ко всем обстоятельствам», «идеально усвоить любую политику (to assimilate perfectly all policies)» (Richard K. Debo. Survival and consolidation: The foreign policy of Soviet Russia, 1918–1921. Montreal etc., 1992. P. 404).

214

См. решение «О Польше» от 25.1.1930.

215

Raport J. Kowalewskiego do T. Pełczyńskiego, 21.1.1930. – ЦХИДК. Ф. 308. Оп. 19. Д. 28. Л. 12; Raport St. Patka do A. Zaleskiego, 19.1.1930. – Там же. Л. 1.

216

См. решения «Вопросы НКИД» от 22.11.1931 и «Об информационном бюро» от 1.4.1932 (раздел 4) и вступительную статью к этому разделу.

217

Piotr Stefan Wandycz. The Treaty of Riga: Its significance for interwar Polish policy/Thaddeus V.Gromada (ed.). Essays on Poland‘s foreign policy 1918–1939. N.Y., 1970. P.33.

218

См.: Письмо Х.Г. Раковского М.М. Литвинову, Лондон, 11.2.1924 (копии Г.В. Чичерину, членам Политбюро ЦК РКП(б) и Политбюро ЦК КП(б)У)//«Нам нечего торопиться вынимать из румынской ноги бессарабскую занозу». Переписка Х. Раковского с М. Литвиновым. Публ. О. Кена, А. Рупасова/Источник. Документы русской истории. 2001. № 1. С. 46–62.

219

В.Н. Виноградов и др. Бессарабия на перекрестке Европейской дипломатии: Документы и материалы: М., 1996. С.252.

220

См., в частности: Письмо А.А. Иоффе В.И. Ленину, 28.10.1922. С. 85.

221

Характерно, что первая международная встреча представителей Советской России и стран-лимитрофов (Рига, 29 марта 1922 г.) была организована ею в преддверии Генуэзской конференции. В Балтийской конференции по возобновлению экономической жизни в Восточной Европе и упрочению мира в этом регионе приняли участие Польша, Латвия, Эстония и, с информационной целью, Финляндия.

222

Цит. по: В.П. Потемкин (ред.). История дипломатии. Т.III: Дипломатия в период подготовки второй мировой войны (1919–1939). М.; Л., 1945. С.71.

223

См. Marko Lehti. The Baltic League and the idea of limited sovereignty//Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. Bd 45. 1997. Heft 3. S.450–465.

224

Magda Ádám. The Little Entente and Europe (1920–1929). Budapest, 1993. P. 222–224.

225

К. Ворошилов. Будет ли война? М., 1930. С.15.

226

Протокол № 50 (особый № 37) заседания Политбюро ЦК РКП(б) от 25.2.1925, п. 26//И.И.Костюшко (ред.). Указ. соч. С. 13–14. В подтверждение этого постановления Политбюро вскоре одобрило подготовленное комиссией Куйбышева – Литвинова – Уншлихта «Положение о подготовке диверсионных действий в тылу противника» – на территории Польши и Румынии (Протокол № 54 (особый № 41) заседания Политбюро ЦК РКП(б) от 26.3.1925, п. 12. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 2. Л. 91 96).

227

Протокол № 54 (особый № 41) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 26.3.1925, п. 15. – Там же. Л. 92. Толчком к этому решению явилось проведение в Риге конференции военных экспертов Польши, Румынии, Латвии, Эстонии и Финляндии (30 марта-3 апреля 1925 г.), которую Политбюро расценило как «совещание генштабов» и «создание блока». О действительном (и весьма далеком от этого) содержании работ конференции см. – Marian Leczyk. Polska a sąsiedzi. Stosunki wojskowe. Białystok, 1997. S.121–125.

228

Протокол № 1 заседания комиссии 3 апреля 1925 г. (приложение к п. 1 протокола № 56 (особый № 43) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 3.4.1925). – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 2. Л. 109.

229

Протокол № 21 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 19.4.1928, п. 15. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 6. Л. 63.

230

К.Е. Ворошилов. Речь на VIII Всесоюзном съезде металлистов, 25.2.1928//Он же. Статьи и речи. М., 1937. С.251.

231

См.: Доклад Правительственной комиссии К.В. Ворошилова (проект), [не позднее 5.5.1928]. – РГАЭ Ф. 4372. Оп. 91. Д. 213. Л. 110–109.; Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «О состоянии обороны СССР», 15.7.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 7. Л. 103; Докладная записка Р.А. Муклевича И.В. Сталину «О необходимости пересмотра постановления Политбюро о морском флоте», 11.12.1929. – РГА ВМФ.Ф. 31483. Оп. 1. Д. 206. Л. 106-106об; Доклад Народного Комиссара по Военным и Морским Делам в Комиссию Обороны «О развитии РККА во второй пятилетке, [не ранее 13] 12.1933. – РГВА. Ф. 40442. Оп. 1. Д. 332. Л. 135; а также: Я. Берзин, А. Никонов, Я. Жигур. Будущая война. Издание IV Управления Штаба РККА, 1928 (аналитическая работа, подготовленная по распоряжению Начальника Штаба РККА, переиздана для служебного пользования Генеральным Штабом ВС РФ в 1998 г.; ее изложение см.: Lennart Samuelson. Soviet defence industry planning: Tukhachevskii and military-industrial mobilisation 1926–1937. Stockholm, 1996. P. 46–52).

232

Протокол № 1 заседания комиссии 3 апреля 1925 г. (приложение к п. 1 протокола № 56 (особый № 43) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 3.4.1925). Мы не располагаем сведениями ни о решениях, принятых на последующих заседаниях этой комиссии, ни о продолжительности ее работы.

233

Zygmunt Gasiorowski. The Russian overture to Germany of December 1924//Journal of Modern History. Vol.XXX, № 2 (June 1958). P. 103. В связи с распространенным среди историков убеждением в существовании в 1920-е гг. далеко идущего военно-политического, соглашения между СССР и Германией, уместно привести свидетельство заместителя наркома – в прошлом полпреда в Берлине (1921–1930 гг.), писавшего своему преемнику: «Мы не продумывали, может быть, до конца вопроса о нашем отношении к попыткам немцев вооруженной рукой исправить версальские границы, но мы всегда осторожно держались во всех тех случаях, когда немецкая сторона заговаривала о совместной вооруженной борьбе, скажем против поляков. Мы не возражали, когда немцы говорили об общем враге, то же делали наши военные. Таким образом, мы не разбивали надежды немцев на то, что в случае их столкновения с Польшей, они встретят с нашей стороны ту или другую [поддержку? – Авг.], но никаких положительных заявлений с нашей стороны, которые давали бы им право надеяться на нашу активную помощь, с нашей стороны никогда не было […] Одним словом, мы никогда ни устно, ни письменно, ни официально, ни неофициально не давали обещания поддерживать герм[анское] пра[вительство] в его реваншистской войне против Польши» (Письмо Н.Н. Крестинского Л М. Хинчуху, [между 16 и 19].5.1933. – АВП РФ. Ф. 082. Оп. 16. П. 71. Д. 1, Л. 194–193).

234

Заявление Г.В. Чичерина представителям польской печати, 28.9.1925//ДиМП. Т.IV. М., 1966. С. 413.

235

Протокол № 11 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 18.2.1926, п. 2. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 3. Л. 23.

236

См. изложение предложений полпреда в Каунасе С.С. Александровского в: A. Kasparavicius. The political projections of the great powers with respect to Eastern Europe, 1925–1926//Lithuanian Historical Studies. 1996. Vol.1. P.170.

237

См. решение «О Литве» от 23.5.1929 (раздел 1) Остаются неизученными военно-политические связи между Москвой и Каунасом. Допущенный к государственным секретам автор глухо упоминает, что «к концу 20-х годов у Литвы и СССР установились особые отношения в военной области, которые носили секретный характер и были связаны с особенностями отношений обеих стран с Польшей» (А.А. Кокошин. Армия и политика: Советская военно-политическая и военно-стратегическая мысль., 1918–1991. М., 1995. С. 95).

238

Stanisław Gregorowicz. Polsko-radzieckie stosunki polityczne w latach 1932–1935. Wrocław; Warszawa, 1982. S. 26–27.

239

Протокол № 73 (особый № 55) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 16.12.1926, п 3. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 4. Л. 28.

240

См.: Протокол № 81 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 27.1.1927, и. 17. – Там же. Л. 52; Протокол № 87 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 17.2.1927, п. 7. – Там же. Л. 64.

241

Протокол № 94 (особый № 72) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 7.4.1927, п. 5//И.И. Костюшко (ред.). Указ. соч. С. 29.

242

Протокол № 125 (особый № 103) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 22.9.1927, п. 6//Там же. С. 33–34.

243

David M.Crowe. The Baltic states and the great powers’ foreign relations, 1918–1940. Boulder etc., 1993. P.10–11.

244

Уже 8 апреля 1925 г., обсудив процитированное выше решение Политбюро, Коллегия НКИД «сочла нецелесообразным припугнуть Латвию и Эстонию экономическим бойкотом» (Историческая справка о Балтийском союзе (приложение к записке И.М. Морштына М.М. Литвинову (копия Б.С. Стомонякову), 14.1.1932. – АВП РФ. Ф. 05. Оп. 12. П. 86. Д. 68. Л. 18).

245

Объединенный Пленум ЦК и ЦКК ВКП(б) 29.7–9.8.1927. Стенографический отчет. Вып. 1. С. 46. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 317. С не меньшей односторонностью Чичерин доказывал противоположное, призывая в союзники Сталина, который в начале 1927 г. якобы заявил, «что, по мнению Политбюро, укрепление Германии ведет к повышению заинтересованности Германии в отношениях с нами» (Там же. С. 148). Сокольников, однако, призывал «ни в коей мере не обольщаться относительно немецкой политики» (Там же. С. 129), а Бухарин, подводя итоги дискуссии на пленуме ЦК и ЦКК, констатировал «разноречия» «между Политбюро и Чичериным» в оценках международной ситуации (Там же. С. 150).

246

Записка М.М. Литвинова Л.М. Кагановичу (копии членам Политбюро), 15.9.1931. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 21. Д. 63. Л. 241.

247

«Дружба с СССР продолжает оставаться осью турецкой внешней политики, – заявлял в конце 20-х гг. премьер-министр Исмет-паша. – Ни с одной страной сближение Турции невозможно, если оно влечет за собой охлаждение СССР» (Запись беседы Я.З. Сурица с Исмет-пашой, 21.3.1928//ДВП СССР. T.XI. С.188). Руководство советской военной разведки не боялось докладывать: «на ближайший период времени военные конфликты между СССР и Турцией исключены; вполне возможно даже благожелательное отношение Турции к нам в случае военного нападения на СССР со стороны Англии и ее союзников» (Доклад Начальника IV Управления Штаба РККА о военной подготовке иностранных государств против СССР, [октябрь 1928 г.]. – РГВА. Ф. 7. Оп. 10. Д. 562. Л. 5). На заседании ИККИ Н.И. Бухарин допускал, что «в случае объявления нам войны» Турция «пойдет против империалистов в союзе с нами», а британский посол в Анкаре был «почти уверен», что ее министр иностранных дел сам является «членом 3-го Интернационала» (Объединенный Пленум ЦК и ЦКК ВКП(б) 29.7–9.8.1927. С.171. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 317; G. Clerk to L. Oliphant, letter, Angora, 15.5.1932. – PRO. FO/371/16322/N3443).

248

Анализируя различные аспекты внутреннего положения в Румынии, польский посланник в Бухаресте приходил к заключению: «Как союзница на случай опаснейшего кризиса она скорее явится бременем, нежели сумеет оказать эффективную помощь. Восемь лет назад, когда мы заключали союз, мыслилось, что оба государства представляет более или менее равную силу. Ныне оказалось, что их развитие пошло в противоположную сторону. За эти годы Румыния не нашла в себе достаточно внутренней силы, чтобы использовать гигантский успех, который ей обеспечили результаты великой войны. Сегодня она даже в минимальной степени не представляет того международного фактора, каким ей следовало быть в этой части Европы благодаря своему географическому положению и естественным богатствам» (Raport J. Szembeka do A. Zaleskiego, Bukareszt, 5.4.1928. – AAN. Sztab Główny. T.616/99. S. 65). Такого же мнения придерживался Ю. Пилсудский (Kaziemierz Świtalski. Diariusz 1919–1935. Warszawa, 1992. S.389).

249

Пo официальным данным, в 1929 г. «титульная нация» составляла 30 % ее полумилионного населения (Молдавская АССР//Малая советская энциклопедия. Т.5. М.,1930. С.310).

250

См. решения «О Румынии» от 28.3.1929 и «О Румынии и Турции» от 15.1.1931.

251

Письмо К.К. Юренева М.М. Литвинову, 3.1.1924. – РГАСПИ. Ф. 359. Оп. 1. Д. 8. Л. 170.

252

Из доклада председателя ЦИК Советов БССР на IV пленуме Минского городского совета, 7.5.1927//ДиМП. T.V. М., 1967. С.127. Наряду с соглашениями, действительно заключенными западными сопредельными странами, военная разведка числила (с оговоркой – «имеются сведения») «секретные соглашения военного характера Румынии, Латвии и Эстонии с Англией» и «секретное соглашение между Польшей и Англией» (Доклад Начальника Разведывательного Управления Штаба РККА о военной подготовке иностранных государств против СССР, [октябрь 1928 г.]. Л. 4).

253

Н.С. Симонов. «Крепить оборону Страны Советов» («Военная тревога» 1927 года и ее последствия)//Отечественная история. 1996. № 3. С. 155–161.

254

Рапорт С. Патека А. Залескому, 20.9.1927//ДиМП. Т.5. С.203.

255

Объединенный Пленум ЦК и ЦКК ВКП(б) 29.7–9.8.1927. Стенографический отчет. Вып. 1. С. 130.

256

Эти положения были изложены Зиновьевым без указания авторства и с намеком на симпатии к ним Чичерина, который заявил: «Тов. Зиновьев читал отрывки из программы, тов. Литвинова. Я с программой Литвинова ничего общего не имею. Тов. Литвинов мой антипод», и «я все время из-за границы посылал протесты». (Судя по уничтожающей критике Литвинова в беседе со Штреземаном в июне 1927 г., Чичерин не кривил душой (Memorandum by A. Chamberlain, 14.6.1927. – PRO.FO/688/21/N2923). Тут же, однако, к неудовольствию Сталина, нарком призывал: «Надо им [капиталистическим кругам – Авт.] говорить: кушайте, приходите и кушайте». Сокольников открыто солидаризировался с Литвиновым, заявив, что «маневр, состоящий в попытке откупиться от войны» о котором говорил Зиновьев, – «безусловно правильный политический маневр» (Объединенный Пленум ЦК и ЦКК ВКП(б) 29.7–9.8.1927. Стенографический отчет. Вып. 1. С.49, 147, 149, 128). Недостаток материалов и задачи этого очерка не позволяют полнее обосновать предположение, что исходным толчком к формированию «правого уклона» в руководстве ВКП(б) явился внешнеполитический кризис весны – лета 1927 г. (а не трудности хлебозаготовительной кампании 1927–1928 гг., которые, впрочем, во многом были вызваны социально-психологическими последствиями этого кризиса).

257

Записка М.М. Литвинова в Политбюро ЦК РКП(б) (копии членам Коллегии НКИД), 18.10.1922. – РГАСПИ. Ф. 359. Оп. 1. Д. 3. JI.255. О неверии Литвинова в возможность вооружённого выступления Англии (и Польши) против СССР в 1927 г. см.: Raport K. Olszowskiego do A. Zaleskiego, 4.7.1927. – AAN. Ambasada RP w Berlinie. T.264. S.32–33; Louis Fisher. Russia’s road from peace to war. N.Y., 1969. P. 171–172.

258

Cp. выступления Сталина на пленумах ЦК ВКП(б) 1 августа 1927 г. и 10 апреля 1928 г. (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 317. С. 124; Там же. Д. 354. С.44).

259

См.: В.А. Емец. Механизм принятия внешнеполитических решений//А.В.Игнатьев и др. (ред.). История внешней политики России конца XIX – начала XX века (от русско-французского союза до Октябрьской революции). М., 1997. С. 52–53; Harvey L. Dyck. Weimar and Soviet Russia. 1926–1933: A study in diplomatic instability. N.Y., 1966. P. 16, 64–65). Примеривание Москвы к такой гипотетической возможности началось в 1924 г. и продолжалось вплоть до осени 1931 г. Позднее, эта тенденция присутствовала и в проекте Восточного Локарно (1934–1935 гг.), включавшего трехстороннее гарантийное соглашение между СССР, Германией и Францией.

260

Во второй половине 20-х англо-американский антагонизм и перспективы войны между США и Великобританией были одной из актуальных тем московских дискуссий (см., в частности: Л. Д. Троцкий. Письмо единомышленникам, [Алма-Ата], 27.2.1928//Он же. Дневники и письма. Нью-Йорк, 1990. С.24). VII конгресс Коминтерна подтвердил: «Основным в лагере империалистов является англо-американское противоречие» (Резолюция «О задачах Коммунистического Интернационала в связи с подготовкой империалистами новой мировой войны», 20.8.1935//VII конгресс Коммунистического Интернационала и борьба против фашизма и войны. М, 1975. С.383).

261

Протокол № 40 (особый № 27) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 11.12.1924, п. 35 «О Лиге Наций». – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 2. Л. 48.

262

Piotr Lossowski. Das Wilna Problem in der polnischen Aussenpolitik 1918–1939//Nordost-Archiv. Neue Folge. 1993. II. H.2. S. 289–292 и др.

263

Письмо Г.В. Чичерина Н.Н. Крестинскому, 27.6.1928//ДВП СССР. T.XI. С. 436.

264

Запись беседы М.М. Литвинова с А. Залеским, 5.12.1927//ДиМП. T.V. С. 240.

265

См.: Notatka J. Smigichta do T. Holówki, 20.5.1928. – AAN. MSZ. T.5207. S. 2–4.

266

Cм.: W. Erskine to A. Chamberlain, desp, Warsaw, 18.2.1929. – PRO/FO/371/14019/N1087; Доклад И.Л. Лоренца Б.С. Стомонякову, 16.2.1929. – АВП РФ. Ф. 0150. Оп. 22. П. 46. Д. 4. Л. 30; Письмо В.А. Антонова-Овсеенко Б.С. Стомонякову, 11.5.1929. – Там же. Ф. 09. Оп. 4. П. 37. Д. 28. Л. 105; Письмо Б.С. Стомонякова Д.В. Богомолову, 23.2.1929. – Ф. 0122. Оп. 13. П. 144. Д. 2. Л. 34. «С польским протоколом получилось большое несчастье: мы своими руками создали и мы признали польско-балтийский единый фронт, польскую гегемонию в Прибалтике, а Литву мы оттолкнули», – резюмировал ситуацию Г.В. Чичерин (Письмо Г.В. Чичерина И.В. Сталину, Груневальд, 22.3.1929. Л. 5). См. также: Wojciech Materski. Tarcza Europy. Warszawa, 1994. S.225.

267

См. решение «О Румынии» от 28.3.1929. В июле 1929 г. правительство Маниу зондировало возможность координации с Лондоном своих шагов мер по установлению дипломатических отношении с СССР, поясняя, что его колебания вызваны «не столько Бессарабией, сколько страхом перед интенсивной русской пропагандой внутри Румынии» (R. Greg to O. Sargent, desp., Bucharest, 3.7.1929. – PRO. FO/371/14030/N3173). К концу 1929 г. стало очевидным, что в Москве возобладали настроения, не благоприятствующие возобновлению советско-румынских переговоров (M. Palairet to A. Henderson, Bucharest, 11.у 930. Roumania. Annual Report, 1929. – Ibid. FO/371/14435/C1279 (par.105).

268

См. решение «О т. Апанасевиче» от 11.4.1929.

269

Финская миссия в СССР обращала внимание на разнобой в оценках протокола 9 февраля, на недельную задержку ноты НКИД, в победном тоне извещавшей о его подписании, и на обтекаемость суждений на этот счет на Московской губернской партконференции (UM. Fb7. Р. Artin rapporti. 27.2.1929. S.1–3). Вероятно, аргументация критиков Московского протокола была близка утверждению Чичерина: «Наше первое предложение Польше было вполне удачно как пацифистская демонстрация и противовес россказням врагов о наших военных замыслах; когда Польша выдвинула разные резоны для отказа, наше положение было блестящим, и на этом надо было остановиться…» (Письмо Г.В. Чичерина И.В. Сталину, Груневальд, 22.3.1929).

270

Накануне парламентских выборов Сталин предсказывал, что «поражение консерваторов имело бы для Европы вообще, для нас особенно, громадное значение» (Письмо И.В. Сталина Г.В. Чичерину, 31.5.1929. – РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 2. Д. 48. Л. 8).

271

Письмо И.В. Сталина В.М. Молотову, Сочи, 7.10.1929//Письма И.В. Сталина В.М. Молотову. 1925–1936. М.,1995. С. 167.

272

Письмо И.В. Сталина К.Е. Ворошилову, [Сочи, не позднее 3.9.1929]. – РГАСПИ. Ф. 74. Оп. 2. Д. 38. Л. 88.

273

См. решение «Об Украине и Белоруссии» от 11.3.1930 (раздел 3).

274

Письмо Б.С. Стомонякова В.А. Антонову-Овсеенко, 17.03.1930. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 14. П 149. Д. 2. Л. 27; [Louis Fischer] Soviet fear of Poland: Desire for a Treaty of Security//Daily Herald. 18.3.1930; Польша и СССР. Известия. 18.3.1930; E. Ovey to A. Henderson, desp., Moscow, 28.3.1930//DBFP. 2nd ser. Vol.VII. L., 1958. P. 122; Raport J. Kowalewskiego do T. Pełczynskiego, Moskwa, 10.3.1930. – AAN. Attache wojskowi w Moskwie. T.92. S.73–74. Одновременно в НКИД разрабатывались предложения по уступкам Польше (в области – транзита и др.). См. также: Jonathan Haslam. Soviet foreign policy 1930–1933: The impact of depression. L.,1983. P. 24–29, 130–131.

275

См., в частности: Телеграмма M.M. Литвинова А.Я. Аросеву, 28.2.1930//ДВП СССР. Т.XIII. С.118; H.M. Knatchbull-Hugesen to A. Henderson, desp., Riga, 29.5.1930. – PRO. PO 371/14828/N3799.

276

Письмо И.В. Сталина В.М. Молотову, Сочи, 1.9.1930//Письма И.В. Сталина В.М. Молотову. С.209. Рассмотрев в конце 1930 г. «вопрос о нашем отношении к организующемуся в Прибалтике так наз. Малому Балтийскому Союзу (Литва, Латвия и Эстония)», Коллегия НКИД констатировала, что, «пока Балтийский Союз осуществился в виде заключенного уже литовско-латвийского торгового договора и торгового договора между Литвой и Эстонией, переговоры о котором идут в ускоренном темпе». Было решено «разъяснить литовцам, опасность для них, таящуюся в малом Балтийском союзе», «на худой конец примириться с дальнейшим развитием литовско-латвийской дружбы», «удерживать» Ригу и Каунас от сближения с Таллинном. (Письмо Н.Н. Крестинского Л.М. Хинчуку, 30.12.1930. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 1. П. 72. Д. 38. Л. 218–219.)

277

Стенограмма доклада К.Е. Ворошилова на собрании начальствующего состава Московского гарнизона, 3.11.1930. – РГАСПИ. Ф. 74. Оп. 2. Д. 111. Л. 8–9.

278

Pismo A. Zaleskiego do St. Patka, 23.12.1930. – AAN. Ambsada RP w Moskwie. T.59. S. 58.

279

См.: Справка Отдела печати НКИД «Об официозных разъяснениях по вопросам франко-советских и советско-польских отношений», [не ранее 28.8.1931]. – АВП РФ. Ф. 08. Оп. 14. П. 130. Д. 138. Л. 33.

280

См. решение «О Турции и Румынии» от 15.1.1931.

281

Harvey L. Dyck. Op.cit. P.2I1.

282

См., в частности, наблюдения британского посла в Москве о «новой тенденции светской внешней политики» (E. Ovey to A. Henderson, desp., Moscow, 30.6.1931//DBFP. 2ad ser. Vol.VII. P.213), с которыми «абсолютно» согласился Литвинов (E. Ovey to A. Henderson, tel.(«very confidential»), Moscow, 27.7.1931//Ibid. P.216).

283

Записка М.М. Литвинова Л.М. Кагановичу (копии членам Политбюро), 15.9.1931. Л. 253.

284

См. статью Б.Е.Штейна(?) «Пакт пяти?» (Известия. 22.8.1931) и комментарии польских и французского дипломатов (Uwagi о proekcie paktu pięciu (ref. A. Poninskiego), 25.8.1931. – AAN. Ambasada RP w Moskwie. T.26. S. 299–301), а также: Harvey L. Dyck. Op. cit. P. 240–241; H. Dirksen to Auswärtiges Amt, polit. report, Moscow, 11.3.1933//DGFP. Ser. C. Vol.I. P. 145.

285

Записка Н.Н. Крестинского Л.М. Кагановичу, 2.9.1931. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. IL21. Д. 63. Л. 656.

286

Письмо И.В. Сталина Л.М. Кагановичу, Сочи, 30.8.1931. – РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 99. Л. 12–13.

287

Записка М.М. Литвинова Л.М. Кагановичу «О Польше и Франции», 9.10.1931. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 21. Д. 63. Л. 219.

288

Записка М.М. Литвинова Л.М. Кагановичу (копии членам Политбюро), 15.9.1931. Л. 253.

289

Письмо И.В. Сталина К.Е. Ворошилову, 27.11.1931. – РГАСПИ. Ф. 74. Оп. 2. Д. 38 (полностью опубликовано на английском языке в: Kyosuke Terayma. Soviet policies toward Mongolia after the Manchurian incident: 1931-34//Tadashi Yoshida and Hiroki Oka (eds.) Facets of transformation of the Northeast Asian countries. Tohoku, 1998. P. 38–39).

290

Записка Б.С. Стомонякова И.В. Сталину, 11.10.1932. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 21. Д. 65. Л. 178.

291

АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 21. Д. 65. Л. 175.

292

Там же.

293

См. решения «Вопросы НКИД» от 22.11.1931; «О Польше» от 26.11.1931 (раздел 4).

294

См. решения «Об Информационном бюро» от 1.4.1932 и от 16.5.1932 (раздел 4).

295

Cm., в частности, интервью М.М. Литвинова корреспонденту «Пти Паризьен» Г. Люсиани (ДВП СССР. T.XV. С.648) и позднейшую оценку пактов 1932 г. в статье Люсиани (Petit Parisien. 23.9.1933).

296

Перспектива разложения послевоенной системы оказывала существенное влияние на позицию советских партнеров в Восточной Европе. Предлагавшиеся ими в 1931–1932 гг. условия заключения пактов ненападения были существенно благоприятнее для Москвы, чем в 1926–1927 гг. (Kejo Korhonen. Op.cit. S.231–232).

297

См.: Oleg Ken. Op.cit. Р. 26–29.

298

См. решения «О переговорах с Латвией» от 23.5.1933 и «О Латвии» от 13.6.1933. Предложение пойти на уступки Латвии в торговых переговорах член Коллегии НКИД аргументировал необходимостью «активизировать нашу политику в Прибалтике» в связи с тем, что там «чрезвычайно усилилась за последнее время борьба за влияния со стороны Франко-Польского блока и Германии» (Записка Б.С. Стомонякова И.В. Сталину, 8.6.1933. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 84. Л. 44–45).

299

Протокол № 146 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 1.10.1933, п. 2. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 15. Л. 73.

300

См.: Edward W. Benett. German rearmement and the West, 1932–1933. Princeton, NJ, 1979; Zbigniew Mazur. Pakt Czterech. Poznań, 1979, и др.

301

Письмо Л.М. Хинчука Л.М. Кагановичу, 7.7.1933. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 107. Л. 87.

302

Robert Kvaček. Nad Evropou zataženo: Československa a Evropa 1933–1937. Praha, 1966. S. 68 (заявление К. Радека Й. Кошеку в начале 1933 г.).

303

Michał Jerzy Zacharias. Polska wobec zmian w układzie sił politycznych w Europie w latach 1932–1936. Wrocław etc., 1981. S. 83; Запись беседы В.А. Антонова-Овсеенко с Я. Ковалевским, 15.3.1933. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 17. П. 164. Д. 3. Л. 168.

304

См.: О. Кен. Чехословакия в политике Москвы (1932–1936 гг.)//Россия XXI. 1996. № 7–8. С. 65–66.

305

W. Strang to J. Simon, Moscow, desp., 8.5.1933. – PRO. FO/371/17250/N3645.

306

Magnus Ilmjärv. Nõukogude Liidu ja Saksamaa: Balti riigid ja Soome 1934–1940//Eesti Teaduste Akademia. 1993. A.3. S. 12.

Следует сказать, однако, что многие утверждения Ильмярва нередко грешат передержками. В погоне за броскими обобщениями он утрачивает чувство меры. Нельзя, например, принять его тезисы, что установление авторитарной власти в Латвии и Эстонии в 1934 г. стало одной из причин, открывших путь к созданию Балтийской Антанты («поскольку те свели на нет возможность советского правительства препятствовать балтийскому сотрудничеству»(sic! что «в поведении Москвы было бы совершенно ошибочно усматривать желание достичь какого-то политического сотрудничества с прибалтийскими государствами» и т. п. – М. Ильмярв. СССР и проблема создания Балтийской Антанты//Россия и Балтия. Народы и страны. Вторая половина XIX – 30-е гг. XX в. М., 2000. С. 140, 151. См. также главу III в его монографии: Magnus Ilmjärv. Hääletu alistumine. Eesti, Läti ja Leedu välispoliitilise orientatsiooni kujunemine ja iseseisvuse kaotus. 1920. aastate keskpaigast anneksioonini. Tallinn, 2004. S. 199–249.

307

А.И. Рупасов. Гарантии. Безопасность. Нейтралитет. СССР и государства-лимитрофы в 1920-х – начале 1930-х гг. СПб., 2008. С. 263–265.

308

В качестве официальной даты участники договорились указывать 3 июля (List L. Orlowskiego do A. Muhlsteina, Londyn, 4.7.1933. – IWS. A.12.P32/2. S. 33).

309

Посол Финляндии в Лондоне был готов подписать конвенцию лишь с оговорками, на что Литвинов не согласился. Финляндия присоединилась к первой Лондонской конвенции в 1934 г.

310

Доклад М.А. Карского Б.С. Стомонякову, 9.7.1933. – АВП РФ. Ф. 0151. Оп. 23. П. 46. Д. 3. Л. 140. Вопреки обыкновению, в 1933 г. литовского представителя не пригласили на советские военные маневры.

311

«Я знаю, что, подписывая это соглашение, я подарил Вам Бессарабию, – сообщал в Бухарест Н. Титулеску о заявлении Литвинова, сделанном в присутствии главы МИД Турции. – Если я не могу это признать официально, то только по причине трудностей, которые будут у меня с нашим общественным мнением, особенно на Украине». В ответ Титулеску заметил, что Бессарабия подарена Румынии не Литвиновым, но Богом//Советско-румынские отношения. Т. 1. 1917–1934. Документы и материалы. М., 2000. С. 413–414.

312

Литвинов удовлетворился заменой формулы Политиса: «l’inviolabilité de leurs territoires» на собственную: «l’inviolabilité des territoires des leurs pays» и, обращаясь к Титулеску, заявил, «что ни имеет ничего против того, “чтобы вы удержали за собой Бессарабию!”», но в тексте конвенции намека на это позволить не может (Notatka E. Raczyńskiego «Rozmowy na temat protokołu o definicji agresji», 29.6.1933. – IWS. А. 12.P32/2. S.5). См. также: Dov B. Lingu. Romania and the great powers, 1933–1940. Durham and L., 1989. P. 28–29.

313

Когда в одном из июльских докладов Антонов-Овсеенко упомянул, что СССР полностью солидаризировался с Литвой в виленском вопросе, то Стомоняков отреагировал на это немедленно и категорично: «…мы никогда, ни в один момент наших отношений с Литвой, не солидаризировались с нею в этом вопросе – ни полностью, ни частично. Не делали этого и теперь». – Письмо Б.С. Стомонякова В.А. Антонову-Овсеенко, 19.7.1933. – РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 755. Л. 51.

314

Доклад Бюро международной информации ЦК ВКП(б) «Польско-советское сближение». 26.7.1933. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 7. П. 24. Д. 12. Л. 81, 75.

315

Stanisław Gregorowicz. Sprawa deklaracji bałtyckiej na tie polityki Polski wobec Niemiec i Związku Sowieckiego na przelomie lat 1933/1934//Henryk Bułhak et al.(red.) Z dziejów polityki i dyplomacji polskiej: Studia poświęcone pamięci Edwarda hr. Raczyńskiego Prezydentа Rzeczypospolitej Polskiej na wychodźstwie. Warzsawa, 1994. S. 323–331; Anna Cienciala (oprac.). Polska polityka zagraniczna w latach 1926–1939. Paryż, 1990. Str. 80.

316

См. решение «О Прибалтике» от 17.1.1934.

317

Речь М.М. Литвинова при подписании протоколов о продлении пактов о ненападении между СССР и странами Прибалтики, 4.4.1934//ДВП СССР. T.XVII. С.232.

318

W.S. Bullitt to Secretary of State, desp., Moscow, 3.4.1934. – NA. SD:761/0012/67.

319

Запись беседы М.М. Литвинова с Ю. Балтрушайтисом, 11.4.1934//ДВП СССР T.XVII. С.253, 790 (прим.).

320

Телеграмма Н.Н. Крестинского С.С. Александровскому, 17.3.1934//Там же. С.193.

321

Символичным явилось то обстоятельство, что дипломатические отношения СССР Венгрией, являвшейся одним из очагов ревизионизма, были установлены прежде, чем с ЧСР и Румынией, – в феврале 1934 г.

322

См. решение «О Франции» от 19.12.1933 (впервые опубликовано в: [Примечания]//ДВП СССР. T.XVI. С. 876–877).

323

См. Jonathan Haslam. The Soviet Union and the struggle for collective security in Europe, 1933–1939. N.Y. etc, 1984. P.36; Oleg Ken. Op.cit. P. 169–171.

324

Comte-rendu (par P.Bargeton) «Conversation entre M. Barthou et M. Litvinov á Genèvi le 18 mai 1934. Project de pacte orientale»//DDF. 1-er sér. T. VI (13 mars – 26 juillet 1934). P., 1972. P. 496–499.

325

Официальное заявление правительства ЧСР от поддержки претензий своих граждан на национализированную собственность в России являлось беспрецедентным в отношениях СССР с внешним миром (См.: З. Сладек. Экономические соглашения между ЧСР и СССР 1935 г.//С.И. Прасолов, П. И. Резонов (ред.). Советско-чехословацкие отношения между двумя войнами 1918–1939: Из истории государственных, дипломатических, экономических и культурных связей. M., 1968. С.109–110, 127–128).

326

Eugene Boia. Romania’s diplomatic relations with Yugoslavia in the interwar period. Boulder, 1993. P.193–194. Еще весной 1934 г. наблюдатели отмечали, что «пение большевистских сирен смолкло на Дамбовице» и правом берегу Днестра (R. de Weck à G. Motta, rapporte, Bucarest, 25.5.1934//Documents diplomatiques suisses. 1848–1945. Vol.11. (1934–1936). Bern, 1989. P. 115). Начальник румынской военной разведки объяснял это, в частности, сокращением финансирования подрывной работы в Бессарабии и отношением к ней как к «потерянному объекту, который не оправдал надежд» Москвы (См.: Raport J. Kowalewskiego[?] do T. Schaetzla, Bukareszt, 15.4.1934. – AAN. Sztab Główny. T. 616/191. S. 122–124).

327

«Созданные Антантой балтийские государства, которые выполняли функцию кордона или плацдарма против нас, сегодня являются для нас важнейшей стеной защиты с Запада» (R. Nadolny to Auswärtiges Amt, desp., Moscow, 10.1.1934//DGFP. Ser. С. Vol. 2. P.334 (заявление Радека). См. также: Andrzej Skrzypek. Nie spełniony sojusz? Stosunki sowjecko-niemieckie 1917–1941. Warszawa, 1992. S.63; Susanne Champonnois. The Baltic states as an aspect of Franco-Soviet relations 1919–1934: A policy or several policies?//John Hiden and Alexander Loit.(eds.) The Baltic in international relations between the two world wars. Stockholm, 1988. P.412.

328

«Эта монополия представляет собой уникальное в мире явление» – отмечал английский посол, предлагая Лондону вообразить себе Правительство Соединенных Штатов преобразованное в единый трест». – (E. Ovey to A. Henderson, 10.3.1931. Soviet Union. Annual report, 1930. – PRO. FO/371/15619/N1831).

329

«Давно бы пора было бы серьезно изучить, – с бессилием констатировал один из руководителей НКИД, – какие товары, поступавшие до Революции из Польши (и из Прибалтики) на наши внутренние и восточные рынки, мы могли бы импортировать и теперь, освобождая соответственные количества наших товаров для экспорта, в некоторых случаях такая операция может оказаться экономически целесообразной и коммерчески выгодной, например, если за счет ввоза наиболее дешевого лодзинского текстиля мы смогли бы производить у нас более ценный текстиль для экспорта или, например, если бы, ввозя цемент из Эстонии в Ленинградскую область, мы могли увеличил соответствующий экспорт цемента из Новороссийска, попутно разгружая наш транспорт» (Записка Б.C. Стомонякова членам Коллегии НКИД (копии А.П. Розенгольцу, Ш.М. Дволайцкому), [конец декабря 1932 г.] – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 21. Д. 64. Л. 121).

330

См., в частности: Отчет об открытии польско-советской Торговой палаты, Варшава, 1926. – ДиМП. Т.4. С. 443–446.

331

Численность концессионных предприятий в СССР стала сокращаться уже в 1928 г. В 1929 г. из 59 концессий 4 были польскими, 2 – финляндскими, 1 – литовской, 1 – чехословацкой (Год работы правительства. С.318). Созданные по соглашению с фирмами из западных соседних государств предприятия были невелики по вложению капитала и стали первой жертвой взятого в 1929 г. курса «на ликвидацию нездоровых и ненужных концессий, которые были даны в период особо острого голода на ряд товаров потребительского характера» и к которым принадлежали «в первую очередь концессии, данные фирмам из стран Прибалтики и Польши» (Письмо С.М. Кофмана Ю.М. Коцюбинскому, 21.9. 1929. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 13. П. 146. Д. 24. Л. 54). В августе 1929 г. по «добровольному соглашению» было ликвидировано предприятие ленинградское «Ц. Новик и сыновья», одновременно возник вопрос о закрытии концессии «Ченстоховская фабрика» В течение 1930–1931 гг. все смешанные предприятия и концессионные договора были ликвидированы. См. также решения «О концессиях “Ян Серковский” и “Жесть-Вестен”» от 30.11.1930 и «О концессиях» от 20.11.1931.

332

См., в частности, решения «О задолженности НКПС» от 13.4.1932, «О Польше» от 1.6.1932; «О переговорах с Латвией» от 23.5.1933. Обсуждавшаяся в 1929 г. перспектива советских инвестиций для создания в Нарве новых энергетических мощностей не была реализована (см. решение «О Нарвском водопаде» от 3.5.1929). Москва неизменно отклоняла предложения о приобретении в собственность заводов и фабрик в соседних государствах, чтобы не попасть в разряд «эксплуататоров» (см., в частности, письмо Б.С. Стомонякова А.И. Свидерскому (20.6.1931) о нецелесообразности приобретения в Латвии нефтеперегонного завода Эрлиха – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 6. П. 49. Д. 16. Л. 67–68). Неосуществленными остались выдвигавшаяся польской стороной с середины 20-х гг. идея совместных мелиоративных работ и регулирования системы реки Припять (Письмо Б.С. Стомонякова В.А. Антонову-Овсеенко, 27.4.1930. – Там же. Ф. 0122. Оп. 14. П. 149. Д. 2. Л. 41) и проект использования советскими организациями мощностей финских электростанций на Карельском перешейке (см.: Выписка из протокола № 39 заседания Президиума Северо-Западного областного экономического совещания от 29.3.1926. – ЦПА СПб. Ф. 1000. Оп. 85. Д. 5. Л. 158).

333

Внешняя торговля СССР за 1918–1940 г.: Статистический обзор. М., 1960. С.19 (по курсу рубля 1950 г.). Оговоримся, что использованная при подготовке этого обзора методика расчетов подвергалась критике специалистов по статистике и экономической истории.

334

Составлено путем суммирования объемов годового экспорта из СССР и импорта в СССР (в текущих ценах), в торговле с Польшей (47,6 и 113,1 млн. р. соответственно) Румынией (4,0 и 0,4 млн. р.), Финляндией (30,8 и 37,1 млн. р.), Чехословакией (21,С и 98,1 млн. рублей) и общего экспортного и импортного оборота СССР за 1929–1934 г. (4260 млн. р. и 4329 млн. р.). (Подсчитано по: Внешняя торговля СССР за 1918–1940 г. Таблицы 2, 6. Сопоставимых данных по другим странам-лимитрофам не выявлено). Предлагаемая картина создает лишь ориентировочное представление, причем не только в силу использования текущих цен применительно к периоду высокой внутренней инфляции, резкого и неравномерного падения курса валют. В приводимые данные включены транзитные платежи, занимавшие важное место в советских связях с Польшей и Латвией. Так, согласно официальной оценке, в 1928/29 г. часть вывоза, отнесенного по таможенным данным к Латвии (69 млн. р.), должна быть перенесена на другие страны на сумму около 60 млн. р. (Год работы правительства. Первый год пятилетки (1928/29). М., 1930. С.260). Сопоставление данных НКТ-НКВТ с докладами торгпредств свидетельствует с том, что некоторые группы сырьевых товаров (лес, нефтепродукты) порой не включались в общие отчеты и учитывались отдельно. Наконец, сведения о заключенных контракта нередко фигурировали в статистике, относящейся как ко времени их подписания, так и к периоду исполнения, приходившийся на следующий календарный год.

335

V. Halme. Ulkomaankauppa ja suhdannevaihtelut 1919–1939//Itsenäisen Suomen taloushistoria 1919–1950. Porvoo, 1967. S.142. Сведения о месте СССР в торговом обороте Финляндии особенно показательны из-за сравнительной устойчивости экономических связей между ними, мало зависевших от политической конъюнктуры.

336

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 13. Д. 920. Л. 10. По отчету торгпреда за 1932 г. экспорт из СССР составил в 1931 г. – 16,6 млн. лат, в 1932 – 8,5; ввоз в СССР – 33,1 и 23,7 млн. лат соответственно (Там же. Д. 289. Л. 143). После денонсации в 1932 г. торгового договора произошло резкое падение объемов двусторонней торговли. В 1934 г. экспорт из СССР в Латвию составил всего 300 тыс. рублей, а импорт в СССР – 700 тыс. рублей (Обзор торгово-политических отношений СССР с Латвией. – РГАЭ. Ф. 413. Оп. 13. Д. 1771. Л. 3).

337

Там же. Д. 1309. Л. 76.

338

Общее экономическое положение Эстонии по данным 1930 г. – АВП РФ. Ф. 0154. Оп. 14. П. 25. Д. 4. Л. 28. На эти показатели отчасти повлиял взаимный «отложенный спрос» (после провального для советско-эстонской торговли 1929 г. – первого года действия торгдоговора).

339

Так, предприятия Латвии, которым был предложен выгодный заказ на железнодорожные вагоны (5,3 млн. руб.), из-за нехватки мощностей согласились заключить контракт лишь на половину этой суммы, почти вдвое удлинив срок поставок, но в конечном счете не смогли соблюсти условий контракта (см.: Доклад А.В. Пешехонова «Результаты советско-латвийского торгового договора (по данным на 1.8.1931 г.)». – РГАЭ. Ф. 413. Оп. 13. Д. 1771. Л. 98).

340

См., например, коллизию, вызванную решением Политбюро форсировать вывоз пшеницы («О Польше» от 15.1.1931).

341

См.: Patricia Flor. Die Sowjetunion im Zeiten der Weltwirtschaftkriese: Aussenhandel, Wirtschaftbeziehungen und Industrialisierung 1928–1933. Berlin, 1995. S.296. Показательны обстоятельства, выявившиеся при попытках «захвата» финского рынка стройматериалов. Еще до отправки кирпича советские поставщики были вынуждены браковать до 70 % полученной ими продукции, из оставшегося около половины браковалось получателем в Финляндии.

342

Постановление № 151 НКВТ СССР от 3.6.32 «О методах работы Техноэкспорта», Протокол совещания у заместителя Наркомвнешторга М.И.Фрумкина от 26.5.1932. – РГАЭ. Ф. 413. Оп. 13. Д. 258. Л. 9, 13.

343

Понятие «второстепенного экспорта» устарело, «все экспортные товары на учете и все представляют потенциальную валюту», указывал Стомоняков в 1929 г. Если бы Внешторгу удалось получить для сбыта некоторое количество сухофруктов, «то мы должны были бы их продать за фунты стерлингов и германские марки, а не за финские молочные продукты» (Письмо Б.С. Стомонякова С.С. Александровскому, 5.2.1929. – АВП РФ. Ф. 0135. Оп. 12. П. 129. Д. 21. Л. 11–12.).

344

См. решение «О Совпольторге» от 23.11.1933. В поле рассмотрения московских ведомств в конце 1920-х гг. находился также проект создания Советско-польской торговой палаты (или польской секции при Всесоюзной Западной Торговой палате), по которому весной 1930 г. было вынесено отрицательное заключение (см.: Письмо Б.С. Стомонякова Д.В. Богомолову, 20.4.1929. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 13. П. 144. Д. 2. Л. 60; Письмо Ш.М. Дволайцкого А.И. Микояну, Б.С. Стомонякову, Фушману. М.Я. Кауфману, 25.3.30. – Там же. Оп. 14. П. 151. Д. 17. Л. 3; Письмо Б.С. Стомонякова Ш.М. Дволайцкому, 31.3.1930. – Там же. Л. 4; Письмо Б.С. Стомонякова Ш.М. Дволайцкому, [начало мая] 1930. – Там же. Л. 5).

345

М.М. Горанович. Аграрный кризис и распад аграрного блока стран Восточной и Юго-Восточной Европы (1930–1933 гг.). М., 1971. С. 20–22.

346

См. решение «О хлебоэкспорте в Эстонию» от 20.1.1931.

347

См.: Протокол № 141 (особый № 15) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.7.1934, п. 106/97. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 15. Л. 3.

348

Постановление «О реорганизации внешнеторгового аппарата в Европе» (Протокол № 109 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.12.1929, п. 8). – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д 768. Л. 3, 12.

