Воробьев Андрей

Карчик Михаил

Дело диких апостолов

Андрей ВОРОБЬЕВ, Михаил КАРЧИК ДЕЛО ДИКИХ АПОСТОЛОВ (Дело друзей детства)

Уважаемый читатель!

Авторы заранее предупреждают, что все действующие лица и события в книге, кроме общеизвестных или специально оговоренных, являются чистым плодом братской фантазии. Поэтому отдельным чиновникам в погонах, без погон, а также политикам не следует искать знакомые черты в героях романа, пытаясь впоследствии убедить суд: «Это я, только в виде урода какого-то. По правде же я — белый и пушистый»…

С уважением,

Авторы

Пролог

День 19 мая последнего года уходящего столетия практически ничем не отличался от предыдущих весенних дней на Балканах: за стенами аэропорта Скопье так же ласково пригревало утреннее солнце, заставлявшее счастливо жмуриться гостей столицы Македонии; где-то вдалеке слышался гул самолетных двигателей; суетились пассажиры, спешащие побыстрее зарегистрироваться на очередной рейс до Франкфурта-на-Майне; бестолково торопились провожающие со своими последними напутствиями и пожеланиями мягкой посадки; несколько частных таксистов, лениво поигрывали ключами у дверей здания аэровокзала и пристально вглядывались в лица выходящих.

Из подъехавшей к входу легковушки, которую, казалось, уже давно заждалась разборка на запчасти, выбрались трое парней. «Колико треба да платим?» — Наклонившись к водителю, поинтересовался один из приехавших, но другой его спутник дернул говорившего сзади за локоть: «Не суетись, Тим, я же сказал, что все вопросы с водилой решу сам. А ты бы еще с «духами» по-сербски говорить попробовал. Пошли-ка лучше, пока регистрация не закончилась». Он сунул таксисту несколько купюр, махнул на прощание рукой и вся троица, двинулась к входу в аэропорт, оставив недовольного таксиста в его развалюхе дожидаться очередных клиентов.

Они были чем-то неуловимо похожи друг на друга: и возрастом, не превышавшем 25–27 лет, и крепким телосложением, и короткими, почти «под ноль», прическами, и загорелыми, обветренными лицами, и даже походкой, несуетливой, но в то же время отнюдь не ленивой, которая подчас характерна для изнывающих от скуки жителей столицы. Двое несли спортивные сумки, третий же, явно провожающий, двигался налегке, несмотря на то, что у одного из улетавших, которого называли Тимом, была перевязана рука. Впрочем, Тим и не собирался никому перепоручать свою ношу, бодро следуя вперед.

В очереди на регистрацию билетов приехавшие встали за темноволосым парнем в аляповатой красно-желтой рубашке навыпуск.

— Слушай, а ты знаешь, что сегодня праздник? — Негромко осведомился у своего спутника Тим и сам же ответил: День рождения пионерии. Том, ты понял меня? День рож-де-ни-я. Может, успеем добавить грамм по нескольку ракии, а? До отлета, так сказать?

Парень в цветастой рубашке, услышав русскую речь, обернулся и как-то странно посмотрел на говорившего.

— Что-то не так, дядя? — Перехватив показавшийся слишком пристальным взгляд незнакомца, поинтересовался Тим.

— Sorry. I’m don’t understand you. — И незнакомец, примирительно улыбнувшись, попытался отвернуться от подвыпивших русских, но Тим здоровой рукой недобро похлопал его по плечу: «Эй, ты — янки? Ю-эС-Эй?»

— No, I’m from Ciprus, sorry. — И парень в красно-желтой рубашке, подхватив свои вещи, передвинулся вперед вслед за очередью.

Человек, провожавший Тима и Тома, сообразил, что они могут нарваться на неприятности и постарался успокоить: «Погоди, говоришь, праздник сегодня? — Так давайте-ка тогда тихо и быстро регистрируйте билеты, а потом мы еще успеем обмыть ваш отлет».

Том живо поддержал говорившего и начал озираться в поисках буфета.

Очередь, меж тем, медленно, но верно двигалась в сторону стойки регистрации. Через некоторое время самолет должен был увезти отъезжающих во Франкфурт-на-Майне, откуда затем заинтересованные лица без помех могли добраться до Петербурга. О встрече с Северной Венецией, которая еще недавно казалась такой несбыточной, мечтали Тим с Томом. Но не меньше мечтал об этом и парень в красно-желтой рубашке с кипрским паспортом, в действительности знавший русский язык отнюдь не хуже, чем английский и повоевавший на руинах Югославской империи не меньше российских попутчиков.

* * *

…На третьем этаже от пола, до окна был один метр, как и во всей школе. Этот метр отделял смерть от жизни. Двадцать минут назад Санька Васильев, из Набережных Челнов, то ли забывшись, то ли одурев от дыма и треска, встал и, опершись руками на подоконник, глубоким вдохом забрал в легкие свежий воздух. Фоменко с матом рванулся к нему, не поднимая головы, схватил за поясницу, но было поздно. Тело Васильева, с раздробленной головой отбросило на командира, заливая его кровью и ошметками мозгов. И еще двадцать-тридцать пуль, кроме той, которая угодила в голову Саньки, влетели в помещение, искрошив верхние полки шкафа у противоположной стены, а также то, что осталось на них от учебных экспонатов.

Но все равно, на подоконник надо было время от времени подниматься. Укрываться за изрешеченными пулями мешками с песком, за вогнутыми кусками стали, которые местные сербы-слесари приспособили в нескольких окнах школы и в подвалах. Если из школьных окон в течение четверти часа не прозвучало бы ни одного выстрела, триста мусульман, подошедших на расстояние гранатного броска, покончили бы с гарнизоном из пятнадцати русских добровольцев и тридцати сербских ополченцев.

Впрочем, пора было делать перерасчет. После того, как труп Васильева вытащили в школьный коридор, русских добровольцев осталось лишь двенадцать. Шурыгин был еще жив, но с ранением в голову и простреленной правой рукой, боевой единицей уже не являлся. Да и сербов к полудню осталось лишь двадцать пять.

Том, оттащивший останки Васильева, пригибаясь, заскочил в туалет, окна которого давно уже были выбиты пулями, хотя из сортира никто не стрелял. Как ни странно, из крана еще капала вода. Он напился, а потом сполоснул кровь с рук. Можно было бы вытереть о свой камуфляж. Но не стоит морочить голову ребятам, пусть радуются, что хоть у одного из бойцов пока нет ни царапины.

В коридоре Том обнаружил: ботинки тоже в крови. Но тратить минуты на их очистку времени не было. Это не школьный субботник, не посачкуешь.

На пороге задымленного класса сидел Фоменко.

— Куда пропал? Иди в соседний, возьмешь южный сектор. Тим ненадолго отключился, а местным не верю.

Том кивнул — воинского устава в отряде не признавали, впрочем, любой армейский офицер не стал бы в такую минуту требовать от солдата «так точно!». Быстро, но все теми же лягушачьими прыжками, лишь бы не поднять голову выше этого проклятого метра, он добрался до нужного класса. Там были два пожилых серба — оба скорчились на полу, рядом с сидящим Тимом.

— Зацепило? — Спросил Том, опасаясь услышать худший ответ.

— Ни х…. В броник замиздрючила. Какой-то большой калибр. Погнуло слегка. Погоди, сейчас отдышусь.

Том кивнул, не тратя время подполз к подоконнику, осторожно выглянул в щель между двух мешков с песком. За последние десять минут пейзаж вокруг школы не изменился.

Село Липчанска, точнее его население, само село уже сгорело дотла, смогло выжить только благодаря неизвестному архитектору, который еще в королевские времена выстроил школу на пригорке, к тому же выстроил из добротного, плотного кирпича. С чердака и третьего этажа местность просматривалась на десять километров. К сожалению, оружия, которым можно достать противника с такого расстояния, у защитников села не было. От уютных современных коттеджей и старых домов остались одни развалины. Местные жители, кроме тех, кто предусмотрительно не покинул зону боевых действий, укрылись в школьном подвале или на первом этаже. Второй и третий этаж занимали защитник школы.

К счастью, вокруг здания было открытое пространство: огромный стадион у подножия холма и выпас для мелкой сельской скотины. Мусульманский батальон, прорвавший на рассвете линию фронта и атаковавший Липчанску, укрывался в садах и постройках, не решаясь приблизиться к школе. Если бы не необходимость экономить патроны, да и стволов побольше, врага давно оттеснили еще дальше. А так приходилось стрелять только лишь, если появлялся шанс поразить цель или просто, напомнить о себе. В начале боя пятиминутное молчание защитников спровоцировало врага на атаку. Правда, закончилась она для «духов» печально: с десяток трупов и раненых враг даже не рискнул вытащить с поля боя…

Так же осторожно Том присел. В эту минуту здание вздрогнуло от взрыва. Гранатомет? — Подумал он. — Нет, посерьезней.

От толчка с полки школьного шкафа что-то упало и покатилось ему в ноги, как футбольный мяч. Том обернулся. Ничего же себе, глобус. Глобус медленно переворачивался рядом с ним, потом замер. На Павла Томакова глядел язык Балтийского моря — Финский залив и город, в самой узкой его, конечной части. Тот самый город, откуда он прибыл на Балканы. Чтобы, как скорее всего должно случиться, погибнуть в стенах этой самой трехэтажной школы, поселка Липчанска.

И Том — он же Паша Томаков, и Тим — он же Петр Тимофеев, а так же их школьный друг Фоменко — Фома, оказались в Боснии совсем недавно. Все в один сезон ушли в армию, вернулись и узнали, что дома делать нечего. Нет, конечно, какую-нибудь работенку найти можно. Но на душе хреново, когда ты выходишь вечером из метро и плетешься домой с бутылкой «адмиралтейского» пива, а навстречу тебе катит на «бомбе» твой одноклассник Мишаня Кривун, откупившийся от армии за тысячу баксов и за два года сделавший неплохую бандитскую карьеру. Конечно, он остановится, вяло пожмет руку, угостит сигарой, которые курит исключительно понтов ради. Предложит как-нибудь встретиться, поговорить о старых школьных временах, а заодно немножко подработать. Но будешь ты у этого Мишани ходить в шестерках. А потом сядешь, как другой одноклассник — Костян. Или, уйдешь в мир иной, вроде Сереги из параллельного класса, который сопровождал того же Мишаню на разборку, закончившуюся стрельбой. Как там было у профессора Лебединского?

— «Он упал, как подкошенный ветром тростник

Возле двери «поджеры» дырявой.

Не его в том вина — так уж карта легла,

Ведь он не был по жизни разявой».

Р-р-романтика, чтоб ее…

Ребята пили пиво полтора месяца, пока не обнаружили в «Рекламе-шанс» короткое объявление: «Требуются мужчины».

— То ли, в менты зовут, то ли в трахальщики, — хмыкнул Тим, — надо сходить.

В маленькой комнатушке обычной питерской коммуналки, их встретил невысокий усатый парень, в камуфляже. Он расспросил друзей о том, где они служили, устроил каждому короткий теоретический экзамен, желая убедиться, сколько раз после присяги они брали в руки автомат и с каким оружием еще знакомы. Потом объяснил, где и с кем придется воевать. Заявил, что заграничные паспорта будут готовы за неделю, к этому времени уже будут проставлены транзитные румынские и болгарские визы. Ежемесячная зарплата полагалась небольшая, но в валюте. Согласие следовало дать к следующему утру. Ребята пошли в ближайшую пивную, где уже появилось новшество для тогдашнего Питера — разливное пиво. Решение было принято за один час…

Пару месяцев спустя после первого боя, Том понял, почему сербы так ценят русских добровольцев. Бывших десантников или морпехов среди них было не так и много, а иногда даже попадались ребята, не служившие вообще. Но у русских было одно незаменимое качество. Сербы, призванные из соседних деревень и городков, норовили заглянуть домой пару раз в неделю и, как подметил Том, это часто происходило незадолго до осложнения боевой обстановки. Русским же деваться было некуда. Поэтому они периодически оказывались в самом пекле. Если атака, то впереди, а если в наступление перешли «духи», то именно в том месте, где вражеский удар особенно мощен. Но домой не хотелось. Почти ежедневная военная работа стала привычной. Поэтому все трое и оказались в этот день на третьем этаже селения Липчанска…

Еще один близкий удар сотряс дом, ощутимо пахнуло горелым. Глобус вздрогнул, перевернулся и на месте Питера оказался Владивосток. Павел пару секунд глядел на этот предмет, будто бы забыв, как здесь, среди смерти оказался учебный экспонат. Потом появилась идея. Том обернулся к одному из сербских ополченцев, все еще взиравшему на уже очухавшегося Тима, как будто бы это могло ему принести пользу.

— Дай кепку.

Удивленный серб снял с головы большое кепи с длинным козырьком и протянул Тому. Тот подкрался к шкафу, обнаружил на нижней, не задетой полке флакон с тушью и вымазал ей половину глобуса, потом, напялил на глобус кепку. После этого обратился к Тиму.

— Как скажу — ставь на подоконник. Осторожно.

Тим медленно поднял глобус и аккуратным движением водрузил его на вражеское обозрение. «Интересно, «духи» с такого расстояния решат ли, что это чья-то башка в маске»? — мельком подумал Том. При этом он аккуратно встал, укрываясь между мешками.

Удивление неприятеля продолжалось несколько секунд. Потом глобус разнесло на части, а простреленная кепка полетела вниз. За эти секунды Том успел высмотреть среди кустов шиповника, одного из врагов, который настолько вошел в боевой азарт, что почти приподнялся и палил без перерыва. Босниец уже опускал автомат, чтобы присесть в прежнее укрытие, когда прицелившийся Том плавно нажал спусковой крючок.

Он не стал даже смотреть, попал или нет, чтобы не тратить лишнюю секунду. На оба мешка с песком обрушился шквал огня, хотя враг понимал, насколько это бессмысленно. Видимо, пуля мимо не прошла.

— Фома, ничего с базы не слышно? — Осведомился Том, высовываясь в коридор, где колдовал над рацией Фоменко.

— Обещают к вечеру помочь. Даже два танка подойдут. Но нам без разницы. Все х…во, Паша.

Том удивленно взглянул на него. Фоменко молча указал на дверь в класс, откуда валил едкий дым. Павел подобрался к двери.

Вместо окна в помещении зияла огромная дыра. Дымилась куча паркета. А посередине села прекрасно просматривался виновник разрушения: зенитное орудие, установленное на платформе большого грузовика. Хобот орудия, прикрытого стальным щитом, медленно двигался.

* * *

— Ну, что, апостолы, счастливо добраться домой, — провожающий по очереди обнял Тима и Тома, — передавайте от меня привет Питеру, выпейте за мое здоровье… Но только не в самолете, — поспешно добавил он, заметив, с каким усердием закивали отъезжающие, — все. Счастливо.

— Счастливо, Фома, будь здоров, — Тим и Том подхватив свои сумки, направились на посадку. А их товарищ, также быстро повернувшись, зашагал к выходу из аэропорта.

Выйдя на улицу, он отмахнулся от пары подскочивших частных извозчиков, закурил и, уже не торопясь, двинулся вдоль аэропортовской стены. Шагов через двадцать Фома поравнялся с сидящим на корточках смуглым человеком неопределенного возраста, одетым в засаленный пиджак, такие же видавшие виды брюки и в застегнутую на все пуговицы клетчатую рубашку. Никаких эмоций этот абориген не вызывал — мало ли народа крутится возле аэропорта или нежится здесь под теплым солнышком, ожидая очередного рейсового автобуса?

Только смуглый ждал не транспорт. Стремительно выхватив из-за пазухи нож, он несколько раз ударил им прохожего. Последнее, что запомнил Фома, падая на разогретый асфальт — визгливый фальцет, бьющий в уши под ритм ударов клинка: «Алла-аху акбар!»…

* * *

Летом 2000 года красная «ауди» ехала в направлении Петербурга по Выборгской трассе. По обеим сторонам автострады мелькали стройные сосны Карельского перешейка, стволы которых казались красно-оранжевыми в лучах заходящего солнца.

— Господин Нертов, Алексей Юрьевич, — обратилась к водителю сидящая на заднем сидении молодая женщина, — неужели все юристы вне работы такие молчуны? Если вы уж всю дорогу собираетесь мечтать, вместо того, чтобы развлекать собственную клиентку с вашей помощью заключившую столь удачную сделку, то, может, хоть музыку какую-нибудь включите?

— Извините, Елена Викторовна, я просто не хотел вам мешать, — как бы оправдываясь, улыбнулся водитель, одновременно нажимая кнопку автомагнитолы, — но, если выбирать между моими занудными поучениями и искусством, на вашем месте я выбрал бы последнее.

— Ну, не обижайтесь, — женщина капризно надула губки, — мало ли что я вам успела наговорить. Главное, все успешно закончилось. Что же касается поучений, надеюсь, во внерабочее время мы найдем более подходящую тему для беседы, тем более, мне всякие новости надоели не меньше упрямства господина Тойво Саари.

Юрист снова улыбнулся, вспомнив, как похожий на крепенького поросенка финский партнер, похлопывая белесыми ресницами, безуспешно пытался включить в контракт арбитражную оговорку о рассмотрении споров в Стокгольме. Конечно, для «финика» это был наиболее приемлемый вариант (не считая, конечно, Хельсинки), но Алексею удалось убедить клиентку не соглашаться на подобные условия, заменив международный суд родной питерской Торговой палатой. Теперь, если партнеры из Суоми не выполнят своих обязательств перед «Капителью», реставрационно-строительной фирмой, возглавляемой Еленой Викторовной Азартовой, то заставить их глубоко раскаяться в содеянном будет гораздо проще: дома, как говорится, и стены помогают. Правда, сама хозяйка «Капители» сначала не оценила возражений собственного консультанта и даже заявила (естественно по-русски, чтобы не понял господин Саари со товарищи), что юрист «затравил» ее своими занудными поучениями не меньше, чем финский друг, постоянно выкрикивающий на плохом английском «it’s imposible!» — это невозможно! Но Нертову удалось уверить финна, что все очень даже «posible», выставив в качестве аргумента на стол бутылку «Русского стандарта». При этом юрист умудрился сам не выпить ни капли. Азартовой же не удалось отвертеться от компании господина Саари и в результате руководителю юридической фирмы пришлось вести назад в Питер машину со своей клиенткой, которой теперь хотелось поболтать.

Из динамиков вместо ожидаемой музыки пробивались поздравления избранного минувшей весной президента России к любимому народу по случаю очередного Дня независимости. Кто и от кого стал независим — это оставалось великой тайной для большинства соотечественников, что, впрочем, не мешало им использовать дополнительный день отдыха по полной программе. Это правило, к сожалению, далеко не всегда распространялось на бизнесменов, для которых, казалось, не существовало выходных, если подворачивалась возможность заключить выгодную сделку. И, уж тем более, на их юристов.

— Да выключите же, наконец, это занудство! — Потребовала женщина у юриста. — Давайте-ка, лучше, отпразднуем по дороге нашу… вашу победу. Знаете, в Репино есть прелестный японский ресторан. Прямо на берегу залива. Завернем туда ненадолго, а?

Юрист не успел ничего толком ответить на предложение, так как в этот момент черный джип, огороженный блестящими хромированными трубами — «кенгурятником», до того пошедший на обгон, неожиданно подрезал «ауди». Если бы Нертов, еще недавно работавший начальником службы безопасности и не потерявший навыки телохранителя, вовремя не среагировал, то легковушка вылетела бы с автострады под крутой обрыв, по каменистому дну которого протекала речушка. Но Алексей на какую-то сотую секунды раньше, чем произойдет удар, сумел резко тормознуть, выкрутить руль и перегазовать. Промахнувшийся джип сам чуть не слетел под откос, но его водитель, невидимый за тонированными стеклами, умудрился удержать машину на трассе и, резко прибавив скорость, ушел вперед. А «ауди» замерла у края обрыва.

Пассажирка толком так и не успела понять, что произошло, хотела сказать что-то язвительное по поводу стиля вождения юриста, но, перехватив его взгляд, осеклась на полуслове, пролепетав нечто, вроде «ничего, ничего. Все нормально».

— Нормально, говорите? — Яростным полушепотом возразил Нертов. — Нормально?! Вы что, не поняли, что только что случайно навсегда не распростились с мыслью о японском ресторане и вообще, с жизнью?

— Да, не волнуйтесь вы, пожалуйста, это я виновата, — попыталась успокоить спутника женщина, — я отвлекла вас от дороги. Извините. Но все же обошлось, правда?

— Все обошлось? — Нет, к великому сожалению, вы ошибаетесь. Мой печальный опыт подсказывает, что все еще только начинается. Только что вас хотели убить. Да-да, именно вас. И будь за рулем тот водитель, который должен был тут находиться — то есть — вы, то вместо «ауди» был бы уже один большой костер!..

— Успокойтесь, пожалуйста, — начала было Лена, — это обыкновенный лихач…

Но Нертов перебил ее.

— Послушайте, уважаемая Елена Викторовна, — начал он как можно спокойнее, — я ни черта не понимаю в тонкостях реставрации архитектурных шедевров, в чем вы большой дока, но, поверьте, по роду своей прежней работы вполне прилично разбираюсь во всяких «случайных» авариях…

Сухой, не терпящий возражений голос юриста, не соответствовал ни праздничному настроению пассажирки, ни недавнему происшествию, которому она не придавала особого значения. «Подумаешь, какой-то придурок устроил ралли на дороге! Поездил бы мой вновь испеченный консультант по этой трассе почаще, особенно в выходные, сидел бы сейчас спокойно». Тем не менее, Азартова не перебивала говорившего, на самом деле просто безуспешно соображая, в какой бы форме это лучше сделать: то ли просто высмеять страхи казавшегося таким сильным мужчины, то ли сказать что-нибудь успокоительное с учетом его возможной неопытности. А руководитель юридической фирмы, меж тем, продолжал увещевать. По его мнению получалось, что именно так, как действовал водитель сгинувшего вдали шоссе джипа, мог работать только потенциальный убийца: ни интенсивность движения на трассе, ни ее ширина и условия дорожной видимости, ни, наконец, предыдущие маневры чужой машины, ехавшей достаточно ровно, не давали оснований Нертову считать происшествие случайным.

Наконец, пассажирка решилась и потребовала, чтобы юрист перестал придумывать всякие ужасные версии.

— Если вы боитесь — я поведу машину сама. Но только не дрожите, как осиновый лист — извините, вас слушать противно.

Последняя фраза прозвучала для Алексея, словно звонкая пощечина. Его можно было упрекнуть во множестве грехов, но никто не имел повода называть юриста трусом. И, когда, еще будучи сотрудником военной прокуратуры, он безоружный, задерживал солдата, только что расстрелявшего из автомата смену караула; и когда на Лазурном берегу Франции эвакуировал из-под бандитского огня свою бывшую клиентку Нину Климову; и когда бился с убийцами той же Нины в Питере или задерживал маньяка — «телохранителя»… — Он всегда выполнял все, что требовалось для необходимой обороны. Именно обороны, а не самообороны, для защиты других людей, чьи жизни так или иначе зависели от его, Алексея Нертова умения и профессионализма. И вот теперь молодая директорша «Капители», практически не знавшая раньше юриста, а главное, ничего не понимающая ни в вопросах охраны, ни в заказных убийствах, смеет сомневаться в его умении отличить случайное происшествие от покушения на убийство!

Но Алексею хватило выдержки и благоразумия, чтобы не наговорить клиентке в ответ гадостей — он считал, что лишний спор с женщиной, почувствовавшей хоть однажды вкус власти и, тем более, выпившей, ни к чему хорошему не приведет. Поэтому Нертов проглотил обиду и поехал дальше молча. Насупившаяся пассажирка, хотя явно недовольная тем, что ей не возразили, но тоже не стремилась возобновить беседу. На самом деле Лена раздумывала над словами юриста, о котором от общих знакомых слышала много хорошего. Она уже раскаивалась, что зря обидела человека и теперь подыскивала повод, чтобы восстановить мирные отношения, но никак не могла начать, упрямо считая, что первым должен объясняться все-таки мужчина (если, во всяком случае он себя таковым считает). Но юрист как в рот воды набрал.

Через несколько километров игры в молчанку Нертов свернул на какую-то боковую дорогу и это дало пассажирке повод заговорить.

— Куда мы едем? — Спросила она как бы рассеянно. — На сколько я помню, в город дорога прямая.

— Все дороги ведут в Рим, — юрист не сбавил скорость, — а по этой мне спокойнее. Я даже, возможно, перестану скоро дрожать, наподобие упомянутого вами листа. Если хотите, можете считать это прихотью, но если джип и, правда, хотел столкнуть нашу машину под откос, не исключено, что кто-то попытался бы повторить подобную попытку именно на той трассе, откуда мы свернули.

— Алексей Юрьевич, неужели вы все-таки считаете, что вокруг все кишмя-кишит киллерами? — Так я не нефтяной магнат. Я даже не кристально честная депутатша, которую «темные силы» только и мечтают ликвидировать накануне очередных выборов, чтобы поднять рейтинг своей партии и обвинить конкурентов в красно-коричневом кретинизме.

Юрист возразил, что души депутатов, даже невинно убиенных — потемки. Но, по его мнению, джип появился на дороге не случайно. Поэтому он, Алексей Нертов, будучи нынче лишь скромным руководителем юридической фирмы, а не камикадзе, не намерен рисковать ни своим здоровьем, ни здоровьем клиентки.

— Да, а что касается причин сегодняшнего происшествия, — задумчиво добавил он, — я бы очень рекомендовал вам, пока не поздно, подумать над этим вопросом. Причем, со всей ответственностью… Знаете, давайте-ка сделаем так: вы потеряете еще пару лишних часов, но я отвезу вас в одно приличное сыскное агентство. Там вы расскажите о случившемся. Причем, это будет для вас бесплатно. А если сыщики хоть словом обмолвятся об «осиновых листах» — я вас веду в любое культурное заведение, где рассыпаюсь в извинениях и не даю весь вечер скучать. Согласны?

Лена не зло усмехнулась: «Да-да, представляю, как будет счастлив узнать об этом мой муж. И почему вы так уверены, что сможете исправить настроение, которое досель столь старательно пытались испортить? Впрочем, я никогда еще не беседовала с живыми сыщиками, так что считайте: предложение принято. Да, включите же, наконец, хоть какую-нибудь музыку».

Алексей снова нажал кнопку приемника и в салон машины ворвался мотив залихватского шлягера:

Ссоры были здесь не причем,

Просто, видно, мы взрослыми стали:

Я с другою давно обручен,

Да и муж твой — хороший парень…

Длинные темные тени сосен, падающие на рыжеющий от вечерних лучей заходящего солнца асфальт, делали путь похожим на бесконечную тигриную шкуру. «Ауди», управляемая юристом, бодро мчалась по петляющим второстепенным дорогам Карельского перешейка в направлении города. В это же время, на одном из отвилков, выходивших к Выборгской трассе, невидимый из-за густого подлеска пассажирам спешащих к Петербургу машин, стоял темный джип с тонированными стеклами. Водитель джипа, нервно обкусывая ногти, лихорадочно соображал, в чем же он просчитался у обрыва, каким образом «объекту» удалось избежать полета в небытие. Но, самое главное, что тревожило водителя, каким образом за остатки сегодняшнего дня, одновременно бывшего последним сроком исполнения заказа, довести задуманное до конца? Клиент, заказавший ДТП — дорожно-транспортное происшествие, особо оговорил сроки исполнения, подчеркнув, что нарушение будет расценивать как невыполненную работу со всеми вытекающими последствиями.

Часть 1

Глава 1. Здравствуй и прощай!

В широкие стеклянные двери Московского вокзала ринулась очередная толпа. Потные, шумные тетки, семенящие за супругами, обвешанными чемоданами и «челночными» клеенчатыми сумками; путающиеся под ногами родителей дети, хныкающие и не понимающие, почему батя с маманей, если не дают подзатыльник, то обещают это сделать в самом ближайшем будущем; прилизанные бизнесмены, несмотря на жару, деловито парящиеся в шерстяных пиджаках и в цветастых галстуках; суетливые родственники, повисшие на прибывшей в Питер родне; привокзальные бомжи, остекленело выясняющие весьма серьезные отношения; милицейский сержант, лениво поигрывающий дубинкой у стены зала и так же лениво рассматривающий лицо «кавказской национальности», паспорт которого старательно шевеля губами изучает другой страж порядка; несколько увешанных блестящими значками, словно породистые собаки медалями, подвыпивших дембелей, кроющих «фигами» армейское начальство и по очереди пытающихся орать: «До свида-анья, «кусок» с КПП, не сиде-еть больше мне на «губе»!..»; краснорожий ушастый прапорщик, усиленно делающий вид, что ничего не слышит из-за хрипа вокзального динамика; новые попытки дембелей изобразить счастье от милой сердцам гражданской вольницы: «…До свида-анья, «кусок», мой око-ончился срок, а теперь на вокзал марш-бросок!»…

На всю эту сутолоку надменно взирала металлическая пучеглазая голова царственного основателя города, со скандалом сменившая на высоком пьедестале предыдущую — вождя мировой революции. Правда, некоторое время назад злые языки начали утверждать, что надменного Петра, дескать, пытались заменить интеллигентнейшей головой первого мэра города. Но из этой затеи ничего пока не вышло, так как не смогли согласовать размеры изваяния с безутешной вдовой экс-градоначальника, очередной раз вторгшейся в информационное пространство и начавшей вещать о неких кознях идеологических противников, специально пытающихся преуменьшить роль то ли главы, то ли размер головы (в этом мнения обывателей расходились)…

Перекинув через плечо спортивную сумку, в сумятице спешащей толпы двигался молодой крепкий парень в клетчатой рубашке. Брезгливо шикнув на некую личность неопределенного возраста, заикнувшуюся было о нехватке рубля на пиво, парень свернул в сторону зала с автоматическими камерами хранения, негромко напевая:

Сколько раз приходил в этот зал

Бесполезно цветы теребя,

В петербургский Московский вокзал,

Все надеясь, что встречу тебя…

Неспешно лавируя между спешащими туда-сюда обитателями вокзала, парень купил бутылку «Байкала» и так же неторопливо выпил ее, незаметно наблюдая за окружающими. Не заметив ничего подозрительного, он бросил пустую бутылку в урну и, продолжая напевать, продолжил свой путь.

Электрички мне светят в глаза,

Позабытая грусть за окном

Этот старый вокзал нас связал

И развел навсегда нас потом…

Не доходя до камер хранения, парень добрался до вокзального двора и, отойдя чуть в сторону, снова остановился, закурив, осторожно посматривая в сторону выхода.

Поезд твой улетел в никуда

И унес все, что было с собой.

Видно, старый вокзал навсегда

Разлучить нас надумал с тобой…

Как ни старался незнакомец, но никаких признаков слежки за собой не обнаружил. Потому он, наконец, решился выполнить то, ради чего и пришел сюда. Дойдя до помещения, уставленного серыми ящиками с пятизначными кодами, нашел нужный, открыл и, быстро достав из хранилища плотный конверт бросил его в сумку. Затем, выйдя из помещения с камерами хранения, взглянул на часы, хлопнул себя по лбу, будто вспомнив что-то важное и заторопился.

Через полтора часа получатель конверта, сменив несколько поездов в метро и, затем, на всякий случай, пару частников-таксистов, был у себя дома. Вскрыв конверт, он обнаружил там пачку стодолларовых купюр и дискету. Пересчитав деньги, парень удовлетворенно хмыкнул и включил компьютер.

Ожидая, пока машина загрузится, он продолжал в который уже раз напевать навязчивый мотив песни:

Скорый поезд с любимой пропал

И засыпаны снегом пути…

Опустевший Московский вокзал,

Ты прости меня. Слышишь, прости!

Поезд твой улетел в никуда

И унес все, что было с собой…

На экране монитора засветилась надпись: «Enter passworld» — введите пароль. Но, едва парень начал нажимать на клавиши, вспыхнула следующая надпись уже на русском языке: «Внимание, до уничтожения содержания дискеты осталось тридцать секунд. Постарайтесь не ошибиться в коде. У вас одна попытка».

Пароль был набран точно и нужный файл удалось открыть.

Текст заказа оказался достаточно лаконичным. До такого-то числа следовало ликвидировать некий «объект». Способ — по выбору исполнителя. За успешную инсценировку несчастного случая — премия. Просрочка — аннулирование заказа. Следовавшие за этим строчки, где говорилось, что предыдущий исполнитель «был уволен без выходного пособия» за неисполнительность», заставили читающего выругаться: «С…и, нашли мальчика, чтобы грозить! Я вам, блин, уволю! Я, если захочу, вас самих уволю!». Тем не менее, он продолжил ознакомление с содержанием файла. Пропустив на время описание основных привычек имени и возможных мест появления «объекта», исполнитель решил сначала познакомиться с его фотографией. Для этого он пару раз нажал на кнопку «Page down» — «На страницу вниз».