349

Руководители и сотрудники советских акционерных обществ, например, получали не только премии, но и комиссионные от заключаемых ими экспортно-импортных сделок.

350

Письмо М.С. Островского Н.Н. Крестинскому, 17.6.1936. – АВП РФ. Ф. 0125. Оп. 18. П. 112. Д. 1. Л. 177.

351

Копия записки Р. Тольмаца А.П. Розенгольцу, 4.5.1936 (приложение к записке Розенгольца И.В. Сталину, 11.5.1936). – РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 2. Д. 96. Л. 2. Руководитель «Станкоимпорта» констатировал, что высокое качество машиностроительного оборудования, короткие сроки изготовления и дисциплину поставок, чехам удается сочетать с «дешевизной оборудования в сравнении с европейскими ценами (от 10 до 30 %). См. также решение “О торговом договоре с Чехословакией”» от 14.11.1933.

352

Симптоматична неудача программы, намеченной в постановлении Политбюро «О торговле с Польшей» от 15.1.1931.

353

В 1929–1934 гг., по советским данным, оно составило 65,5 млн. рублей в текущих ценах (215 млн. рублей по курсу рубля 1950 г.), по польским данным – 366 млн. злотых (РГАЭ. Ф. 413. Оп. 13. Д. 538. Л. 14).

354

Письмо Н.В. Попова А.И. Микояну, Л.М. Хинчуку, Я.С. Ганецкому, 11.11.1929 (копия). – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 13. П. 146. Д. 20. Л. 76.

355

Письмо Б.С. Стомонякова Д.В. Богомолову, 20.11.1929. – Там же. П. 144. Д. 2. Л. 132. Дело кончилось ничем (в 1930 г. СССР закупил в Польше текстильных товаров на 73 тыс. рублей).

Любопытно, что рассуждая о «большом политическом значении» договора с Катовицким комбинатом на поставку им железа на 40 млн. злотых, и.о. члена Коллегии НКИД признавал, что его заключение явилось для этого ведомства «некоторой неожиданностью». Более того, полпредству предписывалось «не увязывать этих новых фактов в наших экономических взаимоотношениях с вопросом торгового договора», хотя его заключение, по мнению НКИД, «было бы большим плюсом для нас и с экономической, и политической точек зрения». (См.: Письмо К.К. Юренева Д.В. Богомолову, 12.10.1929. – Там же. Л. 121–120; Письмо К.К. Юренева Д.В. Богомолову, 19.10.1929. – Там же. Л. 123; Письмо Б.С. Стомонякова Д.В. Богомолову, 2.3.1929. – Там же. Л. 37).

356

Письмо Б.С. Стомонякова В.А. Антонову-Овсеенко, 7.6.1930. – Там же. Оп. 14. П. 149. Д. 2. Л. 49–48.

357

Письмо Б.С. Стомонякова В.А. Антонову-Овсеенко, 12.7.1930. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 14. П. 149. Д. 2. Л. 70.

358

Доклад Ф.Ф. Раскольникова Б.С. Стомонякову, 10.7.1930. – АВП РФ. Ф. 0154. Оп. 22. П. 30. Д. 1. Л. 49–50.

Отдельные аспекты советско-эстонских экономических связей в 1920—1930-е гг. через призму контактов Константина Пятса с полпредством и торгпредством СССР в Эстонии рассмотрены в ряде статей Яака Валге. См., например: Konstantin Päts’s relations with the Tallinn Soviet Embassy and Trade Representation in the late 1920s and early 1930s//Päst [Tuna]. Ajalookulturi ajakiri. Special issue on the history of Estonia. Tallinn, 2009. P. 158–189.

359

Доклад И.М. Майского Б.С. Стомонякову, 25.4.1932. – АВП РФ. Ф. 0135. Оп. 15. П. 131. Д. 1. Л. 52.

360

Записка Н.Я. Райвида «К вопросу о Балтийском союзе», 14.1.1932. – АВП РФ. Ф. 05. Оп. 12. П. 86. Д. 68. Л. 7.

361

Укажем лишь на один фактор общего порядка, налагавший ограничения на попытки использовать в политико-дипломатических целях размещение советских промышленных заказов в западных соседних государствах. Даже значительные заказы часто не вызывали энтузиазма у политически влиятельных «национально настроенных» деловых кругов, поскольку значительная часть промышленных предприятий (особенно в ЧСР, Польше, Латвии и Эстонии) принадлежала еврейским и немецким собственникам.

362

См., в частности: Письмо Н.Н. Крестинского А.П. Розенгольцу, 5.4.1935. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 10. П. 60. Д. 147. Л. 19.

363

Письмо С. Горчакова Я.С. Ганецкому, 1.2.1927 (с приложением записки «К вопросу об импорте молока в СССР»). – Там же. Ф. 09. Оп. 2. П. 20. Д. 72. Л. 1–3; Записка Я.С. Ганецкого Б.С. Стомонякову, 15.11.1926. – Там же. Оп. 1. П. 1. Д. 8. Л. 126. С кооператорами смыкались чекисты. При подготовке советско-эстонской рыбной конвенции НКИД пришлось доказывать ОГПУ «политическую заинтересованность [СССР] в том, чтобы пойти навстречу интересам русских в Эстонии» (Письмо Б.С. Стомонякова А.М. Петровскому, 8.5.1929. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 4. П. 39. Д. 40. Л. 32–33).

364

Симптоматично, что в контактах с другими руководителями НКИД и НКВТ Стомоняков подчеркивал необходимость совместного поиска «наиболее целесообразного разрешения проблемы нашего товарообмена с Польшей и Прибалтикой, который играет и будет всегда играть чрезвычайно важную роль в наших политических отношениях с этими странами» (Записка Б.С. Стомонякова членам Коллегии НКИД (копии А.П. Розенгольцу, Ш.М. Дволайцкому),[конец декабря 1932]. Там же. Л. 121.

365

См. решение «О торговых переговорах с Чехо-Словакией» от 29.6.1934.

366

См. решение «О Франции» от 19.12.1933.

367

«Вот национальная ограниченность», – указывал Чичерин на реплику Калинина на заседании Политбюро, что, прежде чем строить дороги в Афганистане, «надо сначала провести шоссе в Московской губернии» (Письмо Г.В. Чичерина И.В. Сталину, 20.6.1925 (фрагмент)//Г.З. Беседовский. На путях к термидору. М., 1997. С.391).

368

Письмо И.В. Сталина Г.В. Чичерину, В.И. Ленину, [позднее 22.11.1921]//А.В. Квашонкин и др. (сост.). Большевистское руководство. Переписка. 1912–1927: Сборник документов. М., 1996. С.226.

369

«Я, конечно, не хочу сказать, – уточнял Стомоняков в 1932 г., – что, теоретически говоря, финнов вообще нельзя было бы купить, – я полагаю лишь, что заказами в возможных для нас размерах сделать этого невозможно» (Письмо Б.С. Стомонякова И.М. Майскому, 1.4.1932. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 7. П. 159. Д. 46. Л. 16).

370

Dietrich Geyer. Russian imperialism: The interaction of domestic and foreign policy 1860–1914. Leamington Spa etc., 1987. P.345.

371

Запись беседы С.С. Александровского с Ф. Папоушеком, 24.3.1934. – АВП РФ. Ф. 0138. Оп. 15. П. 122. Д. 2. Л. 226.

372

Протокол № 17 (особый № 16) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 29.3.1928. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 6. Л. 54.

373

Письмо М.М. Литвинова Д.В. Богомолову, 29.12.1928. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 4. П. 38. Д. 30. Л. 1.

374

Нота Правительства СССР Правительству Польши, 29.12.1928//ДВП СССР. Т.ХI. С. 640–645; Запись беседы М.М. Литвинова с Ю. Балтрушайтисом, 29.12.1928//Там же. С.645.

375

Запись беседы М.М. Литвинова с С. Патеком, 5.1.1929//Там же. Т.ХII. С.9.

376

Письмо Б.С. Стомонякова Д.В. Богомолову, 12.01.1929. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 13. П. 144. Д. 2. Л. 9.

377

Запись беседы М.М. Литвинова с Ю. Балтрушайтисом, 29.12.1928.

378

Письмо Д.В. Богомолова М.М. Литвинову, 31.12.1928.

379

Письмо М.М. Литвинова Д.В. Богомолову, 29.12.1929. Л. 2.

380

Нота Правительства СССР Правительству Польши, 29.12.1928. С.642.

381

ДВП СССР. Т.11. С. 485 (прим.). Соответствующее решение Политбюро было принято 11 августа (Протокол № 38 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 16.8.28, п. 22. – Оп. 3. Д. 700. Л. 4).

382

Письмо Б.С. Стомонякова Д.В. Богомолову, 5.01.1929. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 13. П. 144. Д. 2. Л. 5.

383

Józef Łaptos. Pakt Brianda-Kelloga: Stanowisko państw europejskich wobec zagadnienia rezygnacji z wojny napastniczej w stosunkach międzynarodowych. Kraków, 1988. S. 226.

384

Протокол № 35 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 26.7.28, п. 2. – Оп. 162. Д. 6. Л. 116.

385

Письмо Б.С. Стомонякова А.Я. Аросеву: 12.1.1928//ДВП СССР. T.XI. С.16–17; см. также: Телеграмма Б. С. Стомонякова А.Я. Аросеву, 14.2.1928//Там же. С. 89–90; Телеграмма Б.С. Стомонякова Генеральному консулу СССР в Кенигсберге, 1.4.1928//Там же. С.251.

386

Запись беседы Г.В. Чичерина с Ж. Эрбеттом, 10.2.1928//Там же. С.76.

387

Письмо Б.С. Стомонякова А.Я. Аросеву. 10.10.1928, – АВП РФ. Ф. 0151. Оп. 16. П. 32. Д. 2. Л. 154.

388

Беседа С.И. Рабиновича с А. Вольдемарасом, 13.11.1928. – Там же. Д. 3. Л. 449.

389

Антонов-Овсеенко даже утверждал, что это отмечалось в одной из директивных телеграмм М.М. Литвинова поверенному в делах Рабиновичу (Доклад В.А. Антонова-Овсеенко Б.С. Стомонякову, 5.3.1929. – АВП РФ. Ф. 0151. Оп. 17. П. 34. Д. 1. Л. 39).

390

Протокол № 45 (особый № 33) заседания Политбюро ЦК ВКП(б), 5.8.1926, Протокол № 48 заседания Политбюро ЦК ВКП(б), 19.8.1926, п. 3; Протокол № 94 (особый 72) заседания Политбюро ЦК ВКП(б), 19.8.1926, п. 5 (опубликовано в: И.И. Костюшко (ред. состав. Указ. соч. С. 24–25, 30).

391

Нота Правительства СССР Правительству Польши. С. 640–642.

392

Доклад М.М. Литвинова на IV сессии ЦИК Советов 4-го созыва, 10.12.1928//Правда. 11.12.1928.

393

Письмо Д.В. Богомолова М.М. Литвинову, 31.12.1928. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 4 П. 38. Д. 31. Л. 1.

394

Запись беседы Н.Н. Крестинского с К. Шубертом, Берлин, 2.1.1929. – АВП РФ. Ф. 082. Оп. 12. П. 45. Д. 3. Л. 79.

395

Протокол № 65 (особый № 63) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 21.2.1929, п. 4 («О Турции и пакте с Польшей»). – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 7. Л. 35.

396

W. Erskine to A. Chamberlain, desp., Warsaw, 14.1.1929. – PRO. FO/371/14018/N247.

397

W. Erskine to A. Chamberlain, desp., Warsaw, 3.1.1929. – Ibid/NlOO; W. Erskine tо A. Chamberlain (desp.), Warsaw, 5.2.1929. – Ibid/N894.

398

Нота А. Зелезинского М.М. Литвинову, Варшава, 10.1.1929//ДиМП. Т.5. С. 335–337.

399

Протокол № 53 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 6.12.1928, п. 1. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 715. Л. 1.

400

Посетители//ИА. 1994. № 6. С.15. Протокол № 29 заседания ПБ ЦК ВКП(б) от 14.6.28, п. 2. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 691. Л. 1.

401

Протокол № 35 заседания ПБ ЦК ВКП(б) от 26.7.1928, п. 27. – Там же. Д. 697. Л. 6.

402

Протокол № 48 заседания ПБ ЦК ВКП(б) от 25.10.1928, п. 2. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 710. Л. 2; Протокол № 50 заседания ПБ ЦК ВКП(б) от 12.11.1928, п. 23. – Там же. Д. 710. Л. 1.

403

Raport A. Zieleżinskiego do MSZ, Moskwa, 15.01.1929. – AAN. Ambasada RP v Moskwie. T.58. S.19–20.

404

W. Erskine to A. Chamberlain, desp., Warsaw, 15.1.1929. – PRO. FO/371/140S8/N384.

405

Нота М.М. Литвинова А. Зелезинскому, 11.1.1929.//ДВП СССР. Т.ХII. С20-25.

406

Письмо Б.С. Стомонякова Д.В. Богомолову, 19.1.1929. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 13. П. 144. Д. 2. Л. 15.

407

Запись беседы М.М. Литвинова с С. Патеком, 28.1.1929//ДВП СССР. Т. ХII. С. 51–52.

408

Сообщение ТАСС, 1.2.1929//Там же. С. 57–58.

409

См.: Записи бесед М.М. Литвинова с С. Патеком, 21 и 28.01.1929//ДВП. Т.ХIII. С. 40–41, 51–52.

410

См.: Нота С. Патека М.М. Литвинову, 19.1.1929//ДВП СССР. Т.ХII. С.28; Запись беседы М.М. Литвинова с С. Патеком, 21.1.1929//Там же. С. 40–41.

411

Записка И.В. Сталина членам Политбюро, [17.01.1929]. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 765. Л. 106.

412

Письмо Д.В. Богомолова Б.С. Стомонякову, 18.2.1929 – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 13. П. 144. Д. 1. Л. 62.

413

См. решение «О Польше» от 7.2.1929.

414

Перевод письма С. Патека М.М. Литвинову, Москва, 7.2.1929. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 12. П. 47. Д. 9. Л. 3.

415

J. Addison to A. Chamberlain, desp., Riga, 8.2 1929 – PRO. FO 371/I4018/N954.

416

W. Erskine to A. Chamberlain, desp., Warsaw. 13.2.1929. – Ibid. /14019/1087.

417

Raport St. Patka do MSZ, Moskwa, 15.2.1929. – AAN. Ambasada RP w Moskwie. T.26. S. 230–231.

418

P.K. Artti Ulkoasiainministeriölle, 27.2.1929. – UMArk. Fb7.

419

KA. Artin kokoelma. Kansio 9. Artin raporttikonseptti. Stomonjakov. 5.6.1928.

420

Письмо М.М. Добраницкого и Ильинского Г.А. Залкинду, 28.8.1928. – АВП РФ. Ф. 0135. Оп. 11. П. 122. Д. 3. Л. 166.

421

КА. Artin kokoelma. Kansio 9. P. Artti. Stomonjakowin luona. 23.10.1928.

422

Запись беседы Б.С. Стомоняков с П. Артти, 2.10.1928. – АВП РФ. Ф. 0135. Оп. 11. П. 122. Д. 4. Л. 134.

423

Краткая запись беседы Б.С. Стомонякова с П. Артти, 6.11.1928. – АВП РФ. Ф. 0135. Оп. 11. П. 122. Д. 4. Л. 156–158.

424

Доклад С.С. Александровского М.М. Добраницком, 13.12.1928. – Там же. Д. 3. Л. 166.

425

Письмо М.М. Добраницкого С.С. Александровскому, 18.12.1928. – Там же. Л. 16.

426

KA. P. Artin kokoelma. Kansio 5. Ministeri Procopen muistiinpanoja. Keskustelu Venäjän ministeri kanssa. 7.1.1929.

427

Ibid. Procopé Artille. 14.1.1929.

428

KА L.Ingmanin kokoelma. Salaiset asiakirjat. E 10. Valtioneuvoston Ulkoasiainvaliokunnan istunto 21.1.1929. Ohjejta Suomen valtuutetuille tullivalvontaa Suomenlahdella koskevissa neuvotelluissa.

429

Письмо Б.С. Стомонякова С.С. Александровскому, 5.2.1929. – АВП РФ. 09. Оп. 4. П. 39. Д. 36. Л. 13.

430

UMArk. Suomen Moskovan lähetystön raportti, 4.4.1929.

431

Запись беседы Б.С. Стомонякова с А. Ахоненом, 18.2.1929. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 4. П. 34. Д. 5. Л. 129.

432

Доклад С.С. Александровского Б.С. Стомонякову, 29.1.1929. – Там же. П. 39. Д. 37. Л. 9.

433

Запись беседы Б.С. Стомонякова с А. Ахоненом, 20.2.1929. – Там же. Л. 31.

434

Запись беседы Б.С. Стомоняков с А. Ахоненом, 22.2.1929. – Там же. Л. 132.

435

Запись беседы Б.С. Стомонякова с А. Ахоненом, 5.3.1929. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 4. П. 39. Д. 37. Л. 136.

436

КА. L.Ingmanin kokoelma. Salaiset asiakirjat. E 10. Lisäohjeet Suomen ja S.N.T.L: N välisiä neuvotteluja varten, jotka koskevat tullivalvontaa Suomenlahden aluevesien ulkopuolell olevassa osassa. 28.3.1929.

437

B. Егоров. Новый договорный режим в Финском заливе//Международная жизнь. 1929. № 11. С. 109.

438

Письмо Н.П. Колчановского Н.Н. Крестинскому. 30.11.1930. – АВП РФ. Ф. 0154. Оп. 22. П. 30. Д. 8. Л. 73.

439

Вечерняя Москва. 3.4.1925.

440

Запись беседы С. Кентжинского с С.И. Араловым, 3.4.1925. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 13. П. 145. Д. 9. Л. 21–20.

441

Письмо Б.С. Стомонякова Д.В. Богомолову, 9.03.1929. – Там же. П. 144. Д. 2. Л. 44.

442

Выписка из протокола № 22 заседания Коллегии НКИД от 4.3.1929, п. 3(а, б, в). – Там же. П. 145. Д. 9. Л. 22.

443

Depesza Sztabu Głównego do J. Kowalewskiego, Warszawa, 12.3.1929. – AAN. AW Moskwie. T.41. S. 83.

444

Depesza J. Kowalewskiego do Sztabu Głównego, Moskwa, 13.3 1929, 23.3.1929. – Ibid. S. 82,76.

445

Выписка из протокола № 5 заседания Коллегии НКИД от 16.1.1929. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 13. П. 145. Д. 9. Л. 2.

446

Выписка из протокола № 22 заседания Коллегии НКИД от 4.3.1929, п. 3(г). – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 13. П. 145. Д. 9. Л. 22.

447

Протокол № 31 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 28.6.1928, п. 32 (опросом от 28.6.1928). – РГАСПИ Ф. 17. Оп. 3. Д. 693. Л. 7.

448

Письмо Б.С. Стомонякова Д.В. Богомолову, 9.03.1929. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 1. П. 144. Д. 2. Л. 44.

449

Письмо Б.С. Стомонякова Д.В. Богомолову, 27.4.1929. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 1. П. 144. Д. 2. Л. 64.

450

Выписка из протокола Коллегии НКИД № 42 от 26.4.1929. – Там же. П. 145. Д. 9. Л. 30—30об.

451

См.: Там же. Л. 32.

452

Выписка из протокола № 43 заседания Коллегии НКИД от 29.4.1929. – Там же Л. 33.

453

Доклад И.Л. Лоренца Б.С. Стомонякову, 16.3.1929. – АВП РФ. Ф. 0150. Оп. 22. П. 46 Д. 4. Л. 80.

454

Доклад И.Л. Лоренца Б.С. Стомонякову, 6.4.1929. – Там же. Ф. 09. Оп. 4. П. 37, Д. 23 Л. 134.

455

Доклад И.М. Морштына М.А. Карскому, 14.2.1932. – Там же. Ф. 0151. Оп. 21. П. 45 Л. 5. См. также решение «О Латвии» от 30.5.1929.

456

Протокол № 66 (особый № 64) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 28.2.1929, п. 8. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 7. Л. 38; Протокол № 70 (особый № 68) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 28.3.1929, п. 8. – Там же. Л. 54.

457

Протокол № 48 (особый № 47) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.10.1928 – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 6. Л. 141.

458

Письмо М.М. Литвинова В.А. Антонову-Овсеенко, 31.10.1928//ДВП СССР. Т.ХI. С. 560.

459

Raport J. Szembeka do MSZ, Bukarest, 10.1.29. – AAN. Sztab Główny. T.616/99. S.162.

460

См.: В.Н. Виноградов и др. Бессарабия на перекрестке Европейской Дипломатии: Документы и материалы. М., 1996. С. 309.

461

Там же. С. 294–295.

462

R.H. Greg to A. Chamberlain, desp., Bucharest, 19.02.1929. – PRO. FO/371/14019/N1275.

463

Письмо М.М. Литвинова Г.В. Чичерину, Ревель, 10.4.1921. – АВП РФ. Ф. 0154. Оп. 5. П. 11. Д. 9. Л. 5.

464

Письмо М.М. Литвинова Х.Г. Раковскому, 7.01.1924. – РГАСПИ. Ф. 359. Оп. 1. Д. 8. Л. 23.

465

Louis Fisher. Men and Politics. N.Y., 1966 (first published 1941). P.135.

466

См. решение «Телеграмма т. Литвинова» от 4.10.1932.

467

Письмо И.В. Сталина Г.В. Чичерину, 10.3.1929. – РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 2. Д. 48. Л. 4.

468

Письмо Г.В. Чичерина И.В. Сталину, 22.3.1929. – Там же. Л. 5.

469

Пятый Всесоюзный съезд Советов. Отчет Правительства. Доклад Предсовнарком А.И. Рыкова//Известия. 23.5.1929.

470

Письмо Д.В. Богомолова Б.С. Стомонякову, 8.4.1929. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 13. П. 144. Д. 1. Л. 138–136.

471

Письмо Д.В. Богомолова Б.С. Стомонякову, 16.4.1929 (копия И.В. Сталину). – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 13. П. 144. Д. 1. Л. 150–153.

472

Блоха//Красная Звезда. 4.4.1929; Маневры//Там же. 5.4.1929; Воздушные комедианты//Красноармеец и краснофлотец. 1929. № 6.

473

Depesza J. Kowalewskogo do Sztabu Głównego, Moskwa, 5.4.1929. – AAN. Attache wojskowi w Moskwie. T.41. S. 72.

474

См. Л. Петров. Против извращений в национальном воспитании.//Военный вестник. 1929. № 12 (апрель). С. 13.

475

Письмо Б.С. Стомонякова Д.В. Богомолову, 20.4.1929 (копия И.В. Сталину). – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 13. П. 144. Д. 2. Л. 59.

476

Нота Д.В. Богомолову А. Залескому, 13.5.1929. – Там же. Л. 178–177.

477

Интервью А. Залеского «Пестер Ллойд», 22.5.1929//Ерока. 23.5.1929.

478

Письмо Д.В. Богомолова Б.С. Стомонякову, 18.6.1929. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 13. П. 144. Д. 1. Л. 208–207.

479

Письмо Б.С. Стомонякова Д.В. Богомолову, 15.6.1929. – Там же. Д. 2. Л. 84.

480

Письмо Д.В. Богомолова Б.С. Стомонякову (копия И.В. Сталину), 16.4.1929.

481

Письмо Б.С. Стомонякова Д.В. Богомолову, 18.5.1929. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 13. П. 144. Д. 2. Л. 71.

482

См. решение «О ноте т. Карклина» от 17.6.1929.

483

Выписка из протокола № 41 заседания Коллегии НКИД СССР от 24.4.1929. —. Л. 28; Письмо Б.С. Стомонякова Д.В.Богомолову, 27.4.1929. – Там же. П. 144. Д. 2. Л. 65.

484

Raport S. Patka do MSZ, 30.4.1929. – AAN. Ambasada RP w Moskwie. T.58. S. 96–97.

485

Письмо Б.С. Стомонякова А.М. Петровскому, 8.4.1929. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 4. П. 39. Д. 40. Л. 23.

486

Письмо Б.С. Стомонякова А.М. Петровскому, 18.2.1929. – Там же. Л. 14.

487

Доклад А.М. Петровского Б.С. Стомонякову, 24.1.1929. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 4. П. 39. Д. 41. Л. 20.

488

Письмо Б.С. Стомонякова А.М. Петровскому, 26.4.1929. – Там же. Д. 40. Л. 27.

489

Письмо Б.С. Стомонякова А.М. Петровскому, 4.3.1929. – Там же. Л. 18.

490

Письмо Б. Абезгауза Б.А. Ройзенману, 9.11.1929. – ГАРФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 3254. Л. 13.

491

Протокол № 78 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 30.4.1929, п. 22. – РГАСПИ.Ф. 17. Оп. 3. Д. 738. Л. 5.

492

Письма Б.С. Стомонякова А.М. Петровскому, 1.7 и 15.7.1929. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 4. П. 39. Д. 40. Л. 49,53.

493

Протокол № 78 (особый № 76) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 3.5.1929, п. 23. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 8. Л. 74.

494

Протокол № 78 (особый № 76) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 3.5.1929, п. 24. – Там же.

495

Правда. 4.5.1929.

496

Доклад М.А. Карского Б.С. Стомонякову, 14.12.1929. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 4. П. 37. Д. 28. Л. 204.

497

См. решения «О пакте Келлога» от 20.12.1928 и «О Польше» от 10.1.1929.

498

Известия. 8.2.1929.

499

Запись беседы В.А. Антонова-Овсеенко с А. Вольдемарасом, 25.2.1929. – АВП РФ. Ф. 0151. Оп. 17. П. 35. Д. 4. Л. 129–128.

500

Доклад В.А. Антонова-Овсеенко Б.С. Стомонякову, 13.1.1930 (Отчетный доклад за 1929 г.). – Там же. Оп. 19. П. 38. Д. 1. Л. 59.

501

Выписка из протокола № 23 заседания Коллегии НКИД от 6.3.1929 г. – Там же. Оп. 17. П. 36. Д. 9. Л. 7, 8.

502

Письмо В.А. Антонова-Овсеенко Б.С. Стомонякову, 16.3.1929. – АВП РФ. Ф. 0151. Оп. 17. П. 34. Д. 1. Л. 48.

503

Письмо Б.С. Стомонякова В.А. Антонову-Овсеенко, 13.3.1929. – Там же. П. 35. Д. 3 Л. 33.

504

Запись беседы Б.С. Стомонякова с Ю. Балтрушайтисом, 10.5.1929. – Там же. Ф. 09. Оп. 4. П. 37. Д. 28. Л. 105.

505

О «совещании замов» как институте оперативного управления см. решение «О Польше» от 10.5.1930.

506

Служебная записка заведующей Секретариатом Управления делами СНК СССР и СТО Е. Веприцкой Б.С. Стомонякову, А.И. Микояну, И.П. Товстухе, 30.4.1929 (копия). – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 738. Л. 22.

507

Письмо Б.С. Стомонякова А.М. Петровскому, 17.6.1929. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 4. П. 39. Д. 40. Л. 46,47.

508

Письмо Б.С. Стомонякова А.М. Петровскому, 1.7.1929. – Там же. Л. 50.

509

Дневник полпреда Ф.Ф. Раскольникова, март 1930 г. – Там же. Оп. 5. П. 46. Д. 47 Л. 68–69.

510

Записка И.В. Сталина [К.Е. Ворошилову], [б/д]. – РГАСПИ. Ф. 74. Оп. 2. Д. 38 Л. 104.

511

Протокол № 80 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 16.5.1929. – Там же. Ф. 17. Оп. 3. Д. 740. Л. 6.

512

Moskauer Rundshau. № 3. 25.5.1929.

513

Протокол № 50 (особый № 49) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 12.11.1928, п. 9. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 6. Л. 148; Протокол № 52 (особый № 51) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 29.11.1928, п. 17. – Там же. Д. 6. Л. 155.

514

Текст франко-польской военной конвенции//Известия. 26.5.1929.

515

См.: Henryk Bułhak. Polska-Francja: Z dzijeów sojuszu 1922–1939. Cz.l (1922–1932). Warszawa, 1993. S.57–61, 84–87 (аналитическое изложение военных соглашений 1922 и 1923 г.).

516

Как и следовало ожидать…//Известия. 28.5.1929.

517

Докладная записка А.М.Никонова А.С.Бубнову, 11.01.1929. – РГВА. Ф. 9. Оп. 28. Д. 107. Л. 8.

518

См. решение «Об Апанасевиче» 11.4.1929.

519

Пятый Всесоюзный съезд Советов. Отчет Правительства. Доклад Предсовнаркома Л. И. Рыкова//Известия. 23.5.1929.

520

Современник. За неделю (15–22 мая)// Известия. 23.5.1929.

521

См. решения «О Польше» от 10.1.1929 и «О Литве» 30.4.1929.

522

См. решение «Об Апанасевиче» от от 11.4.1929.

523

Письмо Б.С. Стомонякова В.А. Антонову-Овсеенко, 15.5.1929. – АВП РФ. Ф. 0151. Оп. 17. П. 35. Д. 3. Л. 63–64.

524

A.Eidintas, V. Źalys, A. Senn. Lithuania in European politics. The years of the First Republic 1918–1940. N.Y., 1998. P.108–109.

525

См. решение «О латышах» от 14.3.1929.

526

UMArk. Fb 7. Suomen lähetystö Riiasta. Tiedonantaja. 18.1.1929.

527

Доклад И.Л. Лоренца Б.С. Стомонякову, 9.3.1929. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 4. П. 37. Д. 23. Л. 88.

528

Доклад И.Л. Лоренца Б.С. Стомонякову, 4.1.1929. – Там же. Л. 2.

529

АВП РФ. Ф. 0150. Оп. 22. П. 46. Д. 4. Л. 166.

530

См. решение «О Чехо-Словакии» от 9.6.1934 г.

531

Выписка из протокола № 57 заседания Коллегии НКИД от 7.6.1929. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 13. П. 145. Д. 9. Л. 42.

532

Против провокационной выходки Польши//Заря Востока. 13.6.1929.

533

См.: Письмо Б.С. Стомонякова Д.В. Богомолову, 16.6.1929. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 13. П. 144. Д. 2. Л. 84.

534

Выписка из протокола № 58 заседания Коллегии НКИД СССР от 10.6.1929. – Там же. П. 145. Д. 9. Л. 50.

535

АВП РФ. Ф.0122. Оп.13. П.145. Д.9. Л.50.

536

Известия. 27.7.1929.

537

Письмо Н.Н. Крестинского Б.С. Стомонякову, 8.7.1929. – АВП РФ. Ф. 082. Оп. 12. П. 45. Д. 3. Л. 211.

538

Доклад И.Л. Лоренца Б.С. Стомонякову, 13.7.1929. – АВП РФ. Ф. 0150. Оп. 22. П. 46. Д. 4 Л. 233.

539

Письмо Б.С. Стомонякова В.А. Антонову-Овсеенко, 10.7.1929. – АВП РФ. Ф. 0151. Оп. 17. П. 36. Д. 3. Л. 73.

540

Доклад В.А. Антонова-Овсеенко Б.С. Стомонякову, 26.7.1929. – Там же. Ф. 09. Оп. 4. П. 37. Д28. Л. 142.

541

Письмо Б.С. Стомонякова С.И. Рабиновичу, 7.8.1929. – Там же. Ф. 0151. Оп. 17. П. 35 Д. 3. Л. 78.

542

Протокол № 92 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 8.8.1929, п. 10. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 752. Л. 2; Протокол № 93 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.8.1929, п. 7 – Там же. Д. 753. Л. 2; Протокол № 94 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 22.8.1929, п. 9. – Там же. Д. 754. Л. 2.

543

Письмо С.И. Боркусевича С.И. Рабиновичу, 4.9.1929. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 4. П. 37. Д. 28. Л. 154.

544

См. решение «О Польше» от 25.1.1930.

545

Письмо Б.С. Стомонякова А.М. Петровскому. 23.1.1928. – АВП РФ. Ф. 0154. Оп. 20. П. 25. Д. 24. Л. 3.

546

Jari Leskinen. Vaiettu Suomen silta. Suomen ja Viron salainen sotilaallinen yhteistoimintа Neuvostoliiton varalta vuosina 1930–1939. Helsinki, 1997. S.324.

547

Запись беседы Б.С. Стомонякова с Ю. Сельямаа, 21.1.1930, – Там же. Ф. 09. Оп. 5. П. 40. Д. 4. Л. 124–125.

548

Доклад А.М. Петровского Б.С. Стомонякову, 13.12.1928. – Там же. Д. 25. Л. 164.

549

Письмо Б.С. Стомонякова А.М. Петровскому, 20.2.1930. – АВП РФ. Ф. 0154. Оп. 19. П. 39. Д. 2. Л. 30.

550

Дневник поверенного в делах в Эстонии. 31.1., 1.2.1930 – Там же. Ф. 09. Оп. 5. П. 46. Д. 47.; Доклад А.М. Петровского Б.С. Стомонякову, 9.2.1930. – Там же. Ф. 0154. Оп. 22. П. 30. Д. 1. Л. 14.

551

См. решение «Об Эстонии» (б) от 25.1.1930 (раздел 5).

552

См. решения «О Польше» от 25.1.1930 и «Об Украине и Белоруссии» от 11.3.1930 (раздел 3).

553

Запись беседы Б.С. Стомонякова с Ю. Сельямаа, 5.3.1930. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 5. П. 40. Д. 4. Л. 134.

554

См. решение «О полпреде в Польше» от 25.12.1929 (раздел 5).

555

Письмо В.А. Антонова-Овсеенко Б.С. Стомонякову, 29.01.1930. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 14. П. 149. Д. 1. Л. 19.

556

Письмо В.А. Антонова-Овсеенко Б.С. Стомонякову, 29.01.1930. – Там же. Л. 14–13.

557

Запись беседы Ю.М. Коцюбинского с А. Высоцким, Варшава, 23.1.1930. – Там же. Ф. 09. Оп. 5. П. 44. Д. 34. Л. 5.

558

Письмо Б.С. Стомонякова В.А. Антонову-Овсеенко, 27.01.1930. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 14. П. 149. Д. 2. Л. 12.

559

См. решения «Об Украине и Белоруссии» от 11.3.1930 (раздел 3).

560

Письмо Б.С. Стомонякова В.А. Антонову-Овсеенко, 27.01.1930. Л. 12.

561

Письмо В.А. Антонова-Овсеенко Б.С. Стомонякову, 29.01.1930. – Там же. Л. 17.

562

Посетители//ИА. 1994. № 6. С. 19.

563

Письмо Б.С. Стомонякова В.А. Антонову-Овсеенко, 17.3.1930. – АВП РФ. Оп. 14. П. 149. Д. 2. Л. 27–26.

564

Выписка из протокола № 43 заседания Коллегии НКИД СССР от 29.4.29. – Там же. Оп. 13. П. 145. Д. 9. Л. 34.

565

Письмо Б.С. Стомонякова Д.В. Богомолову, 3.6.1930. – Там же. П. 144. Д. 2. Л. 79.

566

Письмо Д.В. Богомолова Б.С. Стомонякову, 11.11.1929. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 4. П. 38. Д. 32. Л. 151.

567

Письмо Б.С. Стомонякова Ю.М. Коцюбинскому, 7.12.1929. – Там же. Ф. 0122. Оп. 13. П. 144. Д. 2. Л. 140.

568

Там же.

569

См. решение «Об Украине и Белоруссии» от 11.3.1930 (раздел 3).

570

См. решение «О посольстве СССР в Варшаве» от 25.3.1934.

571

Письмо В.А. Антонова-Овсеенко Б.С. Стомонякову, 2.5.1930. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 5. П. 44. Д. 31. Л. 88.

572

См. решение «Предложение т. Антонова-Овсеенко» от 12.8.1929.

573

Письмо Б.С. Стомонякова А.М. Петровскому, 22.3.1930. – АВП РФ. Ф. 0151. Оп. 19. П. 39. Д. 2. Л. 39.

574

См.: Вопросник к письму полпреду в Ковно, 22.3.1930. – Там же. Д. 3. Л. 9.

575

Записи И.М. Морштына к письму А.М. Петровскому, 2.6.1930. – Там же. Л. 16.

576

Доклад А.М. Петровского Б.С. Стомонякову, 16.2.1928. – АВП РФ. Ф. 0154. Оп. 20. П. 25. Д. 25. Л. 25–26.

577

Письмо Б.С. Стомонякова М.В. Буравцеву, 1.6.1928. – Там же. Д. 24. Л. 33.

578

Письмо Б.С. Стомонякова Н.Н. Кулябко, 1.6.1928. – Там же. Д. 24. Л. 33.

579

Доклад А.М. Петровского Б.С. Стомонякову, 28.12.1928. – АВП РФ. Ф. 0154. Оп. 20. П. 25. Л. 168.

580

Личное письмо А.И. Свидерского Н.Н. Крестинскому, [ранее 17.11.1930]. – Там же. Ф. 010. Оп. 1. П. 4. Д. 61. Л. 70.

581

См. вступительную статью к разделу 4.

582

Личное письмо А.И. Свидерского Н.Н. Крестинскому, [ранее 17.11.1930]. АВП РФ. Ф. 010. Оп. 1. П. 4. Д.61. Л.70.

583

Личное письмо А.И. Свидерского Н.Н. Крестинскому, [ранее 17.11.1930]. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 1. П. 4. Д. 61. Л. 70об.

584

Личное письмо Н.Н. Крестинского А.И. Свидерскому, 22.11.1930. – Там же. Д. 60. Л. 20.

585

Личное письмо А.И. Свидерского Б.С. Стомонякову, 6.10.1930. – Там же. Л. 28.

586

Личное письмо Н.Н. Крестинского А.И. Свидерскому, 12.11.1930. – Там же. Л. 19.

587

Личное письмо Н.Н. Крестинского А.И. Свидерскому, 2.12.1930. – Там же. Л. 21.

588

Личное письмо А.И. Свидерского Н.Н. Крестинскому, [ранее 17.11.1930]. Л. 70 об.

589

Личное письмо А.И. Свидерского Б.С. Стомонякову, 26.11.1930. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 1. П. 4. Д. 61. Л. 72.

590

См. решение «Вопрос т. Пятницкого» от 29.9.1933; «О Латвии» от 15.10.1933.

591

Приложение № 1. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 8. Л. 149–150.

592

См. решения «О Польше» от 25.1.1930; «О Польше» от 25.03.1930 (раздел 1); «О Украине и Белоруссии» от 11.3.30 (раздел 3).

593

О.В. Хлевнюк и др. (сост.). Указ. соч. С. 17.

594

См:. Письмо Б.С. Стомонякова В.А. Антонову-Овсеенко, 17.3.1930. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 14. П. 149. Д. 2. Л. 26.

595

Письмо Б.С. Стомонякова В.А. Антонову-Овсеенко, 27.3.1930. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 14. П. 149. Д. 2. Л. 29.

596

Письмо Б.С. Стомонякова В.А. Антонову-Овсеенко, 17.4.1930. – Там же. Л. 37.

597

Протокол № 28 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.6.1930. Приложение № 1 к п. 22. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 8. Л. 165–166.

598

Нота Правительства Польши, 5.6.1930//ДВП СССР. T.XIV. С.305–306.

599

См. Известия. 9.6.1930.

600

Письмо Б.С. Стомонякова В.А. Антонову-Овсеенко, 17.6.1930. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 14. П. 149. Д. 2. Л. 57.

601

Письмо В.А. Антонова-Овсеенко Б.С. Стомонякову, 10.6.1930. – Там же. Д. 1. Л. 67.

602

Письмо В.А. Антонова-Овсеенко Б.С. Стомонякову, 28.6.1930. – Там же. Л. 90.

603

Письмо Б.С. Стомонякова В.А. Антонову-Овсеенко, 27.6.1930. – Там же. Д. 2. Л. 63.

604

См. решение «Украинское сообщение» от 5.11.1929 (раздел 3).

605

Письмо Б.С. Стомоняков В.А. Антонову-Овсеенко, 10.6.1930. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 14. П. 149. Д. 2. Л. 54.

606

Письмо В.А. Антонова-Овсеенко Б.С. Стомонякову, 3.6.1930. – Там же. Д. 1. Л. 65.

607

См. решение «О Польше» от 25.4.1930 (раздел 4).

608

Запись беседы Б.С. Стомонякова с Ю. Балтрушайтисом, 11.9.1930. – АВП РФ. Ф. 0151. Оп. 19. П. 39. Д. 5. Л. 1–6, 99.

609

Письмо Б.С. Стомонякова А.М. Петровскому, 12.9.1930. – Там же. П. 39. Д. 2. Л. 111.

610

Письмо Б.С. Стомонякова В.А. Антонову-Овсеенко, 20.7.1930. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 14. П. 149. Д. 2. Л. 76–75.

611

Письмо Б.С. Стомонякова В.А. Антонову-Овсеенко, 27.7.1930. – Там же. Л. 80–79.

612

Письмо Б.С. Стомонякова В.А. Антонову-Овсеенко, 2.8.1930. – Там же. Л. 82.

613

Письмо Б.С. Стомонякова Ф. А. Бровковичу, 17.8.1930. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 14. П. 149. Д. 2. Л. 94.

614

Письмо Б.С. Стомонякова Ф. А. Бровковичу, 27.9.1930. – Там же. Л. 106.

615

Там же. Л. 105.

616

Дневник полпреда А.М. Петровского, [1930]. – Там же. Ф. 0151. Оп. 19. П. 39. Д. 4. Л. 458,465.

617

Jaakko Paavolainen. Väinö Tanner sillanrakentaja. Elämäkerta vuosilta 1924–1936. Helsinki 1984. S. 188.

618

Записи бесед Б.С. Стомонякова с П. Артти [не позднее августа 1930]. – АВП РФ Ф. 09. Оп. 5. П. 40. Д. 4. Л. 104,105,107; см. также вступительную статью к разделу 2.

619

UMArk. Suomen Moskovan-lähetystön raportti, 25.9.30.

620

КА. J. Finne kokoelma. RP 169. Finne E.Riekille. 18.4.1930.

621

Vesa Vares. Vanhasuomalainen. Lauri Ingman ja hänen poliittinen toimintansa. Helsinki, 1996. S.454–455.

622

КА. P. Artin kokoelma. Kansio 9. Р. Artti E.Erkolle. 4.6.1930.

623

3апись разговора И.М. Майского с Э. Эркко, 14.11.1930. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 1. П. 4.. Д. 81. Л. 60–61.

624

КА. Ргосорén kokoelma. Kansio 26. Mimisteri Ргосорén muistiinpanoja, 19.7.1930.

625

Ibid. Kansio 101. Salasähkösanoma 19.7.1930.

626

Доклад И.М. Майского Б.С. Стомонякову, 25.7.1930. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 1. П. 4 Д. 79. Л. 16.

627

Lauri K. Relander. Presidentin päiväkirja. Osa II. S.485.

628

UMArk. Suomen Moskovan lähetystön raportti. 25.9.1930. S. 16.

629

Ibid. Raportti. 16.10.1930. S.11.

630

Протокол № 10 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.9.1930. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 799. Л. 8.

631

Ленинградская правда. 24.9.1930; Красная газета. 24.9.1930.

632

Меморандум относительно сообщений, которые министр иностранных дел Прокопе сделал 8 ноября 1930 г. по поводу так называемых перебросок через границу между Финляндией и Советским Союзом//ДВП СССР. T. XIV. С.39.

633

Запись беседы Б.С. Стомонякова с П. Артти 6.10.1930. – АВП РФ. Ф. 09. Oп.5. П. 40. Д. 4. Л. 101.

634

КА. Ргосорén kokoelma. Kansio 48. Ministeri Ргосорén muistiinpanoja 10.10.1930.

635

Доклад И.М. Майского Б.С. Стомонякову, 24.9.1930. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 1. П. 4. Д. 79. Л. 14–15.

636

КА. Ргосорén kokoelma. Kansio 48. Ministeri Ргосорén muistiinpanoja 14.10.1930.

637

Письмо И.М. Майского Б.С. Стомонякову, 16.10.1930. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 1. П. 4. Д. 79. Л. 30–31.

638

См. решение «О Литве» от 30.4.1929.

639

Дневник М.М. Литвинова. Прием Ф. Твардовского, 10.10.1930. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 1. П. 3. Д. 42. Л. 1.

640

Письмо Н.Н. Крестинского С.И. Бродовскому, 30.10.1930. – Там же. П. 2. Д. 38. Л. 57–58.

641

Письмо Н.Н. Крестинского С.И. Бродовскому, 12.11.1930. – Там же. Л. 83–84.

642

Дневник М.М. Литвинова. Прием Ф. Твардовского, 10.10.1930. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 1. П. 2. Д. 38. Л. 84.

643

Телеграмма И.В. Сталина Я.З. Сурицу, 21.11.1930//ДВП СССР. Т.ХIII. С. 669.

644

См. решение «О полпреде в Ковно» от 25.10.1930 (раздел 5).

645

Дневник М.В. Буравцева, октябрь-ноябрь 1930 г. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 1. П. 6. Д. 103. Л. 21.

646

Письмо Н.Н. Крестинского А.М. Петровскому, 22.11.1930. – АВП РФ. Ф.010. Оп.1. П.6. Д. 64. Л. 16.

647

Протокол № 46 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.11.1930, п. 9/22 (решение Политбюро от 20.11.1930). – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 9. Л. 79.

648

Запись беседы М.М. Литвинова с Х. Рагиб-беем, 9.1.1931//ДВП СССР. Т.ХIV. С.18–19.

649

3апись беседы А.Я. Аросева с Э. Бенешем, 17.12.1930. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 1. П. 5. Д. 95. Л. 61–63. См. также решение «О Румынии» от 28.3.1929.

650

Выписка из письма Я.З. Сурица Л.М. Карахану, [ранее 5.1.1931]. – Там же. Ф. 0122. Оп. 15. П. 154. Д. 2. Л. 29.

651

Запись бесед Б.С. Стомонякова с Б. Аттолико 9.1. и 16.1.1931. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 1. П. 5. Д. 95. Л. 35об – 34.

652

См. решение «О Румынии» от 28.3.1932.

653

Известия. 5.1.1931.

654

Запись беседы М.М. Литвинова с Х. Рагиб-беем, 9.1.1931. С.19.

655

См. решение «О Румынии» от 11.3.31 (раздел 1).

656

M. Palairet to J. Simon, desp., Bucharest, 7.3.1931. – PRO. FO/371/15262/C1697.

657

Informacja Ministerstwa Przemysłu i Handłu, styczeń 1931//St. Lopatniuk (oprac). Polsko-radzicckie stosunki gospodarcze: Dokumenty i materiały 1921–1939. Warszawa, 1976. S.422.

658

Sprawozdanie Wydziału Przemysłu i Handłu Urzędu Wojewodzkiego w Katowicach, 8.4.1931//Ibid. S.423.

659

Внешняя торговля СССР за 1918–1940 гг. Статистический обзор. М., 1960. С.310

660

Письмо В.А. Антонова-Овсеенко Б.С. Стомонякову, 19.1.1931. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 15. П. 155. Д. 7. Л. 21–20.

661

См., в частности: Письмо В.А. Антонова-Овсеенко Б.С. Стомонякову (копия А.И. Микояну), 11.8.1930. – Там же. Оп. 14. П. 149. Д. 1. Л. 135.

662

Предложения Комиссии Политбюро по вопросу о переговорах с Польшей о торговом договоре (утверждены Политбюро ЦК ВКП(б) 16.2.28) (Приложение к п. 4. пр. ПБ № 10). – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 6. Л. 27.

663

Письмо В.А. Антонова-Овсеенко Б.С. Стомонякову, 19.1.1931. Л. 20.

664

Письмо В.А. Антонова-Овсеенко Б.С. Стомонякову («К торгпереговорам»), 3.2.1931. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 15. П. 155. Д. 7. Л. 36.

665

Sprawozdanie Wydziału Przemysłu I Handłu Urzędu Wojewodzkiego w Katowicach, 8.4.1931.

666

Письмо В.А. Антонова-Овсеенко Б.С. Стомонякову, 3.2.1931. Л. 35.

667

Подсчитано (в текущих ценах и по курсу рубля 1931 г.) по: Внешняя торговля СССР за 1918–1940 гг.: Статистический обзор. М., 1960. С.14, 26.

668

Сообщение ТАСС//Известия. 5.1.1931.

669

Письмо В.А. Антонова-Овсеенко Б.С. Стомонякову, 16.1.1931. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 15. П. 154. Д. 2. Л. 48.

670

См… Sinkko Erkki. Puunjalostus pulassa 1930–1933//Acta Universitatis Tamperensis. 1986. Ser.A. T.202. S.142–152.

671

UMArk. Tullit ja tullilaitos. Т 3. b. Ministerin Procopén muistiinpanoista. 18.1.1931 keskustelusta Hendersonin kanssa.

672

Конъюнктурный обзор за август 1932 г. Планово-экономического управления АО «Экспортлес», б/д. – РГАЭ. Ф. 413. Оп. 13. Д. 30. Л. 1.

673

Информационный бюллетень IV отдела штаба Ленинградского военного округа по данным к 1 февраля 1930 г., б/д. – РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 61. Д. 41. Л. 40.

674

Справка И.М. Майского «По вопросу о советско-финских отношениях 1930 г.», б/д. – АВП РФ. Ф. 0135. Оп. 14. П. 129. Д. 3. Л. 3–5.

675

В конце 1920-х – начале 1930-х гг. Альбрехтом было опубликовано несколько книг и брошюр, посвященных состоянию лесного хозяйства и проблемам лесной промышленности. См., например: Значение лесов и лесной промышленности в народном хозяйстве СССР. М.-Л., 1931; Для леса нужны постоянные кадры рабочих. М.-Л., 1931; Рационализация и механизация лесозаготовок. М.-Л., 1929 и др. Однако он более известен своей книгой «Преданный социализм», неоднократно издававшейся в гитлеровской Германии в 1938–1944 гг.

676

Краткий доклад К.И. Альбрехта «О поездке в Финляндию, Швецию, Норвегию, Германию с 7 июля по 7 сентября 1930 г.», б/д. – ГАРФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 3818. Л. 17–19; Личное письмо К.И. Альбрехта Л.М. Кагановичу и И.А. Акулову, 17.7.1930. – Там же. Л. 115об. – 116.

677

R. Sperling to A. Henderson, Helsinki, desp., 9.10.1930. – PRO. FO/371/14810/N7135.

678

[Материалы Секретариата Н.Н. Крестинского]. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 1. П. 96. Д. 5. Л. 7.

679

Материалы Александрова «Для политкалендаря», б/д. – АВП РФ. Ф. 135. Оп. 14. П. 129. Д. 3. Л. 10.

680

Письмо В.А. Антонова-Овсеенко Б.С. Стомонякову, 13.1.1931. – Там же. Ф. 010. Оп. 4. П. 21. Д. 63. Л. 522.

681

Записка Ш.М. Дволайикого М.М Литвинову, 17.1.1931 (с приложением копии записки А.П. Розенгольца И.В. Сталину «О соглашении с финскими и шведскими промышленниками об ограничении экспорта пиломатериалов»). – АВП РФ. Ф. 05. Оп. 11. П. 79. Д. 100. Л. 1–7.

682

О финском экспорте лесоматериалов и переговорах о многостороннем соглашении см., например: Jorma Ahvenainen. Suomen sahateollisuuden historia. Porvoo, Helsinki, Juva, 1984. S. 352–366.

683

Письмо Б.С. Стомонякова Ф.Ф. Раскольникову, 27.1.1931. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 6. П. 54. Д. 56. Л. 7–8.

684

[Материалы совещания в Наркомторге, 1929]. – ГАРФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 3249. Л. 152–152 об.

685

[Материалы референтуры по Эстонии]. – АВП РФ. Ф. 0154. Оп. 22. П. 32. Д. 27. Л. 32-32об.

686

[Материалы референтуры по Эстонии]. – Там же. П. 31. Д. 10. Л. 4. Записка Н.Н. Крестинского А.П. Розенгольцу, [конец октября 1930]. – Там же. П. 32. Д. 28. Л. 56.

687

Записка Н.Н. Крестинского А.П. Розенгольцу, [конец октября 1930]. – АВП РФ. Ф,0154. Оп.22. П. 32. Д. 28. Л. 56.

688

См.: Письмо Б.С. Стомонякова Ф.Ф. Раскольникову 7.3.1931. – Там же. Ф. 09. Оп. 6. П. 54. Д. 56. Л. 16.

689

[Материалы референтуры по Эстонии]. – Там же. Ф. 0154. Оп. 23. П. 33. Д. 2. Л. 29.

690

[Материалы референтуры по Эстонии]. – Там же. Л. 45–46.

691

См. решение «О соглашении с финнами и шведами по лесоэкспорту» от 20.1.1931.

692

А.М.Коллонтай. Записки за двадцать три года дипломатической работы. Тетрадь восьмая. – РГАСПИ. Ф. 134. Оп. 3. Д. 15. Л. 37.

693

UMARK Tullit ja tullilaitos. Т 3. b. Suomen lähetystön Tukholmassa raportti. 4.4. 1931.

694

Письмо Б.С. Стомонякова И.М. Майскому, 26.4.1931//ДВП СССР. T.XIV. С.285.

695

[Материалы референтуры по Финляндии]. – АВП РФ. Ф. 0135. Оп. 14. П. 129. Д. 4. Л. 12, 13, 18.

696

UMArk. Т 3. В. Suomen lähetystö Tukholmassa. 4.4.1931.

697

КА. Hj. J. Procopén kokoelma. Kansio 26. Ministeri Procopén muistiinpanoja 5.3.1931. Keskustelu ministeri Maiskin kanssa.

698

Протокол № 41 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.6.1931, п. 39/39 (опрос от 3.6.1931). – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 10. Л. 68.

699

Политкалендарь полпредства в Финляндии, август 1931. – АВП РФ. Ф. 0135. Оп. 14. П. 129. Д. 7. Л. 22.

700

Политкалендарь полпредства в Финляндии (составлен И. Карташовым), 3.7.1931. – Там же. Д. 4. Л. 20об.

701

Доклад И. Карташова Н.Н. Крестинскому. 19.9.1931. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 2. П. 13. Д. 224. Л. 11, 12.

702

UMArk. Suomen Moskovan-lähetystön raportti. 25.6.1931.

703

См. решение «О Варшавской конференции по лесу» от 21.6.1931.

704

Jorma Ahvenainen. Op. cit. S. 355.

705

А.М. Коллонтай. Указ. соч. – РГАСПИ. Ф. 134. Оп. 3. Д. 15. Л. 134.

706

Протокол № 70 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 20.10.1931, п. 17. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 32.

707

Протокол № 80 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 16.12.1931, п. 4 («О лесе»). – Там же. Л. 95.

708

Письмо Б.С. Стомонякова Ф.Ф. Раскольникову (копия И.М. Майскому), 26.5.1931. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 6. П. 54. Д. 56. Л. 38–39.

709

[Фрагмент письма Г.С. Сокольникова Н.Н. Крестинскому, 23.2.1931]//ДВП СССР Т.XIV. С.785.

710

Запись беседы Д.В. Богомолова с Чиотори, 20.3.1931//Там же. С. 208.

711

Письмо М.М. Литвинова Д.В. Богомолову, 6.4.1931//Там же. Л. 232–233.

712

Доклад Ф.Ф. Раскольникова Б.С. Стомонякову, 21.2.1931. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 6. П. 54. Д. 57. Л. 17; Письмо Б.С. Стомонякова Ф.Ф. Раскольникову, 17.2.1931. – Там же. Д. 56. Л. 11.

713

Доклад Ф.Ф. Раскольникова Б.С. Стомонякову, 30.3.1931. – Там же. Л. 32.

714

Raport St. Kary do T. Petczynskiego, Ryga, 25.3.1931. – AAN. MSZ. T.6747. S.6.

715

Доклад Ф.Ф. Раскольникова Б.С. Стомонякову, 30.3.1931.

716

3аписка Б.С. Стомонякова И.В. Сталину, [не позднее 20.3] 1931 – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 2. П. 13. Д. 203. Л. 1–2.

717

Письмо Б.С. Стомонякова А.В. Фехнеру, 1.3.1931. – Там же. Ф. 0151. Оп. 20. П. 41. Д. 5. Л. 23.

718

Письмо Б.С. Стомонякова А.В. Фехнеру, 20.3.1931. – Там же. Л. 27, 28.

719

Письмо Б.С. Стомонякова М.А. Карскому, 20.2.1931. – Там же. Ф. 010. Оп. 2. П. 12. Д. 198. Л. 21.

720

Письмо Б.С. Стомоняхова А.В. Фехнеру, 1.3.1931. – Там же. Л. 22.

721

3апись беседы А.В. Фехнера с Д. Зауниусом, 3.3.1931. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 2. П. 13. Д. 202. Л. 63.

722

Запись беседы А.В. Фехнера с Д. Зауниусом, 11.3.1931. – Там же. Л. 69.

723

Запись беседы А.В. Фехнера с Д. Зауниусом. 31.3.1931. – Там же. Л. 95–96.

724

Доклад А.В. Фехнера Б.С. Стомонякову, 13.4.1931. – Там же. П. 12а. Д. 199. Л. 74.

725

Письмо Б.С. Стомонякова А.В. Фехнеру, 20.3.1931. – Там же. П. 12. Д. 198. Л. 28.

726

Письмо Б.С. Стомонякова А.В. Фехнеру, 30.3.1931. – АВП РФ. Ф.010. Оп.2. П.12. Д.198. Л. 33.

727

Письмо Б.С. Стомонякова М.А. Карскому, 10.11.1931. – Там же. Л. 47, 48.

728

[Предложения литовского правительства (приложение к записи беседы Б.С. Стомонякова с Ю. Балтрушайтисом, 21.4.1931)]. – Там же. Ф. 151. Оп. 20. П. 41. Д. 6. Л. 61.

729

Письмо Б.С. Стомонякова М.А. Карскому, 20.4.1931. – Там же. Д. 5. Л. 38; Письмо Б.С. Стомонякова М.А. Карскому, 30.4.1931. – Там же. Л. 41; Письмо Б.С. Стомонякова М.А. Карскому, 10.5.1931. – Там же. Л. 44.

730

Дневник М.А. Карского. 2.6.1931. (Беседа с Зауниусом 30.5.1931). – Там же. Ф. 010. Оп. 2. П. 13. Д. 202. Л. 125.

731

3апись беседы Л.М. Хинчука с Б. Бюловым, 25.3.1931. – АВП РФ. Ф. 082. Оп. 14. П. 63. Д. 5. Л. 65.

732

См. решение «О соглашении с финнами и шведами по лесоэкспорту» от 20.2.1931.

733

См. решение «О Финляндии» от 17.5.1931.

734

3аписка М.М. Литвинова И.В. Сталину, 19.4.1931. – АВП РФ. Ф. 05. Оп. 11. П. 79. Д. 100. Л. 8.

735

Протокол № 36 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.5.1931, п. 27/29 (решение Политбюро от 30.4.1931). – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 823. Л. 13.

736

Протокол № 37 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 10.5.1931, п. 25/38 (решение Политбюро от 10.5.1931) – Там же. Д. 824. Л. 4.

737

Телеграмма В.С. Довгалевского в НКИД СССР, 20.4.1931//ДВП СССР. Т.ХIV. С.253.

738

Протокол № 36 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.5.1931, п. 15/17 (решение Политбюро от 30.4.1931). – РГАСПИ. Ф. 7. Оп. 3. Д. 823. Л. 11.

739

См. решение «О Чехо-Словакии» от 10.5.31.

740

См.: Письмо А.Я. Аросева Н.Н. Крестинскому, 30.01.1931. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 2. П. 14. Д. 253. Л. 16.

741

Дневник полпреда СССР в Польше, 15.3.1931. – Там же. Ф. 0122. Оп. 15. П. 155. Д. 7. Л. 70.

742

[Перевод польской ноты], 30.3.1931. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 21. Д. 63. Л. 360–363.

743

Письмо Б.С. Стомонякова В.А. Антонову-Овсеенко, 6.4.1931. – Там же. Л. 342.

744

См. решения «О т. Апанасевиче» от 11.4.1929, «О ноте т. Карклина» от 17.6.1929, «О Польше» от 20.9.1931.

745

См.: Посетители//ИА. 1994. № 6. С.32.

746

Протокол № 36 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.5.1931, п. 14/16 (решение Политбюро от 30.4.1931). – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 10. Л. 29.

747

См. [Справочные материалы НКИД, 1931]. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 15. П. 158. Д. 36. Л. 61,53.

748

См. решение «О Чехо-Словакии» от 10.5.1931.

749

Письмо Н.Н. Крестинского А.Я. Аросеву, 20.10.1931//ДВП СССР. Т.ХIV. С. 584.

750

Сообщение Й. Кошека МИД Чехословакии, 9.11.1931//ДиМЧ. Т.2. С. 497.

751

UMArk. 5с. Suomen lähetystön Riiassa. Tiedonantaja. 21.6.1931.

752

«Известия». 9.5.1931.

753

См.: Закон о государственных гарантиях экспортного кредита//Внешняя торговля 1931. № 15. С. 15.

754

Доклад М.А. Карского Б.С. Стомонякову, 2.6.1931. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 2. П. 12а. Д. 199. Л. 89.

755

Письмо М.М. Литвинова А.Я. Аросеву, 30.10.1929. – Там же. Ф. 0138. Оп. 10. П. 114. Д. 2. Л. 18; Письмо М.М. Литвинова А.Я. Аросеву, 10.12.1929. – Там же. Л. 23.

756

См. решение «Об Украине и Белоруссии» от 11.3.1930 (раздел 3).

757

Выписка из протокола № 24 Коллегии НКИД от 18.3.1930, п. 2. – АВП РФ. Ф. 0138. Оп. 11. П. 116. Д. 1. Л. 2.

758

Письмо М.М. Литвинова А.Я. Аросеву, 10.4.1930. – Там же. Д. 2. Л. 8.

759

Письмо М.П. Любченко М.М. Литвинову, 20.10.1930. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 1. П. 5 Д. 95. Л. 8; Личное письмо А.Я. Аросева К.Е. Ворошилову, 18.11.1932. – РГАСПИ. Ф. 74. Оп. 2. Д. 96. Л. 107–108.

760

Доклад А.Я. Аросева Н.Н. Крестинскому «Австро-германское соглашение и Чехословакия», 29.4.1931. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 2. П. 14. Д. 253. Л. 65.

761

Письмо А.Я. Аросева М.М. Литвинову, 13.3.1931. – Там же. Л. 333–334 (слова, выделенные курсивом, в документе даны прописными буквами).

762

Записка М.М. Литвинова И.В. Сталину, 8.4.1931 (копии членам Политбюро, Е.М. Ярославскому, П. П. Постышеву, В.Р. Менжинскому). – АВП РФ. Ф.010. Оп.2. П.14. Д. 257. Л. 1–4.

763

Телеграмма М.М. Литвинова В.С. Довгалевскому, 23.4.1931. – ДВП СССР. Т.ХIV. С.266.

764

См. решение «О переговорах с финнами» от 20.4.1931.

765

Записка М.М Литвинова И.В. Сталину («весьма срочно»), 19.4.1931. – АВП РФ. Ф. 05. Оп. 11. П. 79. Д. 100. Л. 8.

766

См.: Toivo Nygärd. Suur-Suomi vai lähiheimolaisten auttaminen. Aattellinen heimotyö itsenäisessä Suomessa. Helsinki, 1978. S.171–174.

767

UMArk. Suomen Moskovan-lähetystön raportti. 29.4.1931.

768

3аписка заместителя председателя Леноблисполкома Кондратьева в Президиум ВЦИК, [апрель 1930 г.]. – ЦГА СПб. Ф. 1000. Оп. 88. Д. 17. Л. 7–8.

769

Справка НК Земледелия РСФСР к заседанию Малого СНК «О переселении излишнего и в первую очередь социально-опасного населения из пограничных районов РСФСР», 20.9.1929 – АВП РФ. Ф.05. Оп. 87. Д. 1. Л. 169.

770

Доклад И.М. Майского Б.С. Стомонякову, 28.4.1931. – Там же. Ф. 010. Оп. 2. П. 13. Д. 224. Л. 2.

771

Письмо Б.С. Стомонякова И.М. Майскому. 26.4.1931. – АВП РФ. Ф.010. Оп.2. П. 3. Д. 223. Л. 2–3.

772

Там же. П. 13. Д. 226. Л. 19.

773

Записка Б.С. Стомонякова И.В. Сталину. 11.6.1931. – Там же. Ф. 05. Оп. 11. П. 79. Д. 100. Л. 11.

774

См. решение «О ноте Финляндии» от 20.9.1930.

775

Материалы Александрова «К письму в Гельсингфорс», 21.5.1931. – АВП РФ. Ф. 0135. Оп. 14. П. 129. Д. 3. Л. 29.

776

Запись беседы Н.Я. Райвида с Э. Вестерлундом, 16.5.1931. – Там же. Д. 6. Л. 45–46.

777

Протест советского правительства против антисоветской кампании в Финляндии. Сообщение ТАСС//Известия. 19.5.1931.

778

Протокол № 39 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 20.5.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 10. Л. 58.

779

См. решение «О Финляндии» от 24.5.1931.

780

См. решение «О ноте Финляндии» от 25.5.1931.

781

Политкалендарь полпредства в Финляндии, 19.5.1931. – АВП РФ. Ф. 0135. Оп. 14. П. 129. Д. 7. Л. 16–17.

782

См. решение «О Финляндии» от 17.5.1931.

783

АВП РФ. Ф. 0135. Оп. 3. П. 1. Д. 103. Л. 66–67.

784

KA. A.S. Yrjö-Koskinen arkisto. Kansio 6. Ргосорé Yrjö-Koskiselle. 29.4.1931.

785

См.: UMArk. C7. Valtioneuvoston pöytäkirja, joka laadittiin ulkoasiainmimisterin esittelyssä Tasavallan Presidentillä. 8.5.1931.

786

«Решительный отпор вмешательству во внутренние дела СССР». Обмен нотами между СССР и Финляндией//«Известия» 26.5.1931.

787

Нота Финляндии (Утверждено ПБ 24.5.31). Приложение к п. 64/11 протокола заседания Политбюро № 40. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 10. Л. 63–64.

788

UMArk. Suomen Moskovan-lähetystön raportti. 28.5.1931.

789

3аписка Б.С. Стомонякова И.В. Сталину, 27.5.1931. – АВП РФ. Ф. 05. Оп. 11. П. 79. Д. 100. Л. 9; Письмо Я.К. Берзина и А.М. Никонова в 1 Западный отдел НКИД, май 1931 г. – Там же. Ф. 010. Оп. 2. П. 13. Д. 226. Л. 30, 31, 42.

790

См. решение «О Финляндии» от 5.6.1931.

791

См. решения «О Финляндии» от 17.5.1931 и «О ноте Финляндии» от 25.5.1931.

792

См. решение «О Финляндии» от 24.5.1931.

793

Записка Н.Н. Крестинского И.В. Сталину, 31.5.1931. – АВП РФ. Ф. 05. Оп. 11. П. 79. Д. 100. Л. 9-10.

794

Записка Н.Н. Крестинского Я.Г. Долецкому (копия И.В. Сталину), 8.6.1931. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 21. Д. 63. Л. 493–495.

795

См.: Справка по делу о въезде Мацкевича, [апрель (?) 1931]. – Там же. Л. 535–538.

796

См. решение «Заявление т. Литвинова» от 7.3.1929.

797

См. вступительную статью к разделу 4.

798

См.: Н.А. Вальден. В польском плену (записки)//Новый мир. 1931. № 4–6.

799

3аписка Б.С. Стомонякова И.В. Сталину, 11.6.1931. – АВП РФ. Ф. 05. Оп. 11. П. 79. Д. 100. Л. 12–14.

800

UMArk. Suomen Moskovan lähetystön raportti. 25.6.1931.

801

Будущее контингента лесного экспорта//Лесной экспорт СССР. 1932. № 1. С.29. См. также решение «О соглашении с финнами и шведами по лесоэкспорту» от 20.2.1931.

802

Дневник В.А. Антонова-Овсеенко, 5.1.1931. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 15. П. 155. Д. 7. Л. 7.

803

Выписка из письма Б.С. Стомонякова Ф. А. Бровковичу, 6.7.1931. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 15. П. 155а. Д. 15. Л. 95.

804

Выписка из записи беседы Б.С. Стомонякова с С. Патеком, 18.6.1931. – Там же. Л. 96.

805

Записка Б.С. Стомонякова А.П. Розенгольцу, 20.6.1931. – Там же. Л. 83.

806

Протокол № 3 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.8.1930, п. 19. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 791. Л. 5.

807

Запись беседы А.А. Киссина с А. Жмигродским, 30.9.1931. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 15. П. 155а. Д. 15. Л. 108–106.

808

Выписка из записи беседы Ш.М. Дволайцкого с А. Жмигродским, 1.12.1931. – Там же. Л. 94.

809

См. решение «О польско-германском соглашении по ржи» от 19.2.1934.

810

См. решение «О соглашении с польским правительством о продаже лесных материалов» от 1.10.1933 (раздел 1).

811

См. в частности: Протокол № 91 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 8 марта 1932 г., п. 40/8 «О переговорах с немцами по вопросам экспорта» (опросом от 7.3.1932). – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 12. Л. 2.

812

Письмо Ф. А. Бровковича Н.Н. Крестинскому, 14.7.1931. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 6. П. 52. Д. 36. Л. 191–192.

813

Дневник поверенного в делах СССР в Польше, 14.7.1931. – Там же. Л. 184–185.

814

Аутентичные польские документы см.: Akta sprawy sądowej Demkowskiego. – CAW. 1774/89/1501.

815

Запись разговора К.Е. Ворошилова с Я.Б. Гамарником по прямому проводу, Владивосток, 29.7.1931. – РГАСПИ. Ф. 74. Оп. 2. Д. 93. Л. 41.

816

Письмо Ф. А. Бровковича Н.Н. Крестинскому, 19.7.1931. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 6. П. 52. Д. 36. Л. 203.

817

Дневник поверенного в делах СССР в Польше, 24.7.1931. – Там же. Л. 187.

818

Записка Н.Н. Крестинского И.В. Сталину (копия Литвинову), 22.7.1931 (лично). – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 21. Д. 63. Л. 177–179; Запись разговора Н.Н. Крестинского с С. Патеком, 23.7.1931. – Там же. Ф. 05. Оп. 11. П. 78. Д. 84. Л. 16–18.

819

Записка Н.Н. Крестинского И.В. Сталину, 21.7.1931. – Там же. Ф. 010. Оп. 4. П. 21 Д. 63. Л. 185—87.

820

Правда. 22.7.1931.

821

Записка Н.Н. Крестинского И.В. Сталину (копии М.М. Литвинову и Я.Б. Гамарнику) 23.7.1931. – РГВА. Ф. 9. Оп. 29. Д. 102. Л. 262.

822

Там же. Л. 262–263.

823

См. запись разговора Н.Н. Крестинского с С. Патеком, 26.7.1931. – АВП РФ. Ф. 05. Оп. 11. П. 78. Д. 84. Л. 20.

824

Протокол № 53 заседания Политбюро от 28 и 30.7.1931, п. 27/20. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 10. Л. 132. О результатах рассмотрения этого вопроса см. решение «О т. Боговом» от 5.8.1931 (раздел 5).

825

Протокол № 35 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.4.1931, п. 27[?] «Об ответе Секретариату Лиги Наций относительно вооружений» (опросом от 20.4.1931). – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 10. Л. 14.

826

Запись беседы М.М. Литвинова с С. Патеком, 30.7.1931. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 21. Л. 63. Л. 761.

827

Записка М.М. Литвинова И.В. Сталину [копии членам Политбюро], 1.8.1931. – Там же. Л. 759–760.

828

См. также решения «О Финляндии» от 3.9.1931 и 20.9.1931.

829

Запись беседы М.М. Литвинова с С. Патеком, 6.8.1931//ДВП СССР. Т. ХIV. С. 448.

830

См. решение «О Польше» от 30.8.1931.

831

Запись беседы М.М. Литвинова с А. Зелезинским (составлена Н.Я. Райвидом), 16.9.1931. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 21. Д. 63. Л. 41–42.

832

См.: Записка М.М. Литвинова Л.М. Кагановичу, 16.9.1931 (№Л/21712). – Там же. Л. 739.

833

Дневник М.М. Литвинова, 23.9.1931. – Там же. Л. 43.

834

Письмо Б.С. Стомонякова М.А. Карскому, 12.1.1931. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 2. П. 13. Д. 202. Л. 3.

835

Доклад М.А. Карского Б.С. Стомонякову, 23.2.1931. – Там же. Ф. 0151. Оп. 20. П. 41. Д. 1. Л. 29.

836

Доклад А.В. Фехнера Б.С. Стомонякову, 5.3.1931. – Там же. Л. 38.

837

Доклад А.В. Фехнера Б.С. Стомонякову, 14.3.1931. – Там же. Л. 41,42.

838

Доклад М.А. Карского Б.С. Стомонякову, 13.6. и 24.6.1931. – АВП РФ. Ф.0151. Оп.20. П.41. Д.1. Л. 83,85.

839

Доклад М.А. Карского Б.С. Стомонякову, 5.7.1931. – Там же. Л. 88, 89.

840

Доклад М.А. Карского Б.С. Стомонякову, 13.7.1931. – Там же. Л. 94.

841

Запись бесед М.А. Карского с Д. Зауниусом в Полангене 14, 15 и 16.7.1931 г. – Там же. Ф. 010. Оп. 2. П. 13. Д. 202. Л. 170, 171.

842

СЗ. Отдел второй. 1932 г. Ст. 105.

843

См. решение «О пребывании т. Литвинова в Женеве» от 15.11.1930.

844

Справка К.А. Уманского «Об официозных разъяснениях по вопросам франко-советских и советско-польских отношений», [между 27 и 29.8.1931]. – АВП РФ. Ф. 08. Оп. 14. П. 130. Д. 138. Л. 33.

845

W. Erskine to A. Henderson, desp., Warsaw, 12.8.1931. – PRO. FO/15585/N5685.

846

W. Strang to A. Henderson, desp, Moscow, 10.8.1931. – PRO. FO/15585/N5682.

847

Tekst ukladu о nieagresji, [не позднее 23.8.1931]. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 15. П. 154. Д. 2. Л. 184–181.

848

Выписка из протокола № 47 заседания Коллегии НКИД от 23.8.1931. – Там же. Л. 188.

849

Письмо Л.М. Карахана и Н.Я. Райвида В.А. Антонову-Овсеенко (копии членам Коллегии, полпредам в Ковно, Риге, Ревеле, Гельсингфорсе), 26.8.31. – Там же. Л. 193.

850

Memorandum by R. Meyer, 26.8.1931. – РRО. GFМ/33/4539/L92984—192986.

851

Сообщение ТАСС. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 15. П. 154. Д. 2. Л. 196.

852

Известия. 28.8.1931.

853

Известия. 30.8.1931.

854

Письмо И.В. Сталина Л.М. Кагановичу, Сочи, 30.8.(1931]. – РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 99. Л. 12–13.

855

Записка Н.Н. Крестинского Л.М. Кагановичу, 29.8.1931. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 21. Д. 63. Л. 661–665.

856

Записка Н.Н. Крестинского Л.М. Кагановичу, 3.9.1931. – АВП РФ. Ф. 05. Оп. 11. П. 79. Д. 100. Л. 15.

857

См. решение «Об обмене списками с другими государствами о состоянии вооруженных сил» от 5.8.1931.

858

См. решение «О Финляндии» от 20.9.1931.

859

Записка Н.Н. Крестинского Л.М. Кагановичу, 2.9.1931. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 21. Д. 63. Л. 656–659.

860

Письмо Л.М. Кагановича И.В. Сталину, 5.9.1931. – РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 101. Л. 15.

861

Письмо Л.М. Кагановича И.В. Сталину, 5.9.1931. Л. 16–17.

862

См. решение «О Польше» от 30.8.1931.

863

Pismo Ambasady RP w Moskwie do MSZ, 5.9.1931. – AAN. Ambasada RP w Moskwie. T.22. S. 157.

864

Письмо И.В. Сталина Л.М. Кагановичу, [Сочи], 7.9.[1931]. – РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 99. Л. 21–22.

865

Письмо В.А. Антонова-Овсеенко Л.М. Карахану, 30.8.193. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 15. П. 154. Д. 2. Л. 204, 202.

866

Письмо Л.М. Карахана и Н.Я. Райвида В.А. Антонову-Овсеенко, 6.9.1931. – АВП РФ. Ф.0122. Оп.15. П.154. Д.2. Л. 223–224.

867

Записка Н.Н. Крестинского Л.М. Кагановичу, 8.9.1931. – Там же. Ф. 010. Оп. 4. П. 21. Д. 63. Л. 655.

868

Материалы к советско-латвийским хозяйственным переговорам [сентябрь 1931]. – РГАЭ. Ф. 413. Оп. 13. Д. 1304. Л. 204, 206.

869

Описательный отчет торгового представительства СССР в Латвии за 1932 г., [1933]. – Там же. Д. 289. Л. 145.

870

Справка А.В. Пешехонова «Результаты советско-латвийского торгового договора (по данным на 1.8.1931), б/д. – Там же. Д. 1771. Л. 95–98.

871

Письмо Б.С. Стомонякова А.И. Свидерскому, 10.3.1931. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 6. П. 49. Д. 16. Л. 34.

872

Письмо Б.С. Стомонякова А.И.Свидерскому, 30.4.1931. – Там же. Л. 49–50.

873

Письмо Б.С. Стомонякова А.И. Свидерскому, 10.7.1931. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 6. П. 49. Д. 16. Л. 72–75.

874

Kaziemierz Świtalski. Op.cit. S. 392–393.

875

Записка М.М. Литвинова Л.М. Кагановичу (копии членам Политбюро), 15.9.1931. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 21. Д. 63. Л. 240.

876

Заметки Л.М. Карахана. «Из женевских телеграмм» [не позднее 20.9.1931]. – АВП РФ. Ф. 08. Оп. 1. П. 130. Д. 138. Л. 89.

877

«Экономическое и политическое положение Польши в связи с предложением пакта о неагрессии», 15.9.1931. – Там же. Ф. 0122. Оп. 15. П. 154. Д. 2. Л. 256–237 (экземпляр 1-го Западного отдела НКИД); АВП РФ. Ф. 09. Оп. 6. П. 52. Д. 40. Л. 105–124 (экземпляр Б.С. Стомонякова); «Экономическое и политическое положен» Польши в связи с предложением пакта о неагрессии (В Коллегию НКИД)», 14.9.1931 – Там же. Ф. 0122. Оп. 15. П. 154. Д. 2. Л. 119–101 (экземпляр 1-го Западного отдела НКИД) Там же. Ф. 08. Оп. 4. П. 130. Д. 137. Л. 122–144 (экземпляр Л.М. Карахана).

878

Записка М.М. Литвинова Л.М. Кагановичу (копии членам Политбюро), 15.9.1931. Л. 240–254.

879

Там же. Л. 254 (постскриптум).

880

Заметки Л.М. Карахана «Литвинов 20/9 в ПБ». – АВП РФ. Ф. 08. П. 130. Д. 138. Л. 92.

881

Заметки Л.М. Карахана. – Там же. Л. 94–98.

882

Протокол № 94 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 7.4.1927, п. 5//И.И.Костюшко (ред.). Указ. соч. С.29.

883

Записка М.М. Литвинова Л.М. Кагановичу, 16.9.1931 – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 21. Д. 63. Л. 738–739.

884

См. решение «О Финляндии» от 3.9.1931.

885

См. решение «О Латвии» от 10.9.1931.

886

См. решение «О Латвии» от 20.10.1931.

887

О чем они мечтают//Известия. 1.10.1931.

888

«Золотой психоз» в странах капитала//Там же. 3.10.1931.

889

Протокол № 71 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.10.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 33.

890

Телеграмма В.С. Довгалевского в НКИД СССР, 23.9.1931//ДВП СССР. T.XIV. С. 535–536.

891

Протокол № 66 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 30.9.1931, п. 9. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 17.

892

Телеграмма В.С. Довгалевского М.М. Литвинову, 6.10.1931//ДВП СССР. T.XIV. С.562.

893

Записка М.М. Литвинова Л.М. Кагановичу [копии членам Политбюро], 9.10.1931. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 21. Д. 63. Л. 219.

894

Письмо М.М. Литвинова В.А. Антонову-Овсеенко, 26.9.1931. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 15. П. 154. Д. 2. Л. 266.

895

Записка М.М. Литвинова Л.М. Кагановичу, 9.10.1931. Л. 220.

896

Проект договора о ненападении между СССР и Польшей, 3.10.[1931]. – Там же. Ф. 0122. Оп. 15. П. 154. Д. 2. Л. 269–267; Договор о ненападении. Проект, 10.10.1931. – Там же. Л. 270–273.

897

Записка М.М. Литвинова Л.М. Кагановичу, 9.10.1931. АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 15. П. 154. Д. 2. Л. 220.

898

Записка Л.М. Карахана Л.М. Кагановичу (копии членам Политбюро), 9.10.1931. – Там же. Л. 222–223.

899

Протокол № 68 заседания Политбюро от 10.10.1931, п. 3. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 23.

900

Записка М.М. Литвинова Л.М. Кагановичу, 9.10.1931. АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 15. П. 154. Д. 2 Л. 221.

901

Запись беседы М.М. Литвинова с А. Зелезинским, 14.10.1931 [Приложение]//ДиМП. Т.5. С.501; Телеграмма М.М. Литвинова В.С. Довгалевскому, 14.10.1931//ДВП СССР. T.XIV. С.572.

902

Письмо М.М. Литвинова В.А. Антонову-Овсеенко, 16.10.1931. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 15. П. 154. Д. 2. Л. 275–274; Письмо Б.С. Стомонякову В.А. Антонову-Овсеенко, [между 14 и 18.10.1931]. – Там же. Л. 281.

903

См.: Записка Л.М. Карахана Я.Б. Гамарнику, 9.9.1931. – РГВА. Ф. 9. Оп. 29. Д. 102. Л. 259.

904

См. решение «Об обмене нот с Литвой о положении торгпредства» от 20.8.1931.

905

Выписка из письма Д.А. Реутского Я.К. Берзину, 2.9.1931. – РГВА. Ф. 9. Оп. 29. Д. 102. Л. 183–184.

906

См. решения «О Польше» от 20.10.1931 и 10.10.1931.

907

Протокол № 74 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 10.11.1931, п. 12 «О Литве». – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 47.

908

Запись беседы М.М. Литвинова с Ю. Балтрушайтисом, 29.12.1931. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 6. П. 47. Д. 1. Л. 81.

909

См. решение «О Латвии» от 10.9.1931. 227.

910

Рожкалн. Советско-латвийские торговые отношения//Внешняя торговля. 1931. № 20 (20.10.1931). С.4.

911

Письмо Б.С. Стомонякова А.И. Свидерскому («только лично»), 20.10.1931. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 6. П. 49. Д. 16. Л. 96.

912

Письмо Б.С. Стомонякова В.А. Антонову-Овсеенко, 9.11.1931. – Там же. Ф. 010. Оп. 4. П. 21. Д. 63. Л. 207.

913

Дневник М.М. Литвинова. Прием А. Зелезинского, 14.10.1931. – Там же. Ф. 09. Оп. 6. П. 47. Д. 1. Л. 26.

914

Запись беседы М.М. Литвинова с А. Зелезинским, 14.10.1931. – ДВП СССР. Т.ХIV. С. 570–571, 817.

915

См. решение «О Польше» от 10.10.1931.

916

Запись беседы М.М. Литвинова с С. Патеком, 14.11.1931//ДВП СССР. Т.ХIV С. 647–648; Запись беседы М.М. Литвинова с С. Патеком,15.11.1931//Там же. С.657; Прием М.М. Литвиновым С. Патека, 16.11.1931//Там же. Л. 303.

917

Рапорт С. Патека А. Залескому, 16.11.1931//ДиМП. Т.5. С.506.

918

Письмо Б.С. Стомонякова Ф. А. Бровковичу, 16.11.1931. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 15. П. 154. Д. 2. Л. 307.

919

Экземпляр Б.С. Стомонякова. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 6. П. 52. Д. 40. Л. 149–150.

920

Телеграмма В.С. Довгалевского М.М. Литвинову, 17.11.1931//ДВП СССР. Т.ХIV. С. 660–661; Телеграмма В.С. Довгалевского М.М. Литвинову, 20.11.1931//Там же. С. 666–669.

921

Протокол заседания по делу пакта о неагрессии, 23.11.1931. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 15. П. 154. Д. 2. Л. 304.

922

См. решение «О Польше» от 26.11.1931 (раздел 4).

923

См. решение «О концессиях “Ян Серковский” и “Жесть-Вестен”» от 30.11.1930.

924

Доклад Ф.Ф. Раскольникова Б.С. Стомонякову, 21.2.1931: – АВП РФ. Ф. 0154. Оп. 23. П. 33. Д. 1. Л. 17.

925

См.: Доклады Ф.Ф. Раскольникова Б.С. Стомонякову, 20.6., 20.10., 10.11.1931. – Там же. Л. 61, 68, 69, 75, 76.

926

Доклад Ф.Ф. Раскольникова Б.С. Стомонякову, 30.11.1931. – Там же. Л. 83–84.

927

UMArk. 5с. Tallinnassa olevan lähetystön raportti. 28.12.1931.

928

Ibid. Tallinnassa olevan lähetystön raportti. 27.1.1932.

929

Письмо Н.Я. Райвида Ф.Ф. Раскольникову, 29.1.1932. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 226. Д. 144. Л. 2.

930

Доклад Ф.Ф. Раскольникова Б.С. Стомонякову, 23.2.1932. – Там же. Д. 145. Л. 5.

931

Доклад Ф.Ф. Раскольникова Б.С. Стомонякову, 31.3.1932. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 226. Д. 144. Л. 11.

932

См. решение «Вопрос т. Пятницкого», от 29.9.1930.

933

Informacja pro рапа Dra Beneše о vypovédìch leg. tajemnuka Karla Vaňka, Praha. 19.1.1932. – AMZV. Politické zprávy. Moskva 1932; E.O vey to J. Simon, desp., Moscov. 31.12.1931. – PRO. FO/371/16324/N148.

934

J.Košek – MZV, 24.12.1931. – AMZV. Politické zprávy. 1931. Moskva.

935

Чexo-словацкие сообщения о подготовке покушения на японского посла//Известия.29.12.1931.

936

J.Košek – MZV, 28.12.1931. – Ibid.

937

Известия. 25.12.1931.

938

Запись беседы Д.Г. Штерна с Й. Кошеком. 14.01.1932. – АВП РФ. Ф. 0138. Оп. 13. П. 120. Д. 3. Л. 18–19.

939

K. Gurney to J. Simon, desp., Prague, 11.01.1932. – PRO. FO/371/16324/N271.

940

О народнохозяйственном плане на 1932 год. Доклад председателя СНК Союза ССР тов. В.Молотова на II сессии ЦИК СССР//Известия. 25.12.1931.

941

Berliner Tageblatt, 28.12.1931; Беседа т. Сталина с немецким писателем Эмилем Людвигом, 13.12.1931//Большевик. № 8 (20.4). 1932.

942

E. Ovey to J. Simon, desp., Moscow, 15.3.1932. – PRO. FO/371/16334/N1729.

943

Запись беседы Д.Г. Штерна с Й. Кошеком, 31.01 [в документе ошибочно – 31.12].1932. – АВП РФ. Ф. 0138. Оп. 13. П. 120. Д. 2. Л. 37.

944

Протокол № 82 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 8.1.1932, п. 3[?]. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 107.

945

См. решения «О Чехо-Словакии» от 28.1.1932 и «Дело В.» от 29.3.1932.

946

Письмо В.А.Антонова-Овсеенко Б.С. Стомонякову, 10.1.1930. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 14. П. 149. Д. 1. Л. 3–1.

947

Письмо Б.С. Стомонякова В.А.Антонову-Овсеенко, 17.1.1930. – Там же. Д. 2. Л. 6.

948

См.: Протокол № 3 заседания Коллегии НКВТ от 9.1.1932. – ГАРФ. Ф. 374. Оп. 28с. Д. 4057. Л. 47; Выписка из протокола заседания ПК ЦКК ВКП(б) № 74 (опросом от 26.4.1932) («особая папка»). – Там же. Л. 50.

949

Отчет о работе торгпредства СССР в Польше в 1931 г., 5.1.1932. – РГАЭ. Ф. 413. Оп. 13. Д. 93. Л. 18.

950

Записка А.П. Розенгольца И.В. Сталину (копия В.М. Молотову, [М.М. Литвинову]), 19.12.1931. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 7. П. 35. Д. 5. Л. 182.

951

См.: Informacja Ministerstva spraw zagranicznych RP, wrzesien 1931//St. Lopatniuk (oprac.). Op. Cit. S. 443.

952

Письмо А.Я. Розенштейна С.А. Мессингу, 27.11.1931. – РГАЭ. Ф. 413. Оп. 13. Д. 91. Л. 1.

953

См. решение «О Польше» от 15.1.1931.

954

Записка А.П. Розенгольца И.В. Сталину (копия В.М. Молотову, М.М. Литвинову), 19.12.1931. Л. 182–183.

955

[Проект постановления Политбюро], [не позднее 19.12.1931]. – РГАЭ. Ф. 413. Оп. 13. Д. 91. Л. 185.

956

Постановление СНК СССР № 364 от 19.3.1932. – РГАЭ. Ф. 413. Оп. 13. Д. 91. Л. 9.

957

См. решение «О Совпольторге» от 26.7.1932.

958

Записка Н.Н. Крестинского И.В. Сталину, 9.2.1932. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 7. П. 55. Д. 5. Л. 12.

959

Записка М.М. Литвинова И.В. Сталину, 2.1.1932. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 7. П. 55. Д. 5. Л. 1.

960

Записка М.М. Литвинова И.В. Сталину и В.М. Молотову, 31.12.1931. – Там же. Ф. 05. Оп. 11. П. 79. Д. 100. Л. 16

961

Б.С. Стомоняков. Дневник переговоров с Латвией о пакте ненападении [январь 1932 г.], – Там же. Ф. 09. Оп. 7. П. 57. Д. 25. Л. 17–22, 45.

962

Письмо Б.С. Стомонякова М.М. Литвинову, 11.1.1932. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 7. П. 57. Д. 25. Л. 5; Письмо Б.С. Стомонякова М.М. Литвинову, 21.1.1932. Там же. Л. 14.

963

Записка Н.Н. Крестинского И.В. Сталину, 28.1.1932. – Там же. П. 55. Д. 5. Л. 2–4.

964

См.: Письмо Н.Н. Крестинского Б.С. Стомонякову, 4.2.1932. – Там же. П. 57. Д. 25. Л. 117.

965

Записка Н.Н. Крестинского И.В. Сталину. 1.2.1932. – АВП РФ. Ф.09. Оп.07 П. 55. Д. 5. Л. 5.

966

См. решение «О Латвии» от 8.2.1932.

967

См. решение «О чехах» от 23.12.1931.

968

Телеграмма А.Я. Аросева в НКИД СССР, 14.1.1932//ДВП СССР. Т.ХV. С. 25–26

969

Телеграмма М.М. Литвинова А.Я. Аросеву, 17.1.1932//Там же. С.36.

970

Запись беседы А.Я. Аросева с Э. Бенешем, 27.1.1932. – АВП РФ. Ф. 0138. Оп. 13. П. 120. Д. 3. Л. 54–53; Запись беседы Д.Г. Штерна с Й. Кошеком, 31.1.1932. – Там же. Д. 2. Л. 38.

971

См.: Дневник А.Я. Аросева, 6.2.1932. – Там же. Д. 3. Л. 51–50.

972

Телеграмма А.Я. Аросева в НКИД СССР, 14.1.1932; J. Payart à E. Herriot, Moscou, 4.11.1932//DDF. Sér.l-rе. T.l. P. 660–661.

973

[Доклад А.Я. Аросева] «Беседа с Бенешем», 9.10.1931. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 2. П. 14. Д. 255. Л. 144.

974

См. решение «О Латвии» от 28.1.1932.

975

Записка Н.Н. Крестинского И.В. Сталину, 31.1.1932. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 7. П. 55. Д. 5 Д. 8.

976

Письмо Б.С. Стомонякова И.М. Майскому, 17.2.1932. – Там же. Ф. 0135. Оп. 14. П. 129. Д. 9. Л. 251–249.

977

Договор между Союзом советских социалистических республик и Латвией, подписанный 5 февраля 1932 г.//СЗ. Отдел второй. 1932 г. Ст.248.

978

Договор о ненападении и мирном улаживании конфликтов между Союзом Советских Социалистических Республик и Финляндией//Там же. Ст.250.

979

Записка Н.Н. Крестинского И.В. Сталину, 1.2.1932. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 7. П. 55. Д. 5. Л. 5–7.

980

Письмо Н.Н. Крестинского Б.С. Стомонякову, 4.2.1932. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 7. П. 57. Д. 25. Л. 117–117 об.