…Видно, старый вокзал навсегда

Разлучить нас надумал с тобой.

Но вокзал поседевший молчит,

И забыть не могу столько лет,

Как кричал, задыхаясь в ночи

Безнадежное, горькое «не-ет»!..

— Господи, Тебя-то за что»? — Только и смог выдохнуть киллер: во весь пятнадцатидюймовый экран монитора ему улыбалась Леночка Азартова, бывшая одноклассница, из-за которой он некогда не спал ночами, сочиняя стихи; Аленка, чьи обворожительные глаза заставляли независимых десятиклассников краснеть и заикаться в ее присутствии; любимая, недолгое расставание с которой когда-то казалось вечностью!..

Я кричу запоздалое: «не-ет»!

Но не виден последний вагон.

И потерян обратный билет,

И пустеет усталый перрон…

Убийца оцепенело смотрел на экран и видел только смеющиеся глаза любимой девушки, которая теперь именовалась «объектом», подлежащим ликвидации. А память, меж тем, услужливо била в голову воспоминаниями, которые так хотелось забыть навсегда…

* * *

— Эй, апостолы! Бегите сюда! — Звонкий смех Лены, зовущей стоящих под горкой друзей подниматься наверх. — Ребя-ята! Ну, давайте же, скорее! Вы что, весь Новый год хотите внизу простоять?

— Ленка, а какая победителю награда полагается? — Интересуется Том и, думая, что его плохо слышно, кричит. — Награ-ада кака-ая, спрашиваю-ю?!..

Девушка, решив проучить нерасторопных друзей, посылает им воздушный поцелуй, будто прощаясь, машет ладошкой в шерстяной рукавичке и делает вид, что собирается уходить. Но ребята понимают ее жест, как обещание поцелуя и все втроем напрегонки бегут к вершине ледяной горки. Лена останавливается и снова звонко смеется, наблюдая за искрящимися голубоватыми снежинками карабкающихся на горку «апостолов»…

Да какие они апостолы? — Просто еще классе в восьмом все ходили в Исаакиевский собор, где экскурсовод упомянула про святых Петра и Павла. Вот тут-то Вадька Фомин не к месту возьми, да брякни: «А у нас свои апостолы имеются». И ткнул пальцем в сторону приятелей Тимофеева и Томакова, которых прежде чаще все Тимом с Томом звали. «Апостолы, ха-ха!». Тим уже тогда понял, что Вадьке нравится Леночка и потому тот решил блеснуть своим остроумием.

— Скажите, — проникновенно обратился «апостол» к эскурсоводу, — а правда, что был такой святой по имени Верный Фома? — И ехидно покосился на Вадима.

Не подозревающая подвоха дама согласно закивала головой: «Безусловно, молодой человек, это очень известная личность. Фома или, по-гречески, Дидим, что означает близнец, тоже один из двенадцати апостолов. Правда, больше прославился он тем, что не был с прочими, когда Иисус явился к ним по воскресении. Единственный, кто не поверил в чудо, именно Фома, за что и получил прозвище «Неверующий», которое вы, увы, слегка перепутали…

Дальнейшее повествование о прозрении Фомы, осязавшем раны Христа на восьмой день после смерти учителя, потонуло в смехе одноклассников. А Вадька, вдруг подозрительно замолчал и, быстро повернувшись, направился к выходу. «Постой, ты что, на «апостола» обиделся?» — Леночка попыталась остановить Фомина, схватив за рукав, но тот лишь выдернул руку: «Это — мое дело» и решительно зашагал дальше.

Потом, естественно, ребята помирились, но за всеми троими прочно закрепилось новое прозвище. Даже, когда несколько лет спустя, в Югославии, в отряде их тоже звали «апостолами».

…Новогодняя ночь выпускного класса. Лена останавливается и снова звонко смеется, наблюдая за искрящимися голубоватыми снежинками карабкающихся на горку апостолов. Том успел неудачно поскользнуться на льду и теряет драгоценные секунды. Он уже не конкурент приятелям. Тим не успевает за более сильным Фомой и, изловчившись, дергает того сзади за брючину, успевая отскочить в сторону от потерявшего равновесие Вадьки. Вот она, долгожданная победа!

Запыхавшийся Петр на вершине горки идет к Леночке: «Я выиграл. Приз мой».

«Какой приз? — Недоумевает Аленка. — Ты сжульничал». Но, посмотрев на Тима, тыкающего себя пальцем в лицо, смеется: «Хитренький!». Потом быстро прикасается обжигающими губами к щеке одноклассника и также поспешно отходит в сторону, навстречу поднимающемуся на горку Вадьке: «По-честному, победил ты».

Лена хочет еще что-то сказать и, наверное, наградить неудачника за почетное второе место, но Фома вдруг разбегается и стремительно скатывается с горки вниз, оставив недоумевающую девушку с Тимом.

Темноту неба над домами вдруг освещает одинокая красная ракета. Подоспевший наверх Том кричит «Ура-а!» и пытается увлечь Лену, чтобы вместе съехать с горки. Это не удается, так как с другой стороны присоединяется Тим, удерживая девушку на месте. В результате все трое падают неподалеку от установленной на горке здоровенной ели, а девушка при этом пытается засунуть за шиворот тому пригоршню колючего снега…

«Эй, акселераты, пошли вон отсюда!» — Нарушает веселье грубый голос. Возня заканчивается, и ребята видят перед собой пятерых парней. Те, хотя и успели напраздноваться, но на ногах держатся твердо и явно ищут повод, чтобы почесать кулаки.

Петр не успевает вскочить, как получает удар ногой по голове. Во рту сразу же появляется солоноватый привкус крови. Павлу везет больше. Он умудряется успешно влепить хук в челюсть ближайшему из нападавших. Очевидно, тренер Тома по боксу оценил бы по достоинству своего ученика — противник находится в глубоком нокауте. Остальные, на миг растерявшись, оставляют в покое лежащего Тима и набрасываются на Павла, который, танцуя словно на ринге, перемещается вокруг елки, не давая четверке хулиганов окружить его со всех сторон. Но силы слишком неравные, Том пропускает удар ногой ниже пояса, приседает от боли и тут же получает по голове.

«П-шла вон!» — Один из нападавших пытается оттолкнуть Лену, повисшую у него на руке: «Не бейте его-о-о!» Но девушка крепко уцепилась за край чужой дубленки. Парень растопыривает пальцы, чтобы ткнуть заступницу в лицо, но не успевает заметить другую опасность: это Тим, успев подняться, набрасывается сзади на обидчика…

В это время в уши бьет страшный крик «убью-ю!» и на помощь одноклассникам, размахивая невесть где найденной арматуриной с приваренным к ней клином топора, бежит Вадька. «Убью-ю»! — И оружие обрушивается на спину ближайшего хулигана. На счастье того, удар приходится не острием топора, а боком. Поэтому хулиган лишь падает на колени, а Вадька бросается к следующему: «Оставь девушку! Убью-ю»!

Двое парней, которым еще не досталось, начинают отступать в куда-то сторону, обещая еще «разобраться». Следом за ними ковыляет третий, держась за поясницу. А Фома заносит дворницкий ледоруб над парнем, в рукав которого судорожно вцепилась Лена и которого сзади пытается душить Тим.

— Не-ет, Вадик, не надо! Пожалуйста! — Девушка пытается предотвратить удар, вскакивает на ноги и устремляется к Фоме. — Уже все кончилось. Все хорошо. Давайте, пойдем отсюда.

«С тобой все в порядке?» — Опуская свое оружие, спрашивает Вадим. Получив утвердительный ответ, бросает: «Не теряй своего защитничка. Пока!» и, бросив оружие, стремительно, как в первый раз скатывается с горки. Лена, растерянно и, словно ища поддержки, поворачивается в сторону Тима. Тот, отпустив лежащего парня поднимается и вдруг, неожиданно, со всей силы бьет его ногой по лицу: «Получай, подонок! Получай!». Удары тяжелых ботинок в стиле «US army» один за другим сыплются на лежащего. «Получай»! Павлу и Лене с трудом удается оттащить Петра в сторону от жертвы. В это время слышится завывание сирены и с дальнего конца в сквер, где стоит елка, въезжает патрульная милицейская машина. Друзья торопливо ретируются под арку ближайшего «сталинского» дома, оставив стражей порядка приводить в чувство потерпевшего…

Тим зябко передернул плечами, вспомнив окончание того далекого новогоднего праздника. К тому времени, как они втроем вернулись в ленину квартиру, настроение у хозяйки окончательно испортилось. Она, правда, разыскала перекись водорода, зеленку и лейкопластырь, чтобы обработать разбитую губу Тома, но, сославшись на плохое самочувствие, отправила гостей, включая одноклассников, которые предпочли прогулке на свежем воздухе, продолжение праздника в квартире, на первый же поезд метро. Попытка Петра остаться, сославшись на необходимость помочь убрать со стола, была также решительно и довольно холодно пресечена: «Если ты желаешь здесь заниматься хозяйством — я уезжаю к родственникам».

Никаких объяснений такому поведению Тим не мог найти. А тут еще Павел подлил масла в огонь, заметив по дороге в метро, мол, сам виноват, не фиг было мужика ногами пинать. «У самого разбитая губища как у негра, чуть ли не до подбородка висит, — обозлился Тим, — а туда же: не надо, не надо»… В результате вместо метро он вскочил в первый попавшийся трамвай, предоставив товарищу возможность самому добираться до дома.

Зябко ежась в громыхающем вагоне Петр продолжал думать о причине, по которой Лена неожиданно прекратила праздник. И вдруг его осенило: во всем виноват Фома — именно он со своими глупыми принципами первым невесть на что обиделся и ушел. Ушел. Или лишь сделал вид, а сам только и ждал, чтобы одноклассники поскорее покинули гостеприимную квартиру? На щеках заиграли желваки. «Понятно теперь, почему Вадим так вовремя успел вернуться к месту драки, — вдруг понял Тим, — он, гад, заранее обо всем договорился с Ленкой и просто ждал, когда она найдет повод отправить нас восвояси. А когда прицепились эти мужики, конечно же, не выдержал. Как же, любимую девушку обижают! Так он и защищал только ее, а не нас. А потом снова убежал, спрятался. Дожидался. Сволочь».

Только через несколько лет, когда всем троим апостолам пришлось встретиться на сербской земле, Вадим рассказал Тиму, что никуда не возвращался в ту злополучную ночь, а просто ушел домой. И под балканским небом истекающий кровью Тим поверил товарищу — перед смертью не лгут. А смерть приближалась к ним с четырех сторон дома, в котором засели друзья. Смерть в виде обросших щетиной албанских «духов», методично вырезавших небольшой сербский поселок на границе косовского поля…

* * *

Вместо окна в комнате зияла огромная дыра. Дымилась куча паркета. А посередине села прекрасно просматривался виновник разрушения: зенитное орудие, установленное на платформе большого грузовика. Хобот орудия, прикрытого стальным щитом, медленно двигался.

— Назад, идиот! — Крикнул Фома и в этот момент орудие ударило. Целью было соседнее помещение. Здание опять вздрогнуло, опять повалил дым, на этот раз он скоро стал черным.

В комнату ринулся сербский боец с огнетушителем. Раздалось шипение и недовольное ворчание гаснущего огня.

— Третий раз уже тушим. — Как-то чересчур спокойно заметил Фома. — Они добьются, что или нас перебьют или сожгут весь этаж. Мы перейдем на второй, но там еще больше мебели и загорится быстрее. А когда спустимся на первый или в подвал, они пойдут в атаку. Мы пока держимся, лишь потому, что у нас верхотура. Из автоматов эту сволочь не достать, она хорошо укрыта.

— Без тебя вижу. — Обозлился Том. — Сколько у нас выстрелов из РПГ?

— Остался один. Было пять, но Тим в самом начале четыре сдуру перевел. Я решил оставить в запасе, вдруг они броню подгонят.

— Вот и подогнали. — Подвел черту Павел и голос его был так же спокоен, как и у командира. — Времени тянуть спички или на морского кидать у нас нет. Ладно, пойду с Тимом. Не знаешь, джип возле крыльца еще цел?

— Насквозь прострелен. Но не сгорел. Ты что предлагаешь? Эту хреновину использовать? Вообще-то нарушение Женевской конвенции… А, на хрен эту конвенцию.

— На хрен конвенцию. Давай РПГ. Погоди, возьми конверт. Там пятьсот баксов. Матери отдашь, когда в Питер вернешься. И еще передай привет. Сам знаешь кому. Считай, что это заодно и от имени Петра.

— Если промахнешься, никто из нас в Питер не вернется, так, что можешь взять с собой. — возразил командир. — Давай, действуй. Паша. Толян, быстро за ним. Возьмете южный сектор.

Том вернулся в класс, получив перед этим гранатомет. Тим, как можно аккуратнее, поднимался к мешкам с песком, выцеливая противника. Павел подбежал к нему и вкратце объяснил задачу. Тим так же аккуратно присел, медленно почесывая затылок.

— Хреновая затея. Ладно, пошли. Точно, говоришь, сам вызвался, а не Фома послал?

— Такие вещи приказать нельзя. — Ответил Том.

— Верю. Давай РПГ.

Они добрались до лестницы и двинулись вниз. Весь первый этаж был забит селянами, которым не хватило места в подвале. Они сидели, а самые предусмотрительные лежали на полу. К перилам лестницы, ведущей в подвал, были привязаны две козы.

С третьего этажа, по приказу Фомы сбросили дымовую шашку. Оба бойца выскочили из дверей. Пока завеса не рассеялась, у Петра и Павла было несколько минут форы.

Джип стоял за грузовиком, похожим на решето, но сам уцелел. Лишь несколько пуль пробили дверцу и уничтожили лобовое стекло. Мотор заработал сразу, и у Тома на миг промелькнула гадкая мысль: как рвануть бы сейчас на нем до болгарской границы, подальше от этой войны и коз-беженок. Тем временем Тим, отчаянно матерясь, сделал то, что приказал Том. Потом сел рядом с другом, бережно положив на колени гранатомет.

— Трогай. Погоди, не гони. Из дыма выйдем — тогда и полетаем. Если ты в Питер вернешься, а я нет, тогда… Ну, помнишь, по какому адресу. И постарайся придти туда раньше Фомы. Тогда…

— На х… «тогда»! — Крикнул Том. — Не промахнись, тогда вернемся.

Еще несколько секунд и они покинули дымовое облако. Тотчас же несколько пуль просвистело мимо машины, но выстрелы замолкли. Том почувствовал, какими удивленными глазами вражеские солдаты смотрят на их машину. Причем, не просто смотрят, а в прицелы автоматов. И каждый думает об одном: стрелять или нет?

Тезка Тома, другой Пашка из Купчино, неизвестно зачем привез в Югославию свою пацанью реликвию — зенитовский флаг. Пашка был лучший фанат, чем боец, его второй бой стал последним. Когда распределяли пашкины вещи, Том зачем-то взял флаг себе — выбрасывать жалко. Теперь бело-голубое полотнище реяло над машиной, которая со скоростью восемьдесят километров в час спускалась с холма. Это не был даже психологический расчет, скорее проверка на собственной шкуре идеи, мелькнувшей в голове у Тома минут десять назад. Бой шел уже пятый час, погибла четверть защитников школы, но и «духи», понесшие еще более крупные потери, не рвались в атаку. Враг, прижатый к земле огнем с высоты, утомился и хочет поскорее выйти из боя. И тут появилась машина, пусть украшенная не белым флагом, а каким-то другим, на него похожим. Может, у сербов нет белой материи. Может, это новый флаг капитуляции, о чем простые боснийцы пока не знают. В начале боя, джип уже три раза разнесли бы на куски. Теперь же враг ждет, надеясь закончить сражение.

Огонь из школы прекратился. Этот приказ отдал Фома, чтобы ввести противника в заблуждение.

Джип уже был под холмом, когда импровизированная вражья самоходка решила изменить позицию. Она встала на маленьком сельском перекрестке, повернувшись бортом. Ствол орудия следил за джипом. Из-за невысокой каменной ограды ближайшего дома, до которого было метров сорок, раздалась какая-то команда.

— Я сбавляю скорость, — почему-то почти прошептал Том. Тим кивнул в ответ и взялся за гранатомет, все еще его не поднимая.

Павел разглядел на обочине глубокую канаву, даже, пожалуй, арык. Это шанс выжить.

Он остановил машину на кромке канавы, взял две дымовые шашки, поджог и выкинул на дорогу. Вот тут-то противник и должен был открыть огонь, значит, у них была ровно одна секунда. Одним прыжком Том выскочил из автомобиля. Уже падая в канаву, которая оказалась очень глубокой, он увидел, что Тим целится из гранатомета. Затем прозвучал один выстрел. Затем десятки других.

Но за мгновение до этого, сползая в канаву, Павел увидел как Петр, отбросив бесполезный гранатомет, вылетает из машины и катится кубарем по земле. Еще, сквозь клубы от дымовых шашек, Том разглядел черный столб дыма, вставший над грузовиком. А еще, пару секунд спустя, рванули снаряды от зенитной пушки.

В школе не жалели патронов. Зная, что внимание боснийцев поглощено джипом, который буквально разлетался на части в клубах дыма, защитники села стреляли без остановки, надеясь хоть как-то помочь двум бойцам. А те в удушливой полутьме ползли по канаве, надеясь, что в сторону своих.

— Давай отдохнем, я слегка ногу подвернул, — прохрипел Тим. Том остановился.

Судя по всему, они были на полпути между школой и вражескими позициями. Где-то в стороне слышались голоса врагов, которые искали диверсантов.

— Стоп, ты слышишь? — Спросил Петр. — На севере.

— Слышу, — ответил Павел.

Издали донесся стрекот мощных моторов. Обещанные танки смогли подойти к селу Липчанску раньше, чем их ждали…

Киллер еще раз взглянул на погасший экран монитора. Нет, он не сделает это. Убить эту девушку он не сможет никогда. Но и не убить тоже нельзя.

Значит, предстоит погибнуть многим. Всем кроме нее. Впереди большая работа. Очень большая работа.

* * *

…- Так что, Елена Викторовна, — бывший сотрудник уголовного розыска, а ныне начальник сыскного агентства Николай Иванов, которого друзья чаще величали по имени помощника знаменитого сыщика Ниро Вульфа — Арчи, легонько хлопнул ладонью по столу, словно подводя итог разговора, — так что, считаю, ваш юрист, к сожалению, прав. Чудес не бывает. Я тоже не считаю, что ДТП было случайным. Вы, конечно, можете думать, что угодно, но, на вашем месте, я бы не пренебрегал помощью профессионалов. Как говорится, береженого Бог бережет. А потому, если хотите, я выделю человека, чтобы поработал над проблемой. Как бы то ни было, но в самом скором времени мы убедимся: либо, к счастью, и я, и Алексей Юрьевич уже заработали достаточную долю профессионального кретинизма, вследствие чего везде готовы видеть криминал, или… — Сыщик вздохнул и развел руками. — …Или окажется, что мы правы. Тогда, не исключено, очередное покушение будет предотвращено. В таких случаях, правда, пресса рекомендует обращаться в милицию (Лена чуть поморщилась при этом замечании). Впрочем, решать вам. Говоря честно, я предпочитаю, чтобы мои люди занимались преимущественно негласным сопровождением любовниц клиентов на юга. Или, в крайнем случае, контролировали их времяпровождение, пока спонсоры находятся вне пределов города. Это гораздо спокойнее и, кстати, выгоднее, нежели ввязываться в истории, подобные вашей. Хотя у нашей фирмы предостаточно опыта и по этой категории дел.

Директор сыскного агентства выжидательно посмотрел на сидевшую перед ним Лену, из головы которой уже давно улетучились остатки утреннего застолья с финнами. Посетительница, как не старалась выглядеть спокойной, но была растеряна. Сначала она корила себя, что согласилась на уговоры юриста и поехала к каким-то непонятным сыщикам; затем — за то, что не только позволила здесь Нертову подробно изложить всю историю происшествия, но и за то, что, вопреки собственному мнению, несколько раз вступала в разговор, вспоминая всякие незначительные детали. Теперь же, после трудной беседы, Лена уже почти была уверена в правоте мужчин. И только ее самолюбие не позволяло честно ответить «да». Затем она решила, что утро вечера мудренее. Поэтому, сославшись на усталость, сказала, что должна все еще раз хорошенько обдумать и поедет домой.

Сыщик, будто угадал смятение, творившееся в душе потенциальной клиентки. Он чуть усмехнулся и протянул Лене визитку агентства («звоните, заходите»). Но потом, словно спохватившись, не терпящим возражений тоном заявил, что, по крайней мере сегодня, одна клиентка никуда не поедет. Он кивнул в сторону сидевшего в углу кабинета мужчины: «Гущин опытный оперативник. Он все сделает как надо. — И, уже обращаясь к Гущину, добавил. — Иван, возьми с собой кого-нибудь из наших. Думаю, задача ясна. Как проводите госпожу Азартову — сразу же отзвонитесь в контору».

Лена хотела возразить, сказать, что не нуждается в провожатых. Она растерянно оглянулась на Нертова, как бы ища поддержки, но юрист лишь приподнял бровь: «Николай прав. Думаю, это для вас более приемлемо, чем везти меня сейчас в ресторан». У женщины запылали щеки. Она быстро поднялась из кресла и, спешно простившись со всеми, вышла из кабинета. Следом выскочил и Гущин.

Теперь они остались втроем: юрист, руководитель сыскного агентства и его заместитель — Юрий Александрович. И если Нертов лишь относительно недолго прослужил в военной прокуратуре, то двое других обитателей кабинета успели не один год проработать в уголовном розыске, пока судьба не привела их в частный сыск. А потому бывшие оперативники довольно угрюмо смотрели на товарища, пока, наконец, Иванов не начал говорить.

— Значит, так, Леша, как я понимаю, ты умудрился снова вляпаться в какое-то дерьмо… Молчи и не перебивай, когда говорят старшие… То, что я «подлечил» сейчас твою девочку — забудь. Она ушла и пусть думает, как жить дальше. А вот, что касается тебя, родимого, тут, извини, все не так просто.

Юрий Александрович грузно зашевелился в своем кресле и закивал головой.

— Правильно, Коля. То, что хотели кого-то «грохнуть» — факт. Только девчонка совершенно «левая», если ее тело и представляет для кого-то интерес, то отнюдь не в остывшем или в поджаренном виде. На реставрациях много денег не заработаешь. Во всяких «МММ» она не участвовала. Ведь правда? (Нертов молча кивнул). И это значит, что причин убивать девчонку, вроде, нет.

— Леш, ты внимательно слушаешь Александрыча? — Осведомился директор агентства. — Старый опер дурного не скажет. Просто он имеет в виду твои недавние похождения и заморочки со всякими народными избранниками и «Транскроссом». Ты уверен, что все вопросы с акциями этой конторы и с богатым наследством покойного Даутова решены?

Алексей, который уже ни в чем не мог быть уверен, лишь молча пожал плечами.

— Правильно, ты тоже не уверен, — удовлетворенно констатировал Арчи, — а это, разъясняю для особо упрямых юристов, значит, что и над благополучием нашей фирмы нависла угроза. Пусть даже гипотетическая, но угроза. А я не хочу, чтобы снова вдруг к нам в окна начали влетать гранаты или какие-нибудь отморозки решили повторить визит к Александрычу, чтобы его «замочить». Я так долго все объясняю, Леша, дабы ты понял, что, независимо от решения этой, как ее?.. — Азартовой, мы будем проверять всю историю. И поручим это Гущину. Он, думаю, по дороге уже догадался получить у твоей девицы дополнительную информацию об ее связях. А что не догадался — поможешь добыть ты… И не морщись, пожалуйста — я абсолютно прав, что тебе превосходно известно.

Нертов был вынужден снова промолчать.

Вдруг офисное кресло, на котором восседал за широким письменным столом начальник сыскного агентства, резво откатилось на маленьких колесиках в сторону. Из-под стола вылезла большая черная собака с рыжими подпалинами. Лениво зевнув в сторону хозяина, который вовремя успел затормозить ногой, чтобы не сбить стоящую неподалеку кадку с пальмой, псина потянулась и направилась к гостю под стенания Арчи: «Мэй, скотина бессовестная, неужели нельзя было просыпаться аккуратнее?».

Впрочем, ротвейлерша Мэй Квин Лаки Стар о’Кэнел, а попросту Маша, и ухом не повела. Она добралась до грустного Алексея, взгромоздилась передними лапами ему на колени и сочувственно провела своим розовым языком от подбородка до лба юриста, мол, не расстраивайся, все будет хорошо.

Серьезный разговор был окончательно прерван длинным монологом сыщика, суть которого в литературном переводе сводилась к тому, что охранная собака не должна дрыхнуть под столом во время работы, а если уж вылезает, то делать это вовремя, аккуратно и при этом не облизывать всяких гостей. Алексей, вытирая обслюнявленное лицо, вставил было, что он не «всякий», а, как минимум, свой. Во всяком случае, именно ему некоторые нерадивые сыщики, уезжая отдыхать в теплые края, оставляют на прокорм свое ненасытное и невоспитанное сокровище.

— Вот-вот, невоспитанное! — Вскинулся Арчи. — А кто приучил мою собаку спать в кровати мордой на подушке?

— Ну, мне кажется, — смеясь пробасил Юрий Александрович, — тут ты на Нертова зря бочку катишь. На сколько я помню твою животину, она вечно и у тебя дрыхнет в постели. При чем, укладывая на подушку, как правило не морду, а задницу. А не помнишь, случайно, кто рассказывал о бедной девушке, проснувшейся однажды утром и обнаружившей рядом со своими симпатичными кудряшками вместо твоей физиономии блаженную собачью пасть? «Коленька, а почему у тебя такие большие зубы?»… Ты не помнишь, чем пришлось после отпаивать гостью?

— Да идите вы, все! — Отмахнулся от коллеги сыщик под смех Алексея. — Давайте-ка лучше делом займемся. Давай, Юрист, рассказывай о своей клиентке. Кто, как познакомил… Ну, и так далее, по порядку. Впрочем, сам знаешь, не маленький.

Мэй тем временем подыскала себе новое место для сна, легла и вытянулась рядом с дверью так, что любой входящий мог лишь чудом не споткнуться о собаку.

* * *

«Как же могла ты подруга мо-йя-я!

Ближе тебя ведь нет у меня-я!»

Лена выругалась. Надо было заранее попросить шофера, чтобы переключил приемник на другой канал. На «Европу плюс», «Модерн», «Максимум»… В конце-концов, «Ностальжи» или «Мелодию», лишь бы не «Русское Радио», где на один шедевр отечественного бардизма и рока, приходятся не меньше двух экземпляров пошлости. Но уже было поздно. Воспоминания о вчерашнем разговоре хлынули потоком, и головная боль одним всплеском затопила голову.

Как же могла ты подруга моя? Кристинька, Кристина, стерва этакая? Так вот, походя, между двумя коктейлями плеснуть в душу уксусной эссенцией. От огорчения Лена так и не попросила шофера переключить приемник, поэтому продолжала слушать печальную историю про нехорошую подругу, а сама при этом думала: на самом деле, для того, чтобы сделать подлость вовсе необязательно уводить мужика. Иногда достаточно высказать затаенные мысли об отношениях внутри чужого семейного гнездышка.

Лучшая подруга, а ныне зараза и стерва, сама вчерашним вечером пригласила Лену посидеть-поторчать в каком-нибудь кабачке. Лена заявила о том, что полностью доверяет вкусу Кристины и та предложила ночной клуб «Мадам О». Надо было насторожиться с самого начала. Лично ей эта пакость никогда не нравилась. Еще был бы «нормальный» гей или лесбос клуб можно сходить для прикола. А тут середина, причем золотая именно в той степени, в которой струю мочи готовы назвать «золотым дождем». Есть любители и на эту эротическую процедуру, но Лена к ним не относилась.

Помещение залито тошнотворным зеленоватым светом. На стенах — большие раскрашенные бабочки, маски птиц и почему-то здоровенная плетка. Официантки в мини-юбках, белых блузках и таких же тошнотворных зеленых галстучках. Возраст и пол посетителей самый разный, от молоденьких девиц, как и они, сидевших вдвоем, до пожилых дядек. Кристина, хихикая, сообщила Лене, что мужики сюда ходят на лесбиянок смотреть. С того момента Лена почти вела подсчет, сколько взглядов брошено на их столик. А Кристина на соседей даже не смотрела. На нее напал жор, она заказала салат «Кобра» и горячее: «Яйца дикого мужчины». Со смехом сообщила, что это всего лишь по ресторанному оформленная яичница с грудинкой и устрицами — французское холостяцкое блюдо.

С гастрономии все и началось. Кристина долго объясняла теорию о том, что путь к сердцу мужчины по-прежнему лежит через желудок. Сколько бы ни появилось ресторанов и клубов, мужик требует домашнего сюрприза. Пусть рецепт уже давно растиражирован журналом «Ом», все равно какой-нибудь салат «страстные грезы» гораздо ценнее, если он приготовлен на кухне, а не принесен из кулинарии самого лучшего заведения. Может муж этот салат и не оценит, может, увидев его, захочет не само блюдо, а хозяйку. Лучше всего, прямо на кухонном столе. И это будет не просто похоть, а благодарность.

Пойми, говорила Кристина, супруг «деловой жены» всегда немного комплексует. Это мужчина должен пахать в поте лица, кормить семью. Место жены на кухне. И если она хочет не просто сохранить мужчину, привязать его, приковать к семье, пусть время от времени снимает деловой костюм и надевает передник. Пусть хотя бы раз в неделю уверяет мужа, что сегодня устала не на работе, а стоя возле кухонной плиты, желая накормить любимого. Малая порция мазохизма никогда не помешает.

— А если пренебрегать такими элементарными вещами, — Кристина говорила с набитым ртом («Яйца дикого мужчины» уже принесли), — то в один прекрасный день жди сюрприза. Так как у тебя получилось.

После этого, в течение пятнадцати минут, Кристина рассказывала о том, чем и с кем занимается ее супруг, пока она, Лена, занимается своей фирмой «Капитель». При этом чавкала, хихикала, мол, никаких подробностей, всякой новости свое время. «Впрочем, неужели ты сама ничего не знаешь? Мой однажды тоже подзалетел, ну я сразу решила, как с ним буду. Никаких банальных скалок, никаких когтей в глаза. Только психологические пытки. Расспрашивала его долго, обстоятельно. Как у вас начиналось, кто кого раздевал, сколько длился каждый пистон. Тебе тоже советую, расспроси его как следует»…

Лена медленно отхлебывала коньяк, думая лишь об одном: откуда она узнала? Город, и вправду, маленький. Узнать бы с кем тусуется наша Кристя, откуда черпает информацию? Потом поняла: специально отгоняет от себя злость. Не о том говорит подружка, не о том.

Кристина между тем продолжала. Похоже, она вошла в роль мудрой наставницы зеленой молодежи.

— Можно и еще проще. Без кухонной плиты и фартука. Находишь заранее подходящую клинику, хорошего врача. Ну, конечно, так, чтобы долго не разлеживаться в палате, после скальпеля. Потом видит тебя муженек и говорит: не знал, какая ты красавица. А ты ему в ответ: миленок, ты на меня до этого смотрел мутными глазами. Ха-ха-ха!

Лена не выдержала и выдала короткую, но очень агрессивную тираду. Мол, путь к сердцу мужчины лежит не через желудок, а через его член. Или через свои принадлежности.

— Что же касается хорошей клиники, то я, извини, пластические операции делать не собираюсь, пусть этим старухи занимаются. И ты зря сделала. Знаешь, за что мужики нас не любят? За б…во, ревность и сплетни. Ни тем, ни этим заниматься не хочу. И тебе не советую.

Кристина на минуту стушевалась, а потом нагло ответила, что хотела поговорить о том, за что мужики нас любят. У нее с этим все в порядке, а у подруги, похоже, проблема. Лена сорвалась, назвала Кристю стервой. Выхватила из кармана бумажку в тысячу рублей, кинула на стол и удалилась из клуба, оставив подругу доедать «яйца» и допивать коктейль в гордом одиночестве.

И сейчас, когда вчерашняя ссора вспомнилась в самый неподходящий момент, Лена, совершенно внезапно для себя задумалась о том, что ей вчера даже не пришло в голову. С какой стати она решила, что Кристина была пьяна? Нет, ее глаза были трезвыми и злыми. Могло показаться, будто она осознанно мстит.

Оставалась самая малость: понять за что?

Глава 2. Тринадцатый апостол

Иван Гущин, бывший сотрудник уголовного розыска, нынче зарабатывающий деньги в частном сыскном агентстве, проводил Леночку Азартову до дома безо всяких приключений. Разговорить ее, правда, не удалось. Всю дорогу Лена сидела насупившись и вместо ответа на очередной вопрос настырного сыщика попросила, чтобы он, по возможности, помолчал. Ивану ничего не оставалось делать, как подчиниться. Впрочем, когда неразговорчивая особа попыталась распрощаться с ним у парадной, Гущин проявил настойчивость и, как ему было велено, проводил женщину до дверей квартиры. Он бы попытался проникнуть под каким-нибудь предлогом и дальше, чтобы хоть мельком посмотреть внутреннее убранство, вид из окон на всевозможные чердаки, которые мог бы при желании облюбовать киллер, но из этой затеи ничего не вышло. Едва Лена открыла дверь, как на пороге показался вышедший из квартиры муж. Он явно успел «принять на грудь» и теперь, увидев жену с незнакомым парнем, пылал справедливым гневом.

Из довольно короткой, но несвязной речи обиженного супруга в литературном переводе выходило, что его жена — нехорошая женщина. Ей, дескать, было прекрасно известно, что в это время дома никого быть не должно: муж, Гоша, еще с утра говорил, что собирается с друзьями в сауну. Именно поэтому неверная супруга и привела в дом своего любовника.

Возмущенная Лена пыталась урезонить скандального супруга, заметив, что пока тот пьянствует невесть где, именно она пытается зарабатывать деньги и не с помощью гипотетических любовников, а заключая выгодные контракты для фирмы. Но Гошу было не так-то просто остановить. Он тут же снова раскричался, а потом заявил, что не желает мешать неверной жене проводить время как ей вздумается, живо подхватил стоящий в прихожей «дипломат» и срочно уехал на неделю в командировку.

Гущин недоуменно смотрел вслед опрометью выскочившему из квартиры человеку, когда его окликнула Лена.

— Не обращайте внимания, просто Гоша устал. Все будет хорошо. До свидания. Передайте вашему начальству, что мы добрались нормально.

Последнее, что ему удалось услышать, стоя у спешно захлопнувшейся перед носом двери, судорожные рыдания, донесшиеся из прихожей и затихшие где-то в глубине квартиры. Простояв еще несколько минут на площадке, сыщик пробежался по лестнице до чердака, убедился, что там дверь надежно заперта на новенький замок, появившийся здесь, очевидно, благодаря ожидаемым чеченским террористам. Затем Гущин отзвонился в свое агентство, сообщил, что клиентка дома, откуда, по всей вероятности никуда уходить не собирается и, получив соответствующее указание, отправился в обратный путь.

А Лена осталась одна плакать в пустой квартире. День был безвозвратно испорчен. Сначала — происшествие на дороге, потом — этот дурацкий гошкин демарш. Муж, наверняка считавший себя большим хитрецом, не догадывался, что и земля — шарик крошечный, и Питер — город маленький. А потому истории о любовнице, которую некоторое время назад завел Гоша, с помощью «заботливых» подруг уже неоднократно достигали лениных ушей. Вот и Кристина намедни возьми, да ляпни, мол, жди: не сегодня — завтра твой благоверный укатывает со своей Леленькой в Эмираты. Лена тогда не поверила, наговорила подруге гадостей, но, видимо, зря: «концерт», устроенный Гошей на лестнице, подтверждал самые худшие опасения. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять: демонстративный уход мужа из дома не был спонтанным. Заранее собранный портфель, вместо любимого халата — верхняя одежда, в которой дражайший супруг разгуливал дома, нетерпеливо ожидая возвращения жены. «Интересно, а что бы он придумал, — размышляла Лена, — если б я пришла одна? Заявил, что невесть где шлялась весь день? Что не додумалась накормить его обедом? Что с утра не вымыла чашку, из которой пила кофе»?

Понемногу женщина успокоилась и теперь, лишь иногда всхлипывала, рассматривая в зеркало свои припухшие глаза, потеки туши на щеках и покрасневший носик. «Все. Кончено. Завтра же подам на развод, — решила Лена, включив воду в ванной, — лучше жить одной, чем так». Теплый душ помог расслабиться, боль обиды понемногу отступала и, нежась под ласковыми струями воды, Лена вдруг решила, что ей необходимо уйти из дома. «Да-да, — думала она, — прямо сейчас. Куда-нибудь в казино, в диско-бар, в ресторан, наконец, пусть с этим занудой — юристом или его коллегами-ментами, или одной… Только бы не оставаться в этой пустой, вдруг ставшей ненавистной, квартире». Лена спешно вылезла из ванной, а вскоре, переодевшись и кое-как наведя макияж, отправилась на прогулку.

* * *

Сегодня он наплевал на все зароки, которые давал себе, и выпил «до захода солнца» целый стакан коньяка. Пару лет назад прибывший в Косово старинный школьный товарищ, Вадька Фомин, заметил: «Пить даже дома можно только после захода солнца. Тогда не сопьешься. На работе это — табу». Тим лишь усмехнулся, решив, что друг шутит: пожалуй, ни один из бойцов их отряда, если вдруг не поступал особый запрет, не утруждал себя оставить «дурь» или «бухло» до вечера. Но Фома не шутил. Он сразу же ввел в отряде железное правило не пить и не курить анашу. Первый же ослушавшийся командира доброволец, прибывший сюда недавно с Украины, был немедленно выгнан из отряда новым командиром. Угрюмо молчащим бойцам Фома заявил, что расценивает неисполнение приказа как предательство со всеми вытекающими последствиями.

— А если кто считает, что я не прав и из-за обкурившегося разгильдяя не может погибнуть весь отряд — пусть выйдет сюда сейчас же. Или уже никогда не будет обсуждать мои приказы.

Тогда спорить с Фомой никто не захотел. А Тим взял себе за правило не пить, пока работа не будет закончена. Но сегодня был день исключений. Получив задание убить женщину, с которой он некогда был близок и которую до сих пор, наверное, любил, Петр растерялся. Первой же мыслью, которая пронеслась в его голове после ознакомления с заданием, была: «Немедленно отказаться!». Но потом он сообразил, что из этого ничего не получится: во-первых, на его место не сегодня — завтра найдут другого исполнителя и Аленка все равно будет убита. А, во-вторых, его самого отправят на тот свет следом за несостоявшимся «объектом». Если не раньше. «А если выполнить задание?» — По спине у Тима забегали мурашки от этой мысли. Тогда-то он и нарушил собственные принципы, выпив первый стакан коньяка.

Теперь же киллер бесцельно брел по вечерним улицам Питера, ласково помаргивающим ему разноцветными огоньками реклам. Ему просто надо было хорошенько подумать и просчитать ситуацию, сообразить, как следует действовать. А прогулка по городу в белые ночи как нельзя больше способствовала принятию правильного решения. Размышляя таким образом, Тим несколько раз заглядывал в небольшие кафешки, в каждой из которых заказывал по очередной рюмке коньяка. В конце концов, счет этим рюмкам-рюмочкам был потерян, мысли с «рабочих» плавно перескочили на более мирские темы. Петр понял, что устал и ему не хватает женщины. Осмотревшись по сторонам, он сообразил, что находится неподалеку от Старо-Невского и Суворовского проспектов, где по вечерам «снимаются» проститутки.

«Город устал, — заплетающимся языком констатировал Тим, — впереди большая работа» и, ускорив шаги, двинулся в нужном направлении.

* * *

На резко остановившуюся чуть впереди красную «ауди» он сначала не обратил внимания. Но открылась водительская дверца и из машины выскользнула она. Она!

— Але-енка? — Лишь оторопело пролепетал киллер, шагнув навстречу своей судьбе, — милая…

— Тим!..

Они, обессиленные от сумасшедшей ночи, лежали у Лены дома на широкой кровати и молчали. Женщина прильнула к сильной груди Петра и слышала, как у него бьется сердце. А Тим, прижимая к себе казавшуюся такой нежной бывшую одноклассницу, который раз пытался найти выход из безвыходной для обоих ситуации, в которой не могли существовать двое. Или только один, или никто. Первая ночь после нескольких лет разлуки должна была оказаться последней. А из колонок оставшегося невыключенным «комбайна» слышалась грустная мелодия, мешавшая Тиму сосредоточиться.

Земля — шарик слишком крошечный,

Чтоб встретиться не удалось.

Но разошлись дороженьки

Лет на пятнадцать врозь.

Время летит стремительно

И, кажется, будто не жил.

Сколько ж тебя не видел я?

— Даже лицо забыл…

— Послушай, Тим, а ты помнишь, как вас все называли апостолами, — вдруг спросила Лена, — тебя, Павла и Вадьку? Я их тоже, кажется, сто лет не видела. С тех пор, как Тома в армию провожали. Он тогда подстригся наголо и казался таким испуганным. А Вадька еще смеялся, мол, подожди, пошлют на практику — твоим взводом командовать буду. Он же уже курсантом был. А ты его давно видел?..

Тим вдруг высвободил руку из-под лениной шеи и сел на кровати: «Извини, я не хотел говорить, но Вадима больше нет. Его убили. В Югославии».

У Лены глаза наполнились слезами: «К-как… Как это случилось»?

— Точно не знаю. Но мне друзья написали, что какой-то албанец зарезал Фому прямо у аэропорта. Он нас с Томом в самолет посадил, у нас контракты кончились, а сам остался. Извини…

Петр потянулся к туалетному столику, взял с него сигарету, закурил и горько усмехнулся.

— Я знаю, что ты к нему хорошо относилась. Ревновал даже. А он… он мне еще на войне сказал, что не хочет быть лишним… Не хочет… А фотографию твою все время с собой таскал. Я видел… И вот…

Тим нервно затушил едва закуренную сигарету и, взглянув на готовую расплакаться Лену, попытался перевести разговор на другую тему.

— А Тома я иногда встречаю. Правда, не часто. Так, перезваниваемся от случая к случаю… Вот ты говоришь, что нас апостолами звали. А я, представляешь, расстраивался из-за этого. Помнишь, по классному журналу, по списку, я был тринадцатым? Ну, думаю, какой же я апостол? — Насмешка, да и только… В Русский музей ходили. Там экскурсовод про «тайную вечерю» Ге рассказывала. «Один из вас меня предаст», — сказал Учитель. Двенадцать апостолов стали заверять, что пойдут с ним до конца. А тринадцатый, Иуда, поднялся и ушел. Мне тогда вдруг показалось, что рассказчица на меня посмотрела, будто мой номер знает…

Лена понемногу начала приходить в себя после известия о гибели одноклассника и, слушая Тома, вспоминала беззаботные школьные времена, когда все казались себе такими взрослыми и умными… Выпускной бал, строгая директрисса, велевшая запереть одноклассников в школе до утра, чтобы, не приведи Господи, не пошли гулять по набережным в белые ночи и не нарвались на какие-нибудь неприятности… Старавшиеся казаться солидными мальчишки, заранее налившие подкрашенную «Байкалом» водку в невинные бутылки и горделиво напившиеся буквально на глазах бдительных педагогов… Пустая квартира лениной бабушки, куда Тим проводил девушку утром, после того, как директрисса, посчитав свою миссию выполненной, отперла школу… Первая близость…

…Годы все память калечили,

Но, помню, была зима.

Руки свои на плечи мне

Ты положила сама.

И не было ближе тебя тогда

В стылой ночи городской.

Шептала, что будешь любить всегда

И будешь всегда со мной…

— Продолжал наигрывать приемник мужскую рыдалку в стиле «а ля Таня Буланова», а Лена вдруг вспомнила, как обиделся Петр в квартире ее бабушки тогда, после выпускного бала, услышав предложение пойти в гости к Вадьке. Тим вдруг раскричался, что она только и думает об этом… даже после первой ночи любви. Оскорбленная Лена в ответ наговорила однокласснику кучу гадостей и выставила его за двери («не надейся, не умру без тебя!»), а сама осталась одна оплакивать ушедшее девичество и, попутно, застирывать постельное белье. Как давно это было!…

…А утром, сказав «До свидания»,

Ушла на пятнадцать лет.

Тихо, без слез расставания:

Просто была и нет.

А я все стоял растерянно,

Глядя любимой вслед.

Не думал, что жизнь потеряна,

А не пятнадцать лет…

— Слушай, — вдруг решился Тим, — давай все бросим и уедем вместе? Прямо сейчас. У меня «бабки» есть, не пропадем. Только сразу, чтобы ты не передумала, как тогда…

Но Лена только медленно покачала головой: «Извини, я не могу».

— Ну, почему «не могу»? Я же вижу, что тебе здесь плохо, — горячо принялся убеждать женщину Петр, — поверь, милая, тебе… нам надо уехать. Немедленно!.. ты ничего не понимаешь…

— Я не могу, — Лена старалась придать голосу твердость и, чувствуя, что еще немного и она, правда, согласится на сумасбродное предложение одноклассника, вдруг будто отрезала, напомнив ему старинную присказку, — постель, как говорится, еще не повод для знакомства. У тебя свои дела, а у меня — свои. Не обижайся…

Последнее, что она успела увидеть перед тем, как потеряла сознание — вдруг исказившееся от ярости лицо Тима: «Ду-ура-а!». Потом тяжелый кулак врезался ей в висок…

* * *

…Павел Томаков еще раз, с одного взгляда, пересчитал ящики с тушенкой, стоявшие у стены. Двенадцать штук, не густо. Если учесть, что два придется распределить между дальними постами, да еще не забыть ополченцев, которые привыкли у него кормиться, экономя домашние харчи… Значит, уже завтра опять гонять в Бочанск, требовать пополнения провианта. Еще неизвестно, достанется или нет. Местный комендант, полковник Стебанич может сказать: почему не достал на месте? И придется долго объяснять: в окрестностях деревни Мотрицы осталась только кукуруза, да и то, из-за вражеских снайперов не с каждого поля ее уберешь.

Павел второй день замещал капитана Фоменко. Командир отряда русских добровольцев отправился в Банско-Быстрице, чтобы доктора наконец-то извлекли осколок, засевший в его теле неделю назад. Павел временно командовал интернациональным отрядом из тридцати русских добровольцев и полутора сотен сербских ополченцев — жителей ближайших селений. В зону ответственности отряда входила линия фронта протяженностью в четыре километра, от Славоницы — левого притока Савы и до начала Босанских холмов.

Активных боевых действий не велось больше недели: война ушла к югу. Отряду Павла противостоял мусульманский батальон, сколоченный, в основном, из сараевских студентов. Когда их снимал на телекамеру заглянувший иностранный репортер, они дружно называли себя «добровольцами», когда же их брали в плен, то перед ответом на каждый вопрос заявляли о том, что их загнали в армию насильно. Павел склонялся ко второму варианту.

Несмотря на полуторное превосходство противника в численности, до недавнего времени можно было не беспокоиться. Позиции сербов господствовали над долиной. Если же небольшая вражеская группа и пыталась в этом еще раз убедиться, то бой продолжался до первого легкого ранения у нападавших. После этого радисты полдня развлекались, слушая, как «потурчаны» ругаются в эфире, умоляя прислать подмогу.

Но за последние дни у врага что-то изменилось. Нет, к нему не прислали подкрепление, по крайней мере, большое. Скорее появился новый командир, который навел порядок. Потурчаны начали лучше маскироваться, их разведчики пару раз добирались до сербского расположения, взорвали столб электропередачи и вчера убили часового, не в силах взять живым. Теперь уже командир русского отряда запросил командование о помощи, объясняя, что если противник захочет проникнуть в тыл, то людей не хватит, чтобы его обнаружить. Пока же часть отряда периодически занимала посты на возвышенностях. Чтобы люди не уставали, их меняли через десять часов, привозя и увозя на «джипе».

На душе у командира было неспокойно. Очередная смена выехала час назад, но до сих пор не вернулась. С поста сообщили, что машина еще не приехала. Рации в ней не было.

Конечно, «джип» ехал не по рокадной дороге, вдоль условной линии фронта, а делал большой крюк, заходя вглубь сербской территории. Конечно, Стефан — шофер из местных жителей, мог уговорить начальника этого маленького отряда, заглянуть в ближайшее село за ракией: в Мотрице она кончилась еще две недели назад. Конечно, раздолбанная и заезженная машина могла просто сломаться…

Но… Крюк был не так и велик, ракию можно было бы купить и за полчаса, а пьяница и весельчак Стефан справлялся с любой поломкой и того быстрее. Ко всему прочему, начальником отряда был одноклассник Павла — Петр Тимофеев, проще говоря, Тим….

— Возьми, командир, — радист Гулябко протянул Тому наушники. Сквозь обычный эфирный мусор легко пробился уверенный, чуть хрипловатый бас.

— Здравствуй, шурави. Я Джерван-хан, командир батальона «Зеленый флаг». Я в Банске, от меня до твоей базы три мили.

Невидимый собеседник по-русски говорил четко, но медленно, с ароматным восточным акцентом. Иногда казалось, будто он заглядывает в лист бумаги, лежащий перед глазами.

— Здравствуй, душман, — без промедления ответил Том. — Чего тебе надо? Сдаваться хочешь?

— Не, это ты мне сдаваться сейчас будешь. А не то я тебе устрою концерт в эфире. Твой человек у меня, шурави. Не простой солдат. Он один из вашей машины вылез и моего солдата убил. Он сам тебе расскажет.

Несколько секунд в эфире продолжалась обычная шумиха, затем послышался голос Тима, усталый и тоскливый.

— Х..ня вышла, Паша. Мы решили вдоль реки пройти, «Джип» наехал на дистанцию, сгорел, двое погибли, меня взяли. Я у них в штабе, короче, полный писец. Делай чего-нибудь, Паша.

Речь оборвалась, послышался болезненный стон. Еще одна недолгая пауза и Том опять услышал уверенный голос Джерван-хана.

— Веришь? Теперь слушай. Я с вами уже пятнадцать лет воюю. Я вас из Афгана прогнал, а теперь режу везде. У меня это уже двадцатый шурави, которого я в руках держу. Я их резать умею, как ваши салаги картошку чистить. Уходи из села до 12 ночи, не то, будешь всю ночь слышать, как мы твоего солдата режем. Язык до конца останется, все услышишь.

— А если я уйду, вернешь? — так же хрипло спросил Том.

— Живым верну. Но только ты нормально уйдешь. Без мин. Сам их выкопаешь. А карту поля мне оставишь.

Том сквозь зубы присвистнул. Много захотел сволочь. Впрочем, это шанс.

— Я все мины снять до ночи не успею. Ты же сам понять должен: через три часа стемнеет. Вдобавок, местные кадры два десятка мин без карты поставили. Я их смогу убрать только утром. Давай до полудня.

Собеседник молчал около минуты, обдумывая предложение. Наконец, Джерван-хан заговорил опять.

— Хорошо. Но никаких шуток. Не то — хуже будет.

«Что может быть хуже?» — подумал Том. Но спросить уже не было возможности. Связь прервалась.

Сначала Том несколько раз тихо и ожесточенно выматерился. Если бы враги вернули Тима, чего-нибудь ему отрезав, так какую-нибудь незначительную малость, это было бы справедливо. Тимофеев просто поторопился. Не стал делать крюк, поехал вдоль реки, на другом берегу которой находился враг. Кстати, ему же перед этим было сказано: не торопись. Объезжай. Специально, назло поехал короткой дорогой.

Почти сразу злость сменилась жутью. Том понял, что невозможны две вещи. Он не может увести свой отряд с позиции. И он не может оставить на растерзание Джерван-хану Петьку Тимофеева. Никогда не забудет и себе не простит.

Зазвонил телефон. Том вздрогнул: скорее всего, звонил командир. Рядом ребята, о происшествии не сообщить нельзя. А если сообщить, то потом уже ничего не сделать. Фоменко погасит любую инициативу. Все, что останется, так это отправиться к врагу в одиночку. Или застрелиться здесь же, чтобы Джерван-хан не получил двадцать первого шурави.

— Алло…Я хотеть говорить…

Том плотно прикрыл трубку рукой, после чего матюгнулся. Еще этот на шею. Вечный соискатель Пулитцеровской премии, журналист-«точечник» Роберт Ренсимен. Вершина репортерской карьеры этого господина — снимок в анфас эритрейского солдата, целящегося в него с расстояния десять шагов. Фотография вышла в «Вашингтон-пост», а две «калашниковские» пули из мистера Ренсимена вынули в Каире.

Теперь мистера Ренсимена уже несколько дней подряд мучил зуд журналисткой честности. Он не желал удовлетвориться репортажем с мусульманской стороны и уже вторую неделю пытался посетить сербские позиции. Однако приказ из штаба был однозначен: никаких янки! Павел давно хотел бы посмотреть в глаза автору этого и многих других, столь же идиотских приказов. Потом в какой-нибудь «Вашингтон-Таймс» обязательно появится статься о том, как сербские четники закусывают мусульманскими младенцами. Что поделать, непроверенные данные, а мнения другой стороны конфликта не может быть представлено, по независящим от нас причинам.

Том мучительно попытался восстановить весь школьный английский багаж, подкрепленный незаконченными курсами и объяснить настырному американцу: полевой командир, которым он по сути и является, не имеет право нарушить приказ, поступивший сверху. Кстати, может его и нарушить? Пусть приезжает, пусть послушает переговоры с Джерван-ханом в прямом эфире. Узнает, с какой пунктуальностью боснийцы выполняют Гаагскую конвенцию. Есть только одна загвоздка: разговор опять пойдет по русски, а при американце нельзя показывать, будто сербский офицер пользуется этим языком. Пусть знает читатель «Вашингтон-Таймс» — в Боснии могут быть добровольцы только с одной стороны, с мусульманской.

А кстати… Почему бы нет…

Павлу показалось, будто он, как в детстве, стоит на обрыве карьера, в Колпино, не зная, что ждет его внизу: изогнутая стальная балка или полугнилое бревно. Но друзья смотрят, надо прыгать. И он прыгнул.

— Мистер Ренсимен, у меня для вас есть небольшой презент. В моем отряде воюет гражданин США, Люси Рэдфорд. Она перешла в ортодоксальную веру и защищает сербов. Я думаю, вы бы хотели взять у нее интервью.

Мистер Ренсимен попытался что-то ответить, Том услышал слово «томороу» и перебил его.

— Завтра не может быть. У Люси будет важная военная операция. Мы ждем вас сегодня.

— О’кей, — коротко ответил мистер Ренсимен и разговор завершился.

Том присел на стул, прекрасно понимая, каким похабным делом ему предстоит заниматься ближайшие часы. Предстояло ждать и думать.

Каким бы авантюристом и любителем сенсаций не был мистер Ренсимен, трудно представить, что он сорвется в шесть часов вечера и помчится за сто километров, в расположение незнакомого сербского командира. Может и помчится. Но завтра. А перед этим позвонит в свое посольство и объяснит, в какую точку земного шара надо высылать отряд командос, если он не выйдет на связь в течение ближайших 48 часов. Меньше всего шансов было на то, что янки возьмет, да и приедет.

Впрочем, кроме бесполезных ожиданий было еще одно дело. Объяснить Даше Лугиной, какая роль ей отведена в намеченном спектакле.

Даша была в отряде поварихой. Хотя каждый из бойцов считал, что в Боснию он попал совершенно случайно, к Даше Лугиной это относилось в первую очередь. Дочь среднего коммерсанта из Москвы, успела проучиться во французском лицее четыре года. Ее филологические и лингвистические успехи были таковы, что можно было думать и об Оксфорде, но однажды ее попутчиком в экспрессе Страсбург-Париж, оказался сербский студент. Их роман начался в Париже, продолжился в Белграде, а потом и на фронте. К собственному удивлению, Даша поняла, что любит сербов, а также всех, кто причастен к справедливой борьбе этого гордого народа. Милич уже разочаровался в войне и вернулся во Францию, доучиваться, а Даша — осталась. У нее был настолько прекрасный характер, что хотя любили ее многие, остальные не обижались.

Она научилась стрелять, готовиться на пятьдесят человек и, благодаря знанию языков, прекрасно перехватывала вражеские разговоры. Именно на лингвистические таланты Даши Том и рассчитывал. Еще он рассчитывал на неприкосновенный запас ракии, который ему оставил Фоменко на прощание…

Прошло сорок минут с того момента, как Павел Томаков превратился из вчерашнего жителя Московского района города Питера и сегодняшнего русского добровольца в Боснии, в знаменитого американского журналиста Роберта Ренсимена. Если этот популярный журналист до этого хотя бы раз побывал в расположении отрядов Джервани-хана, то Пашке Томакову осталось жить совсем немного. Ведь в эту минуту он ехал к человеку, с которым не так давно говорил по рации, обсуждая дальнейшую судьбу своего друга.

Сам мистер Ренсимен в эту минуту находился в общстве Даши, будучи пьяным до такой степени, что и не заметил, как расстался со своими документами, а также производственным инвентарем: диктофоном, фотоаппаратом и спутниковым телефоном. Еще Том прихватил куртку американца, здраво рассудив, что в камуфляже по боевым позициям шатаются только русские журналисты, да и то, в пределах бывшего Союза.

Этот вечер был звездным часом Даши. Она с первой же минуты определила, что Ренсимен — уроженец южных штатов, считающий весь остальной английский язык акцентом южно-каролинского. Поэтому она смело, не сбиваясь, поведала ошеломленному репортеру свою «биографию», рассказала о судьбе дочери американского офицера с германской военной базы, которая еще со школы усвоила левые идеи, стала сознательным борцом с империализмом и теперь борется здесь, на Балканах. Удивление гостя оказалось столь глубоким, а рассказ — столь интересным, что ему даже не пришло в голову потребовать от своей соотечественницы какого-нибудь самого примитивного документа, подтверждающего сказанное.

Мистер Ренсимен оказался человеком старых убеждений, или, как сказали бы нынешние радикальные феминистки «свинским мужским шовинистом». Когда, через пятнадцать минут после начала интервью, на столе появилась бутылка ракии, американец не мог позволить женщине его перепить. Он удивленно смотрел на сумасшедшую Люси Рэдфорд, хлопал глазами, тихо вздыхал, но когда она наполняла свой стакан на две трети, позволял ей налить ему почти до краев. Ужас Ренсимена многократно возрос, когда он увидел, что девушка пьет стакан до дна. Мистер Ренсимен не знал, что имеет дело с дамой, способной приговорить с парой друзей на ночной кухне две бутылки водки, иначе он сам не пил бы до дна, думая, что это в последний раз.

Том стоял наготове за дверью. Если бы интервью-попойка затянулось, он был готов войти в любой момент и не очень жестоким ударом по голове окончательно уложить отдыхать репортера. Но подобное вмешательство не потребовалось. Из комнаты вышла Даша, с уже покрасневшим носом и тяжело вздохнув, сказала.

— Готов. Принимай имущество.

В то время, пока Том рассматривал документы американского репортера, ему доложили, что проблема шофера тоже решена. С беднягой не церемонились. Сперва его сурово спросили: как смеет он, будучи сербом, хотя не боснийским, а белградским, уклоняться от защиты своего народа, став извозчиком продажного американца репортера. Потом, в порядке подтвеждения патриотических чувств, ему приказали выпить за Сербию. Когда несчастный шофер попытался выяснить, почему собутыльники наливают себе стопки, а ему — полноценный стакан, следовало резонное объяснение: люди проливают кровь, а тебе лень выпить водки.

За Родину полагается пить до капли, поэтому водитель мистера Ренсимена сейчас тоже лежал пластом, неподалеку от своего нанимателя. Один из бойцов с характерной для его нынешнего занятия именем — Воин, согласился стать временным шофером, выдавая себя за хорвата. Для этого он, в порядке тренировки, несколько раз перекрестился по-католически.

Павлу пришлось сложнее. Правда, строение лица у него и Роберта Ренсимена были похожие, а четырехдневная щетина надежно прикрывала более узкий подбородок. На всякий случай, он опустил бейджик Ренсимена в чашку с кофе и не обтер, дав обсохнуть. Еще, чтобы походить на пьяного америкоса, Том выпил залпом полстакана ракии. Ничего другого он не придумал, да и времени не было.

Один из ополченцев, так до конца и не осознавших смысл затеянной интриги, но желающий помочь командиру, нашел в школьном спортзале американский флаг. Именно он и был поднят над машиной, едва она выехала из-за холма, на котором остался последний сербский пост. Напоследок Том приказал солдату, оставшемуся за спиной, дать вдогонку автоматную очередь и постараться прострелить полотнище. Приказание было исполнено, причем излишне дотошно: одна из пуль задела крышу автомобиля.

«Нетралку» они миновали за пятнадцать минут — можно бы и быстрее, но машина ехала в полной темноте. Старый «Мерседес» приблизился к куцей рощице, когда ему приказали остановиться. Впрочем, Том еще за несколько секунд до этого обнаружил в кустах двоих затаившихся врагов. Один из боснийцев, высокий парень, буквально вцепившийся в «Калашников», встал и направился к машине.

Шофер встретил его интенсивной скороговоркой на сербском — похоже, объяснял причину появления. Чуть позже Том понял, что пора вмешаться. Он приоткрыл дверцу и обратился к боснийцу по-английски, насколько хватало возможностей.

— Я американский репортер. Я очень люблю дело независимости боснийских мусульман. Я хочу увидеть знаменитого командира Джерван-хана. В нас стреляли сербы.

Теперь боснийцев было уже трое. Они сбились в кучку и ожесточенно показывали пальцем на машину, видимо, не зная, что делать. Видя это Том взял игру на себя.

— Садись в машину, — сказал он, указывая на одного из парней, который был растерян больше других.

Солдат удивленно посмотрел на него, но повиновался. Он примостился на заднем сидении, по-прежнему держа в руках автомат. Том чувствовал, что дуло направлено ему в затылок и молился, чтобы оружие оказалось на предохранителе, а дорога — не слишком тряской.

Теперь машина ехала медленнее. Провожатый несколько раз указывал шоферу правильное направление. Кроме этого, он приказал выключить дальние фары. Том надеялся, что Воин сможет запомнить путь, по которому они направлялись во вражеский штаб.

Впереди мелькнуло несколько малозаметных огоньков — вражья маскировка была на высоте. Потом машина остановилась перед одним из зданий, приличном особняке, который война явно обошла стороной. С двух сторон как из под земли вынырнули двое часовых и буквально засунули стволы автоматов в окна машины. Это были уже явно не мобилизованные студенты, а крепкие уверенные бородатые ребята.

— Хэлло, боец ислама, — с американской бесцеремонностью сказал Том и слегка ухватившись за дуло отстранил его, постаравшись при этом выдохнуть как можно больше недавно выпитой ракии. — Я журналист из Вашингтона и должен увидеть отважного Джерван-хана. Сербы боятся его как свиньи ножа. В Сараево мне сказали, что только он может лучше всех рассказать о войне.

Момент был критический, Том, не обладая ни каплей телепатических способностей, почувствовал, как в голове часового вспыхнуло и погасло желание дать очередь в упор. Но часовой не сделал этого. Он отступил на шаг и спросил по-английски (Том радостно отметил, что этот язык дается бородачу еще хуже, чем ему).

— Ты кто и зачем тебе Джерван-хан?

Том вынул из бардачка уже приготовленное удостоверение, бейджик, еще какую-то справку и протянул часовому. «Направит фонарь, вся затея с кофе пропадет», — подумал Том.

Но фонаря у часового не было. Он нагнулся к машине и взглянул на документ внутри освещенного салона. Было непонятно, к какому выводу пришел часовой, но он вернул документ Тому, закинул автомат на плечо и исчез в темноте. Его напарник остался и его оружие было по-прежнему направлено на Павла. Впрочем, напряжения уже не чувствовалось, часовой просто следовал инструкции.

Минут черед пять перед машиной показался высокий, подтянутый парень в новеньком камуфляже. Том сразу сообразил, что ползать по земле в этой форме парню не приходилось не разу.

— Я очень сожалению, мистер Ренсимен, — сказал он почти без акцента, но очень натужливо, будто на экзамене, — сейчас слишком поздно. Джерван-хан с удовольствием встретится с вами завтра утром («После того, как порежет на части русского пленного», — подумал Том).

Начало контакта оказалось успешным. Пора было идти ва-банк.

Для начала Павел направил фары на стену дома. Потом он дал длинный, чуть прерывистый гудок (Воин от неожиданности слегка вздрогнул) и возмущенно крикнул парню, то ли адьютанту, то ли секретарю Джерван-хана. На этот раз Том уже кричал по сербски, не боясь акцента.

— Я гражданин США. В моей стране уже начался рабочий день. Редакция ждет интервью. Я думал только сербы презирают Америку (пришлось выглянуть из машины и указать на простреленное полотнище). Со мной нельзя так обращаться. Мне сказали, что Джерван-хан очень любит журналистов. Я хочу, чтобы это было правдой.