981

Дневник М.М. Литвинова. Прием Ю. Сельямаа, 1.1.1932. – Там же. П. 55. Д. 1. Л. 1–2.

982

Дневник М.М. Литвинова. Прием Ю. Сельямаа, 7.1.1932. – Там же. Л. 5.

983

Письмо Н.Я. Райвида Ф.Ф. Раскольникову, 29.1.1932. – Там же. Ф. 010. Оп. 4. П. 226. Д. 144. Л. 1.

984

Письмо Б.С. Стомонякова Ф.Ф. Раскольникову, 19.2.1932. – Там же. Л. 3–5.

985

Запись беседы Н.Н. Крестинского с Ю. Сельямаа, 11.2.1932. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 226. Д. 147. Л. 1–3; См. решение «Об Эстонии» от 8.3.1932.

986

Инструкции для ведения переговоров о пакте с Финляндией. 28.12.1931. – АВП РФ. Ф. 0135. Оп. 14. П. 129. Д. 8. Л. 156.

987

Письмо И.М. Майского М.М. Литвинову, 14.1.1932. – Там же. Ф. 0135. Оп. 15. П. 131. Д. 1. Л. 6–4.

988

Записка Н.Н. Крестинского И.В. Сталину, 5.2.1932. – Там же. Ф. 010. П. 22. Д. 78. Л. 201–202.

989

Телеграмма Б.С. Стомонякова И.М. Майскому, 2.3.1932.//ДВП СССР. T.XV. С.151; UMArk. 5 cl. Ministeriоn tiedoituksia. 1932–1935. Ddb 2. Talloudellinen delegation matka Neuvostoliittoon.

990

Телеграмма Б.С. Стомонякова И.М. Майскому, 2.3.1932//ДВП СССР. Т. XV. С. 151–152.

991

Запись беседы И.М. Майского с Р. Рюти, 1.4.1932. – АВП РФ. Ф. 0135. Оп. 15. П. 131. Д. 1.Л. 66.

992

См. решение «О торговых операциях с Финляндией» от 1.4.1932.

993

Записка Н.Н. Крестинского И.В. Сталину, 9.2.1932. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 7. П. 55. Д. 5. Л. 14, 15.

994

H.M. Knatchbull-Hugessen to John Simon, Riga, 2.3.1932. – PRO. FO/371/16291/N1549.

995

Письмо Б.С. Стомонякова Ф.Ф. Раскольникову, 7.3.1932. – АВП РФ. Ф. 0154. Оп. 25 П. 37. Д. 25. Л. 3–7.

996

Запись беседы М.М. Литвинова с Я. Тыниссоном в присутствии Шмидта, 10.3.1932. – АВП РФ. Ф. 0154. Оп. 25 П. 37. Д. 1. Л. 41–47.

997

Дневник Ф.Ф. Раскольникова, 21.3.1932. – Там же. Ф. 0154. Оп. 25. П. 37. Д. 26. Л. 17.

998

Письмо Б.С. Стомонякова Ф.Ф. Раскольникову, 28.3.1932. – Там же. Д. 25. Л. 9-10.

999

Письмо Б.С. Стомонякова И.В. Сталину, 26.3.1932. – Там же. Ф. 09. Оп. 7. П. 55. Д. 5. Л. 26.

1000

Письмо Б.С. Стомонякова Ф.Ф. Раскольникову, 15.4.1932. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 226. Д. 144. Л. 7–8.

1001

Письмо Б.С. Стомонякова Ф.Ф. Раскольникову, 4.5.1932. – Там же. Л. 10.

1002

Письмо Н.Н. Крестинского А.Я. Аросеву, 16.1.1932. – АВП РФ. Ф. 04. П. 226. Д. 118. Л. 1. См. также решение «О Чехо-Словакии» от 28.1.1932.

1003

Письмо А.Я. Аросева М.М. Литвинову, 30.3.1932. – АВП РФ. Ф.04. П.226. Д. 119. Л. 12.

1004

Письмо Н.Н. Крестинского А.Я. Аросеву, 27.3.1932. – Там же. Д. 118. Л. 8. См. решение «О Польше» от 1.6.1932.

1005

[Примечание]//ДВП СССР. Т. ХVI. С. 722.

1006

Письмо А.Я. Аросева М.М. Литвинову, 7.4.1932//ДВП СССР. Т. ХVI. С.221.

1007

[Примечание]//Там же. С.222.

1008

Доклад И.М. Майского Б.С. Стомонякову. 14.3.1932. – АВП РФ. Ф. 0135. Оп. 15. П. 131. Д. 1. Л. 30–31.

1009

Письмо Б.С. Стомонякова И.М. Майскому, 14.3.1932 – Там же. Ф. 09. Оп. 7. П. 59. Д. 46. Л. 16.

1010

Ориентировочный план импорта из Финляндии, – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 67.

1011

Письмо Б.С. Стомонякова И.М. Майскому, 25.6.1932. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 22. Д. 78. Л. 49.

1012

См. решения Политбюро «О соглашении с финнами и шведами по лесоэкспорту» от 20.1. и от 20.2.1931.

1013

См.: К. Данишевский. Вопросы II пятилетки лесного экспорта//Внешняя торговля. 1932. № 8 (20.3.1932). С. 1–4.

1014

Справка о состоянии выполнения постановлений СТО и президиума ЦКК ВКП(б) и НК РКИ, 20.9.1931. – РГАЭ. Ф. 413. Оп. 13. Д. 16. Л. 29.

1015

К. Данишевский. Указ. соч. С.1.

1016

Протокол № 80 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 16.12.1931, п. 4. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 95.

1017

См. решения «О соглашении с финнами и шведами по лесоэкспорту» от 20.1.1931 и 20.2.1931.

1018

См. решение «О соглашении по пиломатериалам» от 1.6.1932.

1019

Письмо Л.М. Хинчука H.H. Крестинскому (копия М.М. Литвинову), 4 12.1931. – АВП РФ. Ф. 082. Оп. 14. П. 63. Д. 5. Л. 268.

1020

Письмо Л.М. Хинчука H.H. Крестинскому (копия М.М. Литвинову), 9.12.1931 (№ 1591). – Там же. Л. 276.

1021

Письмо Л.М. Хинчука H.H. Крестинскому (копия М.М. Литвинову), 4.12.1931. – Там же. Л. 268

1022

Письмо Л.М. Хинчука H.H. Крестинскому (копия М.М. Литвинову), 4.12.1931. Л. 267

1023

Письмо Л.М. Хинчука H.H. Крестинскому (копия М.М. Литвинову), 9.12.1931 (№ 1591) – Там же. Л. 275.

1024

Письмо Л.М. Хинчука Н.Н. Крестинскому, 9.12.1931 (№ 1592). Л. 292.

1025

См. решение «О задолженности НКПС» от 12.5.1932.

1026

Выписка из протокола № 23 заседания Коллегии НКИД от 6.3.1929. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 13. П. 145. Д. 9. Л. 10.

1027

Письмо Б.С. Стомонякова Д.В. Богомолову, 9.3.1929. – АВП РФ. Ф.0122. Оп.13. П. 144. Д. 2. Л. 43.

1028

Записка Н.Я. Райвида в Коллегию НКИД, 28.6.1932. – Там же. Ф. 0151. Оп. 21. П. 46. Д. 18. Л. 16.

1029

Письмо Б.С. Стомонякова И.М. Майскому, 26.6.1932. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 22. Д. 78. Л. 55–54.

1030

Письмо Б.С. Стомонякова И.М. Майскому, 13.5.1932. – Там же. Ф. 0135. Оп. 15. П. 131. Д. 7. Л. 59.

1031

Записка Н.Н. Крестинского И.В. Сталину, 19.4.1932. – Там же. Ф. 010. Оп. 4. П. 22. Д. 78. Л. 57–60.

1032

Письмо Б.С. Стомонякова И.М. Майскому, 21.4.1932. – Там же. Л. 36–37.

1033

Записка Н.Н. Крестинского И.В. Сталину, 19.4.1932. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 22. Д. 78. Л. 57.

1034

Письмо Б.С. Стомонякова И.М. Майскому, 13.5.1932. – Там же. Л. 58; Записка Б.С. Стомонякова Л.М. Кагановичу, 9.6.1932. – Там же. Ф. 09. Оп. 7. П. 55. Д. 5. Л. 51.

1035

См. решение «Предложение т. Стомонякова» от 11.6.1932.

1036

А. Позднышев. Описательный отчет торгового представительства СССР в Латвии за 1932 г. [январь 1933 г.] – РГАЭ. Ф. 413. Оп. 13. Д. 289. Л. 143,144.

1037

См. решение «О Латвии» от 10.9.1931.

1038

Записка Б.С. Стомонякова И.В. Сталину, 14.4.1932. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 7. П. 55. Д. 5. Л. 27–32.

1039

Обзор торгово-политических отношений СССР с Латвией, [1938]. – РГАЭ. Ф. 413. Оп. 13. Д. 1771. Л. 5.

1040

Записка А.П. Розенгольца И.В. Сталину, 22.4.1932. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 7. П. 55. Д. 5. Л. 150–152.

1041

Записка Б.С. Стомонякова И.В. Сталину, 28.9.1932. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 7. П. 55. Д. 5. Л. 95.

1042

Доклад А.И. Свидерского Б.С. Стомонякову, 1.5.32. – Там же. Ф. 0150. Оп. 29. П. 56. Д. 16. Л. 34–36.

1043

См. решение «О торговых переговорах с Латвией» от 16.8.1932.

1044

Дело № 1464 Гражданского отделения Государственного суда Эстонской республики. 1932 г. – РГАЭ. Ф. 413. Оп. 13. Д. 344. Л. 13.

1045

Письмо Б.С. Стомонякова Ф.Ф. Раскольникову, 15.4.1932. – АВП РФ. Ф. 0154. Оп. 25. П. 37. Д. 25. Л. 3-14.

1046

См.: Доклад Ф.Ф. Раскольникова Б.С. Стомонякову. 31.3.1932. – Там же. Ф. 010. Оп. 4. П. 226. Д. 145. Л. 8.

1047

Записка Ш.З. Элиавы и Б.С. Стомонякова в Политбюро ЦК ВКП(б), 23.4.1932. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 7. П. 55. Д. 5. Л. 153, 153об.

1048

Письмо Б.С. Стомонякова Ф.Ф. Раскольникову, 13.6.1932. – Там же. Ф. 0154. Оп. 25. П. 37. Д. 25. Л. 25.

1049

Дневник М.В. Буравцева, 25.8.1931. – Там же. Оп. 23. П. 33. Д. 2. Л. 93–94.

1050

Важнейшие конъюнктурные показатели народного хозяйства Эстонии за 2-й квартал 1933 г. Табл. Эсто-Советская торговля. 1932–1933 гг. – Там же. Оп. 17. П. 26. Д. 6. Л. 4.

1051

Доклад Г.К. Клингера Ш.М. Дволайцкому, 2.10.1932. – РГАЭ. Ф. 413. Оп. 13. Д. 283. Л. 62.

1052

См. решение «О взаимоотношениях с Эстонией» от 30.10.1932.

1053

См. решение «О задолженности НКПС» от 13.4.1932.

1054

См.: Вербальная нота (перевод с польского), 20.4.1932. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 7. П. 35. Д. 5. Л. 39.

1055

Записка Н.Н. Крестинского И.В. Сталину [копия А.А. Андрееву], 9.5.1932. – Там же. Л. 105–104.

1056

Письмо Б.С. Стомонякова В.А. Антонову-Овсеенко, 29.5.1932. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 4. П. 21. Д. 64. Л. 206.

1057

Запись беседы М.М. Литвинова с А. Залеским, 24.5.1932. – Там же. Л. 204–205 (опубликовано с редакционной правкой в: ДВП СССР. Т.ХV. С. 330–331); См. также решение «О Румынии» от 28.6.1932.

1058

Записка Б.С. Стомонякова И.В. Сталину (копия Я.Э. Рудзутаку), 21.5.1932. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 21. Д. 64. Л. 102.

1059

См. решение «О Польше» от 1.8.1932.

1060

Записка С.С. Лобова И.В. Сталину, 19.5.1932 (заверенная копия). – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 7. П. 35. Д. 5. Л. 163.

1061

Записка Б.С. Стомонякова И.В. Сталину (копия Я.Э. Рудзутаку), 21.5.1932. – Там же. Л. 101–100.

1062

Записка С.С. Лобова И.В. Сталину, 19.5.1932. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 7. П. 35. Д. 5. Л. 163–164.

1063

См. решение «О задолженности НКПС» от 12.5.1932.

1064

Записка Б.С. Стомонякова И.В. Сталину (копия Я.Э. Рудзутаку), 21.5.1932. – АВП РФ. Л. 100-99.

1065

Протокол № 105 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б)от 23.6.1932, п. 113/55 – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 12. Л. 196; Постановление Комиссии Политбюро по валютным резервам о снижении накладных расходов в валюте по фрахту в 1932 г. по экспортхлебу, экспортлесу, монтажу импортного оборудования, по адм. – упр. расходам по инотехпомощи и по Совторгфлоту [не позднее 23.6.1932]. – Там же. Л. 203, 209.

1066

Протокол заседания комиссии Политбюро по вопросам, внесенным НКЮ и Верхсудом Союза ССР от 13.5.1932 (утвержден ПБ 16.5.1932). Приложение к п. 61/27 (о.п.) пр. ПБ № 100. – Там же. Д. 11. Л. 145.

1067

Записка Н.Н. Крестинского В.А. Балицкому, 20.8.1932. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 21. Д. 64. Л. 314.

1068

Примечание//ДВП СССР. Т.ХV. С.764.

1069

Сообщение ТАСС//Известия. 8.3.1932.

1070

Сообщение ТАСС//Там же. 11.3.1932.

1071

Больше бдительности!//Правда. 7.4.1932.

1072

См.: J.Willys to Secretary of State, Warsaw, 23.3.1932. – NA. SD: 701.6261/32

1073

Письмо Б.С. Стомонякова В.А. Антонову-Овсеенко, 22.4.1932//ДВП СССР. T.XV. С.273.

1074

Записка Н.Н. Крестинского В.А. Балицкому, 20.8.1932. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 21. Д. 64. Л. 314.

1075

См. решение «О Польше» от 1.8.1932.

1076

См. решение «О Польше» от 16.1.1933.

1077

См. решение «О Финляндии» от 8.4.1932.

1078

Записка А.П. Розенгольца И.В. Сталину и В.М. Молотову, 31.5.1932. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 7. П. 55. Д. 5. Л. 155–157, 160–161.

1079

Письмо Б.С. Стомонякова И.М. Майскому, 25.6.1932. – Там же. Ф. 010. Оп. 4. П. 22. Д. 78. Л. 49.

1080

Записка А.П. Розенгольца И.В. Сталину и В.М. Молотову, 31.5.1932. Л. 158–159.

1081

Доклад К.К. Юренева Н.Н. Крестинскому, 10.6.1932. – АВП РФ. Ф. 0150. Оп. 26. П. 59.Д. 16. Л. 57–58.

1082

Международный лесной рынок//Лесной экспорт СССР. 1932. № 9. С. 8–9.

1083

Geodeettinen laitos. 1918–1968/Suomen Geodeettinen Laitoksen julkaisuja 65. Helsinki, 1969. S.27.

1084

UMArk. 91. B. Ulkoasiainkomissariaatti Suomen Moskovan-lähetystölle, 13.6.1932.

1085

См. решение «О Финляндии» от 19.4.1932.

1086

Письмо Б.С. Стомонякова Ф.Ф. Раскольникову, 3.7.1932. – АВП РФ. Ф. 0154. Оп. 25. П. 37. Д. 25. Л. 30.

1087

См. решение «О Польше» от 10.10.1931.

1088

Записка Б.С. Стомонякова И.В. Сталину, 11.10.1932. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 22. Д. 65. Л. 174.

1089

Записка М.М. Литвинова И.В. Сталину, 5.12.1931. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 22. Д. 65. Л. 5; Записка Н.Н. Крестинского И.В. Сталину, 27.1.1932. – Там же. Л. 114.

1090

См.: Посетители.//ИА. 1995. № 2. С. 146. 122

1091

Проект постановления «О переговорах т. Литвинова с Румынией», [вторая половина июля 1932 г.]. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 22. Д. 65. Л. 152.

1092

См. решение «О Румынии» от 28.3.1929.

1093

Дневник переговоров с Румынией о пакте ненападения, Рига, [между 11.1.– 14.1.1932]. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 22. Д. 65. Л. 37–57; Procés-verbal, Nos 1–4, Rigа; 13–20.01.1932. – Там же. Л. 95-104; Письмо Б.С. Стомонякова М.Стурдзе, Рига, 20.1.1932. – Там же. Ф. 0125. Оп. 14. П. 11. Д. 1.

1094

Интервью М.М. Литвинова корреспонденту ТАСС, [25.1.1932]//ДВП СССР. Т.ХV С. 56–57.

1095

Päevaleht, 28.1.1932.

1096

Телеграмма М.М. Литвинова в НКИД СССР, 26.2.1932 («немедленно»)//ДВП СССР. T.XV. С. 140–141.

1097

M. Palairet to J. Simon, desp., Bucharest, 16.3.1932. – PRO. FO/371/16291/N1832.

1098

E. Ovey to J. Simon, desp., Moscow, 28.3.1932. – PRO. FO/371/16291/N2006.

1099

См.: Письмо Б.С. Стомонякова В.А. Антонову-Овсеенко, 22.4.1932. ДВП СССР. Т. XV. C. 272–273.

1100

W. Erskin to J. Simon, desp., Warsaw, 1.4.1932. – PRO. FO/371/16291/N2339.

1101

Протокол № 97 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 23.4.1932, п. 24/1. («О Японии»). – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 107.

1102

Запись беседы М.М. Литвинова с А. Залеским, 24.5.1932//ДВП СССР. T.XV. С.330.

1103

Телеграмма Н.Н. Крестинского М.М. Литвинову, 22.5.1932//Там же. С.329.

1104

Телеграмма М.М. Литвинова в НКИД СССР, Женева, 23.6.1932//Там же. С.380

1105

Записка Н.Н. Крестинского Л.М. Кагановичу, 25.6.1932. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 7. П. 35. Д. 5. Л. 55–56.

1106

Телеграмма Н.Н. Крестинского М.М. Литвинову, 28.6.1932//ДВП СССР. T.XV. С.392.

1107

Телеграмма М.М. Литвинова в НКИД СССР, Женева, 30.6.1932//Там же. С.393.

1108

Телеграмма М.М. Литвинова в НКИД СССР, Женева,[5.7.1932] [С приложением проекта Договора о ненападении между СССР и Румынией]//Там же. 396–398; [Формула Залеского, вручено 14.7.1932]. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 22. Д. 65. Л. 150; Traité de non-agression entre l’URSS et la Roumanie, [вручено 22.7.1932]. – Там же. Л. 166–164; Traité de non-agression entre la Roumainie et l’URSS, [вручено 23.7.1932]. – Там же. Л. 157–159.

1109

Записка А.П. Розенгольца Л.М. Кагановичу и В.М. Молотову, 22.6.1932. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 7. П. 55. Д. 5. Л. 166.

1110

См. решение «О закупках в Литве» от 16.8.1932.

1111

См. решение «О Совпольторге» от 8.1.1932.

1112

Письмо В.А. Антонова-Овсеенко Б.С. Стомонякову (копия А.П. Розенгольцу), 13.5.1932. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 21. Д. 64. Л. 115.

1113

Письмо В.А. Антонова-Овсеенко Б.С. Стомонякову (копия А.П. Розенгольцу), 18.4.1932. – Там же. Л. 118–117.

1114

Письмо В.А. Антонова-Овсеенко Б.С. Стомонякову (копия А.П. Розенгольцу), 13.5.1932. – Там же. Л. 114.

1115

Записка В.З. Карпова Н.И. Ежову, Берлин, 11.5.1933 (с приложением «Выводы о работе С.П.Т. за 1932 г. и 1 кв. 1933 г.»). – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 107. Л. 68–73.

1116

Письмо Я.К. Абеля, Зимина Ш.М. Дволайцкому, 6.8.1932. – РГАЭ. Ф. 413. Оп. 13 Д. 91. Л. 20.

1117

См. решение «О Совпольторге» от 23.11.1933.

1118

Записка Н.Н. Крестинского Л.М. Кагановичу, 26.7.1932 («Срочно»). – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 21. Д. 64. Л. 120.

1119

Выводы о работе С.П.Т. за 1932 г. и 1-й кв. 1933 г. (приложение к записке В.З. Карпова Н.И. Ежову, Берлин, 11.5.1933) – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 107. Л. 68, 74.

1120

Советско-польское соглашение о продлении срока действия договора о деятельности «Совпольторга» (с заключительным протоколом), Москва, 17.2.1933//ДиМП Т.5. С. 24–27; Сообщение экономического бюллетеня МИД Польши, 1.12.1934//Taм же. С.237.

1121

Справка Б.Н. Николаева о персональном обмене с поляками, [не позднее 12.7.1932]. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 7. П. 35. Д. 5. Л. 75-76об.

1122

Записка Н.Н. Крестинского Л.М. Кагановичу, 15.7.1931. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 21. Д. 64. Л. 236–234.

1123

См.: Записка Б.С. Стомонякова И.В. Сталину (копия В.Р. Менжинскому), 14.5.1932. – Там же. Ф. 09. Оп. 7. П. 35. Д. 5. Л. 41.

1124

Протокол заседания по вопросу о персональном обмене политическими заключенными между СССР и Польской Республикой, 3.8.1932//ДиМП. Т.5. С. 535–536; Дополнительный протокол к протоколу заседания во вопросу о персональном обмене политическими заключенными между СССР и Польской Республикой, 3.8.1932. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 21. Д. 64. Л. 245; Список лиц, подлежащих выезду из Польши в Союз ССР в порядке персонального обмена согласно протоколу от 3 августа 1932 г. – Там же. Л. 243–244, Список лиц, подлежащих выезду из Союза ССР в Польшу в порядке персонального обмена согласно протоколу от 3 августа 1932 г. – Там же. Л. 243–244.

1125

См. решение «Вопрос НКИД» от 10.09.1932.

1126

Сообщение ТАСС//Известия. 9.9.1933.

1127

Henryk Cimek. Komuniści, Polska, Stalin. Białystok. 1988. S.113.

1128

См. решение «Об увеличении наших закупок в Литве» от 1.7.1932.

1129

Записка Н.Н. Крестинского Л.М. Кагановичу, 21.7.1932. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 7. П. 55. Д. 5. Л. 81-81а.

1130

Письмо Н.Я. Райвида и Г.Я. Бежанова М.А. Карскому, 17.7.1932. – Там же. Ф. 0151. Оп. 21. П. 45. Д. 5. Л. 69.

1131

См. решение «О продлении торгового договора с Латвией» от 23.4.1932.

1132

Записка Н.Н. Крестинского Л.М. Кагановичу. 7.8.1932. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 7. П. 55. Д. 5. Л. 85.

1133

Состав советской делегации по заключению торгового договора с Латвией. – РГАЭ. Ф. 413. Оп. 13. Д. 1304. Л. 191.

1134

Письмо Н.Я. Райвида И.М. Морштыну, 28.7.1932. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 7. П. 56. Д. 20. Л. 89.

1135

Письмо Н.Н. Крестинского И.М. Морштыну, 15.8.1932. – Там же. Л. 97–98.

1136

Письмо И.М. Морштына Н.Н. Крестинскому, 18.8.1932. – Там же. Ф. 0150. Оп. 26. П. 59. Д. 16. Л. 87.

1137

Протокол № 112 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 16.8.1932, п. 18, приложение «Об имплане 1932 г.». – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 13. Л. 59, 69.

1138

См. решение «О заключении нового торгового соглашения с Латвией» от 16.9.1932.

1139

Протокол № 119 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 16.10.1932, п. 44/17 «Об отпуске средств из резервного фонда СНК СССР» (опросом от 19.10.1932). – РГАСПИ, Ф. 17. Оп. 3. Д. 903. Л. 11.

1140

См. решение «О Румынии» от 28.6.1932.

1141

Телеграмма М.М. Литвинова в НКИД СССР, 16.7.1932//ДВП СССР. Т.ХV. С. 405–406

1142

Телеграмма М.М. Литвинова в НКИД СССР, 16.7.1932//Там же. С.410.

1143

Телеграмма В.С. Довгалевского в НКИД СССР, 10.8.1932 – ДВП СССР. Т.ХV. С. 462–463.

1144

Письмо В.С. Довгалевского М.М. Литвинову, 20.8.1932 – Там же. С.483

1145

См. решение «Телеграмма т. Литвинова» от 4.10.1932.

1146

Телеграмма В.С.Довгалевского в НКИД СССР, 10.8.1932//ДВП СССР. T.XV. С. 462–463.

1147

[Изложение телеграммы М.М. Литвинова В.С. Довгалевскому, 20.8.1932]. – Там же. С.791.

1148

Formule remise à M.Dovgalevski a titre de suggestion officieuse, 23.8.(1932]. – АВП РФ. Ф. 0125. П. 11. Оп. 14. Д. 4. Л. 80.

1149

Redaction du protocole final convenue entre M. Léger et M.Dovgalevski, 29.8.1932. – Там же. Л. 81.

1150

См.: Телеграмма М.И. Розенберга M.M. Литвинову, 2.9.1932//ДВП СССР. T.XV.С.503.

1151

Телеграмма М.И. Розенберга M М. Литвинову, 6.9.1932//ДВП СССР. Т.ХV. С. 513–514.

1152

См. решение «Телеграмма т. Литвинова» от 4.10.1932.

1153

См. решения «О задолженности НКПС» от 13.4.1932, «О задолженности НКПС» от 12.5.1932.

1154

Постановление № 198 Коллегии НКВТ о работе В/О «Внешторгтранс» (утверждено Ш.З. Элиавой 20.7.1933). – РГАЭ. Ф. 413. Оп. 13. Д. 490. Л. 137.

1155

Протокол заседания Секретариата ЦК ВКП(б) от 15.7.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 114. Д. 307. Л. 10; Записка Центрального управления по международным делам НКПС в ЦК ВКП(б), 11.7.1932. – Там же. Л. 82, 82об., 83, 85.

1156

См. решения «О заключении нового торгового соглашения с Латвией» от 16.9.1932; «О торговых переговорах с Латвией» от 23.5.1933 и 3.7.1933; «О мемельском лесном договоре» от 31.7.1933.

1157

Письмо Б.С. Стомонякова А.И.Свидерскому, 15.9.1932. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 7. П. 56. Д. 20. Л. 102.

1158

См. решение «О торговых переговорах с Латвией» от 16.8.1932.

1159

Письмо Б.С. Стомонякова А.И. Свидерскому, 5.10.1932. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 7. П. 56. Д. 20. Л. 105.

1160

Записка Б.С. Стомонякова И.В. Сталину, 28.9.1932. – Там же. П. 55. Д. 5. Л. 95.

1161

См. решение «О продлении торгового договора с Латвией» от 23.4.1932.

1162

Запись беседы Б.С. Стомонякова с А. Бильманисом, 20.9.1932. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 7. П. 55. Д. 2. Л. 147.

1163

Записка Б.С. Стомонякова И.В. Сталину, 5.10.1932. – Там же. Д. 5. Л. 103–106.

1164

Записка Б.С. Стомонякова И.В. Сталину, 29.9.1932. – Там же. Л. 99.

1165

Запись беседы Б.С. Стомонякова с Э. Озолиньшем и А. Бильманисом, 3.11.1932. – Там же. Д. 2. Л. 203–204.

1166

Хозяйственное соглашение между СССР и Латвией. Проект. 5.11.1932. – РГАЭ. Ф. 413. Оп. 13. Д. 1304. Л. 209–210.

1167

Справка И.Д. Умрихина и Е.А. Труппа, 10.10.1932. – Там же. Д. 283. Л. 24-24об.

1168

Доклады А.И. Свидерского Б.С. Стомонякову, 11.10, 18.10, 8. 11, 18.11.1932. – АВП РФ. Ф. 0150. Оп. 26. П. 59. Д. 16. Л. 104, 105, 107, 110, 111, 113,121, 122.

1169

Доклад А.И. Свидерского Б.С. Стомонякову, 30.9.1932. – АВП РФ. Ф.0150. Оп.13. Д.283. Л. 101–102.

1170

Письмо Б.С. Стомонякова А.И. Свидерскому, 25.10.1932. – Там же. Ф. 09. Оп. 7. П. 56. Д. 20. Л. 117.

1171

Записка Б.С. Стомонякова И.В. Сталину, 15.10.1932. – Там же. П. 55. Д. 5. Л. 128–130.

1172

См. решение «О переговорах с Латвией» от 23.5.1933.

1173

Там же.

1174

См. решения «О Румынии» от 28.6.1932, «О Франции и Румынии» от 10.8.1932.

1175

Запись беседы М.М. Литвинова с С. Патеком, 13.9.1932//ДВП СССР. Т XV. С. 526–527.

1176

Там же.

1177

Телеграмма М.М. Литвинова в НКИД СССР, Берлин, 17.9.1932 («немедленно»)//Там же. С. 539–540.

1178

Записка Б.С. Стомонякова И.В. Сталину, 28.9.1932 («в. срочно»). – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 7. П. 35. Д. 5. Л. 97–98.

1179

Телеграмма М.И. Розенберга в НКИД СССР, 29.9.1932//ДВП СССР. T.XV. С.546.

1180

Телеграмма М.М. Литвинова в НКИД СССР, 1.10.1932//Там же. С.550.

1181

Записка М.М. Литвинова И.В. Сталину «О переговорах с Румынией», 10.10.1932 (экземпляр Б.С. Стомонякова). – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 7. П. 55. Л. 184.

1182

См.: Dov B. Lingu. Romania and great powers, 1933–1940. Durham and L., 1989. P. 24–25; Nicolae Titulescu. Romania‘s foreign policy (1937). Bucureşti, 1994. P. 107–109.

1183

Записка М.М. Литвинова И.В. Сталину «О переговорах с Румынией», 10.10.1932. АВП РФ. Ф. 09. Оп. 7. П. 55. Л. 180.

1184

Телеграмма М.М. Литвинова И.В. Сталину, 3.10.1932//ДВП СССР. T.XV. С. 554–555; Записка М.М. Литвинова И.В. Сталину «О переговорах с Румынией», 10.10.1932. АВП РФ. Ф.09. Оп.7. П.55. Л. 180–181.

1185

Телеграмма М.М. Литвинова И.В. Сталину, 3.10.1932//ДВП СССР. T.XV. С. 554–555.

1186

Записка М.М. Литвинова И.В. Сталину «О переговорах с Румынией», 10.10.1932. АВП РФ. Ф.09. Оп.7. П.55. Л. 180–181.

1187

АВП РФ. Ф.09. Оп.7. П.55. Л. 176–176.

1188

Там же. Л. 176–177.

1189

Записка М.М. Литвинова И.В. Сталину «О переговорах с Францией и Румынией и о пактах ненападения», 28.10.1932. – АВП РФ. Ф.09. Оп.7. П.55. Л. 140–142.

1190

Communication de V.Dovgalevski à E.Herriot, 9.11.1932. – Там же. Ф. 0125. Оп. 14 П. 11. Д. 4. Л. 82.

1191

Письмо Б.С. Стомонякова М.М. Литвинову, Рига, 21.1.1932. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 22. Д. 65. Л. 79.

1192

Dov В. Lingu. Op.cit. Р.29.

1193

См. решение «О взаимоотношениях с Эстонией» от 4.5.1932; Письмо Б.С. Стомонякова Ф.Ф. Раскольникову, 2.11.1932. – АВП РФ. Ф. 0154. Оп. 25. П. 37. Д. 25. Л. 37: Письмо Б.С. Стомонякова Ф.Ф. Раскольникову, 21.11.1932. – Там же. Л. 39.

1194

См. решение «О заключении торгового соглашения с Латвией» от 16.9.1932.

1195

Записка А.П. Розенгольца И.В. Сталину и В.М. Молотову, 22.10.1932. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 7. П. 55. Д. 5. Л. 181.

1196

Записка Б.С. Стомонякова И.В. Сталину, В.М. Молотову и А.П. Розенголыгу, 29.10.1932. – Там же. Л. 143.

1197

Постановление № 151 НКВТ СССР от 3.6.1932 «О методах работы «Техноэкспорта»; Протокол совещания у замнаркомвнешторга М.И. Фрумкина, от 26.5.1932. – РГАЭ. Ф. 413. Оп. 13. Д. 258. Л. 9, 13.

1198

Письмо Б.С. Стомонякова Ф.Ф. Раскольникову, 2.11.1932. – АВП РФ. Ф. 0154. Оп. 25. П. 37. Д. 25. Л. 37.

1199

См. решение «О приезде финских промышленников» от 8.2.1932.

1200

UMArk. Fb 58. В 1 Neuvostoliitto. 31.10.1932.

1201

Выписка из доклада поверенного в делах Н.Г. Позднякова Б.С. Стомонякову, 1932. – АВП РФ. Ф. 0135. Оп. 15. П. 131. Д. 9. Л. 3.

1202

Доклад Н.Г. Позднякова Б.С. Стомонякову, 6.12.1932. – Там же. Д. 1. Л. 118.

1203

Протокол совещания при экономической части НКИД по вопросу о торговом договоре с Финляндией от 19.11.1932. – АВП РФ. Ф.0135. Оп.15. П.131. Д.1 Л. 7.

1204

Там же. Л. 6.

1205

Доклад Н.П. Позднякова Н.Я. Райвиду, 2.12.1932. – Там же. Ф. 0135. Оп. 15. П. 131. Д. 1. Л. 130.

1206

Доклад Н.П. Позднякова Б.С. Стомонякову, 27.12.1932. – Там же. Л. 127.

1207

См. решение «Об отношениях с Эстонией» от 30.10.1932.

1208

См. решение «О заключении нового торгового соглашения с Латвией» от 16.9.1932.

1209

Письмо Б.С. Стомонякова Ф.Ф. Раскольникову, 21.11.1932. – АВП РФ. Ф. 0154. Оп. 25. П. 37. Д. 25. Л. 39.

1210

Письмо Б.С. Стомонякова Ф.Ф. Раскольникову, 11.12.1932. – Там же. Л. 45.

1211

Постановление № 198 Коллегии НКВТ о работе В/О «Внешторггранс». Утверждено 20.7.1933. – РГАЭ. Ф. 413. Оп. 13. Д. 490. Л. 137.

1212

См. решение «О Польше» от 1.6.1932.

1213

Письмо В.А. Антонова-Овсеенко Б.С. Стомонякову, 28.2.1933. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 17. П. 164. Д. 3. Л. 31–30.

1214

Письмо Б.С. Стомонякова В.А. Антонову-Овсеенко, 5.3.1933. – Там же. Д. 2. Л. 25.

1215

Запись беседы М.М. Литвинова с Ю. Лукасевичем, 19.4.1933. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 17. П. 164. Д. 3. Л. 291.

1216

Raport W. Harlanda do Szefu Oddział. II Sztabu Głównego, 11.5.1933. – AAN. Attache wojskowi w Moskwie. T.94. S. 131; List J. Łukasiewicza do T. Schaetzla, 4.5.1933. – Ibid. MSZ. T.6748. S.53.

1217

Письмо Б.С. Стомонякова В.А. Антонову-Овсеенко, 19.4.1933. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 17. П. 164. Д. 2. Л. 47 (часть документа (п. 1–6) опубликована в: ДВП СССР. Т.XVI. С. 252–253).

1218

Дневник полпреда СССР в Польше В.А. Антонова-Овсеенко, 11.3.1933. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 17. П. 164. Д. 5. Л. 183.

1219

Письмо Б.С. Стомонякова В.А. Антонову-Овсеенко, 19.4.1933. АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 17. П. 164. Д. 5 Л. 47.

1220

Письмо Б.С. Стомонякова В.А. Антонову-Овсеенко, 19.4.1933. Там же. Л. 45.

1221

См. решение «О торгпреде в Польше» от 10.4.1933 (раздел 5).

1222

Протокол № 136 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 23.4.1933, п. 44/20 «О поездке в Польшу торговой делегации» (опросом от 15.4.1933). – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 921. Л. 13.

1223

Alexander Barmin. One who survived. N.Y., 1945 (Цит. по: А.Г. Бармин. Соколы Троцкого. М., 1997. С. 244–245.

1224

А. Бармин. Советские хозяйственники в Польше//Внешняя торговля. 1933. № 10. С. 2–3.

1225

Kurier Polski. 10.5.1933 (Цит. по: ДиМП. T.V1. С.41).

1226

Gazeta Polska. 14.5.1933 (Цит. по: ДиМП. TVI. С.42).

1227

См. решение «О торговом договоре с Польшей» от 31.7.1933.

1228

Memorandum by Kimens, Warsaw, 22.5.1933. – PRO. FO/371/17229/N4006.

1229

См.: Записка М.М. Литвинова Л.М. Кагановичу (копии В.М. Молотову, К.Е. Ворошилову), 5.10.1933. – АВП РФ. Ф. 05. Оп. 13. П. 94. Д. 72. Л. 46.

1230

Доклад А.И. Егорова К.Е. Ворошилову, 21.2.1935 (с приложениями). – РГВА. Ф. 31863. Оп. 2. Д. 426. Л. 4–8; Записка Снегова В.М. Гиттису, 13.7.1935. – Там же. Л. 14.

1231

Телеграмма А.Я. Аросева в НКИД СССР, 7.3.1933//ДВП СССР. Т. XVI. С. 150–151; Записка М.М. Литвинова И.В. Сталину «К шифровке Аросева», 9.3.1933. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 8. П. 33. Д. 97. Л. 7–8.

1232

Посетители//ИА. 1995. № 2. С.175.

1233

Rautatiehallitus S.N.T.L: N Kulkulaitosten Kansankomissariaatin kansainvälisten asiain keskushallitukselle 12.4.1933 – KA. Rautatiehallitus. Fb 570.

1234

Протокол № 152 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 20.1.1934, п. 101/82 «О созыве очередного Х-го съезда по делам Советско-Польского прямого сообщения (опросом от 1.1.1934). – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 937. Л. 24.

1235

См. решение «О заключении нового торгового соглашения с Латвией», от 16.9.1932.

1236

А.Н. Позднышев. Описательный отчет торгового представительства СССР в Латвии за 1932 г. – РГАЭ. Ф. 413. Оп. 13. Д. 289. Л. 141, 144.

1237

Ответная нота Латвийского правительства от 20.2.1933. – Там же. Д. 530. Л. 14.

1238

См.: Письмо Б.С. Стомонякова А.И. Свидерскому, 13.2.1933. – АВП РФ. Ф. 0150. Оп. 28. П. 60. Д. 2. Л. 21–20.

1239

Письмо Б.С. Стомонякова А.И. Свидерскому, 13.2.1933. – Там же. Д. 2. Л. 20.

1240

А.И. Свидерский Б.С. Стомонякову, 15.2.1933. – Там же. Д. 3. Л. 7, 38, 68.

1241

Записка Б.С. Стомонякова И.В. Сталину, 8.6.1933. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 84. Л. 44–45.

1242

Записка М.М. Литвинова И.В. Сталину (копия В.М. Молотову), 23.5.1933. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 8. П. 31. Д. 69. Л. 179.

1243

Посетители//ИА. 1995. № 2.

1244

Запись беседы Б.С. Стомонякова с А. Бильманисом, 26.5.1933. – АВП РФ. Ф. 0150. Оп. 28. П. 60. Д. 5. Л. 76.

1245

Записка Б.С. Стомонякова И.В. Сталину, 8.6.1933. – Там же. Ф. 010. Оп. 8. П. 31. Д. 69. Л. 21–22.

1246

Доклад И.М. Морштына Б.С. Стомонякову, 20.6.1933. – Там же. Д. 3. Л. 117–116.

1247

См. решение «О переговорах с Латвией» от 23.5.1933.

1248

Письмо Б.С. Стомонякова М.А.Карскому, 13.2.1933. – АВП РФ. Ф. 0151. Оп. 23. П. 46. Д. 2. Л. 17.

1249

Проект письма Б.С. Стомонякова М.А.Карскому, 23.2.1933. – АВП РФ. Ф. 0151. Оп. 23. П. 46. Д. 2. Л. 20; Письмо Б.С. Стомонякова М.А.Карскому, 23.2.1933. – Там же. Л. 22.

1250

Доклад М.А. Карского Б.С. Стомонякову, 26.2.1933. – Там же. Д. 3. Л. 21.

1251

Доклад М.А. Карского Б.С. Стомонякову, 7.3.1933. – Там же. Л. 26–27.

1252

Письмо М.А. Карского Г.Я.Сокольникову, 23.4.1933. – Там же. Л. 80–81.

1253

Письмо Б.С. Стомонякова М.А. Карскому, 7.5.1933. – Там же. Д. 2. Л. 54–55.

1254

Записка Н.Н. Крестинского И.В. Сталину (копия В.М. Молотову), 26.6.1933. – ABП РФ. Ф. 010. Оп. 8. П. 31. Д. 69. Л. 28.

1255

H. Dirksen to Auswärtiges Amt, Moscow, 5.6.1933. – DGFP. Ser.C. Vol.I. P.522.

1256

«Летувос айдас», 13.1.1934. – РГАЭ. Ф. 413. Оп. 13. Д. 1309. Л. 50–51.

1257

Запись беседы Б.С. Стомонякова с Ю. Балтрушайтисом, 2.7.1933. – АВП РФ. Ф. 0151. Оп. 23. П. 46. Д. 5. Л. 72.

1258

Записка И.А. Пятницкого И.В. Сталину, 1.7.1933 («в. срочно»)//Н.П. Комолова (отв. ред). Коминтерн против фашизма: Документы. М., 1999. С.302.

1259

Там же.

1260

Политкалендарь важнейших событий по Литве, октябрь 1933 г. – АВП РФ. Ф. 0151. Оп. 23. П. 47. Д. 8. Л. 27.

1261

Там же. П. 46. Д. 6. Л. 148–146.

1262

См.: Письмо Н.Н. Крестинского Л.М. Хинчуку, 26.6.1933. – АВП РФ. Ф. 082. Оп. 16. П. 71. Д. 1. Л. 265–267.

1263

Записка Б.С. Стомонякова И.В. Сталину (копия В.М. Молотову), 8.7.1933. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 8. П. 31. Д. 69. Л. 32–33.

1264

Письмо Н.Н. Крестинского А.П. Розенгольцу (лично), 14.7.1933. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 8. П. 31. Д. 69. Л. 371

1265

Доклад И.М. Морштына Н.Н. Крестинскому, 31.7.1933. – Там же. Д. 3. Л. 138–139.

1266

Письмо Б.С. Стомонякова С.И. Бродовскому, 9.1 1.1933. – Там же. Д. 2. Л. 128.

1267

Письмо Б.С. Стомонякова С.И. Бродовскому, 7.12.1933. – Там же. Л. 141.

1268

Odpis listy J. Haneckiego do Ministra [spraw zagranicznych], 20.5.1924. – AAN. MSZ. T.6784. K. 1-lv.

1269

List J. Łukasiewicza do T. Schaetzla, 4.4.1933. – Ibid. T.6784a. S. 31

1270

Pismo J. Łukasiewicza do MSZ, 28.6.1933. – Ibid. S. 61.

1271

Janusz Cisek. Kalendarium działałności J. Piłsudskiego. Użupełnienia do «Kroniki życia J. Piłsudskiego 1867–1935». N.Y., 1992. S.329.

1272

Pismo J. Łukasiewicza do MSZ, 11.9.1933. – AAN. MSZ. T.6784a. S.4–6.

1273

См. решение «О воздушных линиях Варшава – Москва и Париж – Москва» от 29.9.1933.

1274

Gazeta Polska. 22.7.1933. (Цит. по: ДиМП. Т.VI. С.70).

1275

Доклад БМИ ЦК ВКП(б) «Польско-советское сближение «По Польше» (№ 4) 26.7.1933. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 7. П. 24. Д. 12. Л. 71,81.

1276

Доклад М.А. Карского Б.С. Стомонякову, 9.7.1933. – АВП РФ. Ф. 0151. Оп. 23. П. 46. Д. 3. Л. 136.

1277

Доклад А.В. Фехнера Б.С. Стомонякову, 29.11.1933. – АВП РФ. Ф. 0151. Оп. 23. П. 46. Д. 3. Л. 242.

1278

Доклад М.А. Карского Б.С. Стомонякову, 30.7.1933. – Там же. Л. 171.

1279

Доклад А.В. Фехнера Б.С. Стомонякову. 9.9.1933, – Там же. Л. 209–210.

1280

Записка Б.С. Стомонякова членам Коллегии НКИД (копии А.П. Розенгольцу Ш.М. Дволайцкому), [ранее 2.1.1933]. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 21. Д. 64. Л. 123.

1281

См.: Записка М.М. Литвинова [И.В. Сталину(?)], 13.5.1934 – АВП РФ. Ф. 05. Оп. 14 П. 99. Д. 61. Л. 70.

1282

Письмо Н.Н. Крестинского В.А. Антонову-Овсеенко, 4.8.1933. – АВП РФ. Ф. 012. Оп. 17. П. 164. Д. 2. Л. 94–93.

1283

Записка Н.Я. Райвида в Коллегию НКИД, 29.7.1933. – АВП РФ. Ф. 012. Оп. 17. П. 164. Д. 1. Л. 93.

1284

См. вступительную статью к разделу 4.

1285

Письмо Б.С. Стомонякова В.А. Антонову-Овсеенко, 4.10.1933. – АВП РФ. Ф. 012; Оп. 17. П. 164. Д. 1. Л. 106.

1286

См.: Справка 1 Западного отдела НКИД «По польским вопросам», 1.2.1934. – Там же. Оп. 18. П. 167а. Д. 1. Л. 60; Письмо Б.С. Стомонякова В.А. Антонову-Овсеенко 19.12.1933. – Там же. Оп. 17. П. 164. Д. 1. Л. 130; Записка М.М. Литвинова [И.В. Сталину(?)] 13.5.1934.

1287

Записка М.М. Литвинова [И.В. Сталину (?)], 13.5.1934.

1288

Записка М.М. Литвинова Л.М. Кагановичу, 21.9.1933. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 8. П. 31. Д. 69. Л. 83.

1289

См., например: Письмо Б.С. Стомонякова К.Е. Ворошилову, 14.11.1933. – Там же. Л. 84.

1290

См. решение «О полете польской эскадрильи в Москву» от 29.9.1933.

1291

См.: В.И. Фокин. Международный культурный обмен и СССР в 20-30-е годы. СПб., 1999.

1292

Соглашение об организации обменных выставок, Варшава, 14.2.1933//ДиМП. Т.6. С. 19–20.

1293

Письмо Б.С. Стомонякова Л.М. Кагановичу, 22.3.1933. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 17. П. 167. Д. 27. Л. 133.