Адъютант куда-то скрылся. Часовой что-то угрожающе сказал шоферу, Том понял: просит выключить фары. Павел махнул рукой — ладно, выключай. Воин пригасил фары, не выключив до конца.

Прошло еще несколько минут, когда не из дома, из подземного гаража, вышел еще один человек, невысокий, с аккуратно постриженной бородкой, с чалмой на голове. Без чалмы, издали он напоминал бы Юрия Шевчука.

Боец, приехавший в машине с передового поста, выскочил и вытянулся в струнку перед начальником. Тот выслушал его скороговорку, что-то быстро бросил, а потом, почти не размахиваясь, ударил по лицу. Боец чуть не свалился, но удержался на ногах и снова вытянулся. Начальник опять поднял руку, но передумал и указал жестом куда-то в сторону. Часовой поспешил смыться.

После этого новый персонаж заговорил на безупречном английском и Павел окончательно догадался, что это и есть Джерван-хан собственной персоной.

— Это не территория США, мистер Ренсимен. Если вы будете шуметь и дальше, я отправлю вас обратно к сербам.

— Подойдите, — заплетающимся языком произнес Том, приоткрывая дверцу. Недовольный Джерван-хан приблизился к нему и нехотя протянул руку американскому репортеру. В этот момент момент Павел выставил вперед электрошокер, переведенный на наименьшую мощность. Таким разрядом можно было убить разве что мышь.

Джерван-хан был оглушен ровно на две секунды, но Том, сам удивляясь собственной сноровке, успел сделать все, что хотел. Когда командир мусульманского отряда опомнился, его правая рука была прикована к дверце машины наручниками, а в подбородок уставился ствол пистолета. Другая рука Джерван-хана потянулась к собственной кобуре, но пистолета там уже не было.

— Здорово, афганская б…. Я полковник КГБ Проскуров, — громко и, разумеется, по-русски сказал Павел. — Хочешь жить, пусть твои люди кинут автоматы и отойдут от них на пять шагов.

Джерван-хану понадобилось не более одной секунды, чтобы оценить ситуацию. Он отдал короткий приказ и оба часовых нехотя бросили оружие.

— Убил бы тебя, суку, с удовольствием, — сказал Том. — Но ты мне на х… не нужен. Отдай пленного и живи.

— Я буду жить? — поинтересовался Джерви-хан, совершенно спокойно и практически без акцента.

— Будешь. Но только если мы получим пленного и благополучно уедем.

Джерван-хан отдал новый приказ. Один из часовых куда-то отправился. Несколько минут спустя он появился, подталкивая перед собой связанного человека. Перед машиной он уже толкал пленника менее грубо.

— Петя, ты жив? — спросил Том.

— Яйца не отрезали и на том спасибо. Как ты с ними договорился? — отрывисто произнес Тим.

— Потом объясню. Сейчас тебя развяжут. Правда, Джерван-хан? Развяжут и мы поедем домой, пить водку и лечиться. Погоди, Джерван-хан, развяжут, а не разрежут веревку. Любой узел можно развязать, было бы желание.

Джерван-хан отдал новый приказ часовому, тот убрал нож и освободил пленника голыми руками. Тим шагнул было к машине, на секунду остановился, поднял автомат и забрался на заднее сидение.

— Джерван-хан, — сказал Том, — мы сейчас поедем, а ты пойдешь рядом с машиной. На нейтралке тебя оставим. Не вздумай шутить.

Джерван-хан не ответил. То ли электрический шок еще не прошел, то ли он не считал нужным спорить с врагами, одержавшими победу. Когда машина двинулась с места, он покорно засеменил рядом, тщательно вглядываясь в темную дорогу. Пару раз он давал какие-то команды, видимо, часовым, затаившимся в темноте. Был включен дальний свет, поэтому дорога прекрасно просматривалась.

Когда машина приблизилась к знакомой рощице, очертания которой смутно угадывались в свете луны, шофер, по приказу Тома, немного прибавил скорость. «Мерседес» ехал по бездорожью и Джерван-хану приходилось перемещаться бегом, слегка подпрыгивая. Несколько раз он падал, после чего скорость приходилось убавлять. Тому хотелось понять одно: идут сзади или нет.

Наконец, Том приказал шоферу остановиться. Он достал скотч и замотал рот Джерван-хану, после чего все трое вышли из машины. Ключи Павел захватил с собой.

— Зря, — сказал Воин, — показывая пальцем на автомобиль.

— Ничего, — ответил Том, — американцу другой подарим. А этому я обещал, что не убью. Правда, Джерван-хан? Кстати, со своих живорезов ты такое обязательство брал? Жаль…

Трое бойцов армии Сербской Краины отошли на полсотни метров от освещенной машины. Сначала они слышали мычание Джерван-хана, который пытался освободиться от наручников, но безрезультатно. Потом Павел шепнул что-то на ухо Воину и тот заорал во всю глотку.

— Аллах акбар. Джерван-хан здесь! Бей по машине!

Боснийцы, которые, как и предполагал Том, следовали за освещенной машиной на солидном расстоянии, решили, что враг оставил «Мерседес». Через несколько секунд на автомобиль обрушился шквал автоматного огня. Даже Том на секунду замер, пораженный жуткой и одновременно величественной картиной: десятками светящихся очередей, протянувшихся с холма в направлении машины. Изящный фейерверк продолжся недолго и сменился тотальной иллюминацией: машина превратилась в костер.

— Вроде, я своего слова не нарушил, — заметил Том…

Через час все трое были в расположении российского отряда. За их спиной слышались одиночные очереди: враг обнаружив испекшегося Джерван-хана, со злобы стрелял в сторону сербских позиций.

На пороге штаба стояла Даша. На ее лице было написано удовлетворение. Несмотря на усталось, Том понял, что она довольна не только успешным завершение операции.

— Он спит? — спросил Том.

— Проснулся ненадолго. Потом мы еще немного… поговорили. Ну ладно, перепихнулись маленько. Теперь он снова дрыхнет. Когда проснется, расскажем, что ребята по-пьяни машину угнали. Если будет возмущаться, заявим, что он изнасиловал американскую гражданку, воспользовавшись беспомощным состоянием.

— Так и сделаем, — устало сказал Том. Он радовался успешному окончанию операции, хотя прекрасно понимал, что после возвращения Фоменко сам будет изнасилован им за несанкционированную самодеятельность.

* * *

…По лицу противно текла вода. Ужасно болела голова и тошнило. Лена слабо застонала и открыла глаза. Она лежала на кровати, а рядом суетился Тим, бестолково прикладывая ко лбу женщины намоченное и плохо отжатое полотенце.

«Скотина, — с трудом произнесла она, — уходи сейчас же», — и попыталась сесть.

— Подожди, милая, тебе не надо вставать, — попытался остановить Лену одноклассник, осторожно удерживая ее за плечо, — сейчас тебе будет легче…

Но легче не стало. Наоборот, тошнота подкатила к самому горлу и Лена едва успела добежать до туалета. Потом она прошла в ванную, где долго полоскала горло и умывала лицо, стараясь смыть противный вкус рвотных масс. Тим все это время не смел подойти и близко, затаившись где-то в комнате.

«Все. Все кончено, — очередной раз перемешивая с водой выступавшие слезы думала она. — Все кончено. Вот дура-то!.. «Тим, милый, как давно мы не виделись… Единственный»… Сколько же я наговорила глупостей этому животному? Как девчонка какая-то из породы тех, что не научились различать слова «люблю» и «хочу». Все. Теперь надо немедленно выставить этого психопата за двери и постараться забыть, как страшный сон… Да-да, поскорее»… — и Лена, вытерев насухо лицо, решительно вышла из ванной.

Но расстаться с недавно свалившимся на голову апостолом так просто не удалось. Петр на решительное предложение немедленно покинуть квартиру начал снова что-то лепетать о своей любви, о какой-то опасности и о необходимости срочно убегать вдвоем. Несмотря на накатывающую слабость Лена как бы со стороны смотрела на лепет одноклассника, вдруг показавшегося ей жалким и слабым. Только такой человек мог исподтишка ударить женщину, которую называл любимой, а потом умолять куда-то вместе бежать. «Мужчина может быть слабым, но никогда — жалким», — вдруг вспомнила она фразу, оброненную недавно руководителем юридической фирмы.

«Интересно, а как бы повел себя в подобной ситуации этот Нертов? — Вдруг подумала Лена, — Неужели тоже попытался бы валяться у меня в ногах?.. Боже, как болит голова… Наверное нужно найти хотя бы таблетку анальгина… Ну, когда же все это закончится?»…

«Все, — она решительно поднялась, — уходи. Я не могу тебя видеть». — И направилась к двери. Но Тим вдруг быстро преградил ей дорогу.

— Постой, ты не понимаешь, — Апостол решился на последний, самый отчаянный аргумент, — ты ничего не понимаешь. Тебя должны убить. И обязательно убьют…

Лена презрительно отстранила его и шагнула к двери из квартиры: «Считай, ты уже сделал это полчаса назад».

— Нет, я еще ничего не сделал. И не хочу. Но ты… ты не понимаешь… Тебя, правда, убьют, — как за соломинку цеплялся Тим за последний глагол, — убьют! И киллер — я. Сегодня — я. Завтра могут нанять другого…

И вдруг, срываясь на крик, он крепко схватил Лену за плечи и тряхнул: «Я! Я тебя сегодня должен убить! Тебя заказали, дура!.. Да неужели ты ничего так и не поняла?! Кому-то ты страшно помешала! Помешала так, что за тебя платят, будто ты не просто директор драной конторы, а народный депутат! Пойми же, наконец!»…

Тогда ей по-настоящему стало страшно. Она вдруг поняла, что одноклассник не шутит и все. Что он сейчас орет в лицо — правда. Перед глазами неожиданно мелькнул вчерашний джип на Выборгской трассе, потом — яростный полушепот юриста: «…Все обошлось? — Нет, к великому сожалению, вы ошибаетесь. Мой печальный опыт подсказывает, что все еще только начинается. Только что вас хотели убить. Да-да, именно вас. И будь за рулем тот водитель, который должен был тут находиться — то есть — вы, то вместо «ауди» был бы уже один большой костер»! Потом промелькнуло лицо сыщика: «Так что, Елена Викторовна, считаю, ваш юрист, к сожалению, прав. Чудес не бывает и я тоже не думаю, что ДТП было случайным»… А Павел все продолжал трясти ее за плечи и умолять «Пойми же, наконец!»…

Неожиданно громко и противно запищала телефонная труба, покоящаяся на поясе Тима. Тринадцатый апостол как бы очнулся и отпустил свою жертву. «Слушаю». До Лены не долетали тихие фразы абонента, но Павлу они буквально били в уши.

— Вы получили посылку?

— Да.

— Вопросов нет?

— Нет.

— Напоминаю, срок — неделя. И учтите, при нарушении договор будет расторгнут самым жестким образом…

«Я не…», — попытался было возразить Тим, но заказчик уже отключился.

— Это были они, — опустошенно глядя на Лену киллер сел на ближайший стул. Срок — одна неделя. Потом убьют и меня…

Бежать было бесполезно. Лена поняла бы это и без объяснений Павла: никакой гарантии, что неведомый заказчик (заказчики-?) не успеют организовать покушение до побега или даже после него не было. Сколько же подобных сообщений в последнее время было в прессе? — Не мерено. Вон, писали, что одного заказанного нашли даже в Греции. Заодно расправились и с любовницей, оказавшейся неподалеку. Другого — в Испании. А что уж говорить о якобы необъятных российских просторах, где шагу ступить нельзя, чтобы не натолкнуться на какого-нибудь знакомого?

«Позвонить в РУБОП»? — Эту мысль Лена отвергла сразу. Во-первых, никто ей не поверит без доказательств, а во-вторых, не приставят же к ней навечно ребят из «маски-шоу». «А если бы и приставили — так они только и могут, что вдесятером пинать ногами какого-нибудь жалкого наркомана. Да и то рожи свои, будто бандиты спрятав, — думала женщина, — а когда до чего-нибудь серьезного доходит — их бьют, словно мальчишек».

«Обратиться за помощью к сыщикам, рекомендованным Нертовым»? — Эту мысль Лена додумать не успела, так как снова заговорил Петр. Суть его предложения сводилась к тому, что Лена в течение отведенного срока (то есть до истечения недели, отведенной Тиму для исполнения убийства) должна была сама вычислить заказчика.

— Я имею приличную репутацию (женщина, слушая киллера зло усмехнулась про себя, услышав об оценке имиджа убийцы), поэтому не выполнить заказ не могу. Кроме того, если я не сделаю то, что должен — уберут меня. Поэтому вариант у тебя только один: ты точно называешь того, кто тебя заказал, оплачиваешь мне расходы, а я убираю этого человека. Тогда предыдущий заказ можно не выполнять.

«Какие расходы? Ты шутишь?» — Переспросила Лена, в душе еще надеясь, что вдруг найдется другой, нормальный выход из страшной ситуации. Но киллер шутить и не думал. Он снова заговорил о своей репутации, о риске, которому и так подвергает себя, рассказывая о заказе, о деньгах, которые потеряет в связи с тем, что Азартова останется жива… В конце-концов Лена поняла, что речь идет о самом обыкновенном вознаграждении. А Тим, между тем, решив, что она согласна с поставленными условиями, начал инструктировать, каким образом следует вычислять заказчика.

— Постой, а ты не можешь сам? — Безнадежно поинтересовалась она. — Ну, как ты говоришь, «вычислить» и разобраться»? Я же ничего в этом не понимаю.

Но Тим лишь поморщился.

— Вот именно, не понимаешь, — начал пояснять он, — да если я лично хоть на шаг приближусь к личности этого заказчика со всякими расспросами. Меня в тот же миг вообще не будет. Ты пойми: я клиента не знаю. А он меня может и знать. Во всяком случае я точно известен тому, кто дал рекомендацию. Еще неизвестно, кто и как контролирует работу. Поэтому, покажись я где-то рядом с заказчиком — я труп. И ты тоже. Впрочем, ты можешь мне назвать его прямо сейчас. Тогда я беру деньги и иду решать проблему…

Киллер вопросительно посмотрел на Лену, которая залепетала, что вообще не знает и не догадывается, кто и за что мог желать ее смерти. Это, казалось, Тима не удивило. Он лишь понимающе кивнул головой, заметив, что так, мол, и думал.

— А поэтому я сейчас ухожу, — подвел он итог, — запомни номер моей трубы и позвони, когда будет информация. Да, не буду напоминать банальности вроде «не вздумай звонить в милицию» — Если бы я хотел, то убил бы тебя еще сегодня ночью. Но Я, — киллер сделал сильное ударение на местоимении, — Я не хочу. Если ты наломаешь дров — погибнем оба. И, не исключено, что ты — первая. Ясно?

Лене было ясно все. Полная безысходность. Поэтому, когда за Тимом закрылась дверь, женщина доплелась до кровати и без сил уткнулась лицом в подушку. Но остаться наедине со своими мыслями, головной болью и вдруг накатившей слабостью не удалось. Буквально через пять минут из прихожей прозвучал звонок. «Что ему еще надо, зачем он вернулся»? — Лена, кое-как поднялась под настойчивые трели «Сольвейга», вернулась в коридор и из последних сил распахнула входную дверь.

На пороге, держа в руках розу, стоял сыщик, подвозивший вчера хозяйку квартиры до дома. «Добрый день…», — начал было гость, но женщина качнулась и, пытаясь удержаться на ногах, попыталась схватиться рукой за стену. Гущин решительно шагнул вперед и успел удержать падающую Лену за талию…

* * *

Худшим опасениям Тома по поводу «изнасилования» за несанкционированную самодеятельность суждено было сбыться.

…- Ну и что мне с вами сделать? — наверное в пятый раз повторил вернувшийся в отряд Фоменко.

— Расстреляй и успокойся, — наверное в пятый раз ответил Том.

Разговор оказался долгим и нудным. Фома был зол, но, так и не мог объяснить на что. Одноклассник в отсутствие командира провел успешную операцию и не только выручил пленного товарища, но и ликвидировал вражеский штаб. Правда, сделано это было без санкции начальника отряда. Но в эти дни, на боснийских фронтах происходили и не такие самовольства. Скорее всего, Фома был возмущен тем, что Даша потрахалась с американцем. И Том не ошибся.

— Ну ладно, убили душмана — хорошо. Но на фиг было на весь мир позориться? Обчистили карманы америкашке, сунули ему в постель нашу бабу. Девку-то, небось, долго уламывал. Хорошо, командир на час, баб по кроватям распихивать…

— Хочешь поклянусь? — Спокойно возразил Том, — я Дашку вообще не уговаривал. К этой части задания она отнеслась ответственно и проявила, как некогда писали в характеристиках, разумную инициативу.

Фома отошел на шаг и Том понял почему: чтобы сгоряча не врезать другу по лицу.

— Убирайся, — потребовал он. — Погоди. Ты не понял. Не из комнаты. Выписываю тебе штрафную командировку. И психопата с собой возьмешь. Который привык по минам кататься. И еще: командировочные получишь, а зарплата за эти дни идти вам не будет. Понял?

— Так точно, — зло ответил Том, выходя из кабинета начальника. Про себя он подумал, что скорее всего, в командировку надо было ехать самому командиру, но он решил просто свалить работу на него, найдя подходящий предлог. Что же касалось характеристики, выданной одноклассником Петру, то если последний и заслуживал ее по разумению Павла, то отнюдь не в нынешней ситуации. «Если бы все наши братья по оружию были такими же «психопатами», как Тим, глядишь, ни одного «духа» в Косовом поле уже не осталось бы», — размышлял Том, отправляясь на поиски товарища…

За полтора года, пока одноклассники защищали Косово поле, Московский вокзал почти не изменился. Только стало чуть больше ларьков, чуть больше бомжей, а у по-прежнему наглых извозчиков — чуть больше иномарок.

Мировое сообщество вовсю терзало Белград разными сволочными санкциями, поэтому из Югославии были несколько путей и все они начинались на земле. Пути делились на быстрые и медленные. Обычно русские наемники предпочитали возвращаться на Родину через Софию или Бухарест, а еще лучше — железной дорогой. Но Павел и Петр имели слишком серьезное задание, чтобы позволить себе экономить деньги и тратить время. Они приехали во Франкфурт-на Майне и первым же авиарейсом направились в Москву. Толком и не погуляв по сверкающей столице России, они прибыли из Шереметьева на Ленинградский вокзал, купили билеты за час до отхода. Попутчицами оказались две командированные дамочки — 90 лет на двоих, поэтому Тим и Том, высосали по бутылочке пива, любезно отдали попутчицам нижние места и заснули на верхних полках.

Задание, которое объяснил им на прощание Фома (в присутствие незнакомого сербского начальника) было следующим. У одного из генералов ЗГВ (Западной группы войск) проснулась славянская совесть и он, здраво размышляя, что увозимое из объединенной Германии вооружение все равно сгниет, решил продать его боснийским сербам, причем почти за демпинговую цену. Главной проблемой была не цена, а доставка.

Несколько дней назад на территорию Ленинградского военного округа прибыл эшелон из ЗГВ со списанной бронетехникой, предназначенной на переплавку. Но если бы содержимое этого эшелона добралось до плавильных печей, последовал бы в лучшем случае скандал, а то и катастрофа. Дело в том, что в четырех вагонах стояли БМП, выпущенные всего лишь пять лет назад Арзамасским заводом, а еще в шести вагонах находились боеприпасы, которых бы хватило на пару лет мотострелковому полку. Никакого отношения (по крайней мере формального) к Российской армии, это богатство уже не имело.

На расстоянии ста пятидесяти километров от тупика, на который недавно загнали эшелон, на берегу Финского залива между Усть-Лугой и Сосновым Бором, находился рыбачий совхоз «Красный ловец». Собственно, совхоз ушел в историю и прохудившиеся рыболовные посудины давно догнивали на прибрежном песке, но от него осталась кое-какая инфраструктура, в том числе грузовой причал, обновленный в начале 80-х и оснащенный мощным подъемным краном. Особую ценность причалу придавал железнодорожный путь, построенный лет за тридцать до этого со стратегическим целями и почти заросший травой. Почему-то тогда считалось, будто со дня на день в сети «Красного ловца» пойдут целые стада кильки и часть добычи придется перегружать на суда эстонских совхозов, подобного же профиля, а потом везти груз в Таллин, на местные заводы.

Авторы глупого проекта не могли себе представить, что не ошиблись с маршрутом. Действительно, с весны 1992 года, когда в России освободили цены на все подряд, груженые корабли начали регулярно отходить от причала «Красного ловца» и шли они именно в Эстонию. Но в трюмах была не рыба, а металлолом, вернее, просто, любой цветной металл. На первом этапе можно было даже не платить пограничникам, потому, что на рубеже двух бывших советских республик они отсутствовали как класс. Потом, правда, стало немного сложнее. Но когда навар от бизнеса достигает пятисот процентов, договориться можно всегда.

Две недели назад, бывший председатель совхоза, ныне директор порта, еще до конца не спившийся дядя, заключил собственный договор с фирмой «Нови-Сад». Согласно договору, в одну из ближайших белых ночей к причалу должен был подплыть корабль под российским флагом (то, что в международных водах его планировалось заменить на панамский, председателя совхоза не касалось). Одновременно, на грузовой причал должен был выйти состав, содержимому которого в течение нескольких часов следовало переместиться на корабль. Затея была очень рискованной, но недолгие партнеры платили наличкой и прямо в карман директору.

Риск же заключался в том, что Сергей Иванович уже два года был хозяином порта лишь номинально. Постоянные партнеры из Питера, дали ему в помощники симпатичного молодого человека, настолько гладко выбритого, будто недавно его волосы были рассадником вшей. Бритоголовый мальчик сидел в кабинете директора порта, отвечал на все телефонные звонки, положив ноги на стол и прихлебывал из бутылки модный напиток «Хиро». В это же время сам Сергей Иванович грелся на солнышке под балтийским ветерком, разгадывал кроссворды и время от времени перекладывал пивную бутылку из ящика с заполненной тарой в пустую.

К счастью для фирмы «Нови-Сад», пару недель назад бритый мальчик отбыл отдыхать на какие-то острова, вроде бы Канары (корабли «Красного ловца» туда не плавали, поэтому Сергей Иванович в дальней географии не разбирался). Уходя он сказал директору, что три недели можно отдыхать — ни одна машина с металлом в порт не придет. Однако директор проявил самостоятельность и взял собственный заказ.

Том долго размышлял, какая же им отведена роль в этой погрузочной комбинации? Ведь ни в железнодорожных перевозках, ни в разгрузочных работах, ни, тем более, в мореплавание, они ничего не понимали. Поразмыслив Павел пришел к выводу: роль, отведенная им Фомой, а точнее, сербскими оружейными экспортерами, была простая — стать крайними. С того момента, когда эшелон, нагруженный «военным металлолом» выйдет за пределы воинской части, машинисты ничего не должны знать о характере груза. Рабочие портового крана, которым придется поднимать и опускать на корабль ящики и обшитые фанерой БМП, тоже не будут ничего знать. Знать все, от начала до конца (а следственно и отвечать, в случае чего) полагалось лишь двоим сопровождающим, по команде которых, по территории родной области должен был пройти эшелон, нагруженный бронетехникой и боеприпасами к ней. В глубине души Том осознавал, что такая роль напоминает функции бедолаги Фунта из «Золотого теленка», которому следовало сидеть при каждом банкротстве, но думать об этом не хотелось…

Первый этап встречи с родным городом оказался еще короче, чем с Москвой. Ребята выпили по бутылочке пива, узнав, что у «Балтики» появился новый сорт и отправились подальше от вокзала, искать машину, шофер которой не испугался бы совершить пробежку в Ленинградскую область, причем в такое место, о котором они сами недавно узнали впервые в жизни.

Минут за двадцать, они нашли такого героя. Водитель был на «Ниве», поэтому можно было не бояться, что на каком-то этапе они застрянут посреди грунтовки. Не было и десяти утра, когда машина уже вышла на Таллинское шоссе, чтобы километров за сто от города, свернуть направо, в сторону моря.

— Я сразу не понял, в чем тут подлянка заключается, — изрек Тим. — Весь прикол в том, чтобы нас домой отправить на полтора дня. Смотри, мы сейчас найдем этот траханный порт, побазлаем с местным бригадиром. Потом гнать куда-то то ли во Всеволожск, то ли в Тосно. В Питер вернемся только к ночи. А утром — опять в область, сесть в этот дерьмовый паровоз и потащиться к заливу. В семь утра надо быть в «Пулково», чтобы в восемь улететь в Москву. И уже во вторник быть в нашей родной Боснии. Этот сукин сын все говорил о какой-то осторожости. Конспи’гатор хренов.

— Хватит ныть, — не сразу отозвался Том. С самого начала он любезно предоставил Тиму почетное первое сидение, зато, лишь только устроился на заднем, сразу же растянулся и задремал. — Будь оптимистом. Ты посмотри, могли бы сейчас сидеть по пояс в болотном дерьме и мечтать о миске с мамалыгой. А так мы едем по родным краям, причем не за свой счет и пьем пива, сколько хотим, причем холодное. Ты заметил, теперь в каждом втором ларьке появился холодильник. Почти Европа.

— Пошел ты со своим пивом и Европой, — взвился Тим. — Говоришь, «за чужие бабки едим». А с чем я домой пойду? Нам так и не заплатили. Ну ладно, все эти такси-макси, предусмотрено. Подсчитай, сколько в кармане останется. Нет, я с такими деньгами домой не сунусь. Лучше, пойду на Староневский, найду б…ь, с вот такой ж… и буферами. И оттрахаю ее, как оттрахал бы Фому, будь он на ее месте.

— Видишь, — заметил Том, — хорошо, что ты уже придумал, как занять вечер. Я сейчас еще немного подремлю, потом тоже чего-нибудь придумаю. И он демонстративно захрапел, не обращая внимания на ругательства, доносившиеся с переднего сидения…

* * *

Разговор с Азартовой у сыщика опять не получился. Женщина наотрез отказалась что-либо рассказывать по существу. Нет, она не выставила Гущина за двери. Более того, даже позволила ему довести себя до кресла, скипятить чайник и поговорить на общие темы. Но только на общие. Причем, женщина лишь проявляла интерес к тому, о чем начинал рассказывать сыщик. Но не более.

Иван был уверен, что Елена Викторовна пытается хитрить, но никак не мог заставить ее быть откровенной. Так, на замечание о состоянии здоровья, она что-то залепетала о скользком кафеле в ванной и, прехватив недоверчивый взгляд собеседника, брошенный на припухающий глаз, добавила, мол ударилась о край ванной.

Сыщик, конечно, мог бы легко уличить ее во лжи. Это только неразумные женщины, словно солдатики-первогодки могут пытаться уверить, что синяки появляются при падении на кровати, умывальники и прочие длинные прямые предметы. Но для опытного оперативника такие объяснения больше напоминают сказки.

Гущин вспомнил одну из рассказок Нертова о прошлой службе в военной прокуратуре. Нынешнего юриста тогда занесло в какой-то Тмутараканский Дивномайск-20. Рассказывая об этом, Алексей возмущался:

— Куда там комиссару Каттани до следаков и помощников военных прокуроров. Этому итальянцу, да советскую армейскую мафию показать. Отцы-командиры за очередную звездочку, да за перевод в город с населением побольше миллиона чуть ли не готовы сами вместо солдатиков «дедушкам» челюсти подставлять. А если уж случится неувязка, так и в больницу километров за сто от части увезут, оформив то ли отпуском, то ли командировкой. Или запугают до смерти: «Смотри, прокурор приехал и уехал, а тебе еще служить как медному котелку». Куда бедному солдатику податься? — Дальше части не убежишь… А что уж говорить о любимой подопечной в/ч из Дивномайска-20? — Там двое полковников заочно на юрфаке выучились. Так такие «следственные» представления разыгрывали — любой режиссер позавидует.

Алексей тогда служил в должности помощника военного прокурора и ему пришлось проверять законность отказа в возбуждении очередного уголовного дела. Ну, ударился парень об умывальник, когда зубы чистил. У них, дескать, это бывает. Только прокурор засомневался чего-то. И правильно засомневался. К прибытию в подопечную часть Нертова отцы-командиры покаялись: недосмотрели. Не личной гигиеной занимался боец, а подвиг, оказывается, совершал — разнимал в палатке на учениях поссорившихся товарищей, оступился и упал на кровать.

После приезда Алексея в часть, поставили палатку, досочек на пол настелили, коечки расставили. А с утра эксперимент следственный провели. Чудо! Солдатик красиво оступается, показывает, куда падал, как челюсть ломал. Свидетели все подтверждают: именно так и было. А тут и срок увольнения свидетелей подошел: «Даешь ДМБ!». Потом и потерпевший в запас уволился.

Лишь через год проговорился по-пьянке один из полковников, как они всю ночь, пока помощник военного прокурора сладко спал в гостинице, репетировали, спектакль для следственного эксперимента ставили, показатели отличной части портить не хотели, юристы, чтоб их!…

И Гущин теперь очень засомневался, что Азартова могла, поскользнувшись в небольшой комнате, удариться лицом о низкую ванную — как-никак, а при росте более ста семидесяти пяти сантиметров для этого требовалось оч-чень постараться согнуться в форме буквы «зю», чтобы приложиться к низенькому сантехническому оборудованию. Да и руки, пожалуй, при этом следовало бы держать за спиной, чтобы ненароком не прикрыть ими лицо при падении. Судя же по внешнему виду багрового синяка, он был получен совсем недавно и, очевидно, от удара чем-то тупым в область виска, так как на нижнем веке никаких повреждений не наблюдалось.

Бывший оперативник вспомнил любимый анекдот преподавателя криминалистики из академии МВД: Над Китаем был сбит вьетнамский летчик на новеньком МИГе. Долго китайцы пытались выяснить технические характеристики самолета у пленника, но тот мужественно молчал. В конце-концов летчику удалось сбежать, его наградили орденом, который, естественно, пришлось обмывать с друзьями. Отвечая на вопрос, как же ему удалось не выдать государственную тайну, герой заметил: «Учите материальную часть, ребята, там бьют очень больно». Гущин же к криминалистике и судебной медицине относился весьма добросовестно, а потому не сомневался в правильности собственных выводов. По всему выходило, что обстоятельства получения Азартовой травмы были совершенно иные, тем те, которые назвала потерпевшая.

Еще одна вещь в поведении женщины насторожила сыщика. Едва он коснулся темы заказных убийств, как Елена Викторовна живо подхватила ее и начала задавать множество уточняющих вопросов. Суть их так или иначе сводилась к явному интересу, касающемуся способов установления заказчиков преступлений. Но, судя по вчерашнему недоверию и чуть ли не безразличию к происшествию на выборгской трассе, сегодняшний интерес был трудно объясним.

В конечном итоге Азартова, сославшись на плохое самочувствие, попросила сыщика оставить ее одну, но, уже у дверей, вдруг спохватилась и слишком заинтересованно поинтересовалась телефоном, по которому бы в случае необходимости она могла связаться с Гущиным.

Все это лишний раз укрепило сыщика в том, что над хозяйкой квартиры нависла некая опасность. Поэтому он решил еще раз доложить о сделанных наблюдениях собственному руководству и отправился в сыскное агентство. Выходя из парадной Иван не заметил, что из окна соседнего подъезда за ним внимательно наблюдают…

* * *

— …Неужели ты всерьез думаешь, что твоя репутация так высока? — Том сделал паузу, внимательно посмотрев на одноклассника, но тот продолжал молчать. — Попробуй-ка лучше хотя бы на время забыть о собственных амбициях и порассуждать здраво: характерец у тебя ой-ля-ля какой! После Косово ты уже сколько раз срывался по пустякам. Если хозяева в это еще не врубились — наше счастье. Но, когда до них дойдет информация — дело дрянь — никому не нужен нервный исполнитель. Впрочем, идея, которую ты подал Аленке, пожалуй, неплоха…

И Том снова сделал паузу.

— А что я по-твоему должен был делать? — Петр вопросительно посмотрел на друга. — Только не говори, что, пользуясь случаем, быстро выполнить заказ. Я вообще, честно говоря, не уверен, что он не окажется для меня последним.

— …

— Да-да. Прикинь, я получаю предварительное указание от собственного работодателя, который знает меня как облупленного и которого я в глаза не видел. Но именно он требует, чтобы я взял этот треклятый заказ. Значит…

— Значит все может быть связано с нашими делами, — перебил друга Том, заканчивая мысль собеседника, — значит Аленка каким-то боком могла помешать поставкам. Или еще хуже: нас обоих или, по крайней мере тебя, тоже держат за подозреваемых. А исполнение, как говорится, приятное с полезным: и ненужного свидетеля убираешь, и сам реабилитируешься. Ты это хотел сказать?..