1294

List J. Łukasiewicza do Т. Schaetzla, 4.4.1933. – AAN. MSZ. T.6784a. S.31; Программ культурной работы по линии ВОКСа в Польше, [Варшава, не позднее 21.7.1933]. – ГАРФ. Ф. 374. Оп. 28с. Д. 4092. Л. 210.

1295

См. вступительную статью к разделу 3.

1296

Pismo J. Łukasiewicza do MSZ, 2.8.1933. – AAN. MSZ. T.6784a. S.87.

1297

Письмо Б.Н. Николаева Н.Я. Райвиду, Варшава, 12.8.1933. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 17. П. 167. Д. 27. Л. 97; Письмо Л.Я. Гайкиса Б.Н. Николаеву, 19.8.1933. – Там же. Л. 86.

1298

См. Посетители//ИА. 1995. № 2. С. 187.

1299

Письмо Е. Лернер Хавинсону, 20.8.1933. – ГАРФ. Ф. 374. Оп. 28с. Д. 4092. Л. 205.

1300

List J. Łukasiewicza do T. Schaetzla, 19.9.1933. – AAN. MSZ. T.6748. S. 103–105.

1301

List J. Łukasiewicza do T. Schaetzla, 27.9.1933. – Ibid. S. 110–112.

1302

Kaziemierz Małak. Polsko-radziecki stosunki kulturalne w okresie międzywojennym. Warszawa, 1991. S.239.

1303

List J. Łukasiewicza do T. Schaetzla, 11.11.1933. – AAN. MSZ. T.6748. S.129.

1304

Pismo J. Łukasiewicza do MSZ, 26.7.1933. – Ibid. S.80.

1305

Протокол № 151 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 20.12.1933, п. 66/41 – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 15. Л. 153.

1306

См. решения «Об издании журнала в Риге» от 27.4.1930 и «О Латвии» от 23.12.1931.

1307

См. решение «О Латвии» от 14.10.1933.

1308

Служебная записка М.А.Карского А.В.Сабанину, 14.5.1929. – АВП РФ. Ф. 0122 Оп. 13. П. 145. Д. 9. Л. 114.

1309

Письмо М.М. Литвинова и А.В.Сабанина К.Е.Ворошилову, [между 22.5. и 24.5.1929] – Там же. Л. 117; Докладная записка Н.П. Колчановского и Гендельмана в Коллеги» НКИД, 26.8.1929. – Там же. Л. 119.

1310

Stosunek Polski do państw obcych (załącznik do pisma Oddziału III Sztabu Generałnegо 30.5.1928). – AAN. Sztab Główny. T.618/20. S.7.

1311

Записка Н.Я. Райвида в Коллегию НКИД, 29.7.1933. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 17. П. 164. Д. 1. Л. 95–94.

1312

Письмо Л. Э.Березова и Л. Я.Гайкиса Б.Д. Подольскому, 19.8.1933. – Там же. П. 165. Д. 8 Л. 25.

1313

Запись беседы М.М. Литвинова с Ю.Лукасевичем, 5.9.1933. – Там же. П. 164. Д. 4. Л. 151.

1314

Записка М.М. Литвинова Л.М. Кагановичу, 21.9.1933 (экземпляр М.Н. Тухачевского) – РГВА. Ф. 37977. Оп. 3. Д. 658. Л. 72–73.

1315

List J. Łukasiewicza do T. Schaetzla, 27.9.1933. – AAN. MSZ. T.6748. S. 114.

1316

См. решение «О переговорах с поляками об авиалинии» от 1.11.1933.

1317

Запись беседы Б.С. Стомонякова с Ю. Лукасевичем, 3.10.1934. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 17. П. 164. Д. 4. Л. 126.

1318

Запись беседы Б.С. Стомонякова с Ю. Лукасевичем, 3.10.1934. – Там же. Л. 127.

1319

Письмо В.А. Антонова-Овсеенко Б.С. Стомонякову, 4.11.1933. – Там же. Д. 2. Л. 123.

1320

Запись Б.С. Стомоняковым разговоров на приеме в польской миссии, 12.11.1933 – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 17. П. 164. Д. 4. Л. 72. См. также: Kaziemierz Małak. Op.cit. S.252.

1321

Gazeta Polska. 19.11.1933.

1322

См. решения «О воздушных линиях Варшава – Москва и Варшава – Париж от 29.9.1933; «О переговорах с поляками об авиалинии» от 1.11.1933; «О воздушной линии Краков – Харьков» от 15.11.1933.

1323

См. решения «О соглашении с финнами и шведами по лесоэкспорту» от 20.1. и от 20.2.1931.

1324

Codziena Gazeta Handlowa, 30.11.1933. (Цит. по: ДИМП. T.VI. С. 120–121.)

1325

См. решение «Вопрос т. Пятницкого» от 29.9.1933.

1326

Доклад С.И. Бродовского В.П. Потемкину, 18.5.1937. – АВП РФ. Ф. 150. Оп. 34. П. 71. Д. 4. Л. 25.

1327

Дневник полпреда СССР в Польше В.А. Антонова-Овсеенко, 7 и 10.7.1933. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 17. П. 164. Д. 5. Л. 70, 74.

1328

Дневник временного поверенного в делах СССР в Польше, 17.8.1933 – Там же. Д. 2. Л. 350.

1329

Дневник временного поверенного в делах СССР в Польше, 20.9.1933 – Там же. Л. 337.

1330

Письмо Б.С. Стомонякова В.А. Антонову-Овсеенко, 4.10.1933. – АВП РФ. Ф. 012. Оп. 17. П. 164. Д. 2. Л. 12.

1331

См. вступительную статью к разделу 4.

1332

Из телеграммы В.А. Антонова-Овсеенко Б.С. Стомонякову, 16.10.1933//ДВП CCCР. T.XIV. С.870.

1333

Письмо Б.С. Стомонякова В.А. Антонову-Овсеенко, 22.10.1933. —АВП РФ. Ф. 012. Оп. 17. П. 164. Д. 2. Л 124–125.

1334

См. решения «О полете польской эскадрильи в Москву» от 29.9.1933, «О воздушно: линии Краков – Харьков» от 15.11.1933.

1335

Протокол № 160 заседания Секретариата ЦК ВКП(б) от 5.10.1933, п. 2 г. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 114. Д. 333. Л. 1.

1336

Письмо В.А. Антонова-Овсеенко Б.С. Стомонякову, 30.10.1933 (№ 410). – ABП РФ. Ф. 0122. Оп. 17. П. 164. Д. 3. Л. 257; Письмо В.А.Антонова-Овсеенко Б.С. Стомоняков, 30.10.1933 (№ 411). – Там же. Л. 263.

1337

Письмо В.А. Антонова-Овсеенко Б.С. Стомонякову, 27.11.1933. – Там же. Л. 307.

1338

Приложение к п. 76/56 (ОП) протокола № 148 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 23.10.1993. Текст ноты Польши. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 15. Л. 128.

1339

Письмо Б.С. Стомонякова В.А. Антонову-Овсеенко, 4.10.1933. – АВП РФ. Ф. 012.Оп. 17. П. 164. Д. 2. Л. 113.

1340

Нота В.А. Антонова-Овсеенко Ю. Беку, 23.10.1933//ДИМП. Т.VI. С. 95–96.

1341

Письмо Б.С. Стомонякова В.А. Антонову-Овсеенко, 4.11.1933. – АВП РФ. Ф. 012.Оп. 17. П. 164. Д. 2. Л. 124.

1342

См. вступительную статью к разделу 3.

1343

АВП РФ. Ф. 012. Оп. 17. П. 164. Д. 2. Л. 122. 122

1344

Доклад А.И. Егорова К.Е. Ворошилову, 23.10.1933 (с резолюцией М.Н. Тухачевского) – РГВА. Ф. 37977. Оп. 3. Д. 658. Л. 71; [Телефонограмма Обысова], 4.11.1933. – АВП РФ. Ф. 012. Оп. 17. П. 164. Д. 2. Л. 70.

1345

Запись беседы В.А. Антонова-Овсеенко с Ю. Лукасевичем 7.12., 13.12.1933. – Там же Ф. 0122. Оп. 17. П. 164. Д. 4. Л. 42.

1346

List J. Łukasiewicza do T. Schaetzla, 30.10.1933. – AAN. MSZ. T. 6748a. S. 143–144.

1347

Запись беседы Б.С. Стомонякова в Ю. Лукасевичем, 28.10.1933. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 17. П. 164. Д. 4. Л. 97–99.

1348

List J. Łukasiewicza do T. Schaetzla, 30.10.1933. – AAN. MSZ. T.6748a. S.142.

1349

Запись беседы Б.С. Стомонякова с Ю. Лукасевичем, 25.10.1933. —АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 17. П. 164. Д. 4 Л. 122.

1350

Запись беседы Б.С. Стомонякова с Ю. Лукасевичем, 16.11.1933 (копии Сталину Молотову, Ворошилову). – Там же. Л. 21.

1351

Запись разговора Б.Д. Подольского с Шлиппе, 12.11.1933. – Ф. 0122. Оп. 17. П. 164. Д. 4. Л. 297.

1352

List J. Łukasiewicza do T. Schaetzla, 30.10.1933. S. 144.

1353

Временный договор между Российской Социалистической Федеративной Советской Республикой и Чехословацкой Республикой//ДВП СССР. Т.V. С.444.

1354

Протокол № 29 (особый № 28) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 14.6.1928 п. 4. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 6. Л. 103.

1355

Записка С.С. Александровского Н.И. Ежову, 31.3.1936. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 11. П. 77. Д. 118. Л. 31. См. также вступительную статью (примечание 169).

1356

Подсчитано по: Внешняя торговля СССР за 1918–1940 гг. Статистический обзор М., 1960. С.27.

1357

См. решения «О чехах» от 23.12.1931, «О Чехо-Словакии» от 28.1.1932.

1358

Письмо Д.Г. Штерна А.Я. Аросеву, 27.03.1932. – АВП РФ. Ф. 0138. Оп. 13. П. 120 Д. 2 Л. 26.

1359

Письмо М.М. Литвинова и Б.Д. Розенблюма А.Я. Аросеву. – АВП РФ. Ф. 05. Оп. 12 П. 87. Д. 82. Л. 13–15.

1360

Телеграммы А.Я. Аросева и Ф.Ф. Килевица в НКИД (копии в НКВТ), 16.01.1933//ДВП СССР. Т.ХVI. С.540.

1361

См. решение «О Румынии» от 28.3.1929, «Телеграмма т. Литвинова от 4.10.1932.

1362

Письмо Н.Н. Крестинского С.С. Александровскому, 7.8.1933. – АВП РФ. Ф. 010 Оп. 33. П. 97. Д. 37. Л. 109; Письмо М.С. Шапиро А.Ф. Ильину-Женевскому, 25.2.1934 – Там же. Ф. 0138. Оп. 15. П. 122. Д. 4. Л. 22.

1363

Письмо Г.Я. Сокольникова, Б.Д. Розенблюма С.С. Александровскому, 27.10.1933 (№ 23932). – Там же. Ф. 05. Оп. 13. П. 94. Д. 72. Л 125; Письмо Г.Я. Сокольникова, Б.Д. Розенблюма С.С. Александровскому, 27.10.1933 (№ 23933). – Там же. Л. 132.

1364

Vl. Smetana – MZV, 4.8.1933. – AMZV. PZ. Moskva. 94413/33. S. 1–2.

1365

Письмо Ф.Ф. Килевица в МИД ЧСР, 18.10.1933//ДиМЧ. Т.2. С. 557–559.

1366

Письмо Н.Н. Крестинского С.С. Александровскому, 17.11.1934. – АВП РФ. Ф. 05. Оп. 13. П. 94. Д. 72. Л. 66.

1367

Посетители//ИА. 1995. № 2. С. 194.

1368

Письмо Н.Н. Крестинского С. С. Александровскому, 17.11.1934. – АВП РФ. Ф. 05. Оп. 13. П. 94. Д. 72. Л. 66.

1369

Сообщение секции национальной экономики МИД ЧСР Э. Бенешу, 6.8.1931. – Там же. С.477.

1370

Запись беседы С.С. Александровского с Благошем, 18.11.1934. – АВП РФ. Ф. 05. Оп. 13. П. 94. Д. 72. Л. 79.

1371

Письмо С.С.Александровского Н.Н.Крестинскому, 28.01.1934. – АВП РФ. Ф. 010 Оп. 9. П. 46. Д. 167. Л. 15–17; Письмо С.С.Александровского Н. Н. Крестинскому, 5.7.1934 – Там же. Л. 51.

1372

Запись беседы С.С.Александровского с Э.Бенешем, 7.2.1934//ДВП СССР. Т.ХVII. С. 120; Запись беседы С.С. Александровского с Э. Бенешем, 9.4.1934. – АВП РФ. Ф. 05 Оп. 14. П. 102. Д. 102. Л. 75.

1373

Письмо С.С. Александровского Н.Н. Крестинскому, 27.5.1934. – Там же. Ф. 0138. Оп. 15. П. 122. Д. 2. Л. 331–330.

1374

См. Запись беседы С.С. Александровского с Э. Бенешем, 13.1.1934. – Там же Л. 67; Письмо С.С.Александровского Н.Н.Крестинскому 15.2.1934. – Там же. Л. 128.

1375

См. решение «О торговых переговорах с Чехо-Словакией» от 29.6.1934.

1376

См. решение «О переговорах с поляками об авиалинии» от 1.11.1933.

1377

Запись Б.С. Стомоняковым разговоров на приеме в польской миссии, 12.11.1933. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 17. П. 164. Д. 4. Л. 72.

1378

См. решение «О польской выставке живописи» от 29.9.1933.

1379

См. вступительную статью к разделу 3.

1380

См. решение «О воздушной линии Москва – Варшава» от 19.1.1934.

1381

См. решение «О Совпольторге» от 26.7.1932.

1382

Сообщение экономического бюллетеня МИД Польши, 1.12.1934//ДИМП. Т.6. С. 236–237.

1383

Письмо Б.Д. Подольского М.М. Литвинову, 10.9.1933. – АВП РФ. Ф. 05. Оп. 13. П. 93. Д. 49. Л. 112.

1384

Там же. Л. 113.

1385

См. решение «О торговом договоре с Польшей» от 31.7.1933.

1386

Запись беседы Ш.М. Дволайцкого с. А. Жмигродским, 1.12.1933. – АВП РФ. Ф. 0122 Оп. 17. П. 164. Д. 4. Л. 54–55; Запись беседы В.А. Антонова-Овсеенко с Ю. Лукасевичем 7.12. 1933. – Там же. Л. 42.

1387

Письмо Л.Э. Березова и Л.Я. Гайкиса Б.Д. Подольскому, 19.8.1933. – Там же. П. 165. Д. 8. Л. 25.

1388

Рismo H. Sokolnickiego do MSZ, 30.12.1933//St. Lopatniuk. Op.cit. S.481–482.

1389

Pismo J. Łukasiewicza do MSZ, 30.1.1934//Ibid. S.485–487.

1390

Доклад А.И. Антипова Б.С. Стомонякову, 13.11.1933. – АВП РФ. Ф. 0154. Оп. 26. П. 37. Д. 3. Л. 74.

1391

Дневник Я.Ю. Клявина, 28.11.1933. – Там же. Д. 5. Л. 232.

1392

См. решение «О торговых переговорах с Латвией» от 3.7.1933.

1393

Дневник Я.Ю. Клявина, 16.12.1933. – АВП РФ. Ф. 0154. Оп. 26. П. 37. Д. 5. Л. 266.

1394

Примечание//ДВП. T.XVI. С.78.

1395

Текст решения Политбюро опубликован в ДВП СССР. Т.XVI. С. 876–877.

1396

См.: William E. Scott. Alliance against Hitler: The origins of the Franco-Soviet pact Durham, 1962, etc.

1397

Телеграмма М.М. Литвинова в НКИД СССР, 31.10.1933//ДВП СССР. T.XVI. С.595.

1398

Телеграмма Н.Н. Крестинского В.С. Довгалевскому, 29.11.1933//Там же. С.695.

1399

Протокол № 151 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 20.12.1933. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 15. Л. 156.

1400

Conversations politiques franco-russes. Note du Départemen, 4.1.1934.//DDF. 1-еr sèr. T.V. P.404.

1401

См. J. Paul-Boncour. Entre deux guerres. T.l. P., 1946. P.362; Mauruce Vаïsse. Sécurité d’abord: La politique français en matierre désarmament. P., 1981. P.524; Телеграмма В.С. Довгалевского в НКИД СССР, 1.12.1933//ДВП СССР. T.XVI. С. 696–697; J. Paul-Boncour à Ch. Alphand, 15.12.1933//DDF. 1-er sèr. T.V. P.273.

1402

См. решения «О Румынии» от 1.6.1934; «Телеграмма т. Литвинова» от 3.6.1934 г. «О Румынии и Чехо-Словакии» от 8.6.1934

1403

Телеграмма В.С. Довгалевского в НКИД СССР, 29.12.1933//ДВП СССР. T.XV С. 772–773.

1404

Телеграмма В.С. Довгалевского в НКИД СССР, 29.12.1933. С.773.

1405

См. решение «О Прибалтике» от 17.1.1934.

1406

См.: Телеграмма М.И. Розенберга в НКИД СССР, 28.4.1934//ДВП СССР. T.XVI С.310.

1407

Suzanne Champonnois. The Baltic states as an aspect of Franco-Soviet relations 1919–1934: A policy or several policies?//Studia Baltica Stockholmiensia. 1991. Vol.8. P.411.

1408

Conversation entre M. Barthou et M. Litvinov à Genève le 18 mai 1934. Projet de pact oriental. Compte rendu//DDF. 1-er sér. T.VI. P.497.

1409

Conversation entre M. Barthou et M. Litvinov à Genève le 18 mai 1934. Projet de pact oriental. Compte rendu//DDF. 1-er sér. T.VI. P.501.

1410

Schéma remis à M. Litvinov comme aide-mémoire de la conversation, 2.6.1934//Ibid. P.603.

1411

Телеграмма М.М. Литвинова в НКИД СССР, Женева, 6.6.1934//ДВП СССР T.XVI. С.375.

1412

Дневник М.М. Литвинова. Запись разговоров с Ю. Сельямаа, 28.7 и 29.7.1934. – АВП РФ. Ф. 0154. Оп. 27. П. 39. Д. 4. Л. 6.

1413

Запись беседы Б.С. Стомонякова с Ю. Лукасевичем, 19.12.1933. – АВП РФ. Ф. 05. Оп. 14. П. 99. Д. 61. Л. 5–6.

1414

Справка 1 Западного отдела НКИД «О советском номере польского литературного журнала “Вядомости литерацке”», 16.3.1935. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 19. П. 172. Д. 21. Л. 27.

1415

Письмо Л.Э. Березова и Е. Коница Я.Х. Давтяну, 19.3.1935. – Там же. Л. 28.

1416

Запись беседы М.М. Литвинова с Ю. Лукасевичем, 5.5.1935//ДВП СССР. Т.ХVIII. С.316.

1417

Протокол № 28 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 26.6.1935, п. 20. – РГАСПИ Ф. 17. Оп. 3. Д. 966. Л. 3.

1418

Kaziemierz Маłаk. Ор. cit. S.240–241; письмо Б.Н. Николаева Н.Н. Кулябко, 9.8.1935 – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 19. П. 172. Д. 21. Л. 74–79.

1419

См. решение «О переговорах с Латвией» от 23.5.1933; «О торговых переговорах с Латвией» от 3.7.1933; «О мемельском лесном договоре» от 31.7.1933; «О соглашении Эстонией» от 16.12.1933.

1420

Письмо Б.С. Стомонякова С.И. Бродовскому, 27.11.1933. – АВП РФ. Ф. 0150. Оп. 28. П. 60. Д. 2. Л. 138.

1421

Письмо Б.С. Стомонякова С.И. Бродовскому, 27.12.1933. – Там же. Л. 151.

1422

Отчетный доклад товарища Сталина о работе ЦК ВКП(б), 26.1.1934//XVII съезд Всесоюзной коммунистической партии (б): Стенографический отчет. М., 1934. С. 13.

1423

См. решение «О Франции» от 19.12.1933.

1424

См.: Доклад Б.Е. Штейна Б.С. Стомонякову, 28.12.1933. – АВП РФ. Ф. 010. Oп.8. П. 32. Д. 87. Л. 22; Запись беседы М.М. Литвинова с К. Тофером («Разговоры на приеме у М.М. Литвинова»), 21.12.1933. – Там же. Ф. 0154. Оп. 27. П. 39. Д. 5. Л. 4; UMArk. С.13. Varsovassa oleva lähetystön raportti. 2.10.1933.

1425

Выступление наркома по иностранным делам М.М. Литвинова на IV сессии ЦИК СССР 6-го созыва//ДВП СССР. T.XVI. С.789.

1426

Дневник Я.Ю. Клявина, 12.1.1934. – АВП РФ. Ф. 0154. Оп. 27. П. 39. Д. 8. Л. 16.

1427

Дневник А.И. Антипова, 27.1.1934. – Там же. Д. 9. Л. 13.

1428

См.: К. Радек. Германский империализм и фашизация Балтийских государств//Известия. 16.12, 17.12.1933; F.Cole to Secretary of State, Riga, desp., 25.1.1934. N/ SD:760N.00/47.

1429

Специально исследовал данную тему эстонский историк Яак Валге. Мы признательны ему за предоставленную им в наше распоряжение рукопись статьи «Государственный переворот в Эстонии 1934 г. и Советская Россия», подготовленную в рамках проекта Эстонского научного фонда, грант № 6079, научного проекта Нациоанльного архива Эстонии «Внутренняя политика Эстонской Республики в 1930-х гг.» и государственного целевого проекта министерства просвещения и науки Эстонской Республики № 0132703s05. (Перевод с эст. Т.Шор).

1430

Письмо Б.С. Стомонякова И.М. Морштыну и А.В. Фехнеру, 7.10.1933. – АВП РФ. Ф. 0150. Оп. 28. П. 60. Д. 4. Л. 71.

1431

Вопросник к письму в Ковно (составлен Г.Я. Бежановым), октябрь 1933 г. – Taм же. Ф. 0151. Оп. 23. П. 46. Д. 2. Л. 82.

1432

Письмо Б.С. Стомонякова М.А. Карскому. 27.1.1934. – Там же. Ф. 0151. Оп. 24. П. 48. Д. 2 Л. 4.

1433

Протокол № 152 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 20.1.1934. – РГАСПИ Ф. 17. Оп. 3. Д. 937. Л. 33.

1434

Письмо Б.С. Стомонякова М.А. Карскому. 27.1.1934. – АВП РФ. Ф. 0151. Оп. 24 П. 48. Д. 2. Л. 11.

1435

Письмо Б.С. Стомонякова И.М. Морштыну, 17.1.1934. – АВП РФ. Ф. 0150. Оп. 30. П. 62. Д. 2. Л. 7.

1436

См.: Karlis Ulmanis. Trimdā un cietumā. Dokumenti un materiāli. Ar induļa Roņa ievada eseju «Kārlis Ulmanis Latvijas brivvalsts likteņa stundās un vina Golgātas ceļš». Riga, 1994; Rein Marandi. Must-valge lipu all. Vabadussõjalaste liikumine Eestis 1929–1937. I. Legaalne period (1929–1934)/Acta Universitatis Stockholmiensis. Studia Baltica Stockholmiensia. Vol.6. 1991.

1437

Дневник финляндской референтуры за 21.12. и за 22.12.1933. (составлен С. Мирным) – АВП РФ. Ф. 0135. Оп. 16. П. 133. Д. 7. Л. 71, 73.

1438

Дневник Б.С. Стомонякова. Прием Ю. Балтрушайтиса, 19.12.1933. – АВП РФ. Ф. 0151. Оп. 23. П. 46. Д. 5. Л. 145–146; Письмо Б.С. Стомонякова М.А. Карскому, 27.12.1933. – Taм же. Д. 2. Л. 104.

1439

Материалы к письму в Ковно, октябрь 1933 г. – Там же Д. 2. Л. 82.

1440

Письмо Б.С. Стомонякова М.А. Карскому, 17.5.1933. – Там же. Л. 47–48.

1441

Письмо Б.С. Стомонякова М.А. Карскому, 17.3.1934. – Там же. Оп. 24. П. 48. Д. 2 Л. 31.

1442

О Гартмане (Хартманисе) см.: Rihards Treijs. Latvijas Ģenerāli. Armijas komandieri un štāba priekšnieki. 1918–1940. Rīga, 2006. Lp. 216–232.

1443

См. решение «О прилете латвийской эскадрильи в Москву» от 26.9.1933.

1444

Дневник Л. Э. Березова. Разговор с А. Бильманисом, 22.3.1934. – АВП РФ. Ф. 0150. Оп. 30. П. 62. Д. 6. Л. 25.

1445

Письмо Б.С. Стомонякова Б.Е. Штейну, 25.12.1933. – Там же. Ф. 010. Оп. 8. П. 32. Д. 87. Л. 17.

1446

Торгпред С. Васильев. Отчет за 1-е полугодие 1934 г. – РГАЭ. Ф. 413. Оп. 13. Д. 781. Л. 41–42; см. решения «Об импорте из Эстонии» от 5.2.1934; «О торговле с Литвой» от 9.4.1934; «Об экономических отношениях с Эстонией и Латвией» от 15.6.1934.

1447

Письмо Б.С. Стомонякова Н.Г. Позднякову, 5.12.1933. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 8. П. 66. Д. 48. Л. 6.

1448

Беседа Б.С. Стомонякова с А. Юрье-Коскиненом, 4.10.1933. – Там же. Ф. 0135. Оп. 16. П. 133. Д. 3. Л. 89.

1449

Доклад Н.Г. Позднякова Б.С. Стомонякову, 8.12.1933 – Там же. Ф. 010. Оп. 8. П. 32 Д. 87. Л. 11; Письмо Б.С. Стомонякова Б.Е. Штейну, 25.12.1933. – Там же. Л. 17.

1450

Доклад А.М. Устинова Б.С. Стомонякову, 7.3.1934. – АВП РФ. Ф. 0154. Оп. 27. П. 38. Д. 3. Л. 21.

1451

Академия наук СССР: Персональный состав. М., 1974. Кн.2. 1917–1974. С.409.

1452

Дневник финляндской референтуры (составлен С. Мирным), 2.6.1933. – АВП РФ. Ф. 0135. Оп. 16. П. 113. Д. 7. Л. 31.

1453

См.: Запись беседы М.М. Добраницкого с П. Артти, 29.10.1928. – Там же. Оп. 11. П. 122. Д. 4. Л. 155.

1454

См. вступительную статью к разделу 2.

1455

Е. Кронман. Выставка латвийского искусства в Москве//Искусство. 1934. № 5. С.155, 159, 160.

1456

См., в частности, решение «О Латвии» от 14.10.1933.

1457

См. решения «О переговорах с поляками об авиалинии» от 1.11.1933; «О воздушной линии Краков – Харьков» от 15.11.1933.

1458

Запись беседы Н.Н. Крестинского с Ю. Лукасевичем (копии И.В. Сталину, В.М. Молотову, К.Е. Ворошилову), 29.11.1933.,– АВП РФ. Ф. 05. Оп. 13. П. 93. Д. 50. Л. 15; Запись беседы М.М. Литвинова с Ю. Лукасевичем, 14.12.1933//ДВП СССР. Т.ХVI. С.746.

1459

Докладная записка Е. Коница Б.С. Стомонякову, 16.1.1934. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 18. П. 167а. Д. 1. Л. 68.

1460

См. решения «О торговом договоре с Польшей» от 31.7.1933, «О выпуске польского номера «Литературной газеты» от 1.1.1934.

1461

Записка М.М. Литвинова [И.В. Сталину(?)], 13.5.1934. АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 18. П. 167а. Л. 69–72.

1462

Запись беседы Б.С. Стомонякова с Г.Сокольницким, 9.6.1935. – Д. 5. Л. 5.

1463

Notatka W. Russockiego, 14.2.1936//Stanisław Łopatniuk (орrас.). Op.cit. S.522-52.

1464

Pismo T. Jankowskiego do MSZ, 9.3.1937//Stanisław Łopatniuk (оргас). Op.cit. S.566–567.

1465

Доклад А.М. Устинова Б.С. Стомонякову, 8.3.1934. – АВП РФ. Ф. 0154. Оп. 27. П. 38 Д. 3. Л. 28.

1466

Подробнее о внутриполитической ситуцации в Эстонии в это время см.: André Sahlström. Under blåsvarta färger. Den estniska konstitutionella krisens verkningar i de finsk-estniska relationerna åren 1934–1938 / Bibliotheca historica. 2000. T. 51; Jaak Valge. Eesti vabadussõjalased ja Saksa natsinaalsotsialistid: ideologia, poliitiline taktika ja kontaktid//Tuna. 2009. N 3. S. 50–62.

1467

Дневник А.И. Антипова, 17.2.1934. – АВП РФ. Ф.0154. Оп.27. П. 39. Д. 9. Л. 30.

1468

Доклад А.М. Устинова Б.С. Стомонякову, 19.2.1934. – Там же. П. 38. Д. 3. Л. 18; Доклад А.М. Устинова Б.С. Стомонякову, 7.3.1934. – Там же. Л. 27.

1469

Протокол № 117 заседания ЦК ВКП(б) от 15.2.1930, п. 45 (решение от 10.2.1930; – Там же. Оп. 3. Д. 776. Л. 9.

1470

Memorandum by К. von Neurath, Geneva, 26.9.1933//DGFP. Ser.C. Vol.1. P.842.

1471

Выписка из протокола № 36 заседания Коллегии НКИД от 20.11.1933. – АВП РФ. Ф. 082. Оп. 16. П. 71. Д. 2. Л. 36.

1472

Выписка из протокола № 4 заседания Коллегии НКИД от 2.2.1934. – Там же. Л. 4.

1473

Pismo J. Łukasiewicza do J. Веска, Moskwa, 4.4.1934//Stanisław Łopatniuk (oprac.). Op.cit. S.493–494.

1474

Протокол № 32 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 31.8.1935, п. 317 (опросом о 25.8.1935). – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 970. Л. 56.

1475

Kaziemierz Małak. Op.cit. S.230.

1476

Письмо Б.С. Стомонякова Б.Д. Подольскому, 19.2.1934. – АВП РФ. Ф. 0122. Oп.18. П. 167а. Д. 2. Л. 134.

1477

Письмо Б.С. Стомонякова В.А. Антонову-Овсееенко, 4.3.1934. – Там же. Л. 126.

1478

Письмо Б.С. Стомонякова В.А. Антонову-Овсееенко, 19.3.1934. – АВП РФ. Ф. 0122. Oп.18. П. 167а. Д. 2. Л. 121.

1479

Письмо Б.С. Стомонякова В.А. Антонову-Овсееенко, 4.2.1934. – Там же. Л. 132.

1480

Письмо Б.С. Стомонякова М.А. Карскому, 17.3.1934. – Там же. Ф. 0151. Оп. 24. П. 48. Д. 2. Л. 32.

1481

Письмо Б.С. Стомонякова С.И. Бродовскому, 25.2.1934. – АВП РФ. Ф. 0150. Оп. 30. П. 62. Д. 2. Л. 21.

1482

Письмо Б.С. Стомонякова М.А. Карскому, 7.3.1934. – Там же. Ф. 0151. Оп. 24. П. 48. Д. 2. Л. 20.

1483

Письмо Б.С. Стомонякова С.И. Бродовскому, 17.4.1934. – Там же. Л. 45.

1484

Телеграмма Б.С. Стомонякова Б.Е. Штейну, 27.3.1934//ДВП СССР. T.XVII. С.212.

1485

См. решение «О Польше» от 25.3.1930.

1486

Докладная записка Е. Коница Б.С. Стомонякову, 16.1.1934. АВП РФ. Ф. 0151. Оп. 24. П. 48. Д. 2 Л. 64.

1487

Запись бесед М.М. Литвинова с Ю. Беком 13, 14 и 15.02.1934//ДВП СССР. T.XVII С. 137.

1488

См. решение «О Польше» от 27.3.1934.

1489

См. комментарий к решению «О посольстве в Польше» (раздел 5).

1490

Запись беседы Б.С. Стомонякова с Ю. Лукасевичем, 25.3.1934 (копии направлены И.В. Сталину, В.М. Молотову, К.Е. Ворошилову)//АВП РФ. Ф. 05. Оп.;14. П. 99. Д. 61. Л. 54–61.

1491

См. решение «О Прибалтике» от 18.3.1934.

1492

Запись бесед М.М. Литвинова с Ю. Беком 13, 14 и 15.02.1934//ДВП СССР. T.XVII. С. 134–139.

1493

Письмо Б.С. Стомонякова В.А. Антонову-Овсеенко, 4.01.1934. – АВП РФ. Ф. 05. Оп. 14. П. 99. Д. 61. Л. 9.

1494

J. Beck. Preliniinaria polityczne do wojny 1939 roku//Anna M. Cienciala (oprac.) Polska polityka zagraniczna w latach 1926–1939. Paryz, 1990. S.102–103.

1495

Записка Л. Э. Березова М.М. Литвинову, 23.1.1934. – АВП РФ. Ф. 05. Оп. 14. П. 100. Д. 64. Л. 1.

1496

Запись беседы М.М. Литвинова с Ю. Лукасевичем, 20.2.1934//ДВП СССР. Т.ХVII. С. 154–157.

1497

См. решение «О Прибалтике» от 18.3.1934.

1498

Запись беседы Б.С. Стомонякова с Ю. Лукасевичем, 25.3.1934//ДВП СССР. С. 204–208.

1499

См. решение «О Прибалтике» от 18.3.1934.

1500

Запись беседы Б.С. Стомонякова с Ю. Лукасевичем, 25.3.1934//ДВП СССР. Т.XVI. С.209.

1501

См.: Справка Л.Я.Гайкиса Б.С. Стомонякову «По польским вопросам», 1.2.1934. Л. 60.

1502

Телеграмма М.М. Литвинова М.И. Розенбергу, 4.4.1934//ДВП СССР. Т.ХVII. С.234

1503

Доклад М.А. Карского Б.С. Стомонякову, 8.1.1934. – АВП РФ. Ф. 0151. Оп. 24. П. 48. Д. 3. Л. 12, 13.

1504

Доклад М.А. Карского Б.С. Стомонякову, 18.1.1934. – Там же. Л. 34.

1505

Доклад М.А. Карского Б.С. Стомонякову, 19.2.1934. – Там же. Л. 62, 63.

1506

Доклад М.А. Карского Б.С. Стомонякову, 30.1.1934. – Там же. Д. 3. Л. 43.

1507

Запись беседы М.А. Карского с А. Сметоной, 19.3.1934. – АВП РФ. Ф. 0151. Оп. 24. П. 48. Д. 7. Л. 44,45.

1508

Доклад М.А. Карского Б.С. Стомонякову, 17.3.1934. – Там же. Л. 90.

1509

Письмо Б.С. Стомонякова М.А. Карскому, март 1934. – Там же. Д. 2. Л. 39–40.

1510

Доклад М.А. Карского Б.С. Стомонякову, 28.4.1934. – Там же. Д. 7. Л. 119.

1511

Письмо Б.С. Стомонякова М.А. Карскому, 27.6.1934. – Там же. Д. 2. Л. 89.

1512

См. решение «О Прибалтике» от 25.6.1934.

1513

Доклад М.А. Карского Б.С. Стомонякову. 18.5.1934. – АВП РФ. Ф. 0151. Оп. 24. П. 48. Д. 3. Л. 151

1514

Доклад М.А. Карского Б.С. Стомонякову. 11.5.1934. – Там же. Л. 133.

1515

Записка Б.С. Стомонякова А.С. Бубнову, 31.3.1934 (с пометами Бубнова). – Taм же. Ф. 05. Оп. 14. П. 100. Д. 64. Л. 3.

1516

Заключительный протокол смешанной советско-польской Специальной комиссии по передаче Польше архивных материалов, 18.4.1934//ДиМП. Т.VI. С. 193–195.

1517

См. решение «О Польше» (п. «б») от 27.3.1934.

1518

Запись беседы М.М. Литвинова с Ю. Лукасевичем, 20.2.1934//ДВП СССР. Т.ХII. С.155; Запись беседы Я.Х. Давтяна с Ю. Лукасевичем, 4.4.1934. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 18. П. 167а. Д. 6. Л. 70.

1519

Протокол № 8 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 9.6.1934, п. 93/8 (опросом). – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 16. Л. 88.

1520

Raport J. Łukasiewicza do MSZ, 25.6.1934. – AAN. MSZ. T.6751. S.128–130.

1521

Протокол № 10 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.7.1934, п. 38/21 (опросом от 29.6.1934). – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 16. Л. 111.

1522

Протокол № 10 (особый Заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.7.1934, п. 244/22: (опросом от 15.7.1934). – Там же. Л. 123.

1523

См. решение «О визите в Польшу» от 11(13?).6.1934.

1524

Записка Л. Э. Березова М.М. Литвинову, 23.1.1934. – АВП РФ. Ф. 05. Оп. 14. П. 100. Д. 64. Л. 1.

1525

Известия. 29.7.1934.

1526

См. решение «О переговорах с поляками об авиалинии» от 1.11.1933.

1527

Запись беседы М.М. Литвинова с Ю. Лукасевичем, 13.5.1934//ДВП СССР. T.XVII. С.337.

1528

Справка Я.Х. Давтяна Б.С. Стомонякову и Л.Э. Березову «О наиболее срочных дела по Польше», 23.5.1934. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 167. Д. 1. Л. 50.

1529

Справка Е. Коница «Перечень основных оперативных вопросов», 4.10.1934. – Taм же. Л. 25.

1530

См.: Запись беседы М.М. Литвинова с Ю. Лукасевичем, 20.2.1934//ДВП СССР T.XVII. С. 154–157.

1531

См. решение «О визите в Польшу» от 11.6.1934.

1532

Письмо Кирсанова Управлению Правительственных ж.д. Финляндии, 28.3.1934. – KA. Valtionrautatiet. Rautatiehallitus. Fb 571.

1533

См. решение «О Франции» от 19.12.1933.

1534

[Изложение телеграммы М.М. Литвинова Я.Х. Давтяну, 13.2.1934]//ДВП СССР. Т. XVII. С.779.

1535

Запись беседы Я.Х. Давтяна с Н. Титулеску, Афины, 15.2.1934//ДВП СССР T.XVI. С. 147.

1536

Запись беседы М.И. Розенберга с Н. Титулеску, Париж, 18.4.1934. – АВП РФ. Ф. 0125. Оп. 17. П. 112. Д. 15. Л. 2.

1537

См. решения «О Румынии» от 28.3,1929; «Телеграмма т. Литвинова» от 4.10,1932.

1538

См. решение «О Румынии» от 1.6.1934.

1539

См. решение «Директивы т. Литвинову» от 10.5.1934.

1540

См.: Телеграмма М.М. Литвинова в НКИД СССР, Женева, 30.5.1934//ДВП СССР. T.XVII. С. 361–362.

1541

[Extract from the letter by M. Litvinov, Geneva, 9.6.1934]//Nicolae Titulescu. Romania’s foreign policy (1937). Bucureşti, 1994. P. 121–122.

1542

Телеграмма М.М. Литвинова в НКИД СССР, Женева, 30.5.1934//ДВП СССР Т.ХVП. С.361.

1543

См. решение «О Франции» от 19.12.1933.

1544

См. решение «О Румынии» от 1.6.1934.

1545

См.: Доклад А.Я. Аросева Н.Н. Крестинскому, 10.12.1932. – АВП РФ. Ф. 05. Оп. 12. П. 87. Д. 83. Л. 113.

1546

См.:[Чехословацкий и советский проекты нот (с пометами Литвинова), 7 и 8.6.1934] – Там же. Ф. 05. Оп. 14. П. 102. Д. 103.

1547

Телеграмма М.М. Литвинова в НКИД СССР, Женева, 7.6.1934 («вне очереди»)/ДВП СССР. Т.ХVII. С.376; Телеграмма М.М. Литвинова в НКИД СССР, Женева, 8.6.193//Там же. С. 378–379.

1548

См. решения «О Румынии» от 1.6.1934 и «Телеграмма т. Литвинова» от 3.6.1934.

1549

Письмо Смагина С.А. Меженинову, [ранее 15].4.1934. – РГВА. Ф. 37977. Оп. 5с. Д. 335. Л. 106.

1550

Письмо М.М. Литвинова [И.В. Сталину?], 13.5.1934. – АВП РФ. Ф. 05. Оп. 14. П. 99. Д. 61. Л. 72.

1551

Письмо С.С. Александровского М.М. Литвинову, 9.5.1934. – АВП РФ. Ф. 0138. Оп. 15. П. 122. Д. 2. Л. 284

1552

Письмо Д.Г. Штерна С.С. Александровскому, 7.06.1934. – Там же. Д. 4. Л. 79.

1553

Письмо С.С. Александровского М.М. Литвинову, 9.5.1934.

1554

Телеграмма М.М. Литвинова в НКИД СССР, Женева, 8.6.1934. С.378.

1555

См. решение «О Польше» от 27.3.1934.

1556

Протокол № 10 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.7.1934, п. 153/136. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 16. Л. 117.

1557

Запись беседы Л.Э. Березова с Г. Сокольницким, 13.7.1934. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 18. П. 167а. Д. 6. Л. 35; запись беседы Л.Э. Березова с Г. Сокольницким, 20.7.1934. – Там же. Л. 34.

1558

Письмо Б.С. Стомонякова С.И. Бродовскому, 17.5.1934. – АВП РФ. Ф. 0150. Оп. 30. П. 62.Д. 2. Л. 53.

1559

Информационное письмо торгпредства СССР в Латвии в сектор торгпредств НКВТ (Левитину, Лоренсу), С.И. Бродовскому. [б.д.] – РГАЭ. Ф. 413. Оп. 13. Д. 1304. Л. 159.

1560

Объяснительная записка к нетто-балансу [советско-латвийской торговли], 1934 г. – Там же. Л. 151.

1561

Письмо Б.С. Стомонякова А.М. Устинову. – АВП РФ. Ф. 0154. Оп. 27. П. 39. Д. 16. Л. 24.

1562

Письмо Б.С. Стомонякова С.И. Бродовскому, 7.7.1934. – Там же. Ф. 0150. Оп. 30. П. 62. Д. 2. Л. 69.

1563

Доклад А.М. Устинова М.М. Литвинову, 27.3.1934. – АВП РФ. Ф. 0154. Оп. 27. П. 38. Д. 3. Л. 49.

1564

Доклад А.М. Устинова М.М. Литвинову, 17.4.1934. – Там же. Л. 56–58.

1565

UМ. 5с. Suomen Tallinnassa lähetystön raportti, 28.5.1934.

1566

Доклад А.М. Устинова М.М. Литвинову, 29.5.1934. – АВП РФ. Ф. 0154. Оп. 27. П. 38. Д. 3. Л. 70–71.

1567

Письмо Б.С. Стомонякова М.А. Карскому, 28.4.1934. – АВП РФ. Ф. 0151. Оп. 24. П. 48. Д. 2. Л. 51–50.

1568

Письмо Б.С. Стомонякова М.А. Карскому, 17.5.1934. – Там же. Л. 60-60об, 62.

1569

Письмо Б.С. Стомонякова М.А. Карскому, – АВП РФ. Ф. 0151. Оп. 24. П. 48. Д. 2. Л. 89.

1570

Протокол № 11 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.8.1934, п. п. 96/78, 168/151 – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 949. Л. 20, 32.

1571

Письмо Б.С. Стомонякова С.И. Бродовскому, 7.7.1934. – АВП РФ. Ф. 0150. Оп. 30. П. 62. Д. 2. Л. 70.

1572

Дневник С.И. Бродовского, 29.4.1934. – Там же. Д. 7. Л. 87, 89.

1573

Дневник С.И. Бродовского, [июль 1934] – Там же. Л. 81.

1574

См. решение «О торговом договоре с Чехословакией» от 14.11.1934.

1575

См.: Письмо С.С. Александровского Н.Н. Крестинскому, 27.5.1934. – АВП РФ. Ф. 0138. Оп. 15. П. 122. Д. 2. Л. 331.

1576

Телеграмма Н.Н. Крестинского С.С. Александровскому, 17.3.1934//ДВП СССР. T.XVII. С.193.

1577

Запись беседы С.С. Александровского с Э. Бенешем, 9.4.1934. – АВП РФ. Ф. 05. Оп. 14. П. 102. Д. 102. Л. 75.

1578

См. решение «О Румынии и Чехо-Словакии» от 8.6.1934.

1579

Письмо Н.Н. Крестинского С.С. Александровскому, 27.6.1934. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 9. П. 46. Д. 167. Л. 46.

1580

Запись беседы С.С. Александровского с Э. Бенешем, 4.7.1934. – Там же. Д. 169. Л. 173.

1581

Письмо С.С. Александровского Н.Н. Крестинскому, 5.7.1934. – Там же. Д. 167. Л. 51.

1582

Дневник С.С. Александровского, 10.7.1934. – Там же. Д. 169. Л. 190.

1583

Запись беседы С.С. Александровского с Ю. Фридманом, 21.3.1935. – Там же. Оп. 10. П. 61. Д. 156. Л. 50.

1584

Письмо Н.Н. Крестинского С.С. Александровскому, 27.12.1934. – Там же. Оп. 9. П. 46. Д. 167. Л. 81.

1585

Письмо М.М. Литвинова А.Я. Аросеву, 10.4.1930. – АВП РФ. Ф. 0138. Оп. 11. П. 116. Д. 2. Л. 8.

1586

Письмо Н.Н. Крестинского С.С. Александровскому, 27.6.1934. – Там же. Ф. 010. Оп. 9. П. 46. Д. 167. Л. 46.

1587

Письмо Н.Н. Крестинского С.С. Александровскому, 7.8.1934. – Там же. Л. 57–58.

1588

Письмо С.С. Александровского М.М. Литвинову, 15.10.1934. – Там же. Ф. 0138. Оп. 15. П. 122. Д. 3. Л. 162–160.

1589

Известия. 29.12.1934.

1590

Известия. 5.1.1935.

1591

Протокол № 86 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 27.6.1929, п. 37. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 746. Л. 5.

1592

В настоящем разделе публикуются лишь те постановления Политбюро, которые посвящены участию советских представителей в региональных общественно-научных конференциях и съездах в странах Восточно-Центральной Европы. В том случае, когда оказавшийся в поле внимания «инстанции» форум имел статус «международного» (радиотелеграфная конференция в Праге 1929 г., Шопеновский конкурс 1932 г., исторический конгресс в Варшаве 1933 г. и т. д.), соответствующее решение не приводится.