Тринадцатый апостол пожевал так и не раскуренную сигарету и утвердительно кивнул.

— Именно это. Только, брат, я не уверен, что даже в случае успеха меня самого не выпустят в тираж. Может, я, по-твоему, и псих, но только жив до сих пор именно благодаря собственной осторожности и проницательности. А здесь, чую, наклевывается какая-то гадость. Я и тебе все рассказываю, так как мы слишком часто работали вместе. Пойдет зачистка — и о тебе не забудут. Так что, давай-ка лучше подумаем, как нам быть.

— А фигли тут думать — трясти надо, — вспомнив старинный анекдот отозвался Павел, — у нас еще, говоришь, неделя впереди? Так вот. Пусть Аленка своих знакомых пошерстит, а там, глядишь, заказчика и назовет. Кстати, правильно, что ты ее сегодня прессовать не стал. Она сейчас в расстроенных чувствах могла ляпнуть что угодно. И ошибиться. А нам ошибаться нельзя. Утро, как говорится, вечера мудренее… Да, доберись-ка до нее сам через пару дней — пусть предварительно несколько имен назовет. Тем более, если ты не ошибся, она уже наняла какого-то помощника. Кстати, а как ты об этом узнал?

— Элементарно, Ватсон, — вспомнил Тим популярный сериал, — я, когда от Аленки вышел, поднялся на площадку выше, чтобы покурить, да посмотреть, не побежит ли она куда с дуру. Только устроился поудобнее, слышу по лестнице мужик поднимается — и к ее дверям. Ну, Ленка открыла, а я — в соседнюю парадную перебрался, чтобы не мешать. А там уж, когда мужик вышел, протопал за этим субчиком до его конторы.

Том как-то странно посмотрел на товарища.

— Чтобы не мешать, говоришь? — А ведь ты, брат, лукавишь. А не решил ли ты, что у тебя дублер существует? Потом подстраховался, чтобы при случае с ним появившиеся вопросы уладить, а?

— Решил — не решил — не твое дело, — оборвал друга Петр, — главное, как говорится, конечный результат: к Алене приходил человек из сыскного агентства. Это значит, что во-первых, она не пойдет к ментам, что уже хорошо. Во-вторых, эти сыскари мне теперь известны и не смогут топать за мной. Ну и, в-третьих, они должны успеть уложиться в поставленные сроки.

— Ну хорошо, — примирительно кивнул Том. Тем более, не забудь связаться с Аленкой через пару дней. А я по своим каналам тогда попробую проверить ее знакомых на вшивость. Только ты про меня не упоминай. Лады?

— Лады. — Тим наконец закурил. — У меня есть еще одна идея, которая может сработать, если подозреваемых будет не слишком много…

— Ты думаешь, что успеешь разобраться со всеми? — Снова угадал мысль друга Том. — Оптом, так сказать?

— А почему бы и нет? А за опт можно дать скидку.

— Все можно, — задумчиво закивал головой Павел, — только куда же нам потом бежать прикажешь? А, Апостол?..

Глава 3. Козни диких «сверхзверей»

После ухода сыщика Лена запила водой из-под крана таблетку анальгина, добавив к этому еще парочку этаминал-натрия и снова легла на кровать. Через щелочку между тюлевыми занавесками в комнату пробивались веселые лучи солнца, приятно лаская босые ступни ног. Но ни настроение, ни общее состояние Лены от этого не улучшились. Мало того, что после удара Тима ее все еще подташнивало, а по телу расползлась неприятная слабость. Так еще навалилось слишком много неприятных проблем. Теперь Лена пыталась сосредоточиться и как можно спокойнее (хотя, какое тут может быть спокойствие!) обдумать свое дальнейшее существование.

Сомнений в том, что ее кто-то «заказал» теперь не было. Если даже предположить, что психопат — Тим придумал «страшилку», дабы рассчитывать черт знает на какую благодарность, то ни юрист, ни его знакомые ошибиться не могли. «Как там в народе говорят, — думала Лена, — одна случайность — может быть таковой, а две — уже закономерность. Предположим, Нертов перемудрил со своими страхами — бывает. Но его друзья, пришедшие к подобным же выводам?.. Хотя, не исключено, что они просто хотят заработать»…

Но последнюю мысль Лена сразу же отбросила, справедливо рассудив, что подобным образом могут действовать только начинающие дилетанты, каковыми бывшие оперативники ей отнюдь не казались. К тому же сегодняшний визит Гущина и его явное недоверие к рассказу о падении в ванной давали очередной повод увериться в серьезности намерений сыщиков.

Как ни крути, но получалось, что сейчас кто-то очень желает лениной смерти. А этим «кто-то» мог быть лишь один из знакомых, если не сказать точнее, из близких людей. Лена прекрасно понимала, что случайный человек не стал бы ее «заказывать», причем, если верить Тиму, так сказать, «по высшему разряду», за большие деньги: для этого нужны слишком серьезные основания. А таковые могли появиться лишь после определенных отношений.

Лена пыталась представить, кто же мог желать ее смерти, но это не получалась. Тогда она стала вспоминать по очереди всех, с кем более-менее имела дело, причем без исключений во имя симпатий или антипатий. «Как там говорили древние? — Думала женщина.- Cui bono? — Кому выгодно? Вот и соображай теперь, кому именно»…

— Муж… он, конечно, кобель изрядный. Любовницу свою по заграницам катает. Но это, пожалуй, не повод для приглашения киллера. Проще просто развестись. Да и для «заказа» нужны деньги, причем немалые. А их у моего благоверного нет. Пока нет, — вдруг похолодев сообразила Лена, — квартира записана на меня, доля в фирме с каким-никаким, а доходом — тоже. Недвижимость за городом… Неужели я стою дороже нашей дачи, будущую продажу которой вполне компенсируют оставшиеся блага?.. Вот Стас, наверное, вчера алиби себе готовил в виде поездки «за бугор», дескать ни сном ни духом, собирался отдохнуть, а тут такая трагедия с аварией… «Да, я всегда говорил ей, чтобы рулила осторожнее… Ох, как теперь переживаю… Почему меня не было рядом?»…

Лена поежилась, но продолжила размышления. Следующей на очереди была компаньонша по работе в фирме и одновременно руководитель достаточно известного благотворительного фонда Софья Сергеевна Демина. Из прессы Лене было известно, что большинство убийств, даже тех, которые пытаются назвать политическими, совершаются отнюдь не из-за идеологических разногласий. Главное, как справедливо говаривал классик, экономический базис. А попросту — деньги. Что же касалось Деминой, то при смерти соучредительницы она могла безраздельно владеть довольно стабильно действующей фирмой. Заказов на реставрацию особняков на Карельском перешейке становилось все больше, перспектив заработать соответственно.

«Да, но я держу связи со всеми заказчиками, — рассуждала Лена, — я же тяну надзор за всеми работами, а потому Софье Сергеевне мое исчезновение не выгодно». Но тут же будто злой дух стал нашептывать на ухо: женщина сообразила, что наемный исполнительный директор, которого можно держать в ежовых рукавицах, гораздо выгоднее сотоварища, готового вступить в пререкания. А то, чего доброго, проголосовать «против» на собрании участников общества». Кроме того, Лена вспомнила, что Демина около месяца назад уже намекала, мол, продала бы ты, душечка, свою долю одному очень хорошему человечку. Он, дескать, много что сделать может, но работать согласен только со мной. И сумма за уступку предлагалась отнюдь не крошечная. Лена тогда отказалась, сославшись, что на носу заключение очень выгодных контрактов и разговор переключился на другие темы, хотя Софья Сергеевна осталась явно недовольна. Конечно, женщина она солидная и богатая, но это не аргументы для алиби. В общем, исключать ее из списка подозреваемых Лена не решилась.

Точно также не был исключен из списка и Тимур Алиевич Сахитов, исполнительный директор «Капители», которого Лена и так подозревала в не совсем правильном распоряжении средствами фирмы. Правда, пока прямых доказательств, что он кладет общие деньги в свой карман не было, но за то сомнений — более, чем предостаточно, о чем Лена недавно сгоряча сказала Сахитову прямо в лицо. Он рассвирепел, невпопад начал что-то кричать о национальной гордости и это еще больше убедило Азартову в ее подозрениях.

«Правильно, — думала она, — исполнительный директор — ключик к неучтенному налу. Пока никто не мешает — можно спокойно воровать и ничего не бояться. Но любой, покусившийся на начальское спокойствие — лютый враг». А врагов, как было известно, Тимур Алиевич не терпел.

Точно таким же образом оказались под подозрением и Леля — подружка мужа, которая вполне могла быть заинтересована в устранении конкурентки, и любимый (даже чересчур любимый!) помощник Софьи Сергеевны — Маратик, который вполне мог бы рассчитывать урвать очередной кусочек от вдруг привалившего благосостояния стареющей спонсорши.

Милейший Иосиф Виленович Баскин, с фирмой которого «Капитель» то и дело заключала договоры субподряда, был оставлен в рядах подозреваемых сразу же и безоговорочно: его контора до сих пор не расчиталась за последние работы и сумма долга вмести с пенями приближалась к шестизначной цифре. Если говорить точнее, то фирма Иосифа Виленовича в последний раз выполнила все, что от нее требовалось, но таким образом, что «Капители» еле-еле удалось разобраться с заказчиками, а проще говоря, за свой счет переделать все работы и выплатить штрафные санкции. Спасибо еще Стасу, ухажеру лениной институтской подруги Кристины: его охранная контора, куда волей-неволей пришлось обратиться Лене, сумела «развести» недовольных заказчиков и «выключить счетчик» или, говоря языком правоведов, смогла урегулировать претензии, возникшие в ходе исполнения договора и добиться, чтобы не заработали штрафные санкции. Только теперь беда подкатилась с другой стороны: Стас потребовал, чтобы «Капитель» рассчиталась с его фирмой, за оказанные услуги, так сказать.

«Как там сейчас говорят? — Думала Лена, — Он «крыши кроет». А я, выходит, безбашенная. И стасовская охранная контора, увы, все никак не получит с меня «дольку малую». Может, это и не повод, но не зря ведь в прессе пишут о бандитских расправах со строптивыми бизнесменами»…

Хозяйка «Капители» вдруг с ужасом поняла, что мир вокруг нее, казавшийся еще недавно таким надежным, начинает стремительно рушиться. Люди, которым она еще вчера верила, становятся чужими. Казалось, теперь, из списка подозреваемых никого нельзя исключить. И что самое страшное, Лена не знала, у кого просить защиты, помощи. Все были чужими. Все. И все могли так или иначе желать ее смерти…

С этой горькой мыслью Лена забылась тревожным сном…

* * *

Нертов прекрасно понимал, что виноват во всем сам. Нельзя звонить человеку три дня подряд, а, потом, не дозвонившись придти к нему на работу, будучи уверенным, что хоть там-то встреча состоится обязательно.

Юлии Громовой в редакции не оказалось. Более того, ее не было в городе, причем уже неделю. Надо было соображать: она и Дима Касьяненко наконец-то начали свой медовый месяц, хотя и с трехнедельным опозданием. То оперативника с работы не отпускали, то Юля исполняла почетные функции главного редактора. Наконец голубки вырвались на волю.

Отсутствие Юли разрушило все планы Алексея. Мало того, что теперь невозможно поднять ее криминальные архивы и узнать немного подробнее о тех, кто пытался наехать на фирму «Капитель». Не удастся просто поговорить о прошлом и нынешнем, обнадежиться, поверив в то, что и на этот раз все кончится хорошо. Алексей уже давно понял: многолетнее общение с женщинами, не связанное с постельными делами, доставляет особое удовольствие, не омраченное дополнительными хлопотами и никчемными обидами.

Поэтому Нертов уныло брел к выходу из Дома прессы, подавляя желание зайти в ближайший кабак и выпить грамм сто какой-нибудь импортной гадости. А может и больше.

— И не смейте устраивать здесь истерику! Вам что, непонятно, денег нет! Даже сотрудники за два месяца зарплату не получали, а вы тут ходите за своими гонорарами!..

Юрист досадливо поморщился. С недавних пор Дом прессы начал активно сдавать свою площадь, особенно на первом этаже, под любые конторы, имеющие весьма сомнительное отношение к печати. Вот и в этом кабинете в прошлом году поселился какой-то желтый листок: «Петербургский Телелюб», отколовшийся от журнала «Питерский Телесмотритель». Газетка выживала благодаря не только откровенным перепечаткам телепрограмм у таких корифеев, как «Телевик», «Телеман» и «Телефакт», но и плагиату анонсов художественных фильмов. Кроме этого, судя по обрывку разговора, доносящегося из-за стены, свою лепту в редакционную экономию вносила и хроническая невыплата зарплаты всем, кто имел несчастье связать свою судьбу с «Петербургским Телелюбом». Еще хуже была судьба вольных авторов, приносивших сюда материалы, в надежде на разовую сумму.

— Извините, но у вас неправильные сведения. Редакционный коллектив вашего издания последний раз получил зарплату две недели назад…

Нертов остановился, прислушиваясь к голосу, только что уличившему бухгалтера во лжи. Голос, явно принадлежавший девушке, был красив, красив настолько, что хотелось услышать его снова. В нем чувствовалась затаенная обреченность, чувство невозможности добиться справедливости, но вместе с этим и решимость не отступить до конца. И еще Нертов понял: незнакомка никогда не опустится до того хамства, к которому уже скатилась собеседница.

— Ну и что из этого? У людей семьи, их кормить надо. Мы им платим в первую очередь, а не тем, которые по редакциям ходят. Хотите сейф открою? Ну нет денег, нет!..

Алексей задержался возле двери. Ему стало стыдно за состояние минутной слабости, он понял, сколько в этом мире людей, еще более несчастных, чем он сам. И чем помочь одному из таких людей он не представлял.

— Если бы у вас не было денег, то ваша редакция не смогла бы в конце прошлого месяца приобрести новый автомобиль «ВАЗ». Я уверена, деньги у вас есть и сегодня. Я не могу уйти, не получив их, или не поговорив с главным редактором.

— Ну хватит, — голос бухгалтерши стал окончательно визгливым. — Угрожать я не позволю! Я вызываю охрану. Вова, выведи отсюда эту истеричку!

За дверью послышалась возня. Потом она открылась и высокий, тучный парень в мятом пиджаке, выволок в коридор девушку, голова которой не доставала ему даже до мускулистой шеи. Уже в коридоре, он натужно вздохнул и оттолкнул-отшвырнул девушку так, что она пробежала пять метров, еле удержавшись. Но перед этим она успела ударить каблучком по ступне громилы. Тот взвыл, прыгая на одной ноге.

— Уубью б…дюга! — И прихрамывая ринулся на девушку.

Нертов не успел даже принять какое-то решение. Его тело действовало автоматически и лишь в последний момент он восстановил контроль над собой, превратив удар в обычную школьную подножку. Потный парень уже хотел схватить свою жертву, как вдруг наткнулся на какую-то преграду. Он упал не сразу, а еще пробежал несколько шагов вперед, размахивая руками, как взбесившаяся мельница.

Просто так упасть ему не удалось. Впереди стоял книжный лоток, возле которого скучала продавщица. Уже падающий парень врезался головой в стопку книг на столике и растянулся среди них. Красочный подарочный том «Иллюстрированная история холодного оружия», весом в два килограмма, не меньше, свалился ему на голову.

В эту же секунду на сцене появилось новое действующее лицо. Один из прохожих — парень в профессиональной репортерской куртке, с камерой на боку. Жертва нертовской подножки еще не достигла земли, а он уже отреагировал на происшествие: вынул камеру из сумки, быстрее, чем ковбой вынимает свой кольт, вскинул ее и когда парень уже сидел на полу, удивленно держа обеими руками «Историю холодного оружия», сделал снимок.

Это происшествие изменило настроение парня. Он вскочил и ринулся на фотографа, с каким-то совершенно нечленораздельным матом. Тот уже успел убрать камеру и вынул удостоверение.

— Закон о СМИ разрешает мне…

Громила, рыча еще громче, уже широко размахнулся, но оказавшийся рядом Нертов, перехватил его руку и крутанул ее за спину.

— … Осуществлять съемку на территории государственных учреждений, к которым относится Дом прессы, понял, чувак? — невозмутимо договорил фотограф.

Громила продолжал рваться из рук Нертова, продавщица, охая, собирала книги. В глубине коридора показался милиционер, охранявший вход на верхние этажи здания. Шел он медленно и на его лице читалась нескрываемая злость, не тем, что кто-то нарушил общественный порядок, а необходимостью оторваться от кроссворда и разбираться с виновником переполоха в пределах охраняемого объекта.

— У-убью суку! — парень продолжал вырываться, но уже хрипел тише и кроме злости в этом хрипе ощущалась боль.

— Тише, крысенок, — с яростной вежливостью велел Нертов. — Ты на людей бросаешься, законы о СМИ нарушаешь. Спорим на сто баксов, что сейчас мы все поедем в отделение, но оттуда все остальные выйдут, а ты — останешься. Сядешь по 203-й, за превышение полномочий или, лучше, по 213-й, за хулиганство.

— Сейчас я еще снимок сделаю, — сказал фотограф, уже убрав удостоверения и доставая камеру.

— Тебе чего надо? — угрюмо и обреченно спросил парень.

— Если пообещаешь заплатить гражданке ее гонорар, скажем милиционеру (правда, скажем? — обратился Нертов к девушке), что ничего не случилось.

— Это как ничего не случилось?.. — Возмущенно начала было торговка книгами, но фотограф ласково взглянул на нее и помог поставить на ножки опрокинутый столик. Громила несколько раз кивнул и Нертов отпустил его.

— Николай Александрович, все в порядке, — фотограф, успокоивший продавщицу, повернулся к подошедшему милиционеру. — Мы тут сделали постановочный снимок…

— Ну, Саня, еще раз сделаешь здесь такой снимок, я тебя на рабочее место ни разу пьяным не пущу, — для порядка сердито буркнул милиционер, подозрительно оглядел действующих лиц и побрел обратно на свой пост.

Продавщица еще пыталась возмущаться. Фотограф быстро помог ей собрать книги, заверяя при этом, что после очередной зарплаты обязательно купит у нее эрмитажный альбом Рембрандта.

— Парень, ты что, про меня статью напишешь? — угрюмо спросил громила, обращаясь к фотографу.

— Нет, просто представлю на фотовыставке, — беспечно ответил тот и удалился.

— Разговорчики, — сурово сказал Нертов. — Пошли в бухгалтерию. Охрану держать у них деньги есть, а долги возвращать — нет.

— Я не охрана, я зам. главного редактора.

— Так ты еще и не охрана, — с максимальным удивлением констатировал юрист. — У тебя даже нет удостоверения. Жаль мент ушел…

Менеджер-охранник ничего не ответил, а скрылся в кабинете. Оттуда тотчас донеслась перепалка. «Откуда я для нее деньги возьму?». «Из ….. вынь. Ты не поняла, дура, это же наезд. Они даже фотографа наняли. Чей наезд? «Петербугский телефил», кто еще. Сколько мы ей должны? Всего-то! Быстро давай, да нет, не ройся, б…., у меня есть».

После этого громила в костюме опять выскочил из кабинета, протянул девушке пятисотенную бумажку и скрылся.

— Ох, — громко сказала она, ощупывая купюру. — Надо восемь рублей сдачи вернуть.

— Не надо, — уверенно возразил ей Нертов. — Не надо, Считайте это компенсацией за моральный вред. Спрячьте деньги и давайте, по законам жанра, познакомимся. Меня зовут Алексей.

— А меня — Аня. Давайте, уйдемте отсюда. И поскорее…

Благодаря новой знакомой Нертову удалось осуществить свое желание. Через двадцать минут они уже сидели в кафе «Пигмалион». Алексей с трудом заставил девушку заглянуть в заведение. Наконец, она согласилась, сказав, что выпьет только кофе.

Аня села за стол и настороженно уставилась на Алексея. На ее лице была тревожная улыбка, как у зверька, который неоднократно попадал в ловушки. «Будь сейчас вечер, наверняка не согласилась бы, — подумал Нертов. Это же чуть не правилом этикета стало, тащить девицу в постель после вечернего угощения».

Алексей был знаком с Аней менее получаса, но уже понял: она из той вымирающей породы, которая никому не позволит уложить к себе в постель в первый же вечер знакомства, пусть бы до этого они поужинали в «Астории». Хотя, ужин или, даже, обед, девушке бы не помешали. Аня время от времени бросала короткие взгляды на соседние столики, а когда рядом проходил официант с подносом, непроизвольно принюхивалась. У самого Нертова, который с утра ограничился чаем и какой-то хренью, вроде крекера, эти взгляды тоже вызвали аппетит.

— Знаете, Аня, я передумал. И кофе, и водка на голодный желудок одинаково вредны. Просто умираю от голода. А так как еда — дело общественное, то вам явно следует разделить со мной трапезу. Хотя бы из сострадания к моему желудку.

— Спасибо, я не голодна.

— Давайте, будем откровенны. Я еще не успел вам сказать, что мою пра-прабабушку звали Кассандрой?.. (Девушка недоуменно хлопнула ресницами). Так вот, ее генотип по наследству достался мне. Поэтому чувствую, что если позволю себе съесть хотя бы солянку на ваших глазах, то, в лучшем случае, буду похож на садиста… И вообще, где вы научились спорить с голодным мужчиной? — Это, в лучшем случае, неблагоразумно…

Аня посмотрела ему в глаза. В них читалась решимость, беззащитность и голод. Внезапно Нертову захотелось всей душой, чтобы однажды вечером эта девушка не поплелась покорно в ресторан, заранее согласившись с ночной перспективой.

— Хорошо, тогда я буду пить кофе с бутербродом. А если уж вы решили быть откровенным, так, может, расскажете что-нибудь о замечательной пра-прабабушке?

— Конечно расскажу. Что же касается бутерброда, то не советую, барышня. Мы же не в походе. Девушка, дайте меню.

Официантка протянула папку из кожзаменителя. Нертов заметил, что Аня изучает не названия блюд, а ценник, поэтому проявил инициативу.

— Разрешите, я сделаю заказ сам? — Как-никак гены моей прародительницы алчут работы…

Аня обреченно взглянула на Нертова и улыбнулась. Официантка, сделав необходимые пометки в блокноте, умчалась на кухню, а Нертову пришлось исполнить обещание.

— Согласно диплому я правовед. Начал со службы в военной прокуратуре, где был обязан защищать интересы государства. Но несколько лет назад я понял, что государство в моих услугах не нуждается и теперь я защищаю лишь отдельных людей, что гораздо труднее.

— Вы адвокат?

— Я — юрист. Правда, некоторое время пытался быть телохранителем. — Аня взглянула на Нертова с легким подозрением и страхом. Видно, ей вспомнился тот самый громила в Доме прессы. Алексей поспешил продолжить. — Не путайте с дурными кинобоевиками. В мои задачи никогда не входило идти впереди клиента и разбрасывать прохожих своим корпусом. Впрочем, посмотрите на мою комплекцию, кто нанял бы меня на такую работу? Нет, меня приглашают как врача, только люди, которым действительно нужна помощь.

— Вы сумели сохранить всех своих клиентов? — застенчиво спросила Аня.

«Вот, девочка, — подумал Алексей. — Спросила, как срезала». На несколько секунд голову затопили самые неприятные воспоминания, в первую очередь несчастный банкир Чеглоков. Но не рассказывать же ей все это.

— Аня, — сказал Алексей, — вы знаете хотя бы одного кардиолога, который сумел сохранить всех своих пациентов?

— Понятно. Извините за вопрос. Расскажите, пожалуйста, как вы охраняете людей.

— Хорошо. Не так давно, у одной девушки, немного похожей на вас, возникли проблемы…

У официантки было много заказов, поэтому она смогла принести салат и солянку лишь через двадцать минут. Заодно на столе появилась запотевшая рюмка с водкой и бокал «Хванчкары», который Алексей заказал, несмотря на анины протесты.

— Давайте-ка прервемся. Аня, я предлагаю выпить и перейти на «ты». Нет, целоваться при этом совсем не обязательно, — уловив смущение девушки, поспешно заметил юрист, — просто, когда я слышу постоянно «вы», все время хочется спросить, а сколько нас?..

Аня приступила к еде. Лишь когда девушка взяла вилку, Алексей окончательно понял, насколько она голодна. Она ела не жадно, однако быстро. Напряженное состояние, в котором, как казалось Нертову, находилась девушка, начало проходить. Незаметно для себя идя по подсказываемому собеседником пути, она даже рассказала немного о себе.

Аня окончила педагогический истфак и два года работала в гимназии. Недавно это учебное заведение прикрыла налоговая полиция и она осталась без работы. До конца учебного года осталось недолго и она не может устроиться даже в среднюю школу. К тому же, как там платят известно всем. Сейчас Аня без работы и основное ее занятие — пристраивать в разные редакции детективные задачки, которые они пишут вместе с дедушкой. Алексею даже стало чуть-чуть стыдно, за его несколько приукрашенные рассказы о приключениях на Лазурном побережье.

— Какие задачки? Вроде тех, которые когда-то печатались в «Науке и жизни» про инспектора Вернике?

— Скорее, наподобие «Практикума начинающего детектива». Там про наших, родных, сыщиков. Знаете, недавно книжка вышла?

Нертов такой книжки не видел, но на всякий случай, кивнул головой.

— Да, задачки толковые, — заметил он, — я случайно услышал начало твоего разговора со стервой-бухгалтершой. Как я понял, она стала петь песни о глубоком кризисе своего издания, а ты в ответ нарисовала картинку финансового благополучия этой конторы. Как ты узнала про выплаченную зарплату?

— Как мы узнали про выплаченную зарплату? Дедушка прочитал в конце газеты фамилию старшего секретаря. Сперва я позвонила, убедилась, что ее еще нет на работе. Потом позвонил сам дедушка, сказал, что его дочка приболела, поболтал с дежурной, а заодно выяснил, что зарплату уже три дня как сотрудникам заплатили.

— А про машину?

— Когда прошлый раз заходила, видела колоритного мужчину, с роскошными усами, как у польского воеводы. Потом его же встретила у выхода из Дома прессы, рядом с новой «Волгой». Он представился редакционным шофером и сказал, что машину совсем недавно купили.

— Да тебе, с твоим дедом надо открывать собственное детективное агентство, — усмехнулся Алексей. — Кстати, дедушка, небось, из краснознаменных органов?

— Это правда. Он раньше служил в НКВД, МГБ и так далее. Сейчас на пенсии, и уже восемь лет не встает. Паралич. Как-то так получилось, что я оказалась в городе совсем одна, у бабушки и дедушки. Родители остались в Саратове. Бабушка умерла пять лет назад. Теперь я ухаживаю за дедушкой и поэтому не могу согласиться на работу, вдали от его дома. Мне необходимо приходить туда днем и возвращаться не слишком поздно. Кстати, мне уже пора идти. Иначе он будет беспокоиться.

Обед уже был съеден, кофе — выпит, поэтому ни Алексея, ни Аню за столом уже ничего не удерживало. Нертов расплатился и они вышли. Девушка подала на прощание руку: «Спасибо»…

И тут он вдруг отчетливо понял, что, если сейчас же не придумает повод остаться хотя бы ненадолго с Аней, то сейчас она уйдет и тогда… Тогда уже никогда не услышать будет ее смеха, не увидеть милых, застенчивых глаз. Ему вдруг захотелось обязательно провести с Аней хотя бы час-другой, пусть даже в квартире с парализованным дедушкой. Схватив протянутую ладошку, словно утопающий спасительную соломинку, Алексей отчаянно попросил:

— Аня, я очень любли всякие головоломки. Не могла бы ты хотя бы на время дать почитать свои задачки? Я их верну. Честное слово.

Несколько мгновений, пока девушка обдумывала ответ, показались вечностью. Наконец. Аня улыбнулась и кивнула: «Хорошо. Мы с дедушкой живем совсем недалеко, на Загородном»…

Квартира оказалась маленькой, но уютной, что в этом районе удается встретить редко. Аня жила в маленькой комнатушке, с окнами во двор, а дедушкина кровать стояла в комнате побольше, откуда был виден проспект. Симпатии Нертова к Ане сразу возросли: немало его знакомых девиц, которых он уважал, оказавшись в подобной ситуации, загнали бы старика в темный чулан, справедливо рассуждая, что дожить остатки дней, лежа на кровати, можно и в полутьме.

Судя по всему, Аня была неплохой санитаркой. Дедушка выглядел ухоженно, постельное белья сияло чистотой, а перед изголовьем стоял журнальный столик, накрытой чистой белой скатертью. На столике: тарелка с яблоками, бутыль минеральной воды, тетрадь и ручка.

Аня представила Нертова (пожатие морщинистой руки деда оказалась на удивление крепкой) и рассказала о том, как они познакомились. Как и ожидал Нертов, дедушка прошелся недобрым словом по поводу этих фирмачей, которые выпускают двадцать программок, хотя еще совсем недавно на целый город выходила одна и всем ее хватало.

— Потому-то денег у них и нет, людям зарплату платить, — подытожил старик. — Ничего, скоро разорятся. Ну ладно, нам до них дела нет. С паршивой овцы хоть шерсти клок. Молодой человек, повтори-ка свою фамилию. Нертов, говоришь? Что-то знакомое. Да, помню одного Нертова. Как же его, да, Георгий. С Октябрьской дороги, из управления. Тогда еще лейтенантом был, его по Ленинградскому делу привлекли, а когда стал капитаном, его уже реабилитировали.

— Это младший брат моего дедушки, — сказал Алексей. — Я его почти не помню, он что-то рассказывал про восточный Казахстан. Я был совсем маленький пацан, однажды кузнечика съел, меня все ругали, а он меня защищать стал, говорил, как однажды целый месяц ел саранчу и ничего, даже пошло на пользу, жив остался. Я смеялся, не знал, что он был там не на даче, а в лагере.

— Время было такое, понимаешь, молодой человек. Мы были ослаблены войной, а они решили, что могут нас задавить. Нашлись прихвостни, которые были готовы на все, даже Ленинград отдать англичанам. Услужить недавним союзничкам. Конечно, хватало перегибов. Но мы сами, наши органы потом во всем разобрались и невинных отпустили. Мы, а не какие-нибудь правозащитники.

Дедушка разгорячился, почти сбросил одеяло. Нертову показалось, еще немного и он даже попробует встать.

— Все в порядке, — робко вставила Аня, пытаясь успокоить дедушку. — Алексей Юрьевич все понимает, он же сам работал в военной прокуратуре.

Алексею, который тоже не любил таких споров, захотелось перевести разговор в другое русло. И он поспешил обратиться к старику.

— Николай Григорьевич, у вас действительно феноменальная память.

— Этим Бог не обидел, — подтвердил старик и в его голосе прозвучало очевидное самодовольство.

— Интересно, а помните ли вы такую фамилию? — Алексей торопливо перебирал фамилии знакомых, и вдруг, наткнулся на одну, очень характерную, которую услышал совсем недавно. Ее упомянул Гущин, говоря о деловых партнерах ее подопечной, родственнике Лены Азартовой. — Бирюк, помните такого?

— Конечно, помню, — с охотой ответил старик. — Такое не забывается. Один из первых угонов самолета в Советском Союзе. Садитесь, Алексей Юрьевич поудобней, эта история не на одну минуту.

* * *

— Угон самолета, — начал свой рассказ чекист, — это всегда страшно. Десятки, а то и сотни безвинных людей становятся заложниками, как правило, безумцев или законченных подонков. Часы и даже сутки на тонкой грани между жизнью и смертью. Бессилие. Ужас… Сейчас на борьбу с терроризмом ориентированы лучшие спецподразделения. Хотя и у них бывают проблемы, хотя и реже. Но было время, когда экипажи и пассажиры оказывались с террористом один на один. И побеждали, проявляя при этом, как пишут в официальных отчетах или некрологах, мужество и героизм… Бортпроводницы… Они же почти девчонками были…

23 апреля 1973 года бортпроводницы Лидия Еремина и Мария Аганесова вылетели на самолете ТУ-104Б по рейсу № 2420 Ленинград-Москва. На борту находилось пятьдесят один пассажир, в том числе ребенок. В связи с неполной загрузкой людей посадили во второй и третий салоны. Первый же, ближайший к кабине пилотов, пустовал.

Через двадцать пять минут после взлета Лида заметила, что с места 13 «В» в третьем салоне поднялся мужчина средних лет. Он прошел в первый салон, положил там на одно из кресел портфель. Подошедшей Маше пассажир протянул белый конверт, попросив срочно передать его экипажу.