1593

Эти вопросы были переданы Секретариату и Организационному бюро ЦК ВКП(б). Постановления о командировании посланцев ВЦСПС на съезды зарубежных профессиональных союзов в публикацию не включены.

Выявленные решения об оказании финансовой поддержки профсоюзам в сопредельных странах также не выходят за рамки 1930 г., однако в 1931–1936 гг. Политбюро изредка принимало постановления схожего содержания (например, о помощи бельгийским горнякам (Протокол № 116 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 16.9.1932, п. 21. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 13. Л. 99. С 1936 г. эти сюжеты вновь стали постоянной темой решений Политбюро.

1594

Постановление Политбюро о текущих вопросах по запросам с мест, 30.4.1931//О.В. Хлевнюк и др. (сост.). Сталинское Политбюро в 20-е годы: Сб. документов. М., 1995. С.24. В развитие усилий по высвобождению высших органов из-под пресса маловажных дел в июне 1931 г. было решено «впредь вопросы о разрешении тех или иных иностранных перелетов через территорию СССР поручить решать комиссии в составе: тт. Ворошилов, Менжинский, Крестинский» (Протокол № 42 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 8 и 10 июня 1931, п. 26/38. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 829. Л. 8).

1595

Протокол № 25 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.2.1931, п. 20/4. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 812. Л. 10.

1596

Ф.И. Фирсов. Коминтерн: механизм функционирования//ННИ. 1991. № 2. С. 43–44. «Литвинов – надо отдать ему справедливость – давно уже считал Коминтерн нерентабельным и вредным учреждением, – вспоминал Троцкий. – В глубине души Сталин был с ним согласен» (Л. Троцкий. Дневник 1935 г.//Он же. Дневники и письма. Нью-Йорк, 1990. С.95).

1597

Примечательно, что при подготовке XIII Пленума ИККИ (ноябрь-декабрь 1933 г.) Генеральный секретарь ЦК ВКП(б) отказался читать 30-страничный проект тезисов, «потому, что они слишком велики»; этот Пленум стал последним в истории Коминтерна (см.: Ф.И. Фирсов. Указ. соч. С.42; Письма И.М. Пятницкого И.В. Сталину, В.М. Молотову, Л.М. Кагановичу, 13.11. и 21.11.1933//Н.П. Комолова (отв. ред.). Коминтерн против фашизма: Документы. М., 1999. С. 307–308.).

1598

Хотя на VI конгрессе Коминтерна численность КПЧ была определена в 150 тыс. человек, «членский состав партии в действительности со времени V Конгресса никогда не достигал 100.000» (Справка «Организационное состояние КП Чехословакии», [1929]. – РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 168. Д. 62. Л. 1–9).

1599

Итоги работ чехословацкой комиссии ИККИ, сентябрь 1930. – РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 169. Д. 2. Л. 15; Очерк истории Коммунистической партии Чехословакии. М., 1978. С.162.

1600

Информации о Польше, 12.12.1930. – РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 169. Д. 16. Л. 63; Организационное состояние [КПП], [1931]. – Там же. Д. 21. Л. 7–8.

1601

Ч. Козловский. Очерки истории польского рабочего движения. М., 1980. С.133.

1602

Информации о Польше, 12.12.1930. – РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 169. Д. 16. Л. 73.

1603

Предупреждая недоверие к этим данным, посетивший Эстонию эмиссар Москвы подчеркивал, что они скорее завышены (Сообщение А.С. Мартынова «Оргположение КПЭ», 22.11.1929. – РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 61. Д. 306. Л. 43–48).

1604

В Эстонии существовала также близкая к КПЭ Левая рабочая партия (около 250), но коммунисты имели связь только с ее парламентской фракцией, в которой «оппортунизм был особенно силен (Выступление Алласа на заседании Польско-прибалтийского лендерсекретариата, 10.2.1934. – Там же. Д. 86. Л. 34).

1605

Организационное строение КП Латвии (запись разговора с Яунзеном), 1929. – Там же. Д. 305. Л. 98.

1606

Доклад «Текущий момент и задачи КП Литвы». 20.6.1928. – Там же. Д. 13. Л. 429–430.

1607

Протокол № 7 закрытого заседания Польско-прибалтийского лендерсекретариата от 8.3.1932. – Там же. Д. 64. Л. 230. Финский комсомол насчитывал в то время, m разным источникам, от 600 до 1100 членов.

1608

Проект резолюции от 1 августа. 5.10.1929. – Там же. Оп. 25. Д. 1399. Л. 69.

1609

Резолюция политсекретариата ИККИ «О причинах небоеспособности КПФ в борьбе против фашизма», 28.11.1930. – Там же. Оп. 20. Д. 567. Л. 39–44; Протокол № 2 заседали Польско-Прибалтийского лендерсекретариата от 2.2.1931. – Там же. Оп. 61. Д. 47. Л. 72. Крайне важный Выборгский округ («где будут развиваться события») оказался самым слабым в партийном отношении: «там сильно работает охранка», «бегут наши члены в СССР» (Состояние парторганизации в Финляндии (данные тов. Саари), 21.5.1932. – Там же. Оп. 25. Д. 897. Л. 1–2). К 16-й годовщине Октября коммунисты не смопн организовать ни одной демонстрации (Протокол заседания Польско-Прибалтийского лендерсекретариата от 14.11.1933. – Там же. Оп. 61. Д. 82. Л. 176).

1610

Протокол № 96 (особый № 94) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.9.192S п. 5. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 8. Л. 137; Протокол № 105 (особый № 103) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.10.1929, п. 6. – Там же. Л. 185. Для сравнения: набо «слушателей для обучения на немецком языке составил 50 человек, на французском – 30; для них, в отличие от поляков, устанавливался пятимесячный срок подготовки. О деятельности военных курсов при ИККИ в 1931–1932 гг. см.: Из докладной записки К. Сверчевского, 17.2.1933//Я.С. Драбкин (отв. ред.). Коминтерн идеи мировой революции: Документы. М., 1998. С. 786–791.

1611

См. решение «О посылке группы ученых медиков на съезд польских врачей для прочтения лекций» от 26.8.1933 (раздел 2).

1612

XVII съезд Всесоюзной коммунистической партии (б): Стенографический отчет М., 1934. С.12; Протокол № 12 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 16.8.1934, п. 117 (Приложения 1, 2). – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 950. Л. 82–89.

1613

См. решение «О приезде чехословацких журналистов» от 29.6.1934 (раздел 1).

1614

Письмо М.А. Карского И.М.Майскому, 22.10.1929. – АВП РФ. Ф. 0135. Оп. 12. П. 124. Д. 3. Л. 34.

1615

Письмо Н.Н. Крестинского А.Я. Аросеву, 28.7.1932. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 226. Д. 118. Л. 9.

1616

Письмо А.Я. Аросева И.В. Сталину, В.М. Молотову, Л.М. Кагановичу, 14.8.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 43. Л. 5–6. Самоокупаемость такого Института – «утопические мечтания», а валюты у нас нет, разъяснял Аросеву руководитель НКИД (Письмо Н.Н. Крестинского А.Я. Аросеву, 28.7.1932).

1617

Письмо Л.Э. Березова Б.Е. Штейну, 3.10.1933. – АВП РФ. Ф. 0135. Оп. 16. П. 133. Д. 8; Дневник финляндской референтуры за 25.10.1933 (составлен С.Мирным). – Там же. Д. 7. Л. 67.

1618

См., в частности, решение «О Прибалтике» от 17.1.1934 (раздел 1).

1619

См. решения «Вопрос т. Пятницкого» от 29.10.1933, «О Латвии» от 14.10.1933 (раздел 1).

1620

Протокол № 108 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 16.7.1932, п. 15. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 892. Л. 3.

На том же заседании Политбюро в числе десяти первейших вопросов обсуждался и гуманитарный аспект общественно-научных связей СССР – платить или не платить пенсию выдающемуся ученому и инженеру Б. Корвин-Соколовскому. В 1923 г. советские власти назначили ему персональную пенсию за 30-летнюю деятельность по открытию месторождений каменного угля и разработку способов их освоения. На восьмом десятке Корвин-Соколовский уехал к родственникам в Польшу, и наркомат соцобеспечения РСФСР лишил его пенсионных выплат. За безуспешными обращениями ученого в полпредство и ЦИК СССР, в 1931–1932 гг. последовали три ноты польской миссии в НКИД. Коллегия наркомата обратилась с ходатайством в Политбюро, прося при этом «учесть: что у польского правительства имеются упомянутые выше документы ВСНХ, перечисляющие заслуги К.-С., и что конфликт по такому вопросу с возможным опубликованием в печати нашего отказа был бы нам нежелателен, и, наконец, что К.-С. под 80 лет и, что, следовательно, пенсию пришлось бы ему выплачивать недолго». ПБ решило посылать впавшему в бедность ученому (который совершал экспедиции на собственные средства, из любви к науке) по 30 долларов в месяц и снабдило это неординарное постановление грифом «особая папка» (см.: Записка Н.Н. Крестинского Л.М. Кагановичу, 11.7.1932 (с проектом постановления Политбюро). – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 7. П. 35. Д. 5. Л. 66–69; Справка «Заслуги инженера Богдана Фомича Корвин-Соколовского, б/д. – Там же. Л. 70-70об).

1621

См. вступительную статью к разделу 1.

1622

См. решение «О мировом съезде поляков-эмигрантов» от 7.12.1932.

1623

Письмо М.С. Шапиро А.Ф. Ильину-Женевскому, 25.2.1934 – АВП РФ. Ф. 0138. Оп. 15. П. 122. Д. 4. Л. 22.

1624

Руководство НКИД проявляло интерес к информации об использовании русского языка в системе образования государств Балтии и указывало полпредам на важность расширения сферы его применения с точки зрения интересов СССР. При этом, однако, оно не предпринимало каких-либо шагов (например, в связи с резким сокращением в Литве количества школ с преподаванием русского языка).

Со сдержанным отношением советских органов к проблемам русскоязычного меньшинства контрастировала позиция Коминтерна. На рубеже 1933–1934 гг. Польско-Прибалтийский лендерсекретариат ИККИ указал Компартии Эстонии на необходимость отстаивания прав русского населения Печорского края вплоть до его отделения от Эстонии. (Проект резолюции «Задачи компартий Прибалтики в борьбе против захватнических планов гитлеризма и в защиту СССР», б/д. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 61. Д. 93. Л. 243–247). Будучи продиктована общей линией Коминтерна, борьба за самоопределение Печорского района вписывалась, однако, в иной контекст, чем коммунистический замысел создания в США особого негритянского штата, и подтверждала опасения, что Москва попытается использовать бедноту юго-восточной Эстонии (населенной преимущественно русскими и сетами) для того, чтобы в подходящий момент быть призванной какой-нибудь Из-борской советской республикой к захвату территории Эстонии в соответствии с кавказским сценарием 1920–1921 гг. (KA. R.Holstin kokoelma. Kansio 61. Suomen Tallinnassa Lähetystön raportti.19.11.1926).

1625

B конце 1933 г. член Коллегии НКИД Стомоняков выступил категорически против создания в Хельсинки Общества друзей СССР. Примечательно обоснование его позиции: «если для такой организации и имеется достаточно сочувствующих лиц… то, несомненно, атмосфера для работы такого общества была бы слишком враждебной (Письмо Б.С. Стомонякова Н. Позднякову, 5.12.1933. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 1 П. 66. Д. 48. Л. 37).

1626

Аналогичным было влияние на советскую внешнюю политику «культурной революции» в СССР. В начале 1929 г. советские власти согласились передать крупной старообрядческой общине в Латвии иконы и церковную утварь. Полпред в Риге приветствовал эту акцию как начало активизации «работы в Латгалии» (Доклад И.Л. Лоренц; Б.С. Стомонякову, 20.4.1929. – Там же. Ф. 0150. Оп. 22. П. 46. Д. 4. Л. 139). Тем, однако, дело и кончилось.

1627

Paavolainen J. Väinö Tanner – sillanrakentaja. Elämäkerta vuosilta 1924–1936. Helsinki, 1984. S.109–110; Протокол № 52 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 29.11.1928, п. 50 (опросом). – а РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 7. Л. 6.

1628

Markku Mansner. Suomalaista yhteiskuntaa rakentamassa. Suomen Työnantajain Keskusliitto 1907–1940. Helsinki, 1981. S.394–396.

1629

Протокол № 79 (особый № 77) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 9.5.1929, п. 46 (опросом). – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162, Д. 7. Л. 79.

1630

И.И. Костюшко (ред.). Материалы «особой папки» Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) по вопросу советско-польских отношений 1923–1924 гг. М., 1997. С.89.

1631

Протокол № 94 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 7.4.1927, п. 9. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 627. Л. 2.

1632

Протокол № 115 заседания Секретариата ЦК ВКП(б) от 30.4.1929, п. 74. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 113 Д. 722. Л. 13.

1633

Записка A.B. Криницкого в Политбюро ЦК ВКП(б) (с приложением проекта постановления Политбюро, 29.5.1929). – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 13. П. 145. Д. 9. Л. 91–89.

1634

Протокол № 83 (особый № 82) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 6.6.1929, п. 24 (опросом от 3.6.1929). – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 7. Л. 88.

1635

Письмо Б.С. Стомонякова Д.В. Богомолову, 1.6.1929. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 13. П. 144. Д. 2. Л. 75; Письмо Д.В. Богомолова Б.С. Стомонякову, 18.6.1929. – Там же. Д. 1. Л. 209.

1636

См. вступительную статью к разделу 1 и решение «Об Апанасевиче» (раздел 1).

1637

Выписка из протокола № 56 заседания Коллегии НКИД от 5.6.1929. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 13. П. 145. Д. 9. Л. 82.

1638

Резолюция Б.С. Стомонякова, 30.5.1929. – Там же. Л. 91.

1639

Письмо М.А. Карского и И.М. Морштына Г.И. Вайнштейну и К.Ф. Бенеку, 15.6.1929. – Там же. Л. 86.

1640

Письмо Д.В. Богомолова Б.С. Стомонякову, 9.7.1929 (с пометами 1 Западного отдела). – Там же. П. 144. Д. 1. Л. 230.

1641

Выписка из протокола № 62 заседания Коллегии НКИД от 19.6.1929. – Там же. П. 145. Д. 9. Л. 88.

1642

[Изложение сообщения в газете «Epoka»], 25.6.1929//ДиМП. Т.V. С.397 (прим.4).

1643

Записка А.В. Криницкого в Политбюро ЦК ВКП(б), 29.5.1929. Л. 90.

1644

Выписка из протокола № 64 заседания Коллегии НКИД от 28.6.1929 (опросом от 26.6.1929). – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 13. П. 144. Д. 9. Л. 95.

1645

См. решение «О рабоче-крестьянской делегации из Польши» от 8.8.1929.

1646

Протокол № 87 (особый № 85) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 4.7.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 7. Л. 94.

1647

См.: Телеграмма Всероссийского общественного комитета, Москва, [4.7.1929]//ДиМП. T.V. С. 401–403, и др.

1648

Записка Н.А. Коста В.М. Молотову (копия), 22.7.1929. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4 П. 21. Д. 63. Л. 750.

1649

См. решение «О съезде поляков, проживающих за пределами Польши» от 30.5.1929.

1650

См.: Открытое письмо третьей группы делегатов рабочих и крестьян Польши, Нижний Новгород, 24.8.1929//ДиМП. Т.V.. С. 423–426 и др.

1651

Имеется ввиду существовавшее в 1923–1930 гг. Центральное бюро пролетарского студенчества при ВЦСПС. Основными направлениями деятельности Бюро являлись обеспечение нормальных материальных и бытовых условий пролетарского студенчества, участие в пересмотре учебных программ и планов вузов, разработке новых методов преподавания и проверки знаний. При Центральном бюро были созданы три секции – экономическая, академическая и культурно-просветительная. Упоминание в сентябре 1931 г. в протоколе Политбюро этой структуры вызывает недоумение, так как в соответствии с постановлением Президиума ВЦСПС от 13 декабря 1930 г. Центральное бюро было ликвидировано и его функции были переданы в оргсектор ВЦСПС. Продолжали действовать только бюро пролетарского студенчества при ЦК профессиональных союзов.

1652

Обращение студентов и профессоров Московского государственного института электромашиностроения к чехословацким студентам//ДиМЧ. Т.2. С.468.

1653

Дневник А.Я. Аросева, 21.8.1931. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 2. П. 14. Д. 255. Л. 93.

1654

Письмо Н.Н. Крестинского А.Я. Аросеву, 9.3.1932. – Там же. Оп. 4. П. 226. Д. 118. Л. 5.

1655

Декларация чехословацкой студенческой делегации, посетившей СССР, Москва, [не позднее 6.10.1931]//ДиМЧ. Т.2. С. 482–483; [Перевод письма делегации в редакцию неназванного органа], Прага, 8.10.1931. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 2. П. 14. Д. 255. Л. 148.

1656

S. Zagadnienia obrony Związku Radzieckiego ze strony wojskowo strategicznej//Żołnierz Rewolucji. № 2. Pażdziernik 1931. S.30–43.

1657

Служебная записка референта Орготдела ИККИ «Kritik einiger Aufsätze des Oktober», [3.1.1932]//Коминтерн и идея мировой революции: Документы. М., 1998. С. 762–764.

1658

Записка Л.М. Карахана И.В. Сталину, 13.12.1931. – АВП РФ. Ф. 08. Оп. 14. П. 130. Д. 138. Л. 134.

1659

См. решение «О Польше» от 30.8.1931.

1660

[Materialy Oddziału II]. – CAW. 1772/89/174. S. 66, 72.

1661

J. Cudahy to the Secretary of State, desp., Warsaw, 25.10.1933. – NA. SD: 861/20/330.

1662

Записка Л.М. Карахана Д.З. Мануильскому, 25.12.1931. – АВП РФ. Ф. 08. Оп. 14. П. 130. Д. 138. Л. 171.

1663

Протокол № 96 заседания Оргбюро ЦК ВКП(б) от 20.2.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 114. Д. 282. Л. 20.

1664

Письмо Н.Н. Крестинского А.Я. Аросеву, 9.3.1932. – АВП РФ. Ф. 05. Оп. 12. П. 87. Д. 82. Л. 5–6.

1665

Протокол № 106 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 1.7.1932, п. 63/21 (опросом от 28.6.1932). – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 891. Л. 12.

1666

См.: Письмо К. Гануша Ф.Н. Петрову, Москва, 14.4.1932//ДиМЧ. Т.2. С. 511–512.

1667

Письмо Н.Я. Райвида и Л.Я. Гайкиса М.Ф. Владимирскому, 7.8.1933. – АВП РФ Ф. 0122. Оп. 17. П. 167. Д. 27. Л. 102.

1668

См.: Alfred J. Rieber. Persistent factors in Russian foreign policy: an interpretative essay//Hugh Ragsdale (ed.). Imperial Russian foreign policy. Washington, Cambridge, 1993. P. 329–331.

1669

Исключение составлял район Печенги, впервые занятый финнами в 1918 г. и удержанный ими «во исполнение обещания Александра II». При заключении мирного договора РСФСР пошла на уступку в этом вопросе.

1670

«К середине 1930-х гг. численность финнов в Карелии достигла примерно 15 тыс. человек (около половины всей российской диаспоры), две трети из них составили им мигранты из Финляндии» – Ирина Такала. Национальные операции ОГПУ/НКВД в Карелии//Тимо Вихавайнен, Ирина Такала (ред.). В семье единой: Национальная политика партии большевиков и ее осуществление на Северо-Западе России в 1920—50-е годы. Петрозаводск, 1998. С.170.

1671

Докладная записка начальника Информационного отдела ОГПУ СССР Александрова «О реагировании различных слоев населения СССР на опасность войны», 1927. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 289. Л. 22–23.

1672

Rein Ruutso. Die Herausbildung einer russischen Minderheit in der Republik Estland 1918–1940//Estland und seine Minderheit. Esten, Deutche und Russen im 19. und 20. Jahrhundert/Nordost-Archiv. Neue Felge. Bd.IV. 1995. Heft 2. S.551–575.

1673

Докладная записка начальника Информационного отдела ОГПУ СССР Александрова. Л. 23.

1674

В начале 30-х гг. в СССР жило около 40 тыс. чехов и словаков – довоенных колонистов (преимущественно в УССР), фактически слившихся с местным населением бывших военнопленных, а также трудовых эмигрантов 20-х—30-х гг., разбросанных по крупным индустриальным стройкам (См.: Записка Я.К.Прохаски в ЦК ВКП(б), 2.11.1933 (о необходимости издания газеты на чешском языке). – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 129. Л. 47–48).

1675

На северном участке она оказалась менее благоприятной для СССР, чем даже граница, установленная по Брест-Литовскому мирному договору.

1676

Przemówienie tow. Dzierżynskiej па Naradzie Biur Polskich, май 1928. – РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 369. Л. 1.

1677

Ibid. Л. 85 (данные весны 1927 г.).

1678

Докладная записка начальника Информационного отдела ОГПУ СССР Александрова Л. 24. «В случае войны с Польшей, – говорилось в докладе, – большинство польского населения Правобережья Украины примет участие в борьбе на стороне Польши». При его редактировании «большинство» было изменено на «часть» (Там же. Л. 27).

1679

См. решение «О польских селениях в погранполосе» от 5.3.1930. Репрессии против советских поляков подробно рассмотрены в работе Николая Иванова «Pierwszy narod ukarany», которую не удалось использовать при подготовке этой книги.

1680

Письмо Д.В. Богомолова Б.С. Стомонякову, 4.11.1929. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 13. П. 144. Д. 1. Л. 336.

1681

Сложившаяся к середине 1930-х гг. советская государственно-политическая концепция устанавливала прямую связь между статусом национально-административного образования и ее географическим положением. Для придания ей статуса союзной, «необходимо, чтобы республика была окраинной, не окруженной со всех сторон территорией СССР». Соответственно, «перевод» автономных республик «в разряд союзных республик» оказывался излишен, «потому что они со всех сторон окружены советскими республиками и областями и им, собственно, некуда выходить из состава СССР», под «общий смех, аплодисменты» объяснял Сталин (И.В. Сталин. О проекте Союза ССР. Доклад на Чрезвычайном VIII Всесоюзном съезде Советов, 25.11.1936//Он же. Вопросы ленинизма. М., 1952. С.567.

1682

См. вступительную статью к разделу 1.

1683

В 1925–1928 гг. в Комиссию входили Н.И. Бухарин и Д.В. Полуян. До августа 1927 г. ее председателем являлся наркомвоенмор К.Е. Ворошилов, позднее – его первый заместитель – начальник ПУР РККА А.С. Бубнов (Справка для особо важных поручений ПУР В. Попова «О работе комиссии Политбюро ЦК ВКП(б)», 15.5.1928. – РГВА. Ф. 9. Оп. 28. Д. 265. Л. 11). Сведений о деятельности и составе Комиссии Политбюро по погранполосе после 1928 г. не обнаружено.

1684

Проект постановления Политбюро ЦК РКП(б) по докладу комиссии по обследованию пограничной полосы (Утверждено Политбюро ЦК РКП(б) 17.9.1925). – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 519. Л. 12–14. Несмотря на запись об «утверждении» рекомендаций комиссии, в протокольном постановлении Политбюро его позиция была выражена в более осторожной и обтекаемой форме («Признать в общем выводы и предложения комиссии по погранполосе, передав их уточнение и проведение в соответствующие органы» (Протокол № 79 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 17.9.1925. – Там же. Л. 3).

1685

Записка А.С. Бубнова в Политбюро ЦК ВКП(б) «О состоянии западной погранполосы», октябрь 1928. – РГВА Ф. 9. Оп. 28. Д. 265. Л. 14.

1686

Докладная записка ЦК КП(б)У в комиссию ЦК ВКП(б) по погранполосе «С необходимых мероприятиях по укреплению погранполосы Украины», 27.2.1929. – Taм же. Л. 33–34.

1687

Проект постановления Политбюро ЦК ВКП(б) «Об укреплении пограничной полосы», [1928]. – Там же. Л. 23-23об. Постановление Политбюро на эту тему в протокола 1928 г. не обнаружено. По-видимому, такое решение было принято Оргбюро, как то предлагалось председателем комиссии Бубновым (Записка А.С. Бубнова членам комисси по погранполосе, 1.4.1928. – Там же. Л. 49).

1688

См., в частности: Постановление Малого СНК РСФСР «Об экономическом культурном состоянии погранполосы КАССР», 26.2.1929. – ЦГА СПб. Ф. 100. Оп. 87. Д. 1. Л. 30–33; Постановление СНК РСФСР «О трехлетнем плане восстановления и строительства дорог местного значения в погранполосе РСФСР», 13.6.1929 – Там же. Л. 14 (Постановление Малого СНК РСФСР «О переселении излишнего и в первую очередь социально-опасного населения из пограничных районов РСФСР», 20.9.1929. – Там же. Л. 168).

1689

Протокол № 80 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 16.5.1929, п. 11. – РГАСПИ Ф. 17. Оп. 3. Д. 740. Л. 4. Указание Политбюро не вызвало энтузиазма в союзных ведомствах и двумя месяцами позже «инстанция» решила «ограничиться отпуском в этом году 2^1/2 млн. рублей», обязав СНК СССР обеспечить остальные ассигнования по соответствующим бюджетам будущего 1929/30 года» (Протокол № 89 (особый № 87) заседания ЦК ВКП(б) от 18.7.1929, п. [нрзб]. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 7. Л. 97).

1690

См. решение «О польских селениях в пограничных областях» от 5.3.1930. Десятью днями ранее по настоянию Литвинова Политбюро приняло решение о возврате конфискованного имущества либо выплате компенсации «кулакам иностранного гражданства», попавшим в жернова сплошной коллективизации. Национально государственную принадлежность и основные районы проживания крестьян, объединенных этим названием, выяснить не удалось (Протокол № 118 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.2.1930, п. 6. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 777. Л. 2–3).

1691

См. решение «Об Украине и Белоруссии» от 11.3.1930.

1692

Протокол № 122 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 2.4.30, пп. 5,6, прил. № 12 – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 781. Л. 2; Протокол № 124 заседания Политбюро ЦК ВКП(б от 25.4.1930, п. 67 (опросом от 16.4.1930). – Там же. Д. 783. Л. 12.

1693

Протокол № 124 (особый № 122) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.4.1930, п. 80 (опросом от 20.4.1930). – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 8. Л. 139, 140–142. Согласи приложенной к постановлению «Сводной таблице распределения средств по мероприятиям, республикам (УССР, БССР и РСФСР) и источникам финансирования», общая стоимость предписанных хозяйственных акций (вплоть до развития кролиководства, виноградарства) в погранполосе должна была составить 28,7 млн. рублей, из которых 20 млн. рублей предоставлялось республиканским ведомствам в кредит. Около половины этих сумм приходилось на долю УССР (Там же. Л. 143). 29 апреля Рыков утверди решение о выделении кредита из резервного фонда СНК и о поручениях наркомзему СССР и правительствам УССР, БССР и РСФСР (Выписка из приложения к протокол № 14/30 заседания СНК СССР, п. 2 (утверждено 29.4.1930). – РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 9 Д. 1972. Л. 10).

1694

Постановление о политическом и хозяйственном состоянии погранполосы УССР и БССР, 1.12.1931 (Приложение к п. 60/32 (опросом) протокола заседания Политбюро № 78 (особый). – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 76–79. Партийное решение было продублировано секретным постановлением Совнаркома (Постановление СНК СССР № 282сс «О политическом и хозяйственном состоянии погранполосы УССР и БССР», 11.12./13.12.1931 (копия). – РГАЭ Ф. 4372. Оп. 91. Д. 1972. Л. 13–15).

1695

Записка Н.Ф. Гикало Л.М. Кагановичу «Об организации в БССР польского национального района», 21.2.1932. – Там же. Оп. 114. Д. 297. Л. 183–184. Поляки (преимущественно, крестьяне) составляли 49 % населения района, 10 из 17 сельсоветов были «польскими».

1696

Mikołaj Iwanow. Polacy w Związku Radzieckim w latach 1921–1939. Wrocław, 1990. S. 372–376.

1697

См.: Протокол № 8 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 9.6.1934, п. 39/27 («Вопросы ОГПУ»)//И.И.Костюшко (ред.). Материалы «Особой папки» Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) по вопросу советско-польских отношений 1923–1941 гг. М., 1997. С.76. Как показывает одновременно возобновившаяся чистка КПЗУ от «агентов УВО», одним из мотивов репрессий против членов Компартии Польши, являлось намерение покончить с последними очагами национального (главным образом, украинского) коммунизма (см.: Резолюция Политсекретариата ИККИ «По вопросу о борьбе с национализмом на Западной Украине», 11.4.1934. – РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 20. Д. 465. Л. 89–92).

1698

Протокол № 35 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 16.12.1935, п. 50 («О западной границе СССР»)//И.И. Костюшко (ред.) Указ. соч. С. 112–113.

1699

См.: Оперативный приказ Наркома внутренних дел СССР № 00485 от 11.8.1937//А.Я. Разумов (отв. ред.). Ленинградский мартиролог 1937–1938. Т.2. Октябрь 1937 года. СПб., 1996. С. 454–456.

1700

См.: Mikołaj Iwanow. Op.cit. Rozdział I; Raport J. Karszo-Siedliewskiego do J. Łukasiewicza, Moskwa, 22.7.1935. – ЦХИДК. Ф. 308. Oп. 19. Д. 57. Л. 78. Начало полной ликвидации островков польской культуры было положено летом 1934 г., когда Политбюро создало комиссию под председательством Стецкого для подготовки «предложений о польских районах и школах в УССР и БССР» (Протокол № 11 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.8.1934, п. 177/160 (опросом от 1.8.1934). – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 949. Л. 33). Постановление о расформировании Мархлевского района Киевской области см.: Протокол № 33 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 29.9.1935, п. 218 (опросом от 21.9.1935). – Там же. Д. 971. Л. 51–52.

1701

См.: XIII Пленум ИККИ. Стенографический отчет. М., 1934. С. 112–116 (выступление секретаря ЦК КП(б)У Н.Н. Попова); Касьянов Г.В. Сталiнiзм i украiньска iнтелiгенцiя (20—30-i роки). Kiев, 1991; Джеймс Мейс. Полiтичнi причинi голодомору в Украiнi (1932–1933 pp.)//Укр. icт. журнал. 1995. № 1. С. 35–48; Bohdan Krawchenko. Social change and national consciousness in twentieth-century Ukraine. Houndmills etc., 1985; и др.

1702

Политический отчет ЦК XII съезду КП(б)У, 20.1.1934//П.П. Постышев. От XVI до XVII съезда: Статьи и речи. М., 1934.

1703

См. решения «О выставке польского искусства» от 29.9.1933, «О Польше» от 23.10.1933 и «О воздушной линии Краков – Харьков» от 15.11.1933 (раздел 1).

1704

См. вступительную статью к разделу 1.

1705

Ołeg Ken. Collective security or isolation? Soviet foreign policy and Poland, 1930–1935. St.Petersburg, 1996. P. 98–99.

1706

Записи беседы В.А. Антонова-Овсеенко с Ю. Лукасевичем, Москва, 3.12.1933. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 17. П. 164. Д. 4. Л. 38. Другой вариант изложения этого заявления: «Какая-либо ваша активность на этой территории будет нами комментироваться как сознательное или бессознательное выполнение немецких планов на востоке» (List prywatny [J.Bersona do B.Miedzinskiego], Moskwa, 1.6.1933. – AAN. MSZ. T.6748A. S.57).

1707

См.: Stanisław Mikulicz. Prometeizm w II Rzeczypospolitej. Warszawa, 1975.

1708

P. Alphand à J. Paul-Boncour, Moscou, 2.8.1933//DDF. 1-er sér. T.IV (16 juillet—12 [novembre] 1933). P.134.

1709

«Польско-германское соглашение окрылило украинскую буржуазию», – докладывал советник полпредства в Варшаве (Письмо-доклад Б.Г. Подольского Б.С. Стомонякову, 12.2.1934. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 9. П. 43. Д. 118. Л. 43).

1710

По утверждению К. Крофты, «в интересах ЧСР было бы, чтобы Галиция была включена в состав Украины, хотя бы даже и Советской» (Дневник А.Я. Аросева, 2.4.1930. – АВП РФ. Ф. 0138. Оп. 11. 117. Д. 7. Л. 55.). После визита в СССР в июне 1935 министр иностранных дел ЧСР Э. Бенеш «привез из Киева в Прагу рассказ об Украине, чувствующей себя свободно в СССР и остро чувствующей в поляках своих врагов» (Письмо С.С. Александровского М.М. Литвинову, 1.7.1935. – Там же. Ф. 05. Оп. 15. П. 111. Д. 101. Л. 94).

1711

В соседней Ленинградской области (партийные органы которой курировали парторганизацию Карелии) с экспериментами по коренизации (фактически – взращиванию культурно-национальной и ограниченной территориальной автономии) ингерманландцев и финнов-ингерманландцев, а также эстонцев и латышей было покончено в 1929–1931 гг.

1712

Директива Государственной плановой комиссии при СНК СССР всем союзным наркоматам и Госпланам союзных республик, 10.7.1932. – РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 91. Д. 1972. Л. 8.

1713

Об отношении советского руководства к проблеме русских в Прибалтике см. вступительную статью к разделу 2.

1714

О высокой оценке Москвой роли Днестра как пограничного изолятора свидетельствует то обстоятельство, что проблемы изменения режима Днестра оставались classé и после нормализации советско-румынских отношений (и несмотря на обращения молдавских властей в ЦИК СССР). НКИД и «соседи» «были единодушны в том, что не надо трогать ни одного вопроса, связанного с Днестром, избегая всяких новелл в режиме этой реки, как в части административной, так и в возможностях ее использования» (Личное письмо М.С. Островского Д.Г. Штерну, [не ранее 5.7.1936]. – АВП РФ. Ф. 0125. Оп. 18. П. 112. Д. 2. Л. 278). О незаинтересованности СССР в открытии своего консульства в Кишиневе в 1934–1935 гг. см.: Письмо М.М. Литвинова С.И. Бродовскому, 17.3.1935. – Там же. Оп. 17. П. 111. Д. 2. Л. 18.

1715

В решениях Политбюро до 1934 г. фигурировало наименование «Чехо-Словакия». В 1918–1920 гг. оно соответствовало официальному самоназванию (Česko-Slovenská геpubliká). Однако со времени принятия Конституции 1920 г. (и до конца 1938 г. официальным наименованием государства стало Československa republiká, что предполагало краткое обозначение «Чехословакия». Прага неоднократно (и безрезультатно) протестовала против «умышленного способа писания во всех советских газетах и официальных “Известиях”, даже в собрании законов и распоряжений СССР слова “Чехо-Словакия”, “чехо-словацкий”», указывая, что он «должен также вызвать» «особые впечатления» (Нота МИД ЧСР полпредству СССР в Чехословакии, 13.4.1931 перевод). – Там же. Ф. 0138. Оп. 8. П. 20. Д. 4. Л. 38). Надо полагать, советские лидеры это хорошо понимали (хотя и не обязательно разделяли мнение полпреда Аросева о том, что Чехословацкая республика имеет не больше прав на независимое существование, чем Бавария). В инструкциях Политбюро к беседе Антонова-Овсеенко с министром иностранных дел (1928 г.) использовалось обычное «Чехо-Словакия», однако в заявлении, которое должно было быть «прочитано г. Бенешу текстуально, без оставления копии г. Бенешу», «советское правительство» говорило о «Чехословакии». Одновременно ПБ распорядилось послать деньги «бастующим горнякам Чехо-Словакии» (Протокол № 48 (особый № 47) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.10.1928, п. 2, 9. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 6. Л. 141–142).

1716

Предложение харьковских инстанций о введении в советской печати понятия «Закарпатская Украина», которое впервые прозвучало на Съезде национальной молодежи в Ужгороде (Peter Švorc. Zakliata Krajina (Podkarpatska Rus 1918–1946). Prešov, 1996. S.72), встретило скептический прием в руководстве НКИД. «Окрещение Прикарпатской Руси новым именем ничего не изменит в положении этой территории, но может навлечь неудовольствие со стороны Чехословакии, которая может усмотреть в этом выдвижение новых политических претензий, – предостерегал Литвинов уполномоченного НКИД при СНК УССР в 1929 г. – Не думаю, что само население Прикарпатской Руси приветствовало бы предлагаемое вами изменение названия, скорее наоборот, это вызвало бы среди них серьезные споры» (Письмо М.М. Литвинова Кулику, 6.4.1929. – АВП РФ. Ф. 0138. Оп. 10. П. 114. Д. 2. Л. 3). Возражения Москвы не могли помешать введению в оборот в УССР термина «Закарпатская Украина».

1717

С.В. Вiднянський. Украiнське питания в зовнiшьополiтичних концепiях Чехословаччини (1918–1989 pp.)//Укр. icт. журнал. 1997. № 1. С.50. См. также часть 2-ю монографии Андрея Пушкаша «Цивилизация или варварство. Закарпатье 1918–1945». (М., 2006).

1718

Украинцы//Малая советская энциклопедия. М., 1932. С. 133.

1719

См. вступительную статью к разделу 1.

1720

О реакции Минска и Москвы на процесс по делу Громады см.: Протокол № 15 (особый № 14) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.3.1928, п. 29//И.И. Костюшко (ред.). Указ. соч. С.40; Протокол № 26 (особый № 25) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 24.5.1928, п. 7//Там же. С.41.

1721

Alexandra Bergman. Sprawy bialoruskie w II Rzeczypospolitej. Warszawa, 1984. S.88–91.

1722

Доклад М.Н. Тухачевского К.Е. Ворошилову, 9.12.1925 (машинописная копия с фотокопии (?). – CAW. 1775/89/968. S.150–154 (С.9-13). Документ получен II Отделом Генерального штаба Польши из агентурных источников и имеет незначительные купюры, вызванные способом копирования. Полное установление его аутентичности затруднено закрытостью соответствующих материалов российского военного ведомства. Содержание этого документа (в том числе, резолюции И.С. Уншлихта) и его сравнение с публикациями В.К. Триандафиллова позволяет считать его итогом подготовительной работы Оперативного управления при пересмотре оперативного плана 1924 г. («О стратегическом развертывании Красной армии на случай войны на Западе по варианту П[ольша+]Р[умыния]»). Новые планы войны («Записка по обороне СССР» (1927) и «Оперативный план» (1927–1928) оставались в силе до середины 30-х гг., хотя повергались ежегодному уточнению (Ю.А. Горьков. Кремль. Ставка. Генштаб. Тверь, 1995. С.55). Какова бы ни была степень документальной достоверности цитируемого доклада, приведенные оценки согласуются с распространенными в советских военных кругах суждениями и с известными взглядами Сталина на «коренной вопрос плана обороны страны» о главном театре будущих военных действий (М.В. Захаров. Генеральный штаб в предвоенные годы. М., 1989. С. 219–223; Г.К. Жуков. Воспоминания и размышления. М., 1969. С.220).

1723

Доклад заместителя наркома обороны СССР М.Н. Тухачевского наркому обороны СССР К.Е. Ворошилову, Москва, 15.2.1935//Маршал М.Н. Тухачевский (1894–1937). Комплект документов из фондов РГВА. М., 1994. Л. 226. Тухачевский использовал приводимую формулировку для характеристики «действовавшего до сих пор стратегического плана войны на Западе» (Там же).

1724

Протокол № 1 (особый № 1) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 22.12.1927, п. 11//И.И. Костюшко. Указ. соч. С.35.

1725

В комиссию назначались два представителя КП(б)У и по одному представителю от КПЗУ и КПП, а также «персонально т. X.» (возможно, имелся в виду сторонник «меньшинства» в руководстве польской компартии Г. Генриковский (Хенриковский), осенью 1928 г. выведенный из ЦК КПП за «непримиримую фракционную работу» (Протокол № 41 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 6.9.1928, п. 21//Там же. С.43.)

1726

Протокол № 4 (особый № 4) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.1.1928, п. 31//Там же. С. 35–37. Месяцем позже Политбюро подвергло критике «взятую комиссией линию на переговоры с перебежчиками из КП(б)ЗУ» (Протокол № 9 (особый № 9) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 9.2.1928. – Там же. С.37). Иных сведений о работе комиссии (которая должна была собираться «регулярно не реже раза в месяц») обнаружить не удалось.

1727

Письмо Д.В. Богомолова Б.С. Стомонякову, 4.11.1929. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 13. П. 144. Д. 1. Л. 336.

1728

Письмо Ю.М. Коцюбинского НКИД СССР К.К. Юреневу, 7.10.1929 – Там же. Л. 306.

1729

Постановление Польско-Прибалтийского лендерсекретариата ИККИ «О партизанском движении в Польше», 9.5.1933 (утверждено на заседании Политкомиссии 27.4.1933). – РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 20. Д. 465. Л. 12–14.

1730

Письмо Ю.М. Коцюбинского К.К. Юреневу, 1.10.1929. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 13. П. 144. Д. 1. Л. 302.

1731

См. решение «О выступлении т. Скрыпника во Львове» от 15.10.1929.

1732

«Наша работа в Галиции значительна. Наши влияния сейчас сильнее немецкого. За влияние на Ундо и близкие к Ундо группы борьбу ведем мы и поляки, а немцы из этой игры почти вышли. Сейчас нет ни одной научной, культурной или общественной организации, на которую мы не имели бы влияния непосредственно или через отдельных лиц. Целый ряд хозяйственных организаций находится в известной зависимости от нас. Наше Львовское Консульство активный и веский фактор в галицкой общественной жизни», – резюмировал представитель ЦК КП(б)У итоги «украинской работы» в Польше в 1920-е гг. (Письмо Ю.М. Коцюбинского К.К. Юреневу, 1.10.1929. – Там же. Л. 303). Однако уже через два месяца он был вынужден признать, что многолетнее соперничество с Варшавой за влияние на УНДО как самую влиятельную политическую силу на «Западной Украине», окончилось в пользу поляков. Основные причины такого исхода советский эмиссар усматривал в реакции национал-демократов на начавшуюся в СССР «революцию сверху». Долгое время ЦК УНДО надеялся на «перерождение советской Украины», на «национальные силы», которые смогут отодвинуть компартию от руководства страной, «обострение классовой борьбы у нас, в СССР, разгром украинских контрреволюционных организаций и арест их лидеров показали руководителям УНДО, что ставка на буржуазное перерождение УССР бита». Второй причиной переориентации УНДО, согласно Коцюбинскому, был «страх, что в приближающихся внутренних польских событиях и во время предстоящей войны с нами УНДО останется за бортом. Ундовцы сейчас открыто говорят, что СССР накануне распада, накануне внутренней гражданской войны. УНДО уверено, что в случае крупных беспорядков и восстаний в СССР и, в первую очередь в УССР, поляки не останутся безучастными». В результате, «УНДО из силы, за которую боролись два влияния, превратилось в придаток, в орудие польского правительства», и, следовательно, «идет на союз с Польшей на случай войны с нами», вдохновляясь успехом линии Пилсудского 1912–1916 г. (Письмо Ю.М. Коцюбинского Б.С. Стомонякову, 28.11.1929. – Там же. Л. 366–367).

1733

См. решение «О Западной Украине» от 30.12.1929.

1734

Польское правительство располагало сведениями о том, что «подрывное движение» в Восточной Малопольше финансировалось не только из Германии, но и из Советского Союза (W. Erskine to A. Henderson, desp., Warsaw, 7.10.1930. – PRO. FO/371/14827/N7003). История УВО (главного действующего лица этого движения) остается во многом загадочной. Материалы агентов II отдела Главного штаба РП, посвященные организационной эволюции Украинской военной организации и ее контактам с иностранными государствами, содержат указания на неоднократные попытки коммунистических кругов Советской Украины в 20-е гг. установить над нею свой контроль (как это удалось сделать в отношении бывшего диктатора Западно-Украинской народной республики Евгена Петрушевича) (Доклад «УКР» (?) «Украинские дела», [1936]. – ЦХИДК. Ф. 453. Оп. 1. Д. 53. Л. 6–9; Доклад «нового источника» «Организационная структура УВО и ОУН», [ранее 15.2.1936]. – Там же. Л. 34–39). С другой стороны, едва ли не главным образцом для руководителей УВО служила революционная деятельность Пилсудского, и не вызывает сомнений, что они искали поддержку у всех сил, враждебных их главному противнику – Польскому государству. Как и КПЗУ, УВО черпала кадры из сообщества сичевых стрельцов – ветеранов ЗУНР, социально-психологический облик их активистов и вождей был во многом сходен (см., например, характеристику члена ПБ ЦК КПЗУ «розламовца» Василькова как полууголовника (Письмо Д.З. Мануильского в ПБ ЦК КП(б)У, 29.10.1927. – РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 133. Л. 55–57). Однако вопрос о том, в чем именно заключались прямые или косвенные связи между УВО и КПЗУ, КП(б)У, советскими спецслужбами, и в какой мере Москва и Харьков влияли на «боевую работу» украинских националистов, по понятным причинам надолго останется открытым.

1735

См.: Михайло Швагуляк. «Пацифiкацiя»: Польска репресивна акцiя у Галичинi 1930 р. i украiнська суспiльнiсть. Львiв, 1993.

1736

См. решения «О Польше» от 20.4.1931 (раздел 1) и «Вопрос т. Чубаря» от 10.1.1931. Впрочем, по наблюдению партийного историка, Компартия Польши с середины 1931 г. «все реже занималась польскими восточными границами» (Henryk Cimek. Komuniści, Stalin, Polska. Białystok, 1990. S. 95).

1737

Проект постановления ЦК КП(б)У «Об итогах проведения украинизации и о дальнейших шагах в этой области» (вариант 1-й, с правкой и с сопроводительной запиской С.В. Косиора И.В. Сталину, Л.М. Кагановичу и В.М. Молотову от 4.3.1933). – РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 131. Л. 89. О кризисе, возникшем в связи с этим в руководстве КПЗУ см.: М.И. Панчук. Идейно-организационное укрепление КПЗУ и усиление ее роли в борьбе трудящихся западноукраинских земель (докторская дисс). Киев, 1982. С. 369–371.

1738

См. решение «О Польше» от 23.10.1933 (раздел 1).

1739

Резолюция Политсекретариата ИККИ «По вопросу о борьбе с национализмом на Западной Украине», 11.4.1934.

1740

Характерно, что с 1932–1936 гг. обязанности «украинской» и «белорусской» работы в полпредстве СССР в Варшаве были сосредоточены в руках выдвиженца центрального партийного аппарата – советника Б.Г. Подольского. См. решение «О советнике полпредства в Польше» от 8.3.1932 (раздел 5).

1741

A. Rieber. Op.cit. Р. 336–337; Richard C. Hottelet. 1946 interview released after death//Washington Post. 21.01.1952.

1742

Письмо Б.С. Стомонякова Д.В. Богомолову, 8.06.1929. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 13. П. 144. Д. 2. Л. 81.

1743

Запись разговора Ю.М. Коцюбинского с Т. Голувко, 20.9. и 23.9.1929. – Там же. Ф. 09. Оп. 4. П. 38. Д. 32. Л. 1.

1744

Иностранная информация ТАСС, 23.9.1929 (дневной выпуск № 21).

1745

Письмо Ю.М. Коцюбинского К.К. Юреневу, 1.10.1929. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 13. П. 144. Д. 1. Л. 305–304.

1746

Письмо К.К. Юренева Ю.М. Коцюбинскому, 5.10.1929. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 13. П. 144. Д. 2. Л. 118–119.

1747

Выписка из протокола № 93 заседания Коллегии НКИД от 30.9.1929. – Там же. П. 145. Д. 9. Л. 126.

1748

Письмо Ю.М. Коцюбинского К.К. Юреневу, 7.10.1929. – Там же. П. 144. Д. 1. Л. 306–307.

1749

Письмо К.К. Юренева Д.В. Богомолову, 19.10.1929. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 13. П. 144. Д. 2. Л. 123.

1750

См. решение «О работе т. Коцюбинского» от 25.1.1930 (раздел 5).

1751

См.: James Е. Масе. Communism and the dilemmas of national liberation: National Communism in Soviet Ukraine, 1918–1933. Cambridge (Mass.), 1983. P. 274–275; Bohdan Krawchenko. Soviet Ukraine and Germany, 1920–1939//Hans-Joachim Torke and John-Paul Himka (eds.) German-Ukrainian relations in historical perspective. Toronto, 1994. P. 120.

1752

Note by Roberts (MA), Warsaw, 18.7.1928. – PRO. FO/688/21/N3526.

1753

Memorandum by R.A. Leeper, 16.1.1928 (encl. 2 to W. Erskine to A. Chamberlain, desp., Warsaw, 16.1.1928). – Ibid. FO/371/13319/N387.

1754

См. решение «О показаниях украинского академика Ефремова» от 10.1.1930.

1755

См.: James Е. Масе. Op. сit. Р.275.

1756

Провокационная политика польского фашизма//Известия. 5.11.1929.

1757

Известия. 26.11.1929.

1758

Протокол № 50 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 12.11.1928, п. 35 (опросом от 12Л 1.1928)//И.И. Костюшко (ред.). Указ. соч. С. 44–45.

1759

Протокол № 111 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.12.29, п. 3 («О Западной Украине»). – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 770. Л. 1.

1760

См. решение «О Западной Украине» от 5.12.1929.

1761

Протокол № 112 (особый № 110) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.1.30, п. 65 («Вопрос т. Ройзенмана»). – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 8. Л. 32.

1762

См. решения «О выступлении т. Скрыпника во Львове» от 15.10.1929, «О Польше» от 25.1.1930 (раздел 1).

1763

Протокол № 111 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.12.29, п. 27. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 770. Л. 6.

1764

См. решение «Украинское сообщение» от 5.11.1929.

1765

Письмо Б.С. Стомонякова Ю.М. Коцюбинскому, 7.2.1930. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 14. П. 149. Д. 2. Л. 17. См. также решение «О ксендзах» от 20.4.1930.

1766

Запись беседы Б.С. Стомонякова с А. Зелезинским, 17.3.1930//ДВП СССР. Т.ХШ. С. 147.

1767

См.: Raport A. Stebłowskiego do MSZ, Moskwa, 1.2.1930 (odpis.) – AAN. Ambasada RP w Moskwie. T.39. Str. 256–257.

1768

E.Ovey to A. Henderson, Moscow, desp., 8.2.1930//DBFP. 2nd ser. Vol.VII. P.97. См. также вступительную статью к разделу 1.

1769

Протокол № 118 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.2.1930, п. 50. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 777. Л. 10.

1770

Протокол № 118 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.2.1930, п. 6. – Там же Л. 3.

1771

Докладная записка К.В. Гея «О признании БССР республикой сплошной коллективизации», 10.2.1930.//А.П. Врублевский, Т.С. Протько. Из истории репрессий против белорусского крестьянства. 1929–1934 гг. Минск, 1992. С. 114–115.

1772

А.П. Врублевский, Т.С. Протько. Указ. соч. С. 114–115,56.

1773

Справка о количестве коллективизированных крестьянских хозяйств на Украине, 10.3.1930//Валерий Васильев, Линн Виола (ред.). Колективiзацiя i селяньский onip на Украiни (листопад 1929—березень 1930 p.p.). Винница, 1996. С. 203–204.

1774

См.: Докладная записка В.А. Балицкого С.В. Косиору о ходе коллективизации на Украине, 20.2.1930//Там же. С.178.

1775

Валерий Васильев. Первая волна сплошной коллективизации и украинское крестьянство//Там же. С. 54.

1776

Докладная записка В.А. Балицкого С.В. Косиору, 30.03.1930//Валерий Васильев, Линн Виола (ред.). Указ. соч. С. 243–245.

1777

Подсчитано по: Цифровые данные о массовых выступлениях по округам Украины, 3.04.1930//Там же. С.251.

1778

Дневник В.А. Антонова-Овсеенко, 7.3.1930. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 5. П. 44. Д. 34. Л. 37.

1779

Докладная записка В.А. Балицкого Л. Картвелишвили, Шепетовка, 3.3.1930//Валерий Васильев, Линн Виола (ред.). Указ соч. С. 198–199.

1780

Телеграмма ЦК КП(б)У Винницкому окружному парткому, 24.1.1930//Там же. С. 143.

1781

Валерий Васильев. Указ соч. С. 51–52.

1782

Письмо ЦК КП(б)У всем окружкомам и райкомам КП(б)У «О мерах по ликвидации кулаческих хозяйств в районах сплошной коллективизации», 2.2.1930//Валерий Васильев, Линн Виола (ред.). Указ соч. С. 149–150.

1783

Справка СОУ ГПУ УССР, 13.3.1930//Там же. С. 211–213; Сообщение В.А. Балицкого в ГПУ УССР, 16.3.1930//Там же. С.213.

1784

Валерий Васильев. Указ. соч. С.64.

1785

См. решение «Об Украине и Белоруссии» от 11.3.1930.

1786

Содержание комментируемого постановления было внесено в протокол на пишущей машинке с иной лентой, чем та, которая была использована при перепечатке остальных частей протокола; приводимая запись расположена в нижней части страницы рассылочной версии протокола. Можно поэтому предположить, что текст постановления был внесен в протокол на завершающей стадии его оформления.

1787

Докладная записка В.А. Балицкого С.В. Косиору, 30.3.1930//Валерий Васильев, Линн Виола (ред.). Указ соч. С.242.

1788

Докладная записка В.А. Балицкого Л. Картвелишвили, 3.3.1930. С. 195. См. также: Raport E. Charaszkiewicza [?] do T.Pełczynskiego [?] «Sprawy ukraińsko-kozackie», 28.1.1930 – CAW. 1774/89/314. S. 33/1-33/4.

1789

Известия. 28.2.1930.

1790

Запись беседы В.А. Антонова-Овсеенко с А. Залеским, 1.3.1930//ДВП СССР. Т.ХIII. С. 119.

1791

Письмо В.А. Антонова-Овсеенко Б.С. Стомонякову, 10.3.1930. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 14. П. 149. Д. 1. Л. 36.

1792

Письмо Б.С. Стомонякова В.А. Антонову-Овсеенко, 7.3.1930 – Там же. Д. 2. Л. 25.

1793

Е. Ovey to A. Henderson, Moscow, desp., 10.3.1930//DBFP. 2nd ser. Vol.VII. P. 115.

1794

Письмо К.Е. Ворошилова Я.Б. Гамарнику, 17.3.1930 («только лично в руки»). – РГАСПИ. Ф. 74. Оп. 2. Д. 93. Л. 39.

1795

См. решение «О польских селениях в пограничных областях» от 5.3.1930.

1796

Протокол № 120 (особый № 118) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.3.1930. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 8. Л. 114.

1797

Докладная записка В.А. Балицкого С.В. Косиору, 30.3.1930. С.245.

1798

Протокол заседания PBC СССР от 18.3.1930. – РГВА. Ф. 4. Оп. 1. Д. 1413. Л. 1. («Решения – особо секретные (хранятся в Секретариате Пред. PBC)»).

1799

Протокол № 121 (особый № 119) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.3.1930, п. 44 (решение ПБ от 20.3.1930). – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 8. Л. 120.

1800

Протокол № 122 (особый № 120) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.4.1930, п. 53 (решение ПБ от 30.3.1930). – Там же. Л. 131.

1801

См.: Директива В.Н. Левичева начальникам штабов БВО, УВО, МВО, КВО, ПриВО, ОКДВА и ККА, 7.7.1930. – РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 91. Д. 611. Л. 60.

1802

Протокол № 119 (особый № 116) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.2.1930, п. 12. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 8. Л. 104.

1803

См.: Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «О коллективизации и борьбе с кулачеством в национальных экономически отсталых районах», 20.2.1930. – Там же. Л. 96.

1804

Личное письмо К.Е. Ворошилова Я.Б. Гамарнику, 17.3.1930.

1805

См.: Сообщение Орлова Я. Нейману, Москва, 2.3.1930. – РГВА. Ф. 9. Оп. 29с. Д. 10. Л. 24.

1806

Pro memoria A. Zielezinskiego, 21.3.1930. – AAN. Ambasada RP w Moskwie. T.59. S.18–19.

1807

Raport S. Patka do MSZ, 27.3.1930. – Ibid. S.20–22.

1808

Постановление ЦИК и СНК СССР «О порядке установления территории театра военных действий», 25.3.1930. – РГВА. Ф. 4. Оп. 1. Д. 911. Л. 18.

1809

См. вступительную статью к разделу 1.

1810

См.: Краткая запись разговора Ю.М. Коцюбинского с Т. Голувко, 11.4.1930. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 5. П. 44. Д. 34. Л. 65.

1811

Известия. 15.4.1930.

1812

Известия. 20.4.1930.

1813

См. решение «О процессе “СВУ”» от 5.2.1930.

1814

Notatka [МSZ], [kwiecień 1930]. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 14. П. 149. Л. 48; Дневник В.А. Антонова-Овсеенко, 11.4.1930 – Там же. Ф. 09. Оп. 5. П. 44. Д. 34. Л. 67.

1815

Письмо В.А. Антонова-Овсеенко Б.С. Стомонякову, 11.4.1930 [С резолюцией М.А. Карского]. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 14. Д. 1. Л. 49.

1816

См. решение «О Польше» от 1.8.1932 (раздел 1).

1817

См. решения «О Западной Украине» от 30.12.1929.

1818

См. решения «Заявление т. Чубаря» от 27.4.1930 и «Вопрос т. Чубаря» от 10.1.1931 и 16.3.1932.

1819

А.П. Врублевский, Т.С. Протько. Указ. соч. С. 85–87.

1820

А.П. Врублевский, Т.С. Протько. Указ. соч. С. 93–96; см. решение «О С.В.Б.» от 15.1.1931.

1821

Raport K. Symonolewicza do Poselstwu RP w Moskwie, Minsk, 8.12.1931. – AAN. MSZ. T.6842. S. 43.

1822

См. решение «Заявление т.т. Гея и Гололеда» от 15.10.1930.

1823

А.П. Врублевский, Т.С. Протько. Указ. соч. С. 95–96.

1824

Э. Анттикоски. Стратегии карельского языкового планирования в 1920-е и 1930-е годы//Ирина Такала, Тимо Виховайнен (ред.). В семье единой: Национальная политика партии большевиков и ее осуществление на Северо-Западе России в 1920—1950-е годы. Петрозаводск, 1998. С. 211–212.

1825

Протокол № 37 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 10.5.1931, п. 16/29. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 824. Л. 4; Протокол № 39 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 20.5.1931, п. 18/21. – Там же. Д. 826. Л. 5.

1826

Письмо Б.С. Стомонякова В.В. Шмидту, 8.2.1931. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 21. Д. 63. Л. 539.

1827

Проект постановления Политбюро, 3.6.1931. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 21. Д. 63. Л. 472.

1828

Записка Б.С. Стомонякова И.В. Сталину (копии членам Политбюро, Я.А. Яковлеву), 3.6.1931. – Там же. Л. 470–471.

1829

См. решения «О телеграмме Варшавского корреспондента ТАСС» от 16.6.1931 и «Об обмене списками с другими государствами о состоянии вооруженных сил» от 5.8.1931 (раздел 1).

1830

См. решение «О Польше» от 5.5.1931 (раздел 1).

1831

Irina Takala. Loikkareiden kohtalo Neuvosto-Karjalassa asiakirjojen kuvaamana//Studia Carelica Humanistica. 5. 1994. S. 173.

1832

Письмо Л.М. Карахана и Н.Я. Райвида В.А. Антонову-Овсеенко, 6.9.1931. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 21. Д. 63. Л. 736.

1833

Попытки польских рабочих перейти в СССР//Правда. 23.8.1931.

1834

«В Польше встревожены тягой польских рабочих к СССР»//Правда. 30.8.1931.

1835

W. Erskine to Marquise Reading, desp., Warsaw, 8.9.1931. – PRO. FO/371/15585/N6223.

1836

Irina Takala. Op. cit. S.188.

1837

Kostiainen A. Die ungebetenen Gäste: Wie die Sowjetunion die während der grossen Wirtschaftskrise illegal aus Finnland gekommenen Arbeitskräfte nutzte//Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. Neue Folge. 1989. Bd.37. H.2. S.179.

1838

Письмо Б.С. Стомонякова Н.Г. Позднякову, 27.4.1933. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 8. П. 66. Д. 48. Л. 18.

1839

Письмо Г.И. Ломова В.В. Куйбышеву, 11.8.1933//Письмо М.С. Грушевского. Публикация О. Данилова/Свободная мысль. 1992. № 10. С.49.

1840

Докладная записка Д.Г. Штерна Н.Н. Крестинскому, [не позднее 31.3.1932]. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 22. Д. 65. Л. 128–133; Записка Н.Н. Крестинского И.В. Сталину, 31.3.1932. – Там же. Л. 134.

1841

См. вступительную статью к разделу 1.

1842

Д. Гард. Сигуранца за работой//Известия. 4.4.1932.

1843

По ту сторону Днестра (Обзор иностранной прессы)//Правда. 2.4.1932; Под угрозой голодной смерти//Известия. 11.4.1932.

1844

См.: АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 13.

1845

См.: Julian Kwiek. Przesiedlenie ludnośći lemkowskiej z wojewódzstwa Krakowskiego na Ukrainę (1945–1946)//Studia Historyczne. 1998. Zesz.2. S.237–258.

1846

См.: USA Senate. Committee for Foreign Affairs. Special studies series on foreign affairs issues (prep. by Joseph G. Whelan). Soviet diplomacy and negotiating behavior: Emerging new context for U.S. diplomacy. Buffalo, (N.Y.), 1990. P.65.

1847

Л.Д. Троцкий. Моя жизнь. M., 1991. C.329.

1848

См.: В.А. Емец. Механизм принятия внешнеполитических решений//A.B. Игнатьев и др. (ред.). История внешней политики России конца XIX – начала XX века (от русско-французского союза до Октябрьской революции). М., 1997. С. 50–89; David M. MacDonald. United government and foreign policy in Russia, 1900–1914. Cambridge (Mass.), L., 1992.

1849

См.: например, рассказ В.И. Ленина о том, как «в столичном городе Советской республики потребовалось два следствия, вмешательство Каменева и Красина и директивы Политбюро, чтобы купить консервы» (Одиннадцатый съезд РКП(б). Март – апрель 1922 года: Стенографический отчет. М., 1961. С. 33–36). О подходах к изучению влияния «групп интересов» в советской политике см.: Christer Pursiainen. Beyond Sovietology: International relations theory and the study of the Soviet/Russian foreign and security policy. Helsinki, 1998. P. 86–94; О.В. Хлевнюк. Политбюро: механизмы политической власти в 1930-е годы. М., 1996. С. 79–97.

1850

Согласно Положению о НКИД СССР, принятому ЦИК Союза в ноябре 1923 г., в его задачи входили: (а) защита внешних политических и экономических интересов Союза ССР и находящихся за границей его граждан; (б) выполнение постановлений о заключении договоров с иностранными государствами; (в) руководство проведением в жизнь договоров и соглашений и содействие соответствующим учреждениям СССР и союзных республик в осуществлении ими прав, установленных этими договорами; (г) наблюдение за выполнением соответствующими органами (СУ. Отдел I. 1923 г. Ст. 1033). Это Положение пережило советскую эпоху, формально сохраняя силу до 1995 г. (В. Соколов Г.В. Чичерин и НКИД//Международная жизнь. 1998. № 3. С. 103). Единственное, насколько удалось установить, изменение в «Положении о НКИД» состояло в секретном дополнении, расширявшем функции дипломатических агентов и уполномоченного НКИД на Дальнем Востоке (см.: Протокол № 144 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 29.8.1933. п. 158/137. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 15. Л. 49).

1851

Записка Г.В. Чичерина [В.В. Куйбышеву], [начало июля 1930]//Источник. 1995. № 6. С. 100.

1852

В.В. Соколов. Заместитель наркома иностранных дел Б. Стомоняков//Попов Н.В. (сост.). Открывая новые страницы… Международные вопросы: события и люди. М., 1989. С.120.

1853

Мы считаем излишним обсуждать и оценивать личные качества упоминаемых руководителей НКИД и, оставляя в стороне особенности психологического склада Чичерина и Литвинова, склонны согласиться с утверждением ветерана Наркоминдела Н.Н. Любимова: по масштабности мышления и самоотдаче «они были эквивалентны друг другу» (З.С. Шейнис. Полпред Б.Е. Штейн (штрихи к биографии)//ННИ. 1991. № 1. С. 108).

1854

«Споры Чичерина и Литвинова на заседаниях Политбюро… помогали разобраться в сложнейших вопросах мировой политики», – с удовольствием вспоминал Микоян (А.И. Микоян. Дипломат ленинской школы//З.С. Шейнис. Максим Максимович Литвинов: революционер, дипломат, человек. М, 1989. С.4).

1855

См. фрагменты писем Г.В. Чичерина Л.М. Карахану 11.11.1928 и 14.02.1929 (Приложение//Г.З. Беседовский. Указ. соч. С. 385–386).

1856

Письмо Г.В. Чичерина А.И. Рыкову, [между 24.9. и 20.10.1929]. – РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 2. Д. 48. Л. 15.

1857

В 1922 г. Сталин требовал отдачи Карахана под суд за финансовые нарушения (Записка И.В. Сталина В.И. Ленину, 9.3.1922//В.И. Ленин. Неизвестные документы. 1891–1922. М., 1999. С.513), а осенью 1926 г. призывал Молотова: «Не давайте волю Карахану насчет Китая, – он испортит все дело, ей-ей. Он изжил себя… А смелости и нахальства, самоуверенности и гонора – хоть отбавляй» (Письмо И.В. Сталина В.М. Молотову, 26.9.1926//Письма И.В. Сталина В.М. Молотову, 1925–1936. М., 1995. С. 94–95). См. также вступительную статью к разделу 1.

1858

A. Urbye to Norwegian Ministry for Foreign Affairs, Moscow, 3.10.1929 (encl. to: A. Gascoigne to A. Henderson, Oslo, 24.10.1929). – PRO. FO/371/14039/N4910.

1859

«В аппарате партии Литвинов уже задолго до Октябрьской революции не играл никакой роли» (Л.Д. Троцкий. Дневниковые записи 1933 года//Он же. Дневники и письма. Нью-Йорк, 1990. С.53).

1860

Письмо Г.В. Чичерина В.М. Молотову (копии членам Политбюро), Москва, 9.8.1928//Там же. С. 383–384.

1861

E. Ovey to A. Henderson, desp., Moscow, 28.4.1930. – PRO. FO/371/14860/N2720; Depesza J. Kowalewskiego do Sztabu Głównego, Moskwa, 16.7.1928. – AAN. MSZ. Attache wojskowi w Moskwie, T.40. S.52. Разгорающаяся борьба с правым уклоном породила различные варианты соглашений с бывшими троцкистами, в этой обстановке проницательный польский военный атташе считал «заслуживающей доверия информацию» о том, что «ведутся переговоры с Троцким, которого выдвигают на пост комиссара НКИД». (Ibid.).

1862

Rozmowa A. Ponińiskiego z chargé d’affaires włoskim G. Persico, Moskwa, 15.10.1929. – IWS Ambasada RP w Łondynie. A.12.P.17/1. S. 199–200; E. Ovey to A. Henderson, Moscow, 28.7.1930. – PRO. FO/371/14862/N5159; KA. P. Artin kokoelma. Kansio 9. Suomen Moskovan-lähetystön raportti. 24.7.1930. Выдвижение кандидатуры Рыкова объяснялось тем, что «сталинисты хотели бы сократить должностные обязанности премьера» (Ibid. Suomen Moskovan-lähetystön raportti, 24.10.1929).

1863

E. Ovey to A. Henderson, desp., Moscow, 20.12.1929 – Ibid. FO/371/14040/N6228.

1864

Записка Г.В. Чичерина [В.В. Куйбышеву], [начало июля 1930]. С.112.

1865

Е. Ovey to A. Henderson, desp., Moscow, 28.7.1930. Закончившийся 13 июля 1930 г. XVI съезд ВКП(б) не избрал ни Литвинова, ни иного руководителя НКИД в состав Центрального комитета (137 человек) или Центральной контрольной комиссии (187 человек).

1866

E. Ovey to A. Henderson, desp., Moscow, 20.12.1929.

1867

Уже через несколько дней после своего назначения Литвинов выступил с рекомендацией принять приглашение на предварительное совещание по обсуждению бриановского плана пан-Европы. Политбюро постановило воздержаться от участия в Женевской комиссии по изучению проблем пан-Европы; «тем не менее, руководители НКИД, в частности Литвинов, действовали так, как будто такого решения не существовало» (З.С. Белоусова. План Бриана и позиция СССР в свете новых документов//ННИ. 1992. № 6. С. 51–53).

1868

Протокол № 46 заседания ЦК РСДРП от 24.2.1918//Седьмой экстренный съезд РКП(б). Март 1918: Стенографический отчет. М., 1962. С.273.

1869

Даже в ракетно-ядерный век министру Громыко пришлось 16 лет дожидаться избрания в состав Политбюро. Следствием этого подхода являлось неписаное правило, по которому партийно-государственные деятели уходили в дипломатию, но до середины 80-х гг. никогда из нее не приходили.

1870

Guide to the Soviet Government, the Communist Party and the Communist International, 29.7.1929. – PRO. FO/371/14039/N3481 (повторено в записке под тем же названием oт 30.11.1931 (FO/371/15602/N7687.

1871

Gordon A. Craig. The British F.O. from Grey to A.Chamberlain//Gordon A.Graig and Fеlix Gilbert (еd.). The diplomats 1919–1939. Princeton, NJ, 1953. Vol. 1. P. 16–17).

1872

Jonathan Haslam. Soviet foreign policy, 1930-33: The impact of dépression. L. and Basinstoke, 1983. P. 18.

1873

Воспользовавшись ламентациями Ленина, что «из Совнаркома тащат все в Политбюро», на XI съезде РКП(б) Н. Осинский указал, что смешение функций высших инстанций неизбежно порождает бессилие советского правительства: «СНК всегда был безответственным пасынком по отношению к самым даже отдельным вопросам. Если имеется директива Политбюро решить вопрос так, то стоп машина, комиссары смолкают». Под скептические усмешки Осинский предложил превратить СНК в «исполнительный орган ВЦИК» – ««кабинет» комиссаров», подобранных его председателем. Ленин взял под защиту существующую систему, потребовал «рассуждение о кабинете обрезать» и заявил, что его автор – «руководящее лицо важнейшего из наркоматов» – самим фактом внесения такого предложения «навсегда абсолютно убит» (Одиннадцатый съезд РКП(б). С.43, 87–88, 144–145).

1874

Richard K. Debo. G.V. Chicherin: A historical perspective//Gabriel Gorodetsky (еd.). Soviet foreign policy 1917–1991: A rеtrospective. L., 1994. P.25.

1875

Cp.: «Чичерин обладал большей независимостью, чем в последующем российские министры иностранных дел, именно потому, что он не являлся важной политической фигурой» (Teddy J. Uldricks. Diplomacy and ideology: The origins of Soviet foreign relation, 1917–1930. L., 1979. P. 120).

1876

Этот отдел, ведавший сношениями с пятью небольшими странами с общим населением менее 40 млн. человек, являлся вместе с тем самым многочисленным среди политических отделов НКИД (Robert H. Johnson (ed.). A guide to research and research materials. Wilmington (Delaware), 1991. P.12). За полтора десятилетия на посту заведующего 1-м Западным отделом сменилось десять сотрудников (в 1921–1934 гг. его последовательно занимали В.Р. Менжинский, А.В. Битнер, Г.В. Рубинин, Б.Е. Штейн, М.А. Логановский, М.М. Добраницкий, С.И. Боркусевич, М.А. Карский, Н.Я. Райвид, Л.Э. Березов). Назначение заведующего территориально-политическим отделом НКИД производилось Оргбюро; в случае возражений НКИД, спор разрешался с участием Генерального секретаря ЦК ВКП(б) (См. материалы о назначении Березова: Протокол № 156 заседания Оргбюро ЦК ВКП(б) от 8.10.1933, п. 44 г (опросом от 15.9.1933), п. 78 г (опросом от 25.9.1933). – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 114. Д. 365. Л. 16, 28; Письмо Л.М. Кагановича И.В. Сталину, 22.9 [1933]. – Там же. Ф. 81. Оп. 3. Д. 101. Л. 29).

1877

См.: Jonathan Haslam. The Soviet Union and the threat from the East, 1933—41: Moscow, Tokyo and the prelude to the Pacific War. Pittsburgh, 1992. P. 12–13, 15, 17.

1878

Записка Г.В. Чичерина [В.В. Куйбышеву], [начало июля 1930]. С. 104.

1879

Там же. Л. 106.

1880

Протокол № 31 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 28.6.28, п. 32. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 693. Л. 7.

1881

Записка Г.В.Чичерина [В.В.Куйбышеву], [начало июля 1930]. С. 102. См. также комментарии к решениям: «Заявление т. Литвинова» от 7.3.1929, «О телеграмме Варшавского корреспондента ТАСС» от 16.6.1931 (раздел 1).

1882

Записка Г.В.Чичерина [В.В.Куйбышеву], [начало июля 1930]. С.102. С переводом Ротштейна «на научную работу» прекратилось издание редактировавшегося им официального журнала НКИД «Международная жизнь».

1883

И.М.Гронский. Из прошлого: Воспоминания. М., 1991. С.147.

1884

См.: Протокол № 99 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 8.5.1932, п. 5. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 883. Л. 2. В августе 1932 г. Политбюро приказало «немедленно объявить статью Кайсарова» в ленинградской «Красной газете» «неправильной, появившейся по недоразумению». (Статья Кайсарова неделикатно упоминала о подготовке Германии к войне. Между тем непосредственно после Лозаннской конференции советско-германские отношения приобрели повышенную хрупкость, и руководство НКИД через американскую и немецкую печать вело изощренную работу против прозападной ориентации фон Палена (см.: Jonathan Haslam. Soviet foreign policy, 1930-33: The impact of dеpression. L., 1983. P. 103–104; Oleg Ken. Collective security or isolation? Soviet foreign policy and Poland, 1930–1935. P. 34–36). ОГПУ было предложено срочно завершить следствие «по делу Шварсалона-Кайсарова», вслед за этим прокатилась серия проверок отделов иноинформации газет и журналов, завершившаяся сокращением их числа и штатов (Протокол № 113 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.8.1932, п. 104/18, 105/19. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 13. Л. 76). Одновременно Политбюро распорядилось прекратить «печатание Политбюллетеня НКИД» (Протокол № 110 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 1.8.1932, п. 21. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 894. Л. 5; Протокол № 114 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 1.9.1932, п. 21. – Там же. Оп. 162. Д. 13. Л. 83).

1885

В области отношений СССР с западными соседними государствами в 1929–1934 гг. единственным известным исключением из этого правила является посещение Советского Союза делегацией польских промышленников во главе с председателем «Левиафана» А. Вербицким. Поездка Вербицкого и его коллег поначалу имела статус «выезда представителей Польросса» «на обычное ежегодное собрание акционеров» Совпольторга, которое в 1931 г. проводилось в советской столице. На основании этого полпредство выдало делегации 14 виз, что придало поездке «широкий» характер. «Вопросы о приезде таких делегаций вообще решаются Сессией», – укоризненно напоминал полпреду член Коллегии НКИД Б.С. Стомоняков (Письмо Б.С. Стомонякова В.А. Антонову-Овсеенко, 16.4.1931. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 21. Д. 63. Л. 334). По указанию наркома Стомоняков направит Сталину, всем членам и кандидатам в члены Политбюро специальную записку, в которой объяснялось, как могло получиться, что без санкции этого органа через два дня в Москву приедет польская промышленная делегация. К записке был приложен список ее членов (Записка Б.С. Стомонякова И.В. Сталину, 11.4.1931. – Там же. Л. 525; Копия письма секретаря торгпредства в Польше Зимина Ш.М. Двойлацкому и Б.С. Стомонякову, 8.4.1931. – Там же. Л. 526). В протоколах Политбюро не обнаружено какое-либо решение по этому поводу, по существу, объяснения НКИД и НКВТ были приняты к сведению.

1886

Это обстоятельство порой вызывало удивление и критику со стороны недругов наркома (см. изложение А.М. Коллонтай разговора между В.П. Потемкиным и М.М. Литвиновым в сентябре 1934 г. в Женеве (А.М. Коллонтай. Записки за 23 года дипломатической работы. Тетрадь одиннадцатая. 1934 г. – РГАСПИ. Ф. 134. Оп. 3. Д. 25. Л. 36–37)).

1887

Протокол № 49 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.5.1931, п. 61/8. – Там же. Д. 10. Л. 62.

1888

Подводя итоги своей работы, Чичерин назвал Коминтерн «первым» из «внутренних врагов» НКИД. Вероятно, в отношении 20-х гг. эта оценка во многом оправдана, однако к последующему десятилетию она явно неприменима (см. вступительную статью к разделу 2). Как правило, в трактовке взаимоотношений НКИД и Коминтерном исследователи сосредоточивают внимание, прежде всего, на конфликтах между ними. Думается, разграничение сфер влияния во второй половине 20-х гт. явилось в значительной степени результатом взаимопонимания между заведующим Отделом международных связей ИККИ О.А. Пятницким и М.М. Литвиновым. Эти выдающиеся практики революционной и государственной деятельности (известные тогда под реальными фамилиями Таршис и Баллах) познакомились в 1902 г. в Лукьяновской тюрьме, откуда совершили совместный побег. Последней точкой в их отношениях стало голосование Литвинова в защиту Пятницкого на июньском пленуме 1937 г. (См.: В.И. Пятницкий. Заговор против Сталина. М. 1998. С. 14, 65.

1889

В начале 1930 г. Политбюро еще больше урезало распорядительные права торгпредств и сократило их штаты (Протокол № 114 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 20.1.1930, п. 11. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 773. Л. 5).

1890

В первоначальном секторе торгпредств существовало 7 групп, а с весны 1934 г. – лишь референты по странам. Сектор торговой политики включал в себя отделы (сектора), построенные на основе той же группировки стран, что и западные отделы НКИД (исключение составляла Германия, отнесенная к 1-му Западному отделу этого сектора НКВТ).

1891

Так, в июне 1931 г. В.В. Куйбышев внес в Политбюро предложение об учреждении сектора внешней торговли при Госплане СССР (Протокол № 53 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 26.7 и 30.7.1931, п. 38/31. – Там же. Д. 839. Л. 9).

1892

3аписка Г.В. Чичерина [В.В. Куйбышеву], [июль 1930]. С. 110.

1893

Там же.

1894

См., например: Письмо Б.С. Стомонякова А.И. Свидерскому, 22.12.1930. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 1. П. 4. Д. 60. Л. 30; Письмо Б.С. Стомонякова М.А. Карскому, 12.1.1931. – Там же. Оп. 2. П. 12. Д. 198. Л. 3.

1895

Содержание постановления Политбюро «О сотрудничестве НКВТ и НКИД» остается неизвестным (Протокол № 37 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 27.2.1936, п. 151. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3 Д. 975. Л. 35).

1896

Например, в комиссии по подготовке постановления Политбюро «О торгово-политических задачах НКВТ в связи с развитием мирового экономического кризиса» НКИД располагал одним голосом из пяти (так же, как и Госбанк СССР или наркомат рабоче-крестьянской инспекции) (См.: Протокол № 79 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 8.12.1932, п. 19. – Там же. Оп. 162. Д. Н. Л. 81).

1897

См. решение «О Польше» от 16.1.1933 (раздел 1); Jonathan Haslam. The Soviet Union and the struggle for collective security in Europe, 1933–1939. N.Y. 1984. P. 24–28.

1898

Записка Г.В. Чичерина [В.В. Куйбышеву], [июль 1930]. С. 109. Влияние руководства РККА на определение советского внешнеполитического курса остается малоисследованной темой (см.: Б.М. Орлов. В поисках союзников: Командование Красной армии и проблемы внешней политики СССР в 30-х годах//ВИ. 1990. № 4. С. 40–52). Содержание отчетов Уборевича (1931), Тухачевского (1932), Дубового и Урицкого (1933) об их контактах с руководителями рейхсвера свидетельствуют в пользу предположения, что высший командный состав не допускался к обсуждению проблем международной политики СССР.

1899

Протокол № 112 (особый № 110) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.1.1930, п. 65. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 8. Л. 32. Протест Литвинова был безуспешен, выяснение того, «какие платежи полпредств, не входящие в смету расходов НКИД, должны быть сохранены в течение текущего года», было поручено «комиссии т. Ройзенмана» (Протокол № 115 (особый № 113) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.1.30, п. 12. – Там же. Л. 53). См. также другие решения о расходах НКИД: Протокол № 116 (особый № 114) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.2.1930, п. 69. – Там же. Л. 61,75.

1900

Протокол № 120 (особый № 118) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.3.1930, п. 8. – Там же. Л. 112. Общая сумма «особых» средств НКИД составила в 1929–1930 г. 107 150 рублей, тогда как на деятельность Коминтерна в 1929 г. было отпущено 4 457 468 золотых рублей, на 1930 г. – 1 000 000 (кроме того, на ОМС (Отдел международных связей ИККИ) – 265 494. (Там же. Д. 7. Л. 15; Д. 8. Л. 80.)

1901

См.: Francis Konte. The foreign policy of the Soviet Ukraine and its domestic implications, 1919–1923//Gabriel Gorodetsky (еd.). Op.cit., P. 45–54.

1902

См. вступительную статью к разделу 2.

1903

См.: Протокол № 34 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 19.7.1928, п. 9. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 696. Л. 2; Протокол № 37 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 9.8.1928, п. 24. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 699. Л. 5.

1904

См. решения «О выступлении т. Скрыпника во Львове» от 15.10.1929 (раздел 1); «О Польше» (п. «б») от 30.5.1930 (раздел 1). О политических аспектах конфликта полпреда Аросева и украинского советника полпредства в Праге Полоцкого см.: Записка А.А. Полоцкого Л.М. Кагановичу, 14.10.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 43. Л. 9.

1905

Протокол № 70 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 28.3.29, п. 24. – Там же. Оп. 3. Д. 732. Л. 4; Протокол № 71 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 4.4.29, п. 32. – Там же. Д. 733. Л. 6; Протокол № 72 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 11.4.29, п. 9. – Там же. Д. 734.Л. 2.

1906

Протокол № 112 (особый № 110) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.1.193С п. 65 (опросом). – РГАСПИ. Ф.17. Оп. 162. Д. 8. Л. 32.

1907

См. решения «О Польше» от 20.4.1931 и 30.8.1931 (раздел 1).

1908

См. решение «О польской выставке живописи» от 29.9.1933 (раздел 1).

1909

Dov B. Lingu. Romania and the great powers, 1933–1940. Durham and L., 1989. P. 54–55.

1910

По свидетельству Т. Литвиновой, ее отец открыто выражал не только несогласие с Молотовым, но «даже презрение» к нему: «Не раз приходилось Молотову слышать крик «дурак» по телефону» (Джонатан Хаслам. Литвинов, Сталин и путь, по которому не пошли//А.О. Чубарьян (отв. ред.). Советская внешняя политика в ретроспективе. 1917–1991. М., 1993. С.82). Став в 1943 г. одним из заместителей Молотова, Литвинов, к ужасу своего друга Я.З. Сурица, не изменил этого стиля и во время докладов Молотова на торжественных заседаниях в НКИД демонстративно погружался в чтение газеты, воспроизводя таким образом манеру поведения Троцкого в Политбюро накануне исключения из него (Интервью с Е.Я. Суриц (Москва, 17.11.1998). Труднее, однако, определить, когда именно Молотов превратился в «главного соперника и оппонента Литвинова» (Джонатан Хаслам. Указ. соч. С.81), и в какой степени эта характеристика приложима к концу 20-х – началу 30-х гг. По сведениям МИД Финляндии, противоречия между Литвиновым и Молотовым существовали уже в 1928 г (Keijo Korhonen. Naapurit vastoin tahtoaan. Suomi neuvostodiplomatiassa Tartosta talvisotaan. Osa I. 1920–1932. Lahti, 1966. S.184).

1911

См. вступительную статью к разделу 1.

1912

См., например, решения: «О Финляндии» от 25.9.1930; «О Румынии и Турции» от 15.1.1931; «Об экономических отношениях с Эстонией и Латвией» от 15.6.1934 (раздел 1).

1913

Протокол № 43 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 12.6.1931, п. 57/2 – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 10. Л. 89.

1914

В декабре 1929 г. комиссии в составе Сталин, Рыков, Ворошилов, Литвинов и Карахан было поручено «разрешение всех вопросов, касающихся советско-китайского конфликта» (Протокол № 108 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.12.1929, п. 65. – Там же. Оп. 3. Д. 767. Л. 11).

1915

Протокол № 23 (особый № 22) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 3.5.1928 п. 8 – Там же. Оп. 162. Д. 6. Л. 75.

1916

E. Ovey to J. Simon, Moscow, 1.3.1932. Soviet Union. Annual report, 1931. – PRC FO/371/16337/N1423.

1917

Запись беседы М.М. Литвинова с Г. Дирксеном, 16.5.1933. – АВП РФ, Ф. 082. Оп. 16. П. 71. Д. 1. Л. 203. См. также: Феликс Чуев. Молотов: Полудержавный властелин. М., 1999 С.246. Как известно, Отдел международной информации был создан в ЦК на руинах Коммунистического интернационала (и под руководством его бывшего генерального секретаря) лишь в 1943 г. и занимался преимущественно проблематикой зарубежных компартии. Никаких достоверных сведений об упоминаемых в литературе структурах ЦК ВКП (с второй половины 20-х гг. – «Информационном бюро ЦК» или «Иностранном отделе ЦК ВКП(б)» под руководством Е.Д. Стасовой или А.Ю. Тивеля обнаружить не удалось (Ср.: Niels Erik Rosenfeldt. Stalin’s secret chancellery and the Comintern: Evidence about the orgar izational pattern. Copenhagen, 1991. P.50; Teddy J. Uldricks. Op.cit. P.120; [А. Колпакиди] Указатель имен//А.Бармин. Соколы Троцкого. М., 1997. С.516).

1918

Письмо Л.М. Кагановича И.В. Сталину, 5.9.1931. – РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 101. Л. 15. Литвинов признал, что «составители записки [в Политбюро. – Авт.] вынуждены были в политической части оперировать в значительной степени догадками, предположениями, непроверенными дипломатическими слухами и россказнями» (Записка М.М. Литвинова Л.М. Кагановичу (копии членам Политбюро) «О Польше», 15.9.1931. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 21. Д. 63. Л. 240).

1919

См. решение «О Польше» от 20.9.1931 (раздел 1).

1920

См. решение «Вопросы НКИД» от 22.11.1932.

1921

См. решение «О Польше» от 26.11.1931 (раздел 1).

1922

Решение о ее создании и составе не выявлено. 30 октября по предложению Молотов в нее был включен председатель ВСНХ Куйбышев (на которого возлагался «созsd комиссии во время отсутствия т. Молотова»), а 1 декабря 1932 г. – нарком финансов Гринько (Протокол № 121 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 1.11.1932, п. 66/38. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 905. Л. 15; Протокол № 124 заседания Политбюро ЦК ВКП(б от 1.12.1932, п. 58/40. – Там же. Д. 909. Л. 17). Вероятно, именно эта комиссия имелась в виду в постановлении Политбюро о передаче «вопросов внешней торговли» (включа валютные лимиты, экспортные и импортные планы) «комиссии в составе тт. Молотов; (созыв), Сталина, Кагановича Л., Куйбышева, Рудзутака, Орджоникидзе, Микояна, Розенгольца и Калмановича» (Протокол № 123 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.11.1932, п. 98/74. – Там же. Д. 907. Л. 22). См. также Протокол № 139 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.6.1933, п. 98/21. – Там же. Д. 924. Л. 21.

1923

См.: И.М. Гронский. Указ. соч. С.147; Raport H. Sokolnickiego do J. Веска, Moskwа 21.12.1931 (kopia). – CAW. 1775/89/538. S. 245–249.

1924

Решение об ликвидации этих органов было принято Политбюро в августе 1927 г. (Протокол № 21 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.8.1927, п. 1. – PГAСПИ Ф. 17. Оп. 162. Д. 5. Л. 89). В том же году Ене Варга возглавил Институт мирового хозяйств и мировой политики, к 1936 г. превратившийся в «огромную империю внешнеполитических исследований» (Oden Eran. Mezhdunarodniki: An assessment of professional expertis in the making of Soviet foreign policy. Tel Aviv, 1979. P. 32–42). Известно, что в начал 30-х гг. Варга представлял руководству ЦК аналитические записки о развитии мировой экономического кризиса и имел доступ к Сталину (Я. Певзнер. Жизнь и труды Е.С. Варги в свете современности (К 110-летию со дня рождения и 25-летию со дня смерти)//МЭиМО. 1989. № 10. С. 22–23). Однако сведения о том, что Варга консультировал Генерального секретаря по вопросам внешней политики («и после таких консультации принимались важные решения») или что в конце 20-х гг. он возглавлял «Иностранный отдел» Особого сектора Секретариата Сталина, расплывчаты и основаны на косвенных свидетельствах (Oden Eran. Op.cit. Р.39; Teddy J. Uldricks. Op.cit. P.120).

1925

См. решение «Об Информационном бюро» от 19.5.1932; Правила обращения с секретными докладами и сообщениями БМИ (Протокол № 11 Секретариата ЦК ВКП(б) от 14.7 – 20.8.1934 (приложение к п. 53/73 г.). – Там же. Оп. 114. Д. 567. Л. 9. Это обстоятельство наложило отпечаток на возможности исследовательского доступа к материалам БМИ, его деятельность остается фактически неизученной (см.: Niels Erik Rosenfeldt Op.cit. P. 49–52; З.С. Белоусова. Советский Союз и европейские проблемы: 1933–1934 годы//ВИ. 1999. № 10. С.61).

1926

O1eg Ken. Op.cit. Ch.2, 3.

1927

На исходе 1933 г. Б.С. Стомоняков инструктировал полпреда в Литве: «Опубликование в последней статье Радека о Прибалтике высказываний германской прессы о Вольдемарасе должны внушить нам еще большую сдержанность в отношении к этому деятелю» (Письмо Б.С. Стомонякова М.А. Карскому, 20.12.1933. – АВП РФ. Ф. 0151. Оп. 23. П. 46. Д. 2. Л. 102). Заведующий 3-м Западным отделом НКИД Рубинин еще прежде проявлял «совершенное презрение к Радеку, которого он считал тщеславным писакой с претензией на всезнание» (Note by W. Strang, Moscow, 17.9.1931. – PRO. FO/371/15625/N6477). Чехословацкий представитель в Москве в общей форме отмечал близость Радека к Мануильскому и их совместное противодействие НКИД осенью 1931 г. (J. Košek – MZV, 7.10.1931. – а AMZV. PZ. Moskva. 1931. S.19).

1928

См.: Доклад А.М. Устинова Б.С. Стомонякову (с пометами Стомонякова), 19.2.1934. – АВП РФ. Ф. 0154. Оп. 27. П. 38. Д. 3. Л. 18; Доклад А.М. Устинова Б.С. Стомонякову, 7.3.1934. – Там же. Л. 27.

1929

См., в частности: W.C. Bullitt to the Secretary of State, tel., Moscow, 4.5.1935. – Ni» SD: 751.6111/70; Raport K. Zaborowskiego «Rozmowa z Radkiem», Moskwa, 17.3.1936. – CAW. 1775/89/1136. S. 234–236.

1930

Cm., например, протокольную запись: «1. Сообщение т. Сталина (т.т. Сталин Радек). Поручить тов. Ворошилову и Радеку уладить это дело» (Протокол № 98 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 4.5.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162, Д. 12. Л. 113).

1931

О.Н. Кен. «Работа по истории» и стратегия авторитаризма, 1935–1937 гг.//Личность и власть в истории России ХIХ – ХХ вв.: Материалы научной конференции. СПб., 1997. С. 108–117.

1932

См. решение «О НКИД» от 10.5.1934. В январе 1934 г. Литвинов был избран членом ЦК ВКП(б).

1933

В постановлении уточнялось: «Обязать Отдел печати (т. Уманского) просматривать и визировать предварительные [sic] передачи» (Протокол № 147 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.10.1933, п. 16/53 «О радиопередачах на иностранных языках (опросом от 8.10.1933). – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 15. Л. 98.

1934

Протокол № 7 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 26.5.1934, «Boпpocы IV Управления РККА» (опросом от 25.5.1934). – Там же. Д. 16. Л. 64–65. Об обстоятельствах, приведших к реформированию IV Управления, см.: Е.Горбунов. Военная разведка в 1934–1939 годах//Свободная мысль. 1998. № 2. С. 98–103.

1935

Джонатан Хаслам. Указ. соч. С.81. Одним из первых к этому выводу приблизился Г. Робертс (Henry L. Roberts. Maxim Litvinov//Gordon A. Craig and Felix Gilbert. Op.cit Vol.2. P.350).

1936

См. вступительную статью к разделу 1.

1937

Письмо Г.В. Чичерина [В.В. Куйбышеву, июль 1930 г.]//Источник. 1995. № 6. С. 104–105.

1938

См., например: Письмо Г.В. Чичерина Ф.А. Ротштейну (копии членам Коллегии) 12.5.1926. – АВП РФ. Ф. 04. Оп. 41. П. 256. Д. 53500. Л. 16.