Девушки, заподозрив неладное, прошли сначала на кухню и попытались прочитать текст письма, благо конверт был не запечатан. Сразу же бросились в глаза первые слова: «Пять минут на размышление». В это время из-за спин бортпроводниц раздался нервный голос: «Не читать! Немедленно передать письмо экипажу!»… Обернувшись, они увидели, что пассажир с тринадцатого места стоит рядом, а в руках держит металлический контейнер цилиндрической формы. От контейнера тянулись какие-то провода к зажатой в руке незнакомца кнопке.

«Не волнуйтесь пожалуйста, присядьте на кресло, сейчас передадим», — как могли попытались успокоить девушки вошедшего. В это время Лида успела дать сигнал экстренного вызова командира экипажа, а сама, улыбаясь пассажирам, пошла по салонам («Через некоторое время вашему вниманию будут предложены прохладительные напитки»)…

— Представляешь ситуацию? — старик внимательно посмотрел на Нертова. — Всего пять минут на размышление. А летчики даже пистолетов не имеют…

Командир экипажа Вячеслав Янченко, получив тревожный сигнал, дал команду бортмеханику Викентию Грязнову и штурману Николаю Широкову выяснить причину вызова. Вскоре они вернулись. Штурман доложил суть разговора с пассажиром.

«У меня сильный заряд. Все сработает в любом случае. Не вздумайте шутить, — угонщик нервничал, — Только в Швецию, пустите меня в кабину!»…

Текст письма тоже не оставлял сомнений в намерениях злоумышленника, зато заставлял серьезно задуматься о его психике и возможных последствиях отказа:

«…Здесь более 2 кг взрывчатки… Я много лет испытываю на своей шкуре когти кровожадных сверх-зверей. В противном случае — смерть для меня не печаль, а убежище от хищных, алчущих моей жизни…».

Командир корабля, оценив обстановку, немедленно связался с землей. Но конкретных указаний не поступило.

В те времена о воздушных террористах практически ничего не было известно. Навыков по их обезвреживанию, судя по всему, тоже недоставало. Впоследствии, как следует из записей «черного ящика», обработанного экспертами, командир лайнера неоднократно запрашивал разрешения на изменение маршрута, но диспетчеры все ждали ответа из министерства, который, естественно, задерживался. То ли там не могли принять решения, то ли просто растерялись. А пять минут, отпущенные экипажу на размышление, истекали. Тогда командир принял решение сам: «Возвращаемся в Ленинград».

Самолет, сделав крутой вираж (это несколько успокоило угонщика), лег на обратный курс. А Викентий Грязнов снова ушел в буфет к террористу вести переговоры…

— Анечка, будь любезна, принеси нам чаю, — обратился к внучке расказчик, — а то, глядишь, Алексей Юрьевич подумает, что ты негостеприимна. Да и мне, старику, давно пора горло согреть.

Девушка исчезла на кухне, а старый чекист, как-то печально посмотрев ей вслед, вздохнул.

— Вот и там пассажиров молодых хватало. Но кто же знал, как себя вести?..

После того, как с террористом первый раз переговорили штурман с бортмехаником, пассажир, не выпуская из рук «адской машины», уселся на кресло 1 «Б», сказав проводницам, чтобы они немедленно уходили «заниматься своим делом». В третьем салоне Лида заметила офицера. Сомнений, в том, что человек в форме не откажется помочь не было. Стюардесса тихо попросила его пройти к кабине пилотов, пояснив: «Там — человек, который угрожает взорвать самолет». Девушка успела попросить о помощи и возвращавшегося из отпуска военнослужащего срочной службы Адоля Ли.

Командир артиллерийской батареи капитан Анатолий Попов поднялся с кресла. Следом двинулся Ли…

Как человек военный комбат сразу же оценил опасность: металлический цилиндр, провод, палец, судорожно давящий на кнопку. Значит, достаточно отпустить — может произойти взрыв — захват невозможен. А террорист занервничал, начал кричать: «Попробуй подойди… или рукой махни… Или ударь — все взорву!» Комбат попытался вступить в переговоры и несколько минут увещевал пассажира, мол вы же в войну людей защищали, а теперь…

Из пилотской кабины вышел бортмеханик. Террорист вдруг потребовал, чтобы офицер немедленно уходил: «Пошел вон! К пассажирам! Иначе взрываю!». Пришлось подчиниться.

Пассажиры самолета, подчиняясь указаниям стюардесс, уже пристегнулись перед посадкой. Сев на место, комбат тоже пристегнул ремень. Выглянув в иллюминатор, Попов заметил вдалеке внизу клумбу в форме пятиконечной звезды. До посадки на Ленинградский аэропорт «Шоссейный» оставались считанные секунды…

Николай Григорьевич отхлебнул горячего чая.

— Я вот, думаю: что за чушь порят некоторые «прозревшие» правозащитники, пытаясь уверить, что подвиг — случайное стечение обстоятельств? Нет, что ни говори, раньше воспитание другое было. Понятия «Родина», «честь», «совесть» по другому звучали. Взять хотя бы бортмеханика с того самолета…

…Викентий Грязнов, вернувшись к террористу, вновь перебравшемуся в буфет, пытался разговорить его, успокоить, отвлечь внимание от иллюминаторов. Злоумышленник категорически отверг предложение о необходимости дозаправки в Финляндии. «Только в Стокгольм. Иначе взорву!». То ли от напряжения, то ли от волнения его рука, сжимающая кнопку, подрагивала.

Бортмеханик согласился, мол конечно, постараемся… может долетим… Только не волнуйтесь…

Когда до земли оставалось километра три, на высоте сто пятьдесят — сто семьдесят метров злоумышленник выглянул в иллюминатор практически одновременно с Поповым. Наверное он тоже успел заметить злополучную клумбу.

«А-а-а!», — Ли со своего места услышал страшный крик в буфете, а затем успел заметить, как Грязнов, очевидно поняв, что террорист сейчас взорвет бомбу, бросился в его сторону. Как на амбразуру дота…

Старый чекист вдруг судорожно закашлялся, Аня шагнула было к нему, чтобы удобнее посадить на кровати, но дед повелительно остановил ее жестом руки.

— Не надо — кхе-кхе — все хорошо.

И, действительно, приступ кончился, а Николай Григорьевич начал рассуждать о происках проклятых империалистов.

— Вот раньше все понятно было. Это мы, это — они. Идет борьба, в том числе идеологическая. А сейчас что? — Мы разрушили идеалы, не создав новых. А янки аплодируют, дескать, даешь демократию. А сами? — Да, вон, Аннушка приносила тут мне несколько их ужастиков для «видика». Смотрю: батюшки! Если убийца, то или негр страшенный, или наркоман, или психопат. Ну, в крайнем случае, арабский террорист, что, впрочем, у них ассоциируется с той же шизоидностью. А главный герой — он всегда «самый лучший», спасает не только страну, но и весь мир. А главное — хэппи-энд: через огонь и горы трупов — к светлому будущему вместе со спасенной любимой. Чем не идеологическая обработка для всех америкосов? У нас ее старательно разрушили. Ну, хорошо, большевики отвергли Бога. Но сразу же предложили замену — грабь награбленное. Потом — светлый образ товарища Сталина, коммунизм, развитой социализм, наконец, когда с предыдущими идеалами стали проблемы приключаться. А Меченный Горби? — даешь перестройку! Куда, на хрен, спрашивается? Где новые идеалы? Получили, блин, снова нищету, бандитизм и разруху!..

Старик, кажется, готов был разойтись не на шутку, но Аня вовремя пересела к нему на кровать и, поправив подушки, попросила рассказать, чем же закончилась история с угонщиком самолета.

— Ты же обещал Алексею Юрьевичу о конкретной фамилии рассказать, — напомнила девушка, — а сам…

— Вот я про это и говорю, — ворчливо заметил старик, в то же время ласково глядя на внучку, — я и говорю, что «вражьи голоса» и тогда старались во всю. Души людские калечили…

…Комбат, пытавшийся взывать к совести террориста, ошибся. Человек, захвативший самолет, Иван Евстафьевич Бирюк, во время войны не участвовал в боевых действиях, а проходил службу в районе Ленинакана. Позднее, решившись бежать за границу, он сначала будет намереваться перейти турецкую границу именно там, в местах хорошо знакомых. Но это будет гораздо позднее, когда воспаленный мозг уже не сможет нормально воспринимать жизнь.

А после войны Бирюк проживал в Днепропетровской области, постоянно менял места работы, сетуя, что дескать все они слишком трудные и отказываясь от возможных вариантов. В конце-концов работу ему предлагать перестали, а в шестьдесят втором году Бирюк был осужден на пять лет за то, что от ревности едва не зарубил до смерти топором свою сожительницу, трижды ударив ее по голове.

После освобождения он переехал жить к женщине, с которой познакомился по переписке еще находясь в заключении. Как она позднее показала на допросе, Бирюк сначала жил нормально. По характеру был очень вспыльчив, ревнив, хотя и замкнут. Из-за «неудач» с трудоустройством все больше озлоблялся и с конца шестидесятых годов начал писать многочисленные жалобы в различные инстанции (при обыске у него обнаружили более ста копий, причем, очевидно, сохранились далеко не все). Адресатами Бирюка были практически все центральные газеты, Политуправление Минобороны, МВД, ЦК КПСС… Переписывался он и с Главным управлением зерновых культур по общим вопросам земледелия (по вопросу об удовлетворении потребностей в чечевице), и с Минметаллургии Украины (о качестве их изделий), и с Бумагоделательным заводом… В конечном итоге на учет в психдиспансер Бирюка все же поставили. Правда, диагноз выставили странный: «сифилисофобия» (заразившись однажды этой болезнью пациент всю жизнь панически боялся ее рецидива).

Знаменитая песня Высоцкого об обитателях сумашедшего дома: «…у него приемник «Грюндик», он его ночами крутит, ловит, контра, ФРГ…» — кажется, она написана именно про Бирюка. Вечерами, да и ночами любитель жалоб по много часов просиживал перед радиоприемником, ловя «вражьи голоса» — «Радио «Свобода» и «Свободная Европа». Именно из их передач он узнал, как удачно можно бежать из СССР, захватив самолет.

К сожалению, объективной информации о немногочисленных тогда случаях попыток захвата лайнеров у нас не было. Подобные дела тщательно засекречивались. А зарубежные радиостанции умело восполняли пробелы в знаниях наших сограждан, подводя под это соответствующую подоплеку. Бирюк неоднократно возвращался в разговорах с сожительницей и немногочисленными знакомыми к прослушанным передачам, говорил, что знает из них, как надо захватить самолет. «Это очень просто, они все объяснили. Нас там примут»…

Могли ли подобные передачи повлиять на нормального человека?.. — Во всяком случае на Бирюка смогли. В апреле 1973 года он пишет письмо Л. И. Брежневу: «…мои слова принимают за пустую болтовню», поэтому решил «перейти от слов к делу». Отправив это послание, Бирюк взял с собой самодельное взрывное устройство, начиненное не менее чем двумя килограммами дымного пороха и отправился в Ленинград, где купил билет на рейс № 2420 «Аэрофлота»…

— Подожди, дедушка, — перебила расказчика Аня, — Ты говорил, что бортмеханик бросился на террориста. А что было дальше?

— Экая ты нетерпеливая, я же и подхожу к главному моменту, к концу, значит, — погладив внучку по руке сказал Николай Григорьевич. Так вот…

…«А-а-а!»,- Ли со своего места услышал страшный крик в буфете, а затем успел заметить, как Грязнов, очевидно поняв, что террорист сейчас взорвет бомбу, бросился в его сторону. Как на амбразуру дота…

Но не успел…

Взрыв разворотил обшивку лайнера. Янченко и второй пилот Владимир Кривулин из последних сил пытались выровнять теряющий управление самолет. После встречи с землей удалось выпустить аварийный парашют, но не выдержало переднее шасси и покореженный ТУ-104, застыл у посадочной полосы.

К тому времени, как к лайнеру приехали «скорая», «пожарная» и другие машины экипаж уже успел завершить эвакуацию пассажиров. Ни один из них не пострадал, если не считать отдельных синяков и душевных переживаний.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 6 июня 1973 года Грязнову Викентию Григорьевичу было присвоено звание Героя Советского Союза (посмертно). Командира экипажа наградили медалью Золотая звезда и орденом Ленина, второго пилота и штурмана — орденами Красного знамени, бортпроводниц — орденами Красной звезды…

По заключению посмертной психиатрической экспертизы Бирюк «страдал психическим заболеванием в форме параноидальной шизофрении… не мог отдавать себе отчет в своих действиях и руководить ими». Родственники отказались забирать его останки. Место захоронения террориста на Северном кладбище в Парголове, как следует из документов, отметили «холмиком земли и жестяной табличкой с указанием установочных данных»…

Вот, собственно, вся история, — старый чекист посмотрел на Алексея. А, кстати, почему вдруг ты фамилию эту вспомнил?

Нертов смутился, не решаясь ни соврать, ни, тем более, сказать правду. Но тут ему на помощь неожиданно пришла трель дверного звонка.

«Это, наверное, медсестра», — стремительно бросилась к двери Аня…

* * *

Вернувшись домой от гостеприимного семейства бывшего чекиста Нертов по сложившейся привычке еще раз постарался осмыслить услышанное. Но никакого отношения к террористу Бирюку муж Азартовой, конечно, иметь не мог. И то, что один из родственников Станислава, фамилию которого умудрился раскопать где-то в недрах милицейских кабинетов Иван Гущин, оказался тезкой угонщика самолета было случайностью. Впрочем, на всякий случай, Нертов решил, что попросит сыщиков постараться добыть данные на Азартова в психдиспансере.

«Только много ли это даст? — Думал юрист. — Ну, пусть даже выяснится, что сумасшедший Бирюк — родственник Стаса, пусть даже у самого его какая-то вялотекущая шизофрения — это еще не повод заказывать убийство собственной жены. А нам нужен реальный мотив. Только, если эта Азартова будет и дальше говорить полуправду, можно успеть лишь на ее похороны. Или на свои собственные»…

Нертов жестко усмехнулся про себя. «Конечно, Гущин молодец, умудрился-таки хоть частично «расколоть» эту дамочку, заставив ее для начала признать факт возможной охоты, а затем — назвать несколько фамилий».

Только, по словам Гущина, причина, по которой Азартова согласилась на помощь, казалась слишком уж надуманной, дескать «вы меня убедили, будь по-вашему».

— Понимаешь, Леша, я не верю, что нормальная и, заметь, оч-чень рациональная баба согласится платить кому-то лишь по поводу «уговорили», — горячился бывший оперативник, рассказывая Нертову о своем последнем визите к Азартовой, — у меня нюх на вранье. А она, стерва, чего-то явно не договаривает… И еще этот фингал!.. Прикинь, мужа дома нет, я проверил — он сейчас с любовницей у теплого моря. Мужиков (ну очень близко знакомых), кажется, тоже ноль. Квартира заперта. «Ой, я об ванную ударилась!» Я еще тогда вспомнил твою рассказку об армейских режиссюристах, ну, когда они в палатке сцену перелома челюсти разыгрывали. Так вот, у этой Азартовой высота ванной не более семидесяти сантиметров. А ее собственный рост — за сто семьдесят пять. С учетом маленькой комнатенки грохнуться физиономией о край этой сантехники невозможно…

Алексей тогда пожал плечами, заметив, что «в наше время возможно все», но сыщик остался при своем мнении, тем более, что клиентка всеж-таки решилась позвонить ему через некоторое время и сама предложила встретиться. Когда же Гущин третий раз пришел к ней в квартиру, то и получил заказ в довершение к задумчивому «вы меня убедили»…

А Нертов вдруг отчетливо вспомнил широко раскрытые от ужаса глаза Ани: «Вы что, их совсем убили?» Он тогда вдруг растерялся и ляпнул в стиле дурного американского боевика: «Не бойся, девочка, не совсем. Давай-ка я лучше тебя до дома провожу»… Алексей понял, что ему необходимо еще раз увидеть эту замечательную девушку… Он мотнул головой, стараясь отогнать от себя наваждение и отправился на кухню готовить холостяцкий ужин в виде традиционных пельменей.

Пока закипала вода Нертов мысленно вернулся к разговору с руководителем сыскного агентства. Тот не склонен был рассматривать неудавшуюся аварию лишь в качестве неудавшегося покушения на госпожу Азартову. По мнению сыщика объектом покушения мог быть и сам Алексей. Юрист вынужден был признаться самому себе, что в словах Арчи был определенный резон. Он вдруг отчетливо вспомнил едкий запах дыма, начавшего просачиваться сквозь щели люка подвала незнакомой дачи, куда его, Алексея Нертова недавно заманил киллер.

Тогда Алексей непроизвольно рванулся, но веревки были завязаны профессионально — даже встать было крайне сложно. Он зло рванулся и покатился по полу. Но делал он это не как просто обреченная, задыхающаяся от угара, жертва, а совершенно целенаправленно, стремясь использовать последний, пусть даже ничтожный шанс, чтобы спастись. Почему-то в минуты самых больших неприятностей ему вспоминалась старая японская сказка про двух лягушек, попавших в крынку с молоком. Одна из них, попрощавшись с жизнью, поджала лапки и утонула. Другая же плавала до тех пор, пока молоко, взбиваемое лапками, не превратилось в масло, после чего лягушка выпрыгнула на волю.

«Не дождетесь!» — Алексей катался по подвалу, надеясь найти хоть забытую здесь косу, хоть какой-нибудь более-менее острый предмет, коих предостаточно должно валяться среди прочего хлама. Однако этот подвал был практически пуст, за исключением пары бочек, об которые Нертов ударился в темноте.

Только бочки, бетонный пол и катающийся по нему связанный человек.

«Бочки! Там же железные ободы!»- Алексей извернулся и ударил по одной из них связанными ногами. Бочка качнулась, но устояла. Тогда Нертов, перевернувшись на спину, повторил свою попытку, стараясь попасть куда-нибудь, ближе к верхнему краю. Бочка качнулась сильнее и пленник услышал, как что-то звонко упал на пол.

Извиваясь, словно уж, Алексей, подкатился к бочке с другой стороны и чуть не вскрикнул от пронзившей его боли: осколок разбившейся бутылки, легко прорезав легкую одежду, глубоко впился в плечо. Другой бритвой полоснул по лицу, отчего засаднило бровь и левый глаз стало заливать чем-то липким. Но это была не просто боль, а возможное избавление. Не обращая внимания на порезы от стекол, на которые натыкался в темноте Нертов, ему удалось прихватить пальцами связанных сзади рук один из осколков. Затем пленник начал перерезать путы, стягивающие запястья. Дым уже начал щипать глаза и нос, плотно стянутая веревка мешала быстро от нее избавиться, но Алексей был уверен, что непременно сумеет это сделать. И действительно, вскоре руки оказались свободными. Еще быстрее удалось перерезать веревку на ногах, хотя это и стоило двух очередных порезов.

Нертов вскочил, сорвав со рта мешающий дышать скотч и, спотыкаясь в темноте, наконец нащупал ступени лестницы, ведущей к люку, закрывавшему вход в подвал. Тогда пленник поднялся на несколько ступенек и попытался откинуть крышку люка. Но это сделать не удалось — Алексей перед уходом киллера слышал, как тот двигал наверху что-то тяжелое — наверное поставил на крышку люка какой-нибудь груз вроде сундука. А дым все больше щипал глаза, принуждая расстаться с надеждой на избавление. Тогда Нертов поднялся еще на ступеньку выше и попытался встать под крышкой люка, словно один из атлантов под балконом эрмитажного портика. А затем, как на силовой тренировке, толкнул изо всех сил доски наверх.

Знай киллер, что пленнику удастся избавиться от пут — он наверняка задвинул бы лаз в подвал чем-то более тяжелым, чем старый кухонный стол, который от усилий Нертова приподнялся вместе с крышкой люка и съехал с нее на пол, отчего в подвал ворвался раскаленный воздух и клубы дыма. Алексей откинул крышку до конца и, живо натянув на голову куртку, выскочил из подвала. Времени пробираться к дверям у него не было, так как огонь уже вовсю жрал деревянное строение. Поэтому Нертов, слегка опалив волосы, «рыбкой» выпрыгнул на улицу, увлекая за собой остатки оконного стекла и бегом рванул к забору, подальше от полыхающей дачи.

«Стоять! Руки за голову!», — прямо перед Алексеем, выскочившим за калитку, направив на него «ПМ», стоял здоровенный прапорщик в милицейской форме и неуставных полусапожках. Чуть поодаль от стража порядка виднелся обшарпанный УАЗик с синей мигалкой, из которого выбирался еще один милиционер.

Алексей представил свой внешний вид: опаленные волосы, залитое кровью лицо, одежда, тоже испачканная кровью и подвальной грязью… А еще этот прыжок из дома, наверняка замеченный милиционерами. Кто стоит перед ними: ЮДПД — юный друг поджигателей домов? Случайно не угоревший на даче бомж, облюбовавший ее под временное пристанище? Просто вор?.. Оправдываться и вообще что-то говорить сейчас было явно бессмысленно: коротко — ничего вразумительного не получится, длинно — не разберутся. Поэтому Нертов молча подчинился и поднял руки…

«А почему, собственно, я решил, что джип на Выборгском шоссе собирался отправить к праотцам именно Азартову? — подумал Алексей. — А если это продолжение той кошмарной истории? Ты что, позвонил Дубинскому, как тебе настойчиво намекали? Согласился работать в московской команде, за которой, как известно стоит даже не сам магнат, а шесть авторитетных воров в законе, контролировавших дела всей экс-президентской «семьи»? — Фиг вам. Просто напрочь игнорировал предложение от которого ну просто невозможно отказаться»…

Нертов чуть было не пропустил момент, когда закипевшая вода должна была вылиться на плиту и залить конфорку. Но вовремя спохватился и начал засыпать в кастрблю пельмени. В этот момент со звоном разлетелись стекла в окне и на кухонный подоконник грохнулся тяжелый предмет, не сумевший преодолеть в полете тяжелых занавесок.

«Козни диких сверхзверей», — вдруг сверкнула в голове фраза из рассказа старого чекиста. Алексей за доли секунды умудрился вылететь за двери кухни в коридор и, откатившись в сторону, прижаться к стене…

Глава 4. «Хлебное» дело

— Всем быстро покинуть помещения!.. Потом все объяснят… Да в какой туалет вам, блин, приспичило, девушка? — Живо на улицу!… - Человек в камуфляжной форме по-хозяйски распоряжался в офисе «Капители». — Кондратенко, давай сюда кинолога с собакой, а барышню, барышню проводи с глаз моих долой… Ну, быстрее же…

Сашенька, перепуганная секретарша фирмы, которая сама же и вызвала милицию, под конвоем здоровенного омоновца процокала каблучками к выходу. Особнячок, где размещалась «Капитель», был оцеплен то ли милицией, то ли фээсбэшниками. Сашенька даже, если бы и чувствовала разницу между этими организациями, все равно не смогла бы разобраться, кто здесь чем занимается — сплошные камуфляжные костюмы, да несколько человек в штатском, цепляющие окружающих взглядами, словно нынешний российский президент докучливых журналистов: «…Мочить. Найдем в сортире — будем мочить и в сортире»…

А как хорошо начиналось утро! Хозяйка фирмы — Елена Викторовна Азартова, позвонив Сашеньке по телефону, сообщила, что не появится в конторе в первой половине дня точно, а там — по обстановке. Тимур Алиевич Сахитов, исполнительный директор, от которого девушка постоянно ждала какого-нибудь подвоха, вроде предложения «сверхурочно поработать» вечерком в ресторане под угрозой лишения премии («Ха-ха, что испугалась, глупышка? — Это я шучу»), тоже, сославшись на дела, в фирме не появился. В общем, Сашенька могла спокойно подготовиться к грядущему экзамену и, заодно, начать писать курсовик, который не удосужилась сдать до начала сессии.

Только благим намерениям не суждено сбыться. Раздался длинный междугородний звонок и какой-то явно подвыпивший придурок потребовал к телефону «хозяина». Именно потребовал, мол что значит, «уточните, какого «хозяина и как вас представить?» — не твое дело. Давай, быстрее, зови!

Обычно вежливая Сашенька обиделась и заявив (причем совершенно честно), что директора нет, повесила трубку — «Не хотите представляться — я тоже ничего объяснять не обязана». Но звонивший оказался настойчивым. Не прошло и минуты, как телефон затрещал снова. Только теперь секретарша бросить трубку не решилась, несмотря на то, что слышала сплошное хамство: слишком страшными ей показались угрозы говорившего.

Суть их сводилась к тому, что фирма должна была немедленно отдать несколько тысяч долларов, а в противном случае, абонент готов был все взорвать. «Если ты, мерзавка, бросишь еще раз трубку, то тут же взлетишь на воздух со всей своей конторой!» — Проорал для начала неизвестный собеседник. И Сашенька рисковать не стала…

То, что намерения у говорившего были серьезные сомнений не было: он знал даже, как зовут господина Сахитова, требовал к телефону то его, то «хозяина». Сашенька заикнулась было, что не «хозяина», а хозяйку — госпожу Азартову, но незнакомец опять нахамил, заявив, что ему все равно, кто будет платить. Час на размышления — потом взрываю! Хозяин знает, куда «бабки» заслать! — Прорычал террорист напоследок и в телефоне раздались короткие гудки. Сашенька трясущимися руками положила трубку, а затем набрала «02». Бедной девушке не пришло в голову, что вызывать милицию следовало с какого-нибудь другого телефона, чтобы впоследствии специалисты смогли бы установить, откуда звонил террорист. Но что можно было ожидать от перепуганной студентки-заочницы Архитектурной академии?..

* * *

У Иосифа Виленовича Баскина в последнее время появились все основания ненавидеть руководительницу «Капители». Нет, речь была не только о каких-то работах, хотя проблема, возникшая из-за некачественного выполнения субподрядного договора, могла достаточно сильно ударить Иосифа Виленовича по карману. Главной причиной для ненависти была недавно опубликованная во «Вне закона» статья некоей Юлии Громовой. Этой журналистке невесть каким образом удалось добраться до святая-святых — архива ФСБ и расписать одно из прочитанных там дел. В результате Баскин вынужден был выпить чуть ли не флакон валокардина, а все Азартовы с их родственниками были записаны в личные враги.

Статья начиналась словами: «Хранить вечно!» — Такой гриф значился на всех делах военной поры, расследовавшихся органами НКВД…

«Вечно», — с ужасом думал Иосиф Виленович, — это значит, что завтра любой бандит, прочитавший сей опус, придет ко мне и попросит поделиться наследством, оставшимся от любимого родственничка. Благо, что нынче выяснить семейные связи — не проблема: на любой толкучке можно купить ментовскую адресную базу.

И он ненавидящими глазами уставился в пресловутый журнал…

* * *

«…В последнее время, наверное, только ленивый не упрекал эти органы в повсеместном произволе и беззаконии. Но всегда ли такие упреки справедливы?..

Архив Управления ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области хранит тысячи дел, расследовавшихся Ленинградским УНКВД. Изучение архива периода 1941-45 годов дает основания однозначно утверждать: нынешние сотрудники правоохранительных органов могут гордиться своими коллегами военной поры. Подтверждение тому — «хлебное» дело № 2953-42.

Ленинград, 21 февраля 1942 года. Еще не закончилась трудная блокадная зима… В кабинете дежурного отдела НКВД раздался телефонный звонок. Заведующая одного из магазинов Л-ва взволнованно сообщила, что к ней обратилась неизвестная женщина с просьбой «отоварить» пятьсот пятьдесят талонов на сахар и сто семьдесят шесть талонов на хлеб. Причем, все талоны от детских карточек. За услуги неизвестная предложила завмагу взять себе восемь килограммов хлеба и полтора сахара. Мол, «хлебушек для детишек».

Л-ва, заподозрила неладное, но сделала вид, что готова заключить эту сделку. Радостная покупательница спросила, нельзя ли получить еще продуктов? Заручившись согласием, она побежала домой за очередной партией талонов и сумками, а завмаг в это время позвонила «куда следует»…

— В последнее время, рассуждала далее Юлия Громова, — средства массовой информации и политические деятели всуе используют взятый из уголовного жаргона («фени») термин «стучать». Чуть ли не любое лицо, оказавшее помощь правоохранительным органам, рискует оказаться заклейменным «по фене» от нынешних «правозащитников», нередко изучавшим родной язык на тех же тюремных нарах. А может, лучший способ защиты — превентивное нападение, дискредитация в глазах окружающих тех, кто вероятно может изобличить негодяя?… Остается лишь удивляться, почему «стукачами» еще не кличут всех свидетелей и потерпевших. Но именно по соображениям навязываемой теперь «морали» автор не рискует назвать фамилию завмага, с заявления которой и началось расследование, положившее конец преступной группе, похитившей в умирающем от голода городе несколько тонн (!) хлеба…

«Прибывший в магазин оперативник — сержант НКВД Александр Михайлов дождался возвращения странной покупательницы и задержал ее. Результаты личного досмотра и обыска в квартире Нины Петровичевой (так звали женщину) заставили оперативников серьезно задуматься. Еще бы: у нее хранились талоны, по которым можно было получить 86 кг хлеба и 6 кг сахара, а дома — чемодан, набитый самыми настоящими буханками!..

Петровичева Нина Александровна, продавец магазина № 2 Смольнинского РПТ… В период с ноября 1941 года по март 1942 года всего ей получено по фальшивым талонам 200 кг хлеба и около 7 кг сахара. (Из материалов уголовного дела).

Если кто-то думает, что злобные чекисты «выбили» признательные показания у Петровичевой при первом же допросе, а затем начали расстреливать невиновных — это не так. И подтверждает сказанное первый же протокол допроса. В нем, как и сегодня в подобных документах — анкетные вопросы-ответы, вопросы по существу дела, ответы подозреваемой: «Вчера в магазине познакомилась с мужчиной… адрес и имя неизвестны… он предложил «отоварить» талоны… обещал дать одну буханку… обещал зайти на работу… Больше добавить ничего не могу»…

В статье, которую читал Иосиф Виленович, журналистка проводила прямые паралели между далекими временами и сегодняшней реальностью, что особенно не нравилось Баскину.

«…Россия, конец 90-х годов. Из Москвы в Питер приехал гражданин Грузии по имени Молхаз и предлагал всем желающим купить у него по дешевке валютные векселя Сбербанка России на сумму 1 миллион 260 тысяч… долларов США каждый. Из его объяснений следовало, что указанные векселя Молхазу дала некая девушка Саша, с которой он случайно познакомился в Москве на Главпочтампте. Ни адреса, ни фамилии своей она Молхазу не назвала. Векселя оказались фальшивыми, а искать в Москве девушку — Шурочку — дело пустое. Да и была ли девушка?…

…Расследование было поручено следователю Забежанской. Сначала думали, что множество талонов на продукты подлинные и были украдены в типографии. Поэтому Ленинградские чекисты, не поверив Петровичевой, начали тщательно проверять ее показания. Сразу за допросом подозреваемой в первом томе дела подшиты протоколы допросов жильцов ее дома. Соседи, оказывается неоднократно видели двух мужчин, частенько навещавших Петровичеву. Один из них был одет в военную форму, другой — штатский.

Приметы незнакомцев были розданы оперативникам, которые продолжили поиски. Снова допросы соседей. Одна из свидетельниц вспоминает, что к Петровичевой снова заходил ранее виденный мужчина, но естественно, не застал ее, обещал наведаться чуть позднее (сообразительная свидетельница сказала, мол Нина уехала в Колпино хоронить тетку).

…Сержант Михайлов по заданию военного прокурора Смольнинского района уже несколько часов находился в квартире Петровичевой на 7-ой Советской ул., дом 18, ожидая незнакомца. Наконец, раздался долгожданный стук в дверь.

Только гостей оказалось двое — «военный» и «гражданский». А оперативник — один. Найти лишнего человека для засады в блокадном городе было проблемой»…

«Проблемы, проблемы, — размышлял Баскин, читая статью, — не надо было их создавать: кому суждено было сгинуть — туда и дорога, а кто мог выжить тогда — и потом бы работал, как говорится, во благо. Ну что, сажали еще недавно за предпринимательство и что? — Только ленивый сейчас не занимается бизнесом». И Иосиф Виленович продолжал чтение.

«…Ленинград, 1942 год. Только от голода в январе умерло 166 сотрудника милиции. В феврале — 212.