1939

Письмо Г.В. Чичерина [В.В. Куйбышеву, июль 1930 г.] С. 104.

1940

KA. P. Artin kokoelma. Suomen Moskovan-lähetystön raporttikonsepti. 24.7.1930.

1941

См. решение «О полпреде в Финляндии» от 4.4.1929 (раздел 5).

1942

См. решение «О т.т. Майском и Потемкине» от 11.4.1929 (раздел 5).

1943

Письмо И.М. Майского Л.М. Карахану, 31.8.1930. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 1. П. 4. Д. 79. Л. 9-11.

1944

См. также решение «О Польше» от 10.1.1929 (раздел 1).

1945

Письмо В.М. Молотова Г.В. Чичерину, 21.9.1929//А.В. Квашонкин, Л.П. Кошелева Л.А. Роговая, О.В. Хлевнюк (сост.). Советское руководство: Переписка. 1928–1941. М., 1999. С. 100.

1946

Письмо Г.В. Чичерина В.М. Молотову, 27.9.1929//Там же. С. 101.

1947

XVI съезд Всесоюзной коммунистической партии (б): Стенографический отчет. М.; Л.; 1930. С.291.

1948

См. вступительную статью к разделу 1.

1949

Пленум ЦК ВКП(б) 10–17 ноября 1929 г.: Стенографический отчет. Вып. 2. Заседание 12 (16 ноября). – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 441. Л. 110,113.

1950

См. решение «Об отделе печати НКИД» от 4.4.1929.

1951

См. решение «О Польше» от 25.7.1931 (раздел 1).

1952

Протокол № 53 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 31.7.1931, п. [нрзб.]/30 – РГАСПИ. Оп. 162. Д. 10. Л. 132.

1953

Доклад Я.К. Берзина Я.Б. Гамарнику, 4.9.1931. – РГВА. Ф. 9. Оп. 29. Д. 102. Л. 185–186.

1954

См.: И.И. Костюшко (ред.). Материалы «Особой папки» Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) по вопросу советско-польских отношений 1923–1944 гг. М., 1997. С. 108–110.

1955

Протокол № 82 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 8.01.1932, п. 51/13 (опросом) – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 111.

1956

Протокол № 103 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 8.6.32, п. 53/7 (опросом) – Там же. Д. 12. Л. 175.

1957

См. решение «О Польше» от 26.11.1931.

1958

См. решения «О Латвии» or 1.2.1932; «Об Эстонии» от 8.3.1932 (раздел 1).

1959

См.: Kyosuke Terayama. Soviet policies toward Mongolia after Manchurian incideni 1931-34//Tadashi Yoshida and Hiroki Oka (eds.). Facets of transformation of the Northea: Asian countries. Tohoku, 1998. P. 40–42.

1960

3аписка М.М. Литвинова И.В. Сталину, 26.11.1931. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 21 Д. 63. Л. 635–636.

1961

Bogusław Miedziński. Droga do Moskwy//Kultura. 1963. № 188. S. 74–75.

1962

Протокол № 5 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.8.1930, п. 53/1 (опросом от 16.8.1930). – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 793. Л. 15; Протокол № 26 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.2.1931, п. 50/50 (опросом от 13.2.1931). – Там же. Д. 813. Л. 15; Протокол № 87 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 8.2.1932, п. 67 (опросом от 1.2.1932). – Там же. Оп. 162. Д. 11. Л. 174.

1963

См.: Raport K. Olszowskiego do MSZ «Rozmowa z p.R.», 5.10.1927. – AAN. Ambasad w Berlinie. T.264. K.39–40.

1964

Записка И.M. Гронского И.В. Сталину, Л.М. Кагановичу, П.П. Постышеву, 5.4.1932 – РГАСПИ. Оп. 114. Д. 297. Л. 162 (заделанная подпись А.И. Стецкого отсутствует).

1965

Записка А. Гусева Л.М. Кагановичу, б/д. – Там же. Л. 160–161.

1966

Записка И.М. Гронского И.В. Сталину, 26.4.1932. – Там же. Л. 163-163об.

1967

Выписка из протокола № 107 заседания Секретариата ЦК ВКП(б), п. 23с. – Так же. Л. 160.

1968

Протокол № 107 заседания Оргбюро ЦК ВКП(б) от 7.5.1932, п. 17; Протокол № 10 заседания Оргбюро ЦК ВКП(б) от 15.5.1932, п. 23. – РГАСПИ. Оп. 114. Д. 297. Л. 9.

1969

Протокол № 140 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 1.7.1933, п. 98/77. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 925. Л. 20.

1970

Протокол № 43 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 11.10.1936, п. 199. – Taм же. Д. 981. Л. 40.

1971

См.: Дневник С.Ф. Виноградова, 20.8.1932. – АВП РФ. Ф. 082. Оп. 15. П. 68. Д. 7. Л. 496.

1972

Письмо С. Кентшинского А. Залескому, Москва, 20.7.1926//ДиМП. T. VI. C.28–29.

1973

См. решение «Об информационном бюро» от 1.4.1932.

1974

Доклад БМИ (по Польше № 4) «Польско-советское сближение», 26.7.1933. – ABП РФ. Ф. 010. Оп. 7. П. 24. Д. 12. Л. 71–81.

1975

Bogusław Miedziński. Pakty wilanowskie//Kultura. 1963. № 189–190. S.113–132.

1976

См., в частности: Записка В.А. Антонова-Овсеенко «Беседа с Беком», 1.12.1933. – АВП РФ. Ф. 05. Оп. 13. П. 93. Д. 49. Л. 192–194.

1977

См.: Доклад «Экономическое и стратегическое значение Коридора» (с сопроводи тельной запиской К.Б. Радека), 26.5.1933. – Там же. Ф. 010. Оп. 7. П. 24. Д. 12. Л. 36–63.

1978

Письмо К.Е. Ворошилова И.В. Сталину, 6.6.1932//А.В. Квашонкин и др. (сост.) Указ. соч. С. 173.

1979

Протокол № 27 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 21.6.1935, п. 204 (oпpocoм от 20.6.1935). – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 965. Л. 47.

1980

АВП РФ. Ф. 082. Оп. 15. П. 67. Д. 3. Л. 241–224.

1981

См.: Alexander Barmin. One who survived. N.Y., 1945 (Цит. по: А. Бармин. Соколы Троцкого. М., 1997. С.363).

1982

Протокол № 134 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 4.4.1933, п. 34/2 (опросом от 25.3.1933). – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 14. Л. 106; Протокол № 152 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 20.1.1934, п. 125/105 (опросом от 5.1.1934). – Там же. Д. 15. Л. 164.

1983

См. решение «Об информационном бюро» от 19.5.1934.

1984

Протокол № 125 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 10.12.1932, п. 34/28 (oпpоcoм от 7.12.1932). – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 910. Л. 9.

1985

Протокол № 133 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 20.3.1933, п. 109/92 (oпpocoм от 19.3.1933). – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 918. Л. 24.

1986

Протокол № 144 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 29.8.1933, п. 56/35 (oпpocoм от 20.8.1933). – РГАСПИ. Ф.17. Оп. 162. Д. 15. Л. 46; Протокол № 7 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 26.5.1934, п. 26/10 (опросом от 5.5.1934). – Там же. Д. 16. Л. 57.

1987

Письмо Л.М. Карахана А.С. Енукидзе, 4.7.1933//А.В. Квашонкин и др. (сост.). Указ. соч. С.236.

1988

Письмо Л.М. Карахана А.С. Енукидзе, 4.7.1933. С.243.

1989

Протокол № 143 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.8.1933, п. П. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 928. Л. 4.

1990

См. решение «О польско-германском соглашении по ржи» от 19.2.1934 (раздел 1).

1991

Интервью с Е.Я. Суриц, 17.11.1998.

1992

Ch. Alphan à L. Barthou, 8.5.1934//DDF. I-er sér. T.VI. P. 436–437.

1993

Протокол № 11 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.8.1934, п. 129/110 (опросом от 27.7.1934). – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 949. Л. 24; Л. Максименков. Сумбур вместо музыки: Сталинская культурная революция. 1936–1938. М., 1997. С. 202–209.

1994

UM. 5с18. Suomen Moskovan lähetystön raportti. 15.5.1934.

1995

[Донесение «Гриши»] «Сокольников» («добавочно»), [ранее 16.1.1936]. – ЦХИДК. Ф. 453. Оп. 1. Д. 55. Л. 160–161.

1996

См.: Россия и черноморские проливы (XVIII–XX столетия). М., 1999. С. 401–402.

1997

UM.5с18. Suomen Moskovan lähetystön raportti, 15.5.1934.

1998

Письмо А.С. Карахана А.С. Енукидзе, 28.10.1934//А.В. Квашонкин и др. (сост.) Указ. соч. С.298.

1999

См. решение «Об Информационном бюро» от 16.5.1934.

2000

См. вступительную статью к разделу 1.

2001

Der Stenogramm der Diskussion über das Briefantwort der Orgabteilung des EKKI an die deutsche Partei über die Wendung in der Arbeit der Betriebszellen der KPD. 24.6.193 – РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 3. Д. 219. Л. 11.

2002

XVII съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). С.627.

2003

См. решение «О НКИД» от 10.5.1934.

2004

Протокол № 11 Секретариата ЦК ВКП(б) от 14.7.—20.8.1934, п. 53/73 г. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 114. Д. 567. Л. 9.

2005

Harold Nicolson. Curzon: The last phase. N.Y., 1934. P. 385–386.

2006

См.: А.Л. Нарочницкий. Новые явления в дипломатии и проблема обеспечения мир. в 1919–1939 гг.//ВИ. 1985. № 7. С. 39–43.

2007

Teddy J. UIdricks. Diplomacy and ideology: The origins of Soviet foreign relation, 1917–1931 L., 1979. P. 126.

2008

Понимание неоценимой важности этих задач недвусмысленно сказалось в инициировании Сталиным особого института разъездных корреспондентов для осуществления «проверки на местах» поступающей информации, (см. решение «Об Информационном бюро» от 16.5.1932 (раздел 4)).

2009

Е. Ovey to A. Henderson, desp., Moscow, 15.12.1929//DBFP. 2nd ser. Vol.VII. P.53. Первым западным дипломатом, допущенным в круг вождей – вершителей советской политики (Сталин, Молотов, Каганович), стал в декабре 1933 г. У. Буллитт. В августе 1933 г. председатель Совнаркома встретился с послами Германии и Франции, однако посетивший в Москву в феврале 1934 г. Ю. Бек не был принят ни Сталиным, ни Молотовым. Первым европейским министром, которому была оказана эта честь явился лорд-хранитель печати А. Иден (февраль 1935 г.).

2010

[Фрагменты письма Г.В. Чичерина И.В. Сталину, 20.6.1929]//Г.З. Беседовский. На путях к термидору. М., 1997. С.391.

2011

См.: Teddy J. Uldricks. Op.cit. P.126. На женевской конференции в мае 1931 г. от делегации СССР ожидали взрывов демагогической риторики о преимуществах плановой экономики над погруженной в кризис капиталистической системой, однако выступление Литвинова оказалось «весьма мягким». Польский представитель спросил о причинах такой умеренности у члена советской делегации Б.Е. Штейна. «Г-н Штейн объяснил, что сообщения, сделанные в ходе дискуссии представителями других держав относительно финансовых трудностей и мрачных перспектив, произвели на Советскую Делегацию более пугающее впечатление, чем на кого-либо иного, и ее члены сказали друг другу: «Nous sommes par terre» (Memorandum by W. Selby, Geneva, 19.10.1931. – PRO. FO/371/15604/N7067). Другим примером воздействия зарубежных представителей на политическую линию Москвы является активность полпреда в Варшаве в конце 1930 г. Втянувшись в дискуссии об улучшении двусторонних отношений, он дал руководителям МИД Польши основания полагать, что СССР предлагает возобновить переговоры о пакте ненападения. Последующие опровержения со стороны НКИД и советского официоза не смогли разрушить впечатления, которое произвела польская версия об инициативе СССР на европейские политические круги (в том числе, германские и французские), что в свою очередь затруднило внешнеполитическое маневрирование Москвы во второй половине 1931 г.

2012

Положение о Народном Комиссариате по Иностранным Делам//СУ. Отдел I. 1923. Ст. 1033; Положение о Народном Комиссариате Внешней Торговли СССР//Там же. Ст. 1035; Положение о морских атташе и экспертах Союза Советских Социалистических Республик за границей, 4.11.1924. – РГА ВМФ. Ф. Р1483. Оп. 1. Д. 461. Л. 10–11; Положение о военных и военно-морских агентах, 7.4.1925. – Там же. Д. 478. Л. 49. Практика межведомственного взаимодействия несколько отличалась от этих предписаний. С ослаблением влияния НКИД в конце 20-х, согласование с ним номенклатуры НКВТ и НКВМ, вероятно, прекратилось (см. вступительную статью к разделу 4). Фактическим участником процессов отбора кандидатов для назначения и возбуждения ходатайств, об отзыве являлось ОГПУ СССР (см., например: Записка Шварца Н.И. Ежову, 9.10.1932. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 43. Л. 7).

2013

«Номенклатура – это: 1) перечень руководящих должностей, замещение которых производит не начальник данного ведомства, а вышестоящий орган, 2) перечень лиц, которые такие должности замещают или находятся в резерве для их замещения» (М.С. Восленский. Номенклатура: Господствующий класс Советского Союза. М., 1991. С.83).

2014

См., например: Протокол № 103 заседания Секретариата ЦК ВКП(б) от 22.3.1929 п. 25 («О номенклатуре НКПС»). – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 113. Д. 712. Л. 105–108; Протокол № 205 заседаний Оргбюро ЦК ВКП(б) с 23.6. по 11.7.1930, п. 11 («О номенклатур должностей, назначения и перемещения по которым производятся постановлением ЦК»] – Там же. Д. 864. Л. 3, 6-17. Решений о номенклатуре НКИД выявить не удалось. В Наркомате внутренней и внешней торговли СССР единая система учета и подбор заграничных кадров (под которой понимались «номенклатура, оперативный учет и т. п.») стала разрабатываться лишь в конце 1930 г. (см.: Приложение к п. 1, протокола № 2 заседания Оргбюро ЦК ВКП(б) от 26.10.1930 «О выполнении решений ЦК об укреплении заграничных кадров НКТорга». – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 114. Д. 195. Л. 10).

2015

С октября 1922 г. в рамках Секретариата также действовала «Комиссия для решения персональных вопросов и назначений по НКИД и полпредствам (за исключением ответственных должностей) и финансовых вопросов в пределах сметы» (В. Соколов. T.B. Чичерин и НКИД//Международная жизнь. 1998. № 3. С. 103). Вероятно, к этому орган относилось название «комиссия Ройзенмана», упоминаемое в протоколах Политбюро 20-х—30-х гг.

2016

Сборник положений, инструкций и распоряжений по Управлению делами НКИД. М., 1925. С. 3–4.

2017

Записка Л.М. Карахана в Политбюро ЦК ВКП(б), 13.1.1923//Н. Иоффе. Мой отец Адольф Абрамович Иоффе: Воспоминания, документы и материалы. М., 1997. С. 95–91. Обращение Коллегии НКИД было вызвано заявлением полпреда Иоффе о том, что «не только морально, но и юридически постановление Коллегии НКИД для полпред не обязательно», поскольку посол, в отличие от chargé d’affaire, подчинен не ведомству, а «верховной власти», и что лично он «в своей деятельности… всегда именно так рассматривал свою роль».

2018

См.: Вводная статья «Протоколы Политбюро ЦК ВКП(б) как исторический источник по проблемам формирования и проведения советской внешней политики конца 20-х 30-х гг.» (часть 2).

2019

В середине 20-х гг. протоколы обычно фиксировали наличие «просьбы НКИД об утверждении» полпредом, позднее обращение ведомства в решениях Политбюро стал упоминаться крайне редко.

2020

Так, при назначении полпреда в Каунас НКИД представил в Политбюро три кандидатуры, из которых оно сделало выбор в пользу М.А. Карского (см. решение «О полпреде в Литву» от 5.1.1930).

2021

См.: Личное письмо Н.Н. Крестинского В.А. Антонову-Овсеенко, 29.11.1932. – ABП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 21. Д. 64. Л. 23; Личное письмо В.А. Антонова-Овсеенко Н.Н. Крестинскому, 6.12.1932. – Там же. Л. 24; A.M. Коллонтай. Двадцать три года дипломатической работы. Тетрадь десятая – РГАСПИ. Ф. 134. Оп. 3. Д. 19. Л. 73; Личные письма А.Я. Аросева К.Е. Ворошилову, 2.7, 31.7, 30.8.1931. – Там же. Ф. 74. Оп. 2. Д. 96. Л. 10–11,13.

2022

См.: J. Hodek. Politické zprávy, 30.4.1929. – AMZV. Politické zprávy. Helsinki. 1929.

2023

См.: В.А. Шишкин. Цена признания: СССР и страны Запада в поисках компромисс; (1924–1929 гг.). СПб., 1991. С.68; О. Кен. Чехословакия в политике Москвы (1932–1936)//Россия XXI. 1996. № 7–8. С.62.

2024

См.: Письмо Б.С. Стомонякова С.С. Александровскому, 9.4.1929. – АВП РФ. Ф. 05 Оп. 4. П. 39. Д. 36. Л. 33.

2025

Бывшему члену Главреперткома не приходило в голову, что его решение во время правительственного кризиса в Эстонии выехать на постановку своего «Робеспьера» в Ленинград (и задержаться там под предлогом нездоровья) вступало в противоречие исполнением обязанностей полпреда. «Аналитические» доклады полпреда Раскольников отличались безудержной фантазией. «Ну, нельзя же совсем без фактов», – взывал к нему член Коллегии (Письмо Б.С. Стомоняков Ф.Ф. Раскольникову, 26.5.1931. – Taм же. Оп. 6. П. 54. Д. 56. Л. 33).

2026

Так, когда в конце 1930 г. возник кадровый кризис в полпредстве в Риме (первый секретарь Е.С. Левин совершил самоубийство, пост советника был вакантен, полпред Д.И. Курский – серьезно болен), руководству НКИД пришлось искать кандидата одном из районов Тамбовщины, где на хлебозаготовках находился инструктор окружком М.И. Розенберг (В первой половине 20-х гт. Розенберг побывал секретарем делегации в Генуе, заместителем полпреда в Турции, заместителем заведующего Бюро печати НКИД, генконсулом в Мукдене, в 1926 г. Коллегия НКИД «удовлетворила просьб т. Розенберга», давно стремившегося на партийную работу и откомандировала его в ЦК (Письмо Н.Н. Крестинского Л.М. Кагановичу (копии – П.П. Постышеву, Н.И. Ежову) 7.12.1930. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 114. Д. 204. Л. 263–264. Разыскать его в деревне не удалось, и решение Политбюро о возвращении на дипломатическую работу будущее советника полпредства во Франции, помощника Генерального секретаря Лиги Наций и полпреда в Испании было принято in absentio. (См. о нем: Louis Fischer. Men and politics. N.Y., 1941. P.262).

2027

Полпред в Хельсинки Майский вручил отзывные грамоты 30 сентября, его преемник был назначен Политбюро 7 декабря 1932 г.; Бродовский прибыл в Ригу в октябре 1933 г. – через пять месяцев после кончины предшественника; в мае 1933 г. Раскольников был назначен полпредом в Копенгаген, но оставался в Таллинне до августа, новый полпред СССР в Эстонии приступил к своим обязанностям в январе 1934 г.

2028

Протокол № 143 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 10.8.1933, п. 110/96. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 928. Л. 25.

2029

По воспоминаниям Гнедина, он отказывался от предложений Литвинова и Крестинского направить его в Берлин, указывая, что является всего лишь кандидатом члены партии (разумная предусмотрительность для сына А. Парвуса). Нарком обратила в Политбюро со специальной запиской, в которой упоминалось о возражении кандидата. Принятое в итоге решение Политбюро «содержало необычный пункт, сформулированный так: предрешить перевод Гнедина в члены партии после от крытая общего перевода» (В Наркоминделе. 1922–1939: Интервью с Е.А. Гнединым/Память: Исторический сборник. Вып. 5. М., 1981; Париж, 1982. С.376). «Данный акт произвола» сам Гнедин считал показательным «еще и потому, что вопрос о моем назначении был, в конце концов, совершенно второстепенным». (Приведенная им формулировка в протоколе ПБ отсутствует, однако вряд ли есть основания сомневаться том, что она прозвучала как составная часть постановления и устранила последние колебания относительно назначения Гнедина в Берлин).

2030

Записка Н.Н. Крестинского Н.И. Ежову (копии Л.М. Кагановичу, П.П. Постышеву И.И. Шварцу), 26.1.1932. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 21. Д. 64. Л. 5.

2031

См. решения «Предложение НКИД и ЦК КП(б)У назначить т. Любченко Н.П советником полпредства в Чехословакии вместо т. Калюжного Н.М.» от 25.10.1929; «О работе т. Коцюбинского» от 25.1.1930; «О советнике полпредства СССР в Польше» о 25.5.1930.

2032

См. решение «О Польше» от 30.5.1930 (раздел 1).

2033

Записка Н.Н. Крестинского Л.М. Кагановичу (копии И.В. Сталину, П.П. Постышеву) 3.3.1932. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 21. Д. 64. Л. 13–11.

2034

Первая часть постановления Секретариата ЦК ВКП(б) по кандидатуре С.Д. Таран; на должность советника полпредства в Варшаве (о его назначении) была направлена Политбюро, минуя Оргбюро, вторая (об отзыве из Промакадемии) – только в Оргбюро (Протокол заседания Секретариата ЦК ВКП(б) от 21.5.1930. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. П. 3. Д. 852. Л. 8).

2035

Протокол № 92 заседания Секретариата ЦК ВКП(б) от 21.1.1932, п. 5. – Там же. Оп. 114. Д. 278. Л. 3. Кандидатура Озерского была согласована Коллегией НКИД с Харьковом и не вызвала в «Распредотделе ЦК никаких возражений», однако решение Секретариата почему-то затянулось (Письмо Н.Н. Крестинского В.А. Антонову-Овсеенко, 20.1.1932. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 21. Д. 64. Л. 4.) Через несколько месяцев решение о назначении Озерского в Варшаву было отменено без постановки вопроса в Политбюро. Подробнее см. решение «О советнике полпредства в Польше» от 8.3.1932.

2036

См. вводную статью «Протоколы Политбюро ЦК ВКП(б) как исторический источник по проблемам формирования и проведения советской внешней политики конца 20-30-х гг.».

2037

См. решения от 25.7.1929 и 3.3.1933.

2038

См., в частности: Стенограмма заседания бюро землячества с основой при Торгпредстве СССР в Финляндии, 19.4.1929. – ГАРФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 3235. Л. 80–85.

2039

Протокол № 109 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.12.1929, п. 13. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 768. Л. 3,12–13.

2040

Известные случаи пересмотра Секретариатом и Оргбюро своих решений о назначении торгпредов инициировались самим внешнеторговым ведомством (см., в частности, материалы о торгпредах в ЧСР и Латвии: Протокол № 137 Секретариата ЦК ВКП(б) от 19.7.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 113. Д. 754. Л. 5; Протокол № 139 Секретариата ЦК ВКП(б) от 26.7.1929. – Там же. Д. 759. Л. 7).

2041

См., в частности, материалы о разногласиях в Оргбюро и между НКВТ и Оргбюро при назначении председателя правления Совпольторга (Протокол № 50 заседания Оргбюро ЦК ВКП(б) от 11.4.1931. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 114. Д. 228. Л. 3, 149–150; Протокол № 57 заседания Оргбюро ЦК ВКП(б) от 26.5.1931. – Там же. Д. 236. Л. 7).

2042

См., например: Выписка из решения Оргбюро ЦК ВКП(б) от 24.1.1931, п. 12-с. – Там же. Д. 204. Л. 204.

2043

Позиция военного ведомства состояла в следующем: «Мы заинтересованы до известной степени в восстановлении нашего военного атташе в Риге, это можно даже при благоприятном случае дать понять латышам, но для создания нужных условий работы для нашего военного атташе необходимо, чтобы латыши первыми поставили этот вопрос. Кроме того, мы отнюдь не хотим демонстрировать нашу заинтересованность в этом деле (Письмо К.Е. Ворошилова А.И. Свидерскому 8.7.1930. – РГВА. Ф. 4. Оп. 19. Д. 10. Л. 391).

2044

См.: Приказ PBC СССР по л/с Армии № 99/23 от 15.3.1929 (копия). – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 125. Л. 73.

2045

В некоторых случаях организация разведывательной сети поручалась не официальным, а «секретным военным атташе». В конце 20-х гг. такой «двойник» (Зубилин) работал бок о бок с военным атташе СССР в Хельсинки В.К. Путной, причем оба получали одинаковое жалованье.

2046

Протокол № 54 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.8.1931, п. 17. – Там же. Оп. 162. Д. 10. Л. 140. 7 марта 1933 г. Политбюро опросом утвердило «предложение т. Ворошилова», что позволяло НКВМ отныне «иметь на штатных, г[лавным] о[бразом] на инженерно-технических должностях НКВТ» своих специалистов в торгпредствах CCCР в девяти странах (в том числе, двух работников в Варшаве и одного в Праге). Изучение ими «интересующих НКВМ и военную промышленность вопросов» ограничивалось «исключительно легальными путями» (разрешенные поездки на предприятия, присутствие на технических испытаниях, служебные встречи и т. д.) «Использование агентурных методов и связи» при этом «категорически воспрещалось». «Окончательное утверждение списка командируемых» Политбюро оставляло за Ворошиловым и Розенгольцем (Протокол № 132 (особый) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 8.3.1933, п. 68/45. – Taм же. Д. 14. Л. 81).

2047

Доклад Я.К. Берзина Я.Б. Гамарнику, [не позднее 7].9.1931. – РГВА. Ф. 9. Оп. 29. Д. 102. Л. 185–186. О сложности подыскания приемлемого кандидата свидетельствует переписка о назначении военно-морского атташе в Стокгольме (для Швеции и Финляндии) в 1927 г., когда IV Управление и ОГПУ поочередно отклонили четырех кандидатов, предложенных Управлением ВМС РККА, и его начальник был вынужден констатировать что кадровый резерв исчерпан и в этой должности придется оставить П. Ораса. Несколько дней спустя в Швеции разразился скандал, Орас телеграфировал: «Шпионаж заглох» – и вернулся на Родину. Его преемник А.А. Соболев в апреле 1930 г. через «Свенска Дагбладет» известил об отказе выехать в СССР, но после увещеваний коллеги Л.А. Шнитмана вернулся в Москву и получил новое назначение (см.: Переписка Р.А. Муклевича с IV Управлением Штаба РККА, август-ноябрь 1927. – PГА ВМФ.Ф. Р-1483. Оп. 1. Д. 51. Л. 1–5, 11; Расшифрованная криптограмма П. Ораса Я.Б. Берзину, 18(?). 12.1927. – Там же. Д. 95. Л. 43; Записка К.Е. Ворошилова И.В. Сталину, 17.4.1930 – РГВА. Ф. 4. Оп. 19. Д. 10. Л. 211-211об).

2048

См., например: Записка К.Е. Ворошилова Л.М. Кагановичу [с приложением данных на Э.Д. Лепина], 16.12.1930. – Там же. Д. 10. Л. 126-130об.

2049

См. вводную статью «Протоколы Политбюро ЦК ВКП(б) как исторический источник по проблемам формирования и проведения советской внешней политики конца 20—30-х гг.» (об обращениях полпредов в Политбюро).

2050

В ответственейший момент пересмотра советской политики в Прибалтике в декабре 1933 г. поверенный в делах СССР в Таллинне снабдил московское руководство докладом о расстановке политических сил в Эстонии, в котором сообщалось, что там возникли два лагеря буржуазии: один – «за фашизм», другой – «против фашизма», а «если это для Вас недостаточно, я в следующей почте постараюсь уделить этому больше внимания». «Не нужно», – отметили в 1 Западном отделе (Доклад А.И. Антипова Б.С. Стомонякову, 19.12.1933. – АВП РФ. Ф. 0154. Оп. 26. П. 37. Д. 3. Л. 86–85). Понятно, что в Москве без сочувствия воспринимали ревнивые упреки Раскольникова в адрес «наших молодых товарищей, лишенных теоретической марксистской подготовки».

2051

Еще весной 1928 г. скромный временный поверенный в делах СССР в Финляндии считал уместным реагировать на «приказ, принятый Комиссией Инстанции для объявления сотрудникам советских учреждений за рубежом» предложением внести в него существенные поправки относительно участия «иноподанных в политической жизни страны» (Письмо Г.А. Залкинда Г.В. Чичерину, 18.4.1928. – АВП РФ. Ф. 04. Оп. 41. П. 257. Д. 53528. Л. 81).

2052

См.: A.B. Голубев. Запад глазами советского общества (Основные тенденции формирования внешнеполитических стереотипов в 30-х гг.)// ОИ. 1996. № 1. С.119; Письмо И.М. Майского Л.М. Карахану, 31.8.1930. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 1. П. 4. Д. 79. Л. 9.

2053

KA. EK-Valpo I. Ryhmä XXVI. Kansio 2912.

2054

Приложения к докладной записке о положении советских учреждений в Финляндии инспектора НК РКИ Абезгауза, 18.5.1929. – ГАРФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 3232.

2055

AMZV. PZ. Helsinki. 1930. E.Miller. Politický zprávy, 3.7.1930.

2056

KA. Hj. J. Procopén kokoelma. Kansiý. 99. E. Riekki Procopélle, 19.1.1928.

2057

AMZV. PZ. Helsinki. 1929. J.Hodek. Politické zprávy, 30.4.1929.

2058

UMArk. Suomen Moskovan-lähetystön sähkösanoma, 10.4.1929.

2059

Протокол № 104 заседания Оргбюро ЦК ВКП(б) от 4.3.1929, п. 9. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. П. 3. Д. 708. Л. 4; Протокол № 68 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 14.3.1929, п. 15. – Там же. Оп. 3. Д. 730. Л. 3.

2060

Письмо Б.С. Стомонякова Д.В. Богомолову, 20.4.1929. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 13. П. 144. Д. 2. Л. 60.

2061

См. решение «О полпреде в Финляндии и уполномоченном НКИД в Харькове» от 7.3.1929; Протокол № 68 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 13.3.1929, п. 14. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 730. Л. 3; Протокол № 69 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 21.3.1929, п. 10. – Там же. Д. 731. Л. 2; Протокол № 70 заседания Политбюро ЦК ВКП(б).

2062

См. решения «Об отделе печати НКИД» от 4.4.1929 (раздел 4), «О полпреде Финляндии» от 4.4.1929.

2063

Письмо Б.С. Стомонякова С.С.Александровскому. 9.4.1929. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 4. П. 39. Д. 36. Л. 33.

2064

Записка Л.М. Карахана А.П. Смирнову (копия Л.М. Кагановичу), 26.4.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 113. Д. 731. Л. 155.

2065

Протокол № 121 заседания Секретариата ЦК ВКП(б) от 24.5.1929. – Там же. Л. 9.

2066

Протокол № 123 заседания Секретариата ЦК ВКП(б) от 31.5.1929, п. 30. – Там же. Д. 736. Л. 7.

2067

Протокол № 127 заседания Секретариата ЦК ВКП(б) от 14.6.1929. – РГАСПИ. Ф.17. Оп.133. Д. 741. Л. 9; Протокол № 128 заседания Оргбюро ЦК ВКП(б) от 17.6.1929. – Там же Д. 742. Л. 4.

2068

Письмо Б.С. Стомонякова А.М. Петровскому, 10.12.1928. – АВП РФ. Ф. 0154. Оп. 20. П. 25. Д. 24. Л. 70.

2069

Рапорт В.К. Путны Я.К. Берзину, 25.1.1929. – РГВА. Ф. 9. Оп. 28. Д. 107. Л. 171.

2070

Протокол № 52 заседания Комиссии ЦКК ВКП(б) по проверке товарищей, вернувшихся в СССР с заграничной работы от 18,19,20.7.1930. – РГАСПИ. Ф. 613. Оп. 2. Д. 61. Л. 73; Записка З.М. Беленького М.Ф. Шкирятову, 23.7.1930, – Там же. Л. 74.

2071

См. решение «Предложение т. Микояна утвердить т. Немченко Н.М. торгпредом СССР в Латвии, освободив от этой работы т. Шевцова И.В.» от 25.7.1930.

2072

Протокол № 139 заседания Секретариата ЦК ВКП(б) от 26.7.1929. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 113. Д. 759. Л. 7.

2073

Доклад И.Л. Лоренца Б.С. Стомонякову, 16.2.1929. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 4. П. 37. Д. 23. Л. 40.

2074

Ю.П. Кизин. Алексей Иванович Свидерский: Историко-революционный очерк. Уфа, 1971. С. 56–57.

Подробнее о работе Свидерского на посту полпреда см.: А.И. Рупасов. Полпред в Латвии А.И. Свидерский и советско-латвийские отношения в начале 1930-х гг.//История России: исследования и размышления. Сб. статей к 90-летию В.М. Ковальчука. СПб., 2006. С. 372–397.

2075

Протокол № 3 заседания Комиссии ЦКК ВКП(б) по чистке и проверке товарищей вернувшихся в СССР с заграничной работы, 7.3.1930. – РГАСПИ. Ф. 613. Оп. 2. Д. 59 Л. 7.

2076

Доклад А.М. Петровского Б.С. Стомонякову, 10.11.1929. – АВП РФ. Ф. 09. Оп. 4. П. 39. Д. 41. Л. 97–98.

2077

См. решение «О полпреде в Польшу» от 15.12.1929.

2078

Raport K.Libitskiego do MSZ, Tallinn, 16.1.1930. – AAN. Ambasada RP w Berlinie. T.2850. S.150–151.

2079

См. комментарий к решению Политбюро «О полпреде в Литву» от 5.1.1930.

2080

AMZV. PZ. Tallinn. 1930. Vl. Černošek. Politická zpráva 5.2.1930.

2081

Записка зам. начальника IV Управления Штаба РККА А.С. Булину, 2.12.1929. – РГВА. Ф. 9. Оп. 29с. Д. 10. Л. 14; Записка Я.Б. Гамарника Л.М. Кагановичу, 6.1.1930. – Там же. Л. 12.

2082

См.: Записка Г.М. Штерна И.В. Сталину и Г.К. Орджоникидзе, 17.3.1930. – РГВА Ф. 4. Оп. 19. Д. 10. Л. 173.

2083

Действительная дата решения ОБ, на которое сделана ссылка в заголовке постановления, – 18 марта 1930 г.; его порядковый номер в протоколе ОБ – 44 (Протокол № 191 заседания Оргбюро ЦК ВКП(б). – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 113. Д. 838. Л. 9).

2084

КА. EK-Valpo I. Terijoen osasto. Tilannekatsaukset 1929–1939. Kansio 123. «Р. M.». Tammikuulla 1930.

2085

Письмо И.М. Майского Л.М. Кагановичу, 24.11.1930. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 1. П. 4. Д. 79. Л. 69–70.

2086

См. решение «О работе т. Коцюбинского» от 25.1.1930.

2087

Протокол № 177 заседания Оргбюро ЦК ВКП(б) от 16.1.1930, п. 44. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 113. Д. 815. Л. 11.

2088

См. решение «О выступлении т. С. во Львове» от 15.9.1929 (раздел 3).

2089

См. вступительную статью к разделу 1; решение «Об Украине и Белоруссии» от 11.3.1930 (раздел 3).

2090

См. решение «О советнике полпредства в Польшу» от 25.5.1930.

2091

Протокол № 199 заседания Секретариата ЦК ВКП(б) от 21.5.1930, п. 26. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 113. Д. 852. Л. 8.

2092

Протокол № 200 заседания Оргбюро ЦК ВКП(б) от 26.5.1930, п. 57. – Там же. Д. 855. Л. 13.

2093

Протокол № 205 заседания Оргбюро ЦК ВКП(б) от 23.6. и 11.7.1930, п. 14 (опросом от 9.7.1930). – РГАСПИ. Ф.17. Оп.113. Д. 864. Л. 3.

2094

См. решение «О военном атташе в Польше» от 30.1.1930.

2095

Записка [Г.М. Штерна] Я.К. Берзину, 26.3.1930. – РГВА. Ф. 4. Оп. 19. Д. 10. Л. 181; Записка Я.К. Берзина А.С. Булину, 29.3.1930. – Там же. Ф. 9. Оп. 29с. Д. 10. Л. 37; Записка Я.Б. Гамарника Л.М. Кагановичу, 5.4.1930. – Там же. Л. 35.

2096

См.: Письмо Н.Н. Крестинского В.А. Антонову-Овсеенко, 20.1.1932. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 21. Д. 64. Л. 3.

2097

Доклад А.И. Свидерского Н.Н. Крестинскому, 11.10.1930. – Там же. Ф. 010. Оп. 1. П. 4. Д. 61. Л. 33–34.

2098

Докладная записка к вопросу о выполнении решений ЦК ВКП(б) об укреплении заграничных кадров, [октябрь 1930 г.]. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 114. Д. 195. Л. 29.

2099

Протокол № 80 (часть 1) заседания комиссии ЦК ВКП(б) по проверке товарищей, вернувшихся в СССР с заграничной работы, от 1.1.1931. – Там же. Ф. 613. Оп. 2. Д. 62. Л. 2,3.

2100

Подробнее см.: А.И. Рупасов. Ф.Ф. Раскольников в Эстонии (1930–1933 гг.): Несколько штрихов к портрету//Россия в ХХ веке. Сб. статей к 70-летию со дня рождения чл. – корр. РАН, профессора В.А. Шишкин. СПб., «Нестор-История», 2005. С. 306–335; A. Rupasov. Fjodor Raskolnikov Eestis 1930.—1933. аastal. Lisajooni portreele//Akadeemia. 2009. N 7. S. 1279–1310.

2101

Личное письмо Н.Н. Крестинского А.М. Петровскому, 12.11.1930. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 1. П. 4. Д. 64. Л. 15-15об.

2102

См. решение «О т. Фехнере» от 20.11.1930 (раздел 1).

2103

Записка К.Е. Ворошилова Л.М. Кагановичу, 16.12.1930 (с приложениями). – РГВА. Ф. 9. Оп. 29. Д. 10. Л. 126,127,130-130об.

2104

Письмо И.М. Майского М.А. Карскому, 24.11.1930. – АВП РФ. Ф. 0135. Оп. 13. П. 127. Д. 348. Л. 37.

2105

Протокол № 29 заседания Оргбюро ЦК ВКП(б) от 26.12.1930. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 114. Д. 204. Л. 255.

О судьбе Ульянова см.: Н.Н. Илькевич, Р.П. Платонов. Александр Ульянов и версия НКВД об антисоветском подполье в БССР (Фальсификация органами НКВД уголовных дел в 1937–1938 гг.). Минск: БелНИИДАД, 1997.

2106

См. решение «О секретаре полпредства СССР во Франции и советниках полпредств в Италии и Латвии» от 10.1.1931.

2107

Запись беседы М.А. Карского с Д. Зауниусом, 19.2.1931. – АВП РФ. Ф. 0151. Оп. 12 П. 13. Д. 202. Л. 51.

2108

Дневник М.А. Карского, 12.8.1931. – Там же. Л. 177. Доклад М.А. Карского Б.С. Стомонякову, 2.6,1931 – Там же. П. 12а. Д. 199. Л. 91;

2109

Доклад М.А. Карского Б.С. Стомонякову, 2.6,1931 – Там же. П. 12а. Д. 199. Л. 91; Доклад M.A. Kaрского Б.С. Стомонякову. 24.6.1931. – Там же. Л. 98.

2110

Протокол № 46 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 30.6.1931, п. 40/32. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 833. Л. 8.

2111

Политкалендарь Полпредства СССР в Хельсинки, февраль 1932. – АВП РФ. Ф. 0135. Оп. 14. П. 129. Д. 7. Л. 41.

2112

Записка Н.Н. Крестинского Л.М. Кагановичу (копии И.В. Сталину и П.П. Постышеву) 3.3.1932. – Там же. Ф. 010. Оп. 4. П. 21. Д. 64. Л. 13.

2113

См. решение «О Польше» от 25.7.1931 (раздел 1).

2114

Письмо В.А. Антонова-Овсеенко Н.Н. Крестинскому, Б.С. Стомонякову, «в Сессию», 1.3.1932. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 21. Д. 64. Л. 10.

2115

Протокол № 92 заседания Секретариата ЦК ВКП(б) от 21.1.1932, п. 5. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 114. Д. 278. Л. 3.

2116

Записка Н.Н. Крестинского Н.И. Ежову (копии И.И. Шварцу и П.П. Постышеву), 29.2.1932. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 21. Д. 64. Л. 9.

2117

Письмо Н.Н. Крестинского В.А. Антонову-Овсеенко, 20.1.1932. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 21. Д. 64. Л. 4–3.

2118

Письмо Н.Н. Крестинского В.А. Антонову-Овсеенко, 5.3.1932. – Там же. Л. 15.

2119

Записка Н.Н. Крестинского Л.М. Кагановичу (копии И.В. Сталину и П.П. Постышеву) 3.3.1932. Л. 13–12.

2120

См.: Сергей Алымов. Неслучайное село: советские этнографы и колхозники на пути «от старого к новому» и обратно.//url.http://www.nlobooks.ru/rus/magazines/nlo/196/1717/1754/

2121

По технической причине решение Политбюро о его назначении не публикуется.

2122

Доклад Н.Г. Позднякова Б.С. Стомонякову, 6.10.1932. – АВП РФ. Ф. 010. Оп. 4. П. 2. Д. 78. Л. 22.

2123

Запись беседы Б.С. Стомонякова с Р. Хаккарайненом, 22.12.1932. – Там же. Ф. 05. Оп. 7. П. 55. Д. 2. Л. 346.

2124

Запись беседы С.С. Александровского с Ф. Папоушеком, 7.11.1933. – Там же. Ф. 05. Оп. 13. П. 94. Д. 72. Л. 76. См. также: решение «О Чехословакии» от 10.5.1931 (раздел 1) вводную статью «Протоколы Политбюро ЦК ВКП(б) как исторический источник по проблемам формирования и проведения советской внешней политики конца 1920—1930-х гг.»; О. Кен. Чехословакия в политике Москвы (1932–1936)//Россия XXI. 1996. № 7–8. С.62.

2125

Личное письмо А.Я. Аросева К.Е. Ворошилову, 18.11.1932. – РГАСПИ. Ф. 74. Оп. 2. Д. 96. Л. 108.

2126

Личное письмо А.Я. Аросева И.В. Сталину, 3.3.1934 (копия). – Там же. Л. 118.

2127

EK-Valpo. Terijoen osasto. Tilannekatsaukset 1929–1939. Kansio 123. Pro Memoriа (helmikuulla 1933).

2128

Запись беседы С.С. Александровского с Э. Бенешем, 19.8.1933. – АВП РФ. Ф. 05. Оп. 13. П. 94. Д. 72. Л. 31; Письмо С.С. Александровского Д.Г. Штерну, 5.7.1934. – Taм же. Ф. 0138. Оп. 15. П. 122. Д. 2. Л. 379.

2129

См.: Письмо Б.С. Стомонякова И.М. Морштыну, 17.7.1933. – АВП РФ. Ф. 0150. Оп. 28. П. 60. Д. 2. Л. 97; решение «О полпреде в Латвии» от 26.9.1933.

2130

Дневник Ф.Ф. Раскольникова, 23.4.1933. – Там же. Ф. 0154. Оп. 26. П. 37. Д. 5. Л. 99.

2131

Прием Б.С. Стомоняковым К. Тоффера, 20.1.1934. – Там же. Оп. 27. П. 39. Д. 5. Л. 6. Постановление Политбюро о назначении А.М. Устинова полпредом в Эстонии обнаружить не удалось.

2132

Дневник Я.Ю. Клявина. – Там же. Оп. 26. П. 37. Д. 5. Л. 148.

2133

Е. Горбунов. Военная разведка в 1934–1939 гг.//Свободная мысль. 1998. № 2. С.100.

2134

Письмо Б.С. Стомонякова А.В. Фехнеру, [сентябрь] 1933. – АВП РФ. Ф. 0151. Оп. 23. П. 46 Д. 2. Л. 75.

2135

[Karta personalna] «Siemienov Mikołaj», [1934]. – CAW. 1775/89/538. S. 14.

2136

Выписка из письма Н.А. Семенова [в IV Управление Штаба РККА], 11.3.1934. – РГВА. Ф. 37977с. Оп. 5с. Д. 335. Л. 74.

2137

Письмо И. Ковальского Я.Г. Долецкому, 23.2.1934. – АВП РФ. Ф. 05. Оп. 14. П. 100. Д. 65. Л. 9.

2138

См.: Kurier Poznański. 28.2.1934.

2139

Выписка из записи беседы Козловского с секретарями японского посольства [12 (?).11.1933]. – АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 17. П. 167. Д. 26. Л. 26.

2140

См. комментарий к этому решению в разделе 1.

2141

См.: Kurier Poznański. 5.4.1934.

2142

Illustrowany Kurier Codzienny, 6.4.1934; Express Poranny, 6.4.1934; ABC, 3.4.1934; Gazeta Polska, 7.4.1934; L’Echo de Varsovie, 7.4.1934; Kurier Polski, 8.4.1934; Republic 8.4.1934.

2143

Nasz Przegląd, 15.4.1934.

2144

Протокол № 8 заседания Политбюро ЦК ВКПб) от 9.6.1934, п. 19/7 (опросом от 23.5.1934). – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 946. Л. 6.

2145

Протокол № 11 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.8.1934. – РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 949. Л. 11.

2146

Дневник И.М. Морштына, февраль 1934. – АВП РФ. Ф. 0150. Оп. 30. П. 62. Д. 8. Л. 27–26.

2147

См. решение «О Прибалтике» от 17.1.1934 (раздел 1).

2148

Перечень составлен на основании официальных текстов публикаций документов в Собрании законов (Отдел II).

Content

Олег Кен и Александр Рупасов
Западное приграничье. Политбюро ЦК ВКП(б) и отношения СССР с западными соседними государствами, 1928–1934 гг.

Предисловие

Раздел 1 Решения Политбюро о государственных отношениях с западными соседними государствами

Раздел 2 Решения Политбюро об общественных связях с западными соседними государствами

Раздел 3 Решения Политбюро о западном пограничье и национальных меньшинствах

Раздел 4 Решения Политбюро о структуре и составе внешнеполитических органов

Раздел 5 Решения Политбюро о назначении и отзыве зарубежных представителей СССР

Перечень публикуемых решений Политбюро ЦК ВКП(б)

Указатель имен

Список сокращений

Примечания