Петербург, середина 90-х годов. Штаты милицейских следователей укомплектованы чуть больше, чем наполовину. Так, в Петроградском РУВД должен быть 41 следователь, фактически — 28, из них с высшим юридическим образованием 3 человека, 23 не имеют к правоведению никакого отношения. Несколько лучше обстоят дела в Калининском районе — из 60 следователей по штату некомплект только 18 человек…

…Михайлов, проверив у мужчин документы, предложил им пройти в отделение милиции. Но такое предложение явно не устраивало гостей. Они напали на сержанта: «военный» сзади начал его душить, а «гражданский» в это же время — бить. Преступникам удалось повалить обессиленного оперативника на пол. Потом «гражданский» достал нож…

Соседка Петровичевой, про которую подельники забыли, незаметно выскользнула из квартиры, пытаясь позвать кого-нибудь на помощь. Уже на улице она заметила одинокого прохожего: «Помогите, там милиционера убивают!»..

В это время девушка увидела, что преступники выскочили из парадной, а следом за ними бежит окровавленный Михайлов, который хоть и получил ранения, но сумел-таки оказать гостям должное сопротивление.

С помощью прохожего, слесаря трамвайного парка им. Блохина К.В. Алексеева, одного из убегавших удалось задержать. Второй же, отстреливаясь из пистолета, скрылся.

Задержанный пояснил, что зашел «просто так», к случайной знакомой», от армии освобожден и справка о том имеется. Но при личном обыске чекисты обнаруживают у незнакомца документы, выписанные на различные имена, нож-кортик, пистолет «Монтекристо». На момент задержания улик было явно недостаточно. Нашлась всего одна маленькая зацепка — в кармане у него обнаружена расписка некой гражданки Чекур о получении денег за какую-то проданную одежду.

Через адресное бюро удается установить, что Анна Чекур действительно проживает на Фонтанке, 46. Женщину приглашают для допроса. Но в показаниях она явно путается. Тогда с санкции прокурора в доме у Чекур проводится обыск. Его результаты заставляют отнестись к расследованию еще серьезнее.

Понятые удостоверяют своими подписями изъятие из укромных тайников квартиры бланки удостоверений об освобождении из ИТК, бланки документов для получения воинских льгот, несколько требований продовольственным базам о выдаче продуктов, крупную сумму денег, множество различных вещей, в том числе и мужских. Это удивительно еще и потому, что неработающая Анна Чекур якобы проживала одна…

Чекисты все еще полагают, что где-то в типографии происходят хищения документов. Еще не готовы результаты экспертизы и неизвестно, что в городе действует подпольная типография, наладившая производство различных продуктовых карточек и документов. Они еще не знают подельников задержанного, да и его настоящей фамилии…

Сегодня, пожалуй, никого не удивишь ни фальшивыми авизо, ни другими «липовыми» платежными документами. Но в предвоенную пору подобные махинации были редкими.

Еще в 1940 году в один из продмагов Ленинграда пришел мужчина и, предъявив кассовый чек, попросил продать ему продуктов на довольно большую по тем временам сумму. Продавщице, удивленной таким аппетитом, он пояснил, что собирается отмечать защиту диссертации. На самом же деле посетитель никакую диссертацию не защищал, да и не мог. Его трудовой путь, скорее, напоминал страницы криминального романа…

Из уголовного дела: Кошарный Виталий Максимович, 1916 года рождения… образование 6 классов… подделав аттестат о среднем образовании, пытался поступить в Академию художеств, не прошел по конкурсу… подделав трудовой список поступил в трест Ленинградоформление»…

…Продавец, еще раз взглянув на чек, заподозрила, что он фальшивый и вызвала милицию. Выяснилось, что покупатель — Виталий Кошарный аккуратно подрисовал на чеке «лишние» нули так, чтобы сумма покупки увеличилась в несколько раз…

Неудавшегося графика по молодости до суда под стражу не взяли, оставили жить дома вместе с женой Марией. Но не успел прозвучать приговор, как Кошарный был снова уличен в подделке документов: с помощью супруги и знакомого бухгалтера завода имени Степана Разина, он подделал платежное поручение, по которому попытался через сберкассу снять со счета завода десять тысяч рублей. Но и этот номер не прошел и 19 февраля 1941 года Кошарного арестовали. Марие же ее прегрешения простили и выпустили на свободу…

Начало войны Кошарный встретил уже осужденным по ст. 169, ч.2 тогдашнего Уголовного кодекса, в лагпункте № 32 под Ленинградом. Там же начинающий график познакомился с некими Кирилловым, Федоровым и Баскиным.

В начале ноября 1941 года осужденные решают бежать. Им, с помощью графика-самоучки Кошарного, удается подделать удостоверения о досрочном освобождении и, пользуясь сумятицей начала военной поры, беспрепятственно покинуть «зону». Действительно, в ту пору многих осужденных за незначительные преступления освобождали досрочно — они уходили на фронт защищать Родину. Поэтому фальшивые документы не привлекли внимания военных патрулей.

Первым ушел из лагпункта Баскин, затем — Кошарный с Кирилловым. Федорову не удалось выйти за «территорию» и он вынужден был задержаться в лагпункте на несколько дней. Но своим подельникам он назвал несколько адресов в Ленинграде, где бы их обогрели и накормили.

Уже через несколько дней Кошарный начинает подделывать талоны на получение хлеба и «отоваривать» их с помощью подельников. А между тем с 20 ноября дневная норма выдачи хлеба для рабочих сократилась до 250 граммов, для иждивенцев — всего до 125.

Позднее, обращаясь к Генеральному прокурору СССР, Кошарный в своем прошении о помиловании напишет: «Обладая способностями в области графики (рисунка)… я обещаю очень много нового, ценного… создать для народа».

Но это будет гораздо позднее. А в конце зимы 42-го оперативники о деятельности группы, Кошарного практически ничего не знали…

Адреса, полученные беглецами от Федорова, оказались кстати. Одним из таких мест и было жилище Анны Чекур, сожительницы Федорова. Но деятельность группы развернулась и в доме другой женщины — Екатерины Баланцевой, сестры Чекур.

Именно в квартире Баланцевой находилась подпольная типография по производству фальшивых карточек. Именно здесь было найдено множество фальшивок: талоны на хлеб за декабрь — 230 штуки; январские — 154, февральские — 392… Кроме того, при обыске были изъяты приспособления для печати — специальная бумага, краски, типографские литеры, гранки, резиновые штампы «хлеб», «сахар», «крупа»…

В квартире Баланцевой была оставлена засада, в которую 9 марта 1942 года попались Кошарный и Кириллов, удравший ранее от сержанта Михайлова. О них было уже известно немало — сотрудники НКВД трудились не зря. Уже были выявлены связи Чекур, Петровичевой и Баланцевой. Уже по фотографиям, вклеенным в поддельные документы, беглецы были опознаны, а по направленным запросам установлены их личности.

В тот же день, когда Кошарный неудачно навестил Баланцеву, была задержана и его жена — Мария.

На первом допросе женщина показала, что узнала о подделке карточек, якобы, только что. Естественно, ей не поверили. В деле аккуратно подшиты протоколы допросов свидетелей — обитателей общежития при эвакопункте № 21, где жила Мария. Кому-то она еще в декабре предлагала куриные яйца, новые вещи, кто-то видел у Кошарной по нескольку карточек. А кассир ближайшей столовой запомнила, «Марусю», неоднократно получавшую по талонам сразу 3–6 обедов (не забудьте: нормы питания тогда были крайне скудными). На опознании кассир уверенно указала на Кошарную…

Наконец наперебой заговорили и подельники Кошарного, поняв, что им не выкрутиться, а доказательств их вины собирается все больше. Правда, чаще в своих показаниях они старались свалить всю вину друг на друга. И снова очередные допросы, очные ставки»…

— Вот умники, эти журналисты, — размышлял Иосиф Виленович, — откуда они-то знают, про что пишут…

Впрочем, даже весьма критично настроенный читатель вынужден был в душе согласиться с рассуждениями автора статьи, хотя изыскания эти ему и не доставили удовольствия.

«…Преступники издавна знают так называемый принцип «Паровоза». Если попалась группа — молчать нельзя: все равно один или другой заговорит при любом, даже самом гуманном обращении. А «поймать» подозреваемых на незначительных несоответствиях в их рассказах — не проблема для любого мало-мальски грамотного оперативника или следователя. Поэтому начать говорить выгодно пораньше — глядишь срок «скостить» могут, разрешат «явку с повинной» оформить.

Самого «стойкого» называют «Паровозом». На него валят все шишки подельники, он, как правило, получает наибольший срок, идет в «зону» и тянет за собой как железнодорожный состав всех остальных. А тот, кто первым «раскололся», имеет шанс даже остаться где-то на «запасных путях», то есть получить условный срок или другое, достаточно мягкое наказание. Быть «Паровозом» не хочется никому. Поэтому даже самые матерые рецидивисты, попавшись в группе, как правило, сразу же дают признательные показания (или хотя бы частично каятся в относительно мелких пригрешениях)…

… В конце апреля 42-го Кириллов, в частности показал, что «сначала все поддельные карточки забирала Кошарная Мария и получала по ним хлеб через директора магазина № 34 Смольнинского РПТ Баликова». После очных ставок Мария стала гораздо откровеннее. Пришлось изменить свои первоначальные показания и Чекур, о делах которой рассказали бывшие сослуживцы по буфету Балтийского вокзала. Это именно у них Чекур выменивала на хлеб одежду и другие ценные вещи. Расплачивалась она и поддельными талонами.

«Слабый пол» оказывал достаточно активную помощь группе Кошарного. Впрочем, некоторые его представительницы о существовании этой группы толком не знали. Например, Пелагея Беляева, продавец магазина № 9 Дзержинского РПТ. Она «всего лишь» отпускала хлеб по поддельным талонам. «не более 1600 кг», передавая их за мзду Чекур и Тихонову. Впрочем, проблемы с реализацией фальшивых талонов у группы Кошарного были. И немалые…

«Конвейер» вовсю заработал еще в ноябре 41-го. Сначала Кошарный изготавливал документы и карточки вручную, с помощью туши и красок. Несколько позже он усовершенствовал производство, вырезав поддельные клише из дерева и резины.

Особую удачу группе принесло случайное знакомство на рынке с работником типографии Николаем Тихоновым. Он начал снабжать преступников специальной бумагой, шрифтами, красками. Но возникла проблема: как же «отоваривать» множество фальшивок? Не получать же, часами стоя в общей очереди, по куску хлеба, не бегать же по всем 829 магазинам, работавшим в то время в осажденном городе…

Используя старые связи Федорова (до войны он работал кладовщиком в магазине № 18 Смольнинского РПТ и был осужден за растрату) удалось заручиться помощью продавцов и директоров нескольких торговых точек. Кроме уже известных, всплыли и другие фамилии. Например, Баликов Александр Ильич, директор магазина № 34 СРПТ, лично отпустил по фальшивым карточкам не менее 9 тонн продуктов, получив себе половину из них; Александр Васильев, свояк Баликова, который не являясь работником магазина, с благословения директора осуществлял отпуск продуктов; Пелагея Беляева, продавец булочной № 355 Выборгской конторы Ленхлебторга…

Именно эти люди «отоваривали» фальшивые карточки, получая за это 30–50 процентов «комиссионных».

Следователь назначила бухгалтерскую экспертизу, выявившую крупную недостачу, которая покрывалась с помощью фальшивых талонов.

Одна из свидетельниц, уборщица магазина № 34, рассказала, что с черного хода к Баликову неоднократно приходили какие-то двое мужчин (при опознании установлено — Федоров и Кириллов). По требованию директора уборщица брала у продавцов по несколько буханок хлеба и относила в начальский кабинет, откуда гости вскоре выходили с тяжелой ношей. Но, как выяснилось, в магазины с черного хода нередко наведывались и другие участники группы — Чекур, Петровичева, Кошарная, Баланцева.

…Позднее, на одном из допросов Кошарный цинично заявит: «В основном подделывали карточки на хлеб, так как по другим карточкам (на мясо и крупу) требовалось прикрепление к магазину. Кроме того, их подделывать было невыгодно: количество каждого продукта небольшое, а на штамповку требовалось много времени»…

— Выгодно — не выгодно, — с неприязнью думал Баскин о журналистке, — а как бы ты сама, девочка, поступила, подвернись тебе подобная удача? — Дело-то и впрямь было весьма хлебным…

«…Ленинград, 1941-42 г.г. Только от дистрофии умерло: в ноябре — более 11 тысяч человек, в декабре — более 52 тысяч, в январе и феврале 42-го — около 200 тысяч…

…Именно благодаря Тихонову фальшивые талоны стали изготавливаться сотнями. Но и сам «снабженец» не брезговал сходить в магазин, чтобы получить еду по фальшивым карточкам. Впрочем, именно этими карточками с ним чаще всего и рассчитывались за услуги»…

— А я-то полагала, — писала Юлия Громова, — что «мода» расплачиваться со своими работниками «натурой» давно канула в прошлое и возродилась лишь недавно. Петербург, конец 90-х. Стоит женщина у метро, торгует табуретками. Хвать ее под руки за незаконную торговлю и в суд тащат, чтобы оштрафовать. А у несчастной-то и денег нет — табуретки-то оказались той самой зарплатой, из которой женщине присудили штраф выплачивать»…

Подзаголовок очередной части публикации вызывал у Иосифа Виленовича изжогу: «Я свой, буржуинский! Или ЗИГЗАГ неудачи», — читал предприниматель…

«Самым хитрым в группе, по-видимому, был все-таки Баскин. Его подельники жили лишь одним днем и их удовольствия были достаточно ограниченными — поесть, выпить, заняться любовью, купить «шмотки». А вот Михаил Ефимович смотрел далеко вперед.

В июне сорок второго Баскин, выпрашивая себе помилование, напишет: «Хочу вместе со всем народом выгнать из Советской земли подлых фашистов». Но такая мысль у него возникла слишком поздно. Сначала он действовал как некий мальчиш из известной сказки: «Я свой, буржуинский!»:

Еще до побега из лагеря Баскин попросил Кошарного изготовить поддельную справку, мол осужден был по одной из злосчастных 58-х статей, то бишь, как враг советской власти (кстати, такая справка была сделана и обнаружена у Баскина при задержании). Резон в этом виделся следующий: когда придут немцы, то «просто» еврей мог пострадать. А вот еврей-борец с коммунистами, по мнению Михаила Ефимовича, имел шанс выжить.

Цинизм преступников был не только в том, что они крали у умирающих от голода защитников Ленинграда хлеб. Организаторы подумали и о сохранении доходов в будущем. По предложению Баскина еще в декабре сорок первого Кошарным были изготовлены бланки некой группы «ЗИГЗАГ» (Защита Интересов Германии — За Адольфа Гитлера). Эти бумаги были тщательно спрятаны дома у Чекур и обнаружены там при обыске.

Нет, не собирались уголовники заниматься политической агитацией, хотя такую мысль и высказал Кириллов, пришедший вместе с Федоровым к Анне Чекур. Тогда в квартире самозабвенно трудился Кошарный. Кириллов заглянул через его плечо и увидел, что Виталий пишет листовку: «…сопротивление бесполезно, только немецкие власти смогут установить настоящий порядок…» Как бы сказали сейчас, Кириллов быстро «въехал в тему». Он объяснил Федорову, что «это нам пригодится на случай оккупации».

Осторожный Федоров засомневался:

— Написать много листовок мы не сумеем, так как распространять их надо в большом количестве, а наклеить одну нет смысла. Пусть она лучше хранится у нас, чтобы потом показать немцам…

Хотя Кириллов и считал, что даже одной наклеенной листовки хватит для скандала, о котором фашисты точно узнают, но другие члены группы согласились с Федоровым — лишний раз рисковать никому из уголовников не хотелось. Поэтому листовку и бланки «ЗИГЗАГа» были, казалось, надежно спрятаны в квартире Чекур.

Подельники мечтали, что Баскин «при немцах откроет свой торговый дом, а Тихонов собирался открыть свою лавку». Мечтам сбыться было не суждено. «ЗИГЗАГ» потерпел крах.

Только в начале июня 1942 года все доказательства по делу были собраны, а необходимые следственные действия выполнены. Дело предъявили для ознакомления обвиняемым, а затем с обвинительным заключением направили в Военный трибунал войск НКВД СССР ЛенВО и охраны тыла Ленинградского фронта.

Три дня длился процесс. Уже в суде по делу были допрошены десятки свидетелей, исследованы вещественные доказательства, заключения почерковедческой, бухгалтерской, технической и других экспертиз»…

— Все вы врете, — шептал про себя Иосиф Виленович, читая статью, — все врете. Какие могли быть экспертизы…

«…Ленинград, февраль 1942 года. Незадолго до того, как правоохранительным органам стало известно о «хлебном» деле, оперативники раскрыли другое преступление, связанное с продуктовыми карточками. 7 февраля жительница поселка Парголово Баранова вместе с соседкой по квартире Вийконен и ее сыном убили 14-летнюю девочку, забрав у нее карточку на хлеб и 400 грамм пшеничной муки…

…Военный трибунал, в частности, установил, что «Кошарный и его подельники в период с ноября 1941 года по март 1942 года расхитили около 17 тонн хлеба и других нормированных продуктов из государственных магазинов Ленинграда». 19 июня прозвучал приговор. Одиннадцать обвиняемых по делу были приговорены к расстрелу. Ходатайства о помиловании были отклонены. Приговор приведен в исполнение 30 июня…

…«Хранить вечно» — такой гриф значится на всех делах военной поры, хранящихся в архиве УФСБ по Санкт-Петербурга и Ленинградской области. Вот документы о задержании на окраине города одного из абверовских агентов: На задержание пошли трое оперативников. Дошел один — двое других по дороге умерли от голода. Захват диверсанта. Обратная дорога. Приказ начальника Управления о поощрении: «выдать 50 граммов колбасы…». Отметка на приказе: «Колбаса отвешана, выдана в присутствии… съедена»…

Только в самом управлении от голода умерло более восьмидесяти человек… Случаев предательства, перехода на сторону врага не было»…

Однажды Леночка Азартова разоткровенничалась и рассказала Иосифу Виленовичу о своем деде. Она упомянула вскользь, что тот во время блокады оставался в осажденном городе, где занимался охраной порядка. И фамилия деда руководительницы «Капители» была Михайлов, такая же, как у сержанта, первым задержавшего продавщицу фальшивых хлебных карточек. Что же касалось расстрелянного в сорок втором господина Баскина, то он, судя по всему, приходился Иосифу Виленовичу дедом по материнской линии. Правда, об этом родственнике в семье предпочитали помалкивать, но бизнесмен прекрасно помнил счастливый день, когда затеял ремонт в старой питерской квартире неожиданно скончавшейся матушки. Хорошо еще, что лично начал разламывать старую кирпичную печь, не привлекая для этого рабочих: во вьюшке он обнаружил увесистый пакет, завернутый в какое-то тряпье. Когда же при задернутых шторах на окнах пакет был вскрыт, то при свете лампы на столе заиграла самая настоящая радуга: внутри оказались золотые украшения, усыпанные драгоценными камнями и бриллиантами.

Осторожный Иосиф Виленович прикинул, что общий вес клада был не менее трех килограммов. Он прекрасно понимал, что начинать реализовывать эти вещицы в России рискованно, а надежного канала переправить сокровища за рубеж в то время не было. Потому Баскин надежно перепрятал находку в надежде на лучшие времена. Теперь же, когда у «Капители» начали налаживаться тесные связи с «финиками», можно было продумать вариант вывоза ценностей через Финляндию в Швейцарию и потихоньку перебираться туда самому.

Только радужные мечты об открытии собственного торгового дома, которые так и не смог осуществить предок Баскина, во-первых, отодвигала ссора с Азартовой, а во-вторых… Во-вторых, Иосиф Виленович панически боялся, что какой-нибудь умник из любителей находить сокровища, прочитав публикацию во «Вне закона», не поверит, что в далеком сорок втором чекистам удалось изъять все ценности, вырученные за поддельные карточки. Дальше, рассуждал он, вычислить родственников покойного Баскина большого труда не составит. А когда, как нынче говорят, «сделают предъяву», отдавать придется все.

Он, зная собственный характер, не питал иллюзий, что сможет промолчать, если ему покажут раскаленный утюг. Но расставаться с мечтой о спокойной жизни не собирался и, тем более, не испытывал угрызений совести, думая о происхождении клада. «Другие были времена, каждый крутился как мог, — рассуждал Иосиф Виленович, — а если бы не всякие сержанты Михайловы, да их родственницы Азартовы, глядишь, уже жил бы я спокойно где-нибудь на альпийских лугах. И при этом никого не интересовало бы, нашел ли я клад за печкой или удачно провернул операцию с поставкой оружия…

* * *

…- Видишь, — заметил однокласснику Том, развалившись в «Ниве», направлявшейся к заветному экс-рыбосовхозу, — хорошо, что ты уже придумал, как занять вечер. Я сейчас еще немного подремлю, потом тоже чего-нибудь придумаю. И он демонстративно захрапел, не обращая внимания на ругательства, доносившиеся с переднего сидения…

Павел в детстве пару раз был в питерском порту. Поэтому, увиденное на берегу Копорской губы его немного удивило и озадачило. В море уходил один-единственный причал, на берегу которого стоял одинокий грузовой кран. Неподалеку от причала торчало несколько строений, явно нежилого вида. Одно из них, самое высокое, имело балкон. К нему-то и направилась машина.

Сергея Ивановича они обнаружили сразу. Шагах в пяти от здания располагалась клумба, которую, судя по всему, забывали регулярно поливать, а подле, под сенью чахлой сирени, детская висячая скамейка. В ней покачивался полуголый жирный мужчина, с синей татуировкой на плече, правда, не флотской, а лагерной. Неподалеку от мужчины стоял ящик, над которым поднимался пар.

— Здорово, ребята, — сказал он. — Счас, пойдем в контору. Только докурю. Присоединяйтесь.

— Спасибо, — давно его не курил, — ответил Тим, вынимая из протянутой пачки беломорину. Том последовал примеру друга.

— Молодцы, мужики, — сказал Сергей Иванович. — Эти суки, ну мои постоянные спонсоры, смолят только свой «Кэмел». А насчет «Беломора», они скорее х… моржовый в рот возьмут, чем папиросу. Я раньше тоже этого американского дерьма накурился вдоволь. Видно стар стал, на родное потянуло.

Все трое закурили. Над причалом носились чайки, солнце то и дело проглядывало сквозь редкие облака, настроение было почти пляжным.

— Пивка со льда хотите? Берите. Это хоть и «Жигуль» Волосовского завода, но когда холодный, не хуже «Балтики». Знаете, откуда лед? А чего не спрашиваете? Вот там, рефрижератор, на три тонны рыбы. В простое, гад, но я, его все равно не отключаю. Пусть от него хотя бы лед будет.

Когда папиросы были докурены, а пиво допито, Сергей Иванович с кряхтением поднялся и направился в контору. Там не было никого, кроме женщины лет сорока, в бесцветном платье, то ли секретарши, то ли уборщицы.

— Сергей Иванович, можно домой идти? — сказала она.

— Ишь, разбежалась. Смотри, гости у нас. Сауну надо разогреть, пыль там смахнуть.

— Спасибо, Сергей Иванович, — нам сейчас уже пора в Питер. Сауна будет в другой раз, — сказал Том.

— Что за деловой народ пошел? В баню ему сходить некогда. Ладно, Люся, сауну не включай. Но пыль все же протри, надо же раз в неделю баню убирать. И с билиардного стола смахнуть не забудь, — велел директор, внимательно взглянув на Люсю. Та молча вышла.

— Ладно, мужики, — махнул рукой Сергей Иванович. — Накладных мы заполнять не будем, договоров подписывать тоже. Все, как договорились: завтра приезжайте хоть в полночь, бригада стоит на причале. Только смотрите, каждому премию. А меня на причале не будет. Так я еще с теми ребятами решил, которые приезжали и платили.

— Бригаде премия за сверхурочные? — спросил Том.

— И за сверхурочные, и за то, чтобы мужики раньше конца работы ее бы не отметили.

— Сергей Иванович, — как вас найти, если что? — поинтересовался Тим. При этом он как бы нечаянно расстегнул верхние пуговицы рубашки, позволив директору разглядеть два шрама от осколков вражеской мины полугодовой дальности. — Конечно, я уверен, все будет нормально, но так, на всякий случай.

Сергей Иванович улыбнулся, но поймал резкий взгляд собеседника и буркнул: «ул. Ленина, дом восемь, здесь, в поселке».

— И еще, передай бригаде, — добавил Тим, — до конца работы будет сухой закон. Мы сами специалисты широкого профиля, поэтому можем сесть за кран. А бухарика скинем с причала. Ясно?

— Ну, мужики, не надо так, мы же тут люди деловые, знаем, когда надо пить, когда не пить — чуть нервно сказал Сергей Иванович.

— Значит, будет порядок, — подвел черту Том. — Ладно, счастливо оставаться, нам пора.

Люська, бывший бухгалтер развалившегося совхоза, нынешняя уборщица, так и не дошла в этот вечер до сауны. Она закинула ведро со шваброй в свою каморку, после чего потрусила на поселковую почту, откуда с некоторым напряжением можно было дозвониться до Питера.

Сергей Иванович не зря упомянул билиардный стол. Пять лет назад, когда Люся точно так же убирала сауну, в ожидание какой-то важной иностранной делегации, директор совхоза повалил ее на упомянутый предмет интереьера и овладел, проявив неожиданную ковбойскую прыть. Как и полагается образцовой секретарше, Люська не кричала, и уж тем более, дело обошлось без заявления в милицию.

Но Люська не забыла билиардный стол и мечтала отомстить. Возможность представилась полтора года назад. Тогда Сергей Иванович качался на скамейке, еще более пьяный, чем сегодня, а один из его новых партнеров, прибывший в сопровождении охраны, пообещал Люське платить триста тысяч рублей в месяц только за то, что она будет слушать все разговоры, которые ведет ее начальник. Если же Люська узнает Конкретную информацию, то получит за нее сразу же в три раза больше. Партнер даже объяснил ей, о какой информации идет речь.

И этот день настал. Люська почти неслась на почту, зная, что наконец-то сможет отомстить и получить при этом такие деньги, какие в виде зарплаты она не смогла бы принести из кассы за год.

Везение продолжалось. Никого в зале не было, кроме одинокой пожилой операторши, оказывавшей жителям поселка все возможные коммуникационные услуги. Люська кивнула старой знакомой, забралась в душную кабинку и быстро набрала номер телефона, тот самый, с началом на «9», который она имела право набрать лишь в экстренном случае.

— Алле, — почти крикнула она и, даже, забыла на минуту, как зовут партнера ее начальника. — Алле, я узнала, завтра через порт пойдет «левый» груз…

* * *

…Так и не найдя заложенной под «Капитель» бомбы, взрывотехники уехали. Но через несколько часов в приемную снова позвонил террорист. На этот раз он прямо заявил Сашеньке, что теперь и ее жизнь находится в опасности. «Ты зачем вызвала легавых, дура? — Проорал он в трубку. — Хочешь, чтобы тебе ножки повыдергивали по дороге домой?.. В общем, слухай сюда, коза: передай Тимуру, что за ним долг. Даю тебе еще час. Последний. И нехай потом контора ваша живет спокойно. Если гроши, конечно, будут. А нет — в ту же годину взорву!»…

Но на этот раз Сашенька действовала уже более осмотрительно. Сначала она попыталась позвонить с другого телефона на трубу Сахитову, что оказалось безуспешным. Безучастный голос констатирован, что «телефон вызываемого абонента выключен или находится вне зоны обслуживания». Тогда, следуя инструкциям милиционеров, девушка набрала номер оставленного ей аппарата.

— Да-да, опять звонили, — пролепетала она, — я трубку не повесила… Только он говорит, что знает о вашем приезде и теперь уж точно взорвет… Хорошо, буду ждать…

* * *

«Знать бы, что придется иметь дело с такими людьми, никогда не пошла бы в бизнес. Лучше сутками торчать в самой задрипанной диазйнерской мастерской, где курят все, а пепельницы не вытряхивает никто, разрабатывать самые идиотские проекты, которые здесь никому не нужны, разве что выставить на каком-нибудь европейском биеннале, а потом, когда творческий порыв иссякнет окончательно, пить с коллегами самую дешевую гадость, вроде настойки «Гришка Котовский». Все лучше, чем мило беседовать с вором, заранее зная — обворует, гад, обязательно. И ничего не поделаешь, не просто вор, а деловой партнер».

Подобные внутренние монологи Лена Азартова произносила регулярно, заранее зная их полную бесплодность. В прокуренную мастерскую она уже никогда не вернется. Нет у нее талантов Максимилиано Фуксаса или, хотя бы отечественных элитных гениев, вроде Ильи Уткина. Поэтому придется и дальше работать с Ильей Виленовичем Баскиным.

Их сотрудничество началось два года назад. По имеющимся скудным сведениям и немногословным рассказам нового партнера, раньше Баскин имел очень неплохие деньги, но, на его беду, почти все они были вложены в ГКО и, еще задолго до известного августа, бедняга остался у разбитого корыта — мелкой строительной фирмы, которая по подозрениям Лены, служила исключительно для отмывания денег. Еще у Баскина была недвижимость в Праге — недвижимость там, как известно, не дороже, чем в Питере, но Илья Виленович пока предпочитал оставаться в России и заниматься относительно легальным бизнесом.

Азартова искала и не находила у Баскина ни одной хорошей черты, кроме подобного патриотизма. По ее мнению, он оставался в пределах отчизны лишь потому, что еще не украл столько денег, сколько собирался. Лена наконец-то поняла механизм этих краж: ее партнер брал заказы, которые не мог довести до конца одновременно. Она даже понимала, почему он выбрал именно ее фирму: Лена никогда не прибегла бы к услугам бандитов, чтобы выбить долги. Защититься — да, это можно, дружок Кристины недавно оказал ей такую услугу. Но «наехать» самой… И так отношения со Стасом неурегулированы, так значит их еще и запутаешь. Придется выбираться самой.

— Иосиф Виленович, — сказала она, — перед тем, как строить планы на будущее, давайте закроем вчерашние проблемы.

— Отличная идея, — расплылся в улыбке собеседник. — Закрыть прошлое, это я с удовольствием. Самое главное — смотреть в будущее с оптимизмом.

— Вы меня неправильно поняли, — Лена постаралась придать своему голосу максимальную серьезность. Я не сказала «забудем», я сказала «закроем». Да, в том, что касается того самого дома в Репино, вы свою часть работы выполнили. Но, вспомните, когда. Через три месяца после установленного срока. А согласно генеральному договору, пени пришлось платить мне, кстати, почти двадцать тысяч.

— Поэтому, я и предлагаю думать о будущем, — ничуть не смутившись ответил Иосиф Виленович. — Вы же сами знаете специфику работы моей конторы — живые деньги почти не мелькают, особенно такие. Вот я и предлагаю, когда мы заключим новый договор, относительно той самой виллы на Карельском перешейке, мой долг будет учтен и включен в стоимость работ. К сожалению, другого варианта решения этой проблемы я не вижу. В суд обращаться не советую: вы не успеете выиграть дело, как потратите на адвокатов больше, чем я вам должен.

— Иосиф Виленович, так работать нельзя, — Лена уже не пыталась скрыть возмущение. — Вы то сами понимаете, что долги надо отдавать? Тем более, сами признались, что должны.

— Понимаю, — совершенно спокойно ответил Баскин. — Кстати, я помню, вы как-то говорили, про своего дедушку, блокадного милиционера сержанта Михайлова?

— Помню, — удивилась Лена. — Но при чем здесь дедушка?

— Как я понимаю, тоже был принципиальный человек. Конечно, у каждого времени свои принципы, каждый отстаивает их, как умеет. Иногда в ущерб себе. Но спорить с Вами не буду — долги надо отдавать. Главное, как делать.

Глава 5. Террорист из Верховной Рады

Участковый инспектор Ващук, на территории которого располагалась злополучная фирма «Капитель», большим клетчатым платком вытер со лба капельки пота и, беззвучно шевеля губами, продолжил составление протокола. Вообще писать он любил. Но не возражал, если сделать это не удавалось. Гораздо приятнее было пройтись по территории, скажем, на овощебазу, где в обмен на недописанный протокол в кармашек форменного кителя перекочевывало несколько хрустящих бумажек с изображением старинного российского города. Неплохо работалось и у соседей: с молчаливого благословения начальства, напрочь игнорировавшего требования губернатора города, запрещавшее задействовать участковых на выполнении несвойственных им задач, Ващук любил наведываться на продуктовый рынок «Магнит». Там он обычно закрывал несколько ларьков, оставляя продавцов из-под Пскова или Новгорода стенать над скоропортящимися продуктами, а сам направлялся в дирекцию рынка, рассчитывая на взаимопонимание. Правда, пока понимать его не хотели, даже жаловались. Но это, как Ващук знал наверняка, временно: еще несколько проверок и на «Магните» поймут, кто в городе хозяин. А поймут — значит будет еще добавка к скромному жалованию. Не поймут — тоже неплохо: в отчет о проделанной работе сгодятся все протоколы и никого не будет волновать, на чьей территории выявлены нарушения.

Корпеть же над бумагами в «Капители» Ващуку было в тягость. После очередного, наверное пятого или шестого по счету анонимного звонка о заминированной фирме, взрывотехники ездить сюда перестали. А милицейское начальство поручило участковому разобраться с анонимным террористом.

«…Из объяснений представителей фирмы усматривается, что неизвестный звонит явно в нетрезвом виде, угроз своих не выполняет, а следовательно, реальной опасности ни для чьей жизни и здоровья не усматривается, — старательно выводил Ващук, — все руководящие сотрудники по месту нахождения «Капители» отсутствуют и сигналов о возможном минировании их домов не поступало»…

Снова зазвонил телефон и секретарша («А не плохо бы провести с ней вечер», — очередной раз украдкой оценив соблазнительные ноги Сашеньки, подумал участковый) промурлыкала: «Капитель», добрый день»… Но, судя по тому, как девушка умоляюще посмотрела на сотрудника милиции и замахала ему рукой, Ващук понял: это опять телефонный хулиган. Надо было брать ситуацию в свои руки.

Выхватив трубку и секретарши, Ващук, строго осведомился: «Кто это тут хулиганит, а затем, подражая герою нашумевшего фильма, рявкнул: «С тобой, собака, не гавкает, а разговаривает капитан уголовного розыска!»…

Насчет последнего, конечно, Ващук приврал: к оперативникам он отношения не имел, да и не рвался, честно сказать, на такую работу — с ней головной боли не оберешься и по овощебазам, да рынкам не покормишься. Но на абонента заветные слова, казалось, подействовали. Хотя террорист пытался было хорохориться, но бдительному стражу порядка удалось высянить главное — кто «заказал» звонки.

— А это звонит некто Спивак. Не слыхал про такого? — Тю, так где ты живешь? — Заплетающимся языком мягко выговаривая букву «г», словно на одесском привозе вопрошал незнакомец.

— Где я живу — мое дело, — сурово отвечал Ващук, — а вот ты откуда, гражданин Спивак?

— Тю-ю, — даже удивился собеседник, — як же ты меня не знаешь? А может и о Кравчуке ничего не слыхал? А еще в охране работаешь…

Участковый, поняв, что его перепутали с секьюрити, которыми в последнее время все чаще подрабатывают стражи порядка, хотел было заметить, что собеседник ошибается, но не стал, а вместо того осведомился:

— А с какой он грядки, твой Кравчук? Что-то я ни у солнцевских, ни у тамбовских такого погоняла не слышал.

— Слушай, ты, тамбовский волк — тебе товарищ. А батько у Кыеве сидить. В Раде Верховной. Понял, москаль клятый?… В общем так, не вернет Тимур гроши — усех удавим…

Участковый хотел ответить что-нибудь достойное, но не успел, так как абонент повесил трубку. Краем глаза увидев, что секретарша внимательно прислушивается к разговору, Ващук сурово заявил: «И предупреждаю тебя, что если еще хоть раз посмеешь сюда звонить — я быстро оприходую годиков на шесть… Так-то… Вот и правильно, что извиняешься. Живи, пока я добрый. Ну, пока» — и Ващук, величественно взглянув на Сашеньку, положил трубку на рычаг телефонного аппарата, после чего запоздало вспомнил, что делать последнее не следовало.

Затем он сел за стол и, скомкав недописанный протокол, начал составлять рапорт: «…в ходе оперативно-розыскных мероприятий, организованных мной, установлено, что ответственность за террористический акт взяла на себя организованная преступная группировка, именуемая Верховной Радой, лидером которой считается некий Кравчук»…

Но дописать документ, благодаря которому можно было рассчитывать на поощрение начальства, Ващук не успел: в приемной появился Иван Гущин.

— Простите, обратился вошедший к секретарю, — Елена Викторовна еще не появлялась? У нас с ней назначена встреча…

Сашенька едва успела начать: «нет, пока…», как инициативу перехватил Ващук. «А вы, собственно, кто такой и по какому поводу?» — Перебил участковый девушку.

У Гущина не было никакого желания связываться со стражем порядка, очевидно для бывшего оперативника надевшим форму лишь по недоразумению, поэтому сыщик примирительно ответил, что хотел бы обсудить с руководителем «Капители» несколько частных вопросов о возможной реконструкции офиса.

«Вам же сказали — зайдите позже», — удовлетворенно кивнул головой Ващук, после чего Гущину ничего не оставалось, как покинуть негостеприимную приемную.

* * *

Настроение у Гущина было прескверное. Сыщику все время казалось, что он ходит где-то рядом с разгадкой причин покушения на хозяйку «Капители», только не может нащупать ту нужную ниточку, за которую следует осторожно потянуть. «Азартова, конечно же, что-то не договаривает, — думал бывший оперативник, — только ее нужно обязательно дожать. Имя. Одно только имя — и все будет нормально. Мы быстро отработаем его. Только как заставить эту упрямую клиентку быть откровенной?»…

Опыт подсказывал, что причинами убийства не могут быть политические. Во всяком случае в России за последние годы ни одного подобного не было, а все «громкие» убийства народных избранников, их помощников или других господ, так или иначе прикоснувшихся к политическим играм, как выяснялось, имели более банальные мотивы, чем устранение борцов за демократию. И лишь коллеги по партии убиенного, накануне очередных выборов устраивали у гробов грандиозные шоу, вещая что-то о «темных силах» и о необходимости очередной раз сплотиться. Правда, некоторые «непослушные» газеты осмеливались выдвигать и экономические версии случившегося, вплоть до элементарных бандитских разборок, но кто же будет верить всяким щелкоперам, охочим до сенсаций?..

Политическая подоплека не подходила по разумению Гущина и для хозяйки «Капители», которая, как говорится, не состояла… не значилась… не числилась. Никакие факты пока не указывали и на возможность бытовой версии. Ну, пусть даже у мужа и есть любовница, но, спрашивается, зачем же при этом лишать себя выгодной супруги, закрывающей глаза даже на поездки благоверного с подружкой за рубеж? А вот экономический мотив…

Бывший оперативник считал его наиболее реальным. «Вон, взять хотя бы саму «Капитель». Мало ли там может быть заморочек? — Думал он. — Исполнительный директор явно приворовывает себе в карман, да и нельзя на подобной должности жить иначе. А напарница, как ее? — Софья Сергеевна? — Почему бы старушке не попытаться получить все доли в уставном капитале? Нужна ей Азартова?.. А, может, проще поставить своего человечка и стричь купоны, тем более, что через возглавляемый этой дамочкой благотворительный фонд можно было бы крутануть льготные заказы. Ну, например, заказать реконструкцию какого-нибудь пионерского лагеря в коттеджный пансионат. Для инвалидов, естественно. Тут тебе и землеотвод на «халяву», и льготное налогообложение… А потом потихоньку перепродать десяток домиков»…

Гущин знал, что даже одно-, двухкомнатная квартирка вполне могла свернуть с пути праведного вполне добропорядочного человека. А что уж тут говорить об элитном строительстве в курортной зоне? — Это же миллионы долларов. Сыщик небезосновательно считал, что чиновников новой эпохи (по крайней мере, некоторых из них) объединяют, пожалуй два качества: неравнодушие к недвижимости и способность быстро (и вовремя!) убежать от ответа. Так, бывший мэр Петербурга шустро переместился в Париж, предоставив прокуратуре возможность заочно разбираться с квартирными махинациями; протеже беглого мэра — экс-глава Курортного района, которого начали упрекать в незаконном разбазаривании земельных участков (в том числе, кстати, в пользу «семьи» своего благодетеля), вообще так удачно исчез, что его место нахождения по сию пору неизвестно, несмотря на объявленный федеральный розыск.

А вот бывший начальник отделения РУОП, ставший мэром весьма симпатичного района Ленинградской области, Камнетрезвов, обвиняемый аж по шести статьям УК, даже бегать не стал. И за решетку не отправился, а продолжал руководить городом. Информация о том, что в отношении Камнетрезвова расследуется уголовное дело отсутствовала в открытых сводках и не попала ни в одну газету, хотя и поступило в Областной суд Ленинградской области.

Гущин знал, что бывшему борцу с оргпреступностью инкриминировалось, что он еще являясь начальником отделения РУОП, решил заполучить в собственность квартиру в городе Пикалево. Для этого Камнетрезвов составил и подписал от имени собственного начальства ходатайство на имя главы администрации города. Причем, в ходатайстве скромно отметил, что, якобы, проживание в Пикалево необходимо для проведения неких «мероприятий» по контролю за работой местной милиции.

Следующей любопытной вехой в биографии Камнетрезвова стало получение квартиры его сожительницей Гавриловой. Для этого РУОПовец обращается с соответствующей просьбой к одному из руководителей АООТ «Завод Маштранс». Видимо, отказать высокому милицейскому начальству коммерсант не посмел. На завод было представлено подложное ходатайство с просьбой о поселении Гавриловой с дочерью в общежитие семейного типа (в отдельную квартиру) и милая женщина получила вожделенный ордер. Заметим, что у Гавриловой уже была собственная квартира в Тихвине, но завод об этом не знал.

Вскоре «общежитский» ордер был переоформлен на муниципальный (а это значит, что появилось право приватизировать, а затем продать новое жилье). К тому времени Гаврилова обзавелась еще одной двухкомнатной квартирой, а Камнетрезвов наконец ушел из РУОП, став и.о. главы районной администрации. Он же и утвердил списки на заселение жилого фонда, где под № 1 значилась конечно же Гаврилова.

Но тут неожиданно возникла проблема в лице заведующей жилотделом администрации, которая попыталась было приостановить выдачу ордера, так как сожительница Камнетрезвова не имела права на улучшение жилищных условий. Говорят, что бдительный сожитель тут же вызвал строптивую заведующую «на ковер» и… ордер был выдан.

Вновь приобретенная квартирка была благополучно приватизирована и уже через пару месяцев скромненько продана за несколько десятков миллионов. В результате к обвинению в служебном подлоге Камнетрезвову добавилось еще два — «мошенничество» при отягчающих обстоятельствах и «превышение служебных полномочий».

Но «щедрость» нового столоначальника распространялась куда дальше, чем интересы собственной подруги. В августе 1996 года Камнетрезвов вынес постановление о безвозмездной (то есть даром-!) передаче в собственность некоего АОЗТ имущественного комплекса целой овощебазы и затем заключил с этим АОЗТ соответствующий договор. Причем, по договору стоимость овощебазы была менее двухсот миллионов «старыми», хотя ее остаточная балансовая стоимость превышала 2,5 миллиарда, а балансовая стоимость — 10 миллиардов! С чего вдруг такая щедрость — непонятно.

Не менее «щедр» оказался бывший РУОПовец при подготовке к празднованию освобождения родного города от фашистских оккупантов. Готовясь к празднику, Камнетрезвов (в ту пору, намеревающийся избираться на пост мэра) издает распоряжение, в соответствии с которым фонду социальной поддержки населения для райсовета ветеранов войны и труда выделяется десять миллионов рублей «старыми». Только почти все эти деньги пошли на… предвыборную агитацию за самого Камнетрезвова. Достойный выбор…

В конечном итоге с конца 1996 года Камнетрезвов стал мэром района. И на этой должности он весьма преуспел. За счет некоего ТОО в квартире Гавриловой устанавливаются шесть дверей стоимостью почти четыре миллиона «старыми», а Камнетрезвов подписывает очередное распоряжение, согласно которому за названным ТОО безвозмездно было закреплено на праве хозяйственного ведения здание склада. И эту щедрость Камнетрезвова трудно объяснить: ведь раньше ТОО пользовалось складом по договору аренды, то есть платило деньги в казну. «Фиг вам!»- мурлыкал известный кот Матроскин, рассуждая о проблемах недвижимости. «Фиг вам, родная Лен. область, а не деньги!» — рассуждал Гущин, вспоминая эту историю с дармовым правом хозяйственного ведения.

Суду, правда, пришлось разбираться и с установлением вины в получении Камнетрезвовым взятки в сумме восемьсот долларов по этому эпизоду. Но взяткой сегодня никого не удивишь, удивительнее, если ее чиновник не брал…

Интересно, что столь любопытные факты из биографии Камнетрезвова «раскопали» его бывшие коллеги — сотрудники отдела коррупции в органах государственной власти Регионального управления по борьбе с организованной преступностью совместно с прокуратурой…

Казалось, что Ленинградская область накануне очередных выборов погрязла в коррупции: только в последнем году уходящего тысячелетия по обвинению во взяточничестве арестованы (и впоследствии осуждены) глава администрации г. Всеволожска и глава администрации Юкковской волости; по другому уголовному делу проходили зам. главы муниципального образования, он же — председатель жилищной комиссии некто Показов. Этот господин умудрился получить квартиру в… детском саду «Опушка». Причем, в квартире площадью 127 кв.м. делается «евроремонт» за счет коммерческой организации — «Маштранс», а на территории детсада появляется еще и гараж Показова. Ордер на новую квартиру он сам себе и выписывает…

Сыщику было известно, что Камнетрезвов, Гаврилова и Посказов не были арестованы и вину свою не признавали. Бывший РУОПовец успешно продолжал мэрствовать в ожидании суда и, естественно, считался невиновным до вынесения приговора и вступления его в законную силу.

«Впрочем, кто знает, может приговор, как это сплошь и рядом бывает по подобным категориям дел, будет оправдательный?», — рассуждал Гущин, так и эдак прикидывая возможные мотивы, которые могли бы послужить для людей, близких Азартовой, поводом желать ее смерти. В какой-то момент сыщику показалось, что он нашел отгадку. Это было слишком невероятным, но требовало дополнительной срочной проверки одной из связей хозяйки «Капители». Поэтому Гущин в районе Светлановской площади отпустил такси, на котором добирался к своему агентству и сунул кредитную карточку в прорезь ближайшего уличного таксофона:

— Елена Викторовна, нам необходимо срочно встретиться… Да-да, хорошо… Я готов прямо сейчас… Диктуйте адрес…

Затем Иван дисциплинированно отзвонился собственному руководству.

— …Коля, никуда не уходи. Я, кажется, знаю, кто заказчик. Сейчас встречаюсь с клиенткой. Вернусь примерно через час-полтора, — прокричал сыщик в трубку, услышав голос шефа, — да нет, все объясню потом, мало времени… Попроси Александрыча подобрать к моему возвращению материал на компаньоншу хозяйки «Капители»… Да-да, ее, кажется зовут Софья Сергеевна… Ну все, до связи…

Повесив трубку, Гущин спешно начал переходить Сампсоньевский проспект, чтобы поймать машину, следующую в нужном направлении. Страшный удар вдруг вынырнувшего невесть откуда автомобиля, мчавшегося со скоростью около восьмидесяти километров в час, бросил сыщика на раскаленный летним солнцем асфальт с силой, равной окончанию падения с высоты десятиэтажного дома. Затылочные кости раскололись от жесткого соприкосновения с ребром гранитного паребрика тротуара и сдавили мозг, разрывая плоть. Истошно закричала какая-то женщина. Резко ударил по тормозам водитель «Жигуленка», ехавшего по встречной полосе и тут же получил удар сзади бампером «Опеля», под управлением девицы, не удосужившейся вспомнить о необходимости соблюдать дистанцию. Вдалеке отчаянно засвистел сотрудник ГИБДД, безуспешно размахивая своей полосатой «волшебной палочкой» вслед быстро удаляющемуся виновнику ДТП…

* * *

— …Да, да, пожалуйста, срочное, — Лена, сидя на неудобном стуле перед приемщицей объявлений в газету, нервно теребила в руках несколько купюр, — да, про стопроцентную надбавку я знаю…

Наконец, приемщица, подсчитав количество букв в тексте подаваемого объявления, выписала квитанцию, получила деньги и отсчитала сдачу. «Всего доброго, газета выйдет завтра». И Лена направилась к выходу из Дома прессы.

Прошло уже несколько дней с того ужасного утра, когда она узнала от Тима о готовящемся на нее покушении. Время неотвратимо двигалось вперед, а понять, кто же мог желать ее смерти хозяйка «Капители» так и не смогла. Правда, сегодня ей на трубку позвонил частный сыщик, обещавший помощь, но на назначенную встречу он не явился.

Лена еще утром мучилась сомнениями, правильно ли она поступила, не рассказав сразу же знакомым своего юриста обо всех подозрениях и, главное, о визите Тима. Но после того, как один из этих друзей, Иван Гущин, попросту обманул, игнорировав встречу, которую сам и добивался, Лена поняла: она поступила верно. Справедливости ради следовало отметить, что не дождавшись сыщика в небольшом кафе неподалеку от Зоопарка, Азартова перезвонила в агентство. Но там на нее рявкнули, что «Гущина тут нет и никогда не будет», а затем сразу же бросили трубку, из чего Лена сделала вывод, мол раз между собой эти менты разобраться не могут, то и в мои дела их втягивать не за чем.

Хозяйка «Капители» не знала, что в сыскном агентстве только что получили сообщение о гибели Ивана, а молодой сотрудник, столь неосмотрительно бросивший трубку, совершенно не намеревался грубить, он был слишком сильно расстроен печальной вестью и, кстати, тут же получил яростную выволочку от проходившего мимо шефа: «А ты поинтересовался, кто его спрашивал?…». Выражения, последовавшие за недоуменным «н-нет», явно не предназначались для нежных женских ушек.

Только обо всем этом Лена не ведала, а потому решила, что верить никому нельзя. Немногочисленным друзьям и близким знакомым она не могла раскрыться после разговора с Тимом во вполне понятным причинам, приятели юриста оказались людьми ненадежными, а тут еще и перепуганная Даша, позвонив, пролепетала об очередной угрозе взрыва.

«Значит, Тим был прав, — рассуждала Азартова, — только и он, наверняка, не знает всего. Иначе предупредил бы… Господи, неужели все так серьезно, что эти твари готовы даже взорвать весь мой офис с работающими там людьми?.. А вдруг они догадались, что Петр мне все рассказал?.. Ой, они же теперь и его убьют»… И Лена засобиралась в Дом прессы, чтобы подать условное объявление в газету, прочитав которое Тим должен был прийти на встречу.

Теперь у нее оставалась одна надежда — киллер. Ее бывший одноклассник и первая любовь. Только он мог помочь в сложившейся ситуации. Помочь и ей, и себе. Лена понимала, что запуталась окончательно, не понимает, кто и что от нее хочет, но отступать было поздно…

* * *

Разговор с Тимом не получился. Бывший одноклассник по-хозяйски развалившись в кресле, внимательно выслушал Ленин рассказ об угрозах взрыва, но лишь отмахнулся от ее переживаний:

— Это фуфло все. Наши так не действуют. Захотели бы — давно бы грохнули. А ты, между прочим, должна была меня вызвать не для того, чтобы всякие ужастики рассказывать. Заказчик кто? Не знаешь?.. Так подумай-ка лучше о сроках. Я их изменить не могу.

У Лены начали мелко подрагивать губы и киллер, заметив это, примирительно предложил:

— Ладно, только не надо истерик. Я понимаю, что ты не знаешь, кто тебя заказал (она, шмыгнув носиком, лишь кивнула). Предлагаю более простой вариант: ты называешь всех, кто мог в принципе желать твоей смерти. Думаю, таких найдется человек пять, от силы десять. Правильно? (Лена опять всхлипнув, кивнула). Ну вот и хорошо. Ты назовешь их и все проблемы будут решены…

— Что значит решены? — Испуганно и удивленно взглянув на собеседника переспросила Лена. — Что значит решены?!…

— Да не дергайся ты, — голос киллера снова приобрел жесткость, — то и значит. Называешь всех возможных заказчиков — я их убираю. За опт — скидка. Тебя устроит десять процентов?.. ну, хорошо, двадцать…

— !!!..

«Дура. Истеричка». — Тим поправил сбившейся галстук, неприязненно глядя на скрючившуюся в углу комнаты Лену, которая перед тем чуть было не вцепилась ему в лицо, неожиданно бросившись на гостя.

— Дура, — повторил устало он, — я же тебе серьезно говорил, а ты… Ты, что не понимаешь, что своими истериками только подталкиваешь меня выполнить взятые обязательства?.. И на хрена я с тобой вообще связался, приключений себе на ж… ищу. В общем, так, слушай внимательно: срок — до конца следующей недели. И все. Дальше — как знаешь. И напоминаю, в ментовку бежать бесполезно: я все равно чист, доказательств на меня — ноль. Даже, если меня забьют в клетку — через неделю — две тебе конец. А у меня, между прочим, алиби появится. Серьезно говорю: подумай, кто тебя заказал и, давай, уберем его. А лучше, как я предлагал, оптом…

После ухода киллера Лена, как и в предыдущий раз, отправилась оплакивать свою судьбу и приводить в порядок разбитое лицо в ванную. Первое, что бросилось ей в глаза — на полочке у зеркала, рядом с флаконами шампуней, гелей и прочей дребедени лежал забытый мужем станок безопасной бритвы, а рядом новое блестящее лезвие.

«Вот он, выход. Единственный выход», — уставившись зареванными глазами на страшное орудие и протягивая к нему трясущуюся руку, думала Лена…

* * *

— Все, Леша, полный звездец, — руководитель сыскного агентства опустил тяжелую ладонь на стол, — никаких следов. Александрыч с людьми попытались отработать случайных свидетелей, дворничиху, там, крутившуюся неподалеку, двух водил, которые навстречу ехали… Они так на месте и остались — первый, увидав ДТП, дал по тормозам, а баба, что следом ехала, ему в задницу и впечаталась… Но все глухо. Вроде, говорят, иномарка была. Темного цвета. Но никаких подробностей. В ЭКУ тоже результатов экспертизы на микрочастицы еще, естественно нет. «Пробивать» по линии ГИБДД машины на угон бесполезно — там с подобными приметами их сотни. Я, правда, связался с ребятами, обещали, если что прояснится — позвонят. В общем, Ивана не вернешь, а работать надо… Ну что молчишь, юрист? Скажи хоть что-нибудь. Хотя бы, как к тебе в окно гранату кидали…

— Да какая, к черту, граната, — Нертов понуро слушавший друга, досадливо поморщился. Ну, кинули малолетки сдуру кирпич в окно, ничего смертельного. Я уже сам разобрался. Даже стекло вставил…

— Сам разобрался, говоришь? — недобро прищурившись переспросил Арчи. — А кто просил в помощь людей, кто первый решил, что покушение на Выборгской трассе и разбитое стекло, так сказать два привета в одном флаконе, не помнишь?.. Так слушай, я сам скажу: все ты прекрасно помнишь и понимаешь. Причем, также хорошо, как и смерть Гущина. Ты… или, вернее, мы опять крупно вляпались в какое-то дерьмо. Иван, судя по всему, перед самой смертью звонил мне, говорил, что знает заказчика и собирается на встречу с этой, твоей, как ее?.. — Азартовой. Если ты считаешь, что гибель моего сотрудника случайна, как полет кирпича в твою кухню — нам больше не о чем разговаривать по этому поводу. А если нет…

— А если нет, — перебил говорившего Нертов, — не надо разговаривать со мной, словно с нашкодившим малолеткой. Да, я лично встречусь с Азартовой и принесу всю информацию, которой она располагает. Да, со мной она будет вынуждена пойти на контакт и это будет вернее, чем подсылать к ней кого-нибудь из твоих сотрудников… Ты ведь это хотел узнать?..

Руководитель сыскного агентства лишь утвердительно хмыкнул. Юрист, за время многолетней дружбы, научился его хорошо понимать. Бывший оперативник совершенно правильно рассчитал, что лучший контакт с руководительницей «Капители» сейчас сумеет найти не незнакомый ей сыщик, к тому же еще частный, а человек более знакомый. Если же добавить к этому опыт прежней службы Нертова в военной прокуратуре, где за неимением оперсостава ему приходилось работать и за себя, и за «того парня», то лучше других разговорить странную клиентку мог именно Алексей. Теперь для сыщика не имело значения, кого именно «заказали» — юриста или его протеже: гибель друга сровняла всех. И она не могла остаться безнаказанной. Убийцу или убийц необходимо было искать совместно.

* * *

— Это тебе не Мотрицы, — неприязненно возразил другу Тим, — Лена только сама может помочь себе. Ты же прекрасно знаешь, что я заказчика никогда не видел и где его искать — ума не приложу. И так уже подставился по самые уши: того и гляди самого закажут…

— Но ведь ты понимаешь, — Павел все еще надеялся, что одноклассник поймет его, — Лена никогда не назовет тебе всех своих знакомых, которые теоретически хотели бы ее смерти. А это значит… А это значит, что в конце-концов именно ты окажешься той последней сволочью…

— А ты не сволочи меня, — Петр вскочил со стула, — и только не надо попрекать тем, что было. Там (он махнул рукой куда-то в сторону), там, в Югославии все было иначе. Лучше забудь, что я тебе сказал и уходи. Все. Больше нам сейчас говорить не о чем…

Токмаков вздохнул и тоже поднялся: «Ну, как знаешь. Успокоишься — позвони», а затем, резко повернувшись двинулся к выходу из квартиры, оставив киллера наедине с воспоминаниями о «штрафной» командировке, куда одноклассникам пришлось отправится после вылазки в югославской деревушке Мотрицы, где некогда воевал отряд русских добровольцев…

* * *

…Хозяин «Нивы» не знал, стоит ли ему сердиться или радоваться. Двое психованных ребят, нанявших его утром на улице Марата, сперва попросили отвезти их на берег Финского залива, а затем, вместо того, чтобы вернуться в Питер — съездить в Тосно и подождать возле ворот какой-то воинской части.

Впрочем, парни вели себя честно. Они платили за каждый этап пути, а когда владелец «Нивы» попросил накинуть пару лишних сотен, за дополнительную поездку, они, дружно сказав, «без разговоров», раскошелились. Когда же ребята вышли за КПП, они были особенно весели.

— Хозяин, теперь в Питер. На сегодня мы откатались. Пивка хлебни. Одни раз можно. Давай еще, мы штраф заплатим…

Когда пиво в машине кончилось, Тим предложил выйти у первого же киоска, но Том урезонил друга.

— Погоди. У тебя чего, никаких интимных планов на ночь нет? Лично для меня еще пара пузырей и я буду спать в одиночку.

— Ну, у меня силы еще есть, — ответил Тим, однако, когда они остановились возле очередного придорожного ларька, он взял только одну бутылку.

Минут через десять, когда машина миновала Мясокомбинат, разговор о ночных планах возобновился.

— Тим, ты по прежнему мечтаешь найти на Староневском б… с во-от такими буферами?

— Не, не с во-от такими, а с во-о-от такими, — хохотнул в ответ Тим. — Присоединяйся.

— Не хочу. Еще ты подумаешь, что мне досталась девочка с более выдающимся буфером, чем тебе. Лучше я загляну к своим.

— Ладно. Только не говори, что прибыл со мной. Не хочу, чтобы мои узнали. Вой будет на месяц. А где встретимся?

— На Московском вокзале. Сто лет не ездил на электричках. Да и деньжат сэкономим.

— Кстати, насчет деньжат, — сказал Тим. — Ты, держатель общака. Выдай мне сумму, на протрах.

— Бери. Встречаемся в двенадцать. Не загуляй.

«Нива», у которой рабочий день еще не кончился, повезла Тима на Староневский, а Том вышел у Московских ворот. Он был немного рад тому, что так легко расстался с другом и удалось избежать подробного рассказа о том, куда Петр намеревался зайти в этот вечер…

Лена раздраженно думала: стоит выскакивать голой в коридор или нет? Звонок звенел снова и снова, неизвестный визитер почему-то был уверен в том, что в квартире кто-то есть.

Но Лена никого сегодня не ждала. Родителей нет в городе, друзья всегда звонят по телефону, перед тем, как нанести визит, Кристина — единственная подруга, имеющая привилегию припереться без звонка, должна был появиться в Питере завтра утром. Дорогой муженек, отбывший в заграничную командировку, позвонил два часа назад из Праги. Значит, явился сосед, а так как Лена привыкла мыться без занавески, не обращая внимания, сколько воды выльется на пол, этот был сосед с нижнего этажа.

«Ладно, открою», — решила Лена и, оставляя на полу мокрые пятна, побрела к входной двери.

Для порядка она взглянула в «глазок». На лестничной площадке никого не было. «Детишки хулиганят», — подумала она и машинально открыла дверь.

Площадка была пуста. Но тотчас же снизу раздались шаги. Отчаявшийся визитер, услышал скрип двери и бросился назад. Еще секунду и Лена увидела его — Петра Томакова, одноклассника, исчезнувшего из города почти год назад…

* * *

«Ну что, готовы гроши? — послышался знакомый голос в телефонной трубке, которую подняла Сашенька. — Ну, усе тогда. Через час твоя контора як журавель пид небеса взовьется… Ни-и… як целая гурьба птичек. Так што, тикай отседова, покуда не улетела». И террорист гулко засмеялся, после чего в телефоне раздались короткие гудки.

Сашенька осторожно положила трубку на стол, схватила свою сумочку и, заспешила в соседний кабинет, чтобы сообщить в милицию об очередном звонке злоумышленника…

Часть 2

Глава 1. Танец гопака

Лена мысленно то и дело возвращалась к ужасу последних дней, начавшемуся с того момента, как темный джип на выборгской трассе чуть было не столкнул под откос машину, в которой ехала хозяйка «Капители» в сопровождении юриста. Затем — неожиданный визит Тима и его страшное признание: «Тебя заказали». Надо было что-то срочно делать, сопротивляться, но как на зло память лишь услужливо высвечивала события прошлых лет…

…Тогда Лена выглянула в дверной глазок, площадка оказалась пуста. Но тотчас же снизу раздались шаги. Отчаявшийся визитер, услышал скрип двери и бросился назад, преодолев одним махом пару пролетов. Еще секунду и Лена увидела его — Петра Томакова, своего школьного друга Тома, исчезнувшего из города почти полтора года назад.

Петр стал чуть шире в плечах, его лицо покрывал загар, который принято называть «несмываемым». Загар просвечивал сквозь добротную щетину трехдневной давности. Но больше, чем загар и щетина, был удивителен взгляд Тома. Он напоминал мощный ручной фонарь, который неожиданно включили на пороге и осветили им весь коридор. Секундой позже фонарь был погашен: профессиональный осмотр местности закончился. И все же Лене стало чуть-чуть не по себе и почему-то захотелось торопливо оправдаться: мол, никакой засады у нее в прихожей не было и нет.

В остальном же Том был такой же, как и прежде. Та же добродушная улыбка, то же переминание с ноги на ногу на пороге. И в правой руке маленький тортик — с таким он всегда приходил в гости к подругам, включая и Лену.

— Ты откуда? — растерянно спросила Лена.

— Из Боснии, — ответил Том. И к удивлению девушки добавил, — горячая вода у вас есть?..

Горячую воду еще не выключили, поэтому четверть часа спустя Том уже лежал в ванной, весь в клубах пены от какого-то хвойного наполнителя. Он глазел по сторонам, ожидая, пока отмокнет грязная кожа, попутно думая о своих прошлых визитах в эту квартиру.

Лишь только его одноклассники вышли из возраста, когда девчонок полагается таскать за косички, в Лену влюбились все. Такое чувство нельзя назвать, даже, «первой любовью», скорее, этакая щенячья предлюбовь: до подъезда провожаешь, она зовет тебя пить чай, говорит, что мама придет поздно, а ты не знаешь, как воспользоваться таким фартом. Впрочем, такое состояние не вечно и кончается тем, что однажды инстинкт делает свое дело и один-единственный счастливый кавалер неожиданно для себя срывает цветок, которым остальные не решались даже полюбоваться издали.

А вот с Леной вышло исключение. В один прекрасный день класс понял, что, как и ближе к финалу футбольного чемпионата, когда в турнирной таблице появляется лидирующая тройка, у Лены есть три постоянных ухажера и четвертый был бы лишним. Еще было бы их двое — пожалуй бы разобрались между собой. Но так получилось, что Лена приглянулась больше всех трем неразлучным друзьям: задиристому Тиму, насмешливому Тому и молчаливому отличнику Фоме. Так, с восьмого класса, они и крутились вокруг и двое, может сами того не желая, постоянно не позволяли третьему задержаться возле Азартовой надолго. Лишь только Том пригласит Лену в кино, как оказывается, Тим и Фома уже взяли билеты, да притом на четверых. Только Фома заглянет к Лене майским вечером, принесет билеты по физике с ответами и согласится остаться на пару часов, объяснить их, как на пороге остальная парочка, которая не зубрит билеты, а заранее пишет шпаргалки. Том, как всегда с маленьким ореховым тортиком (и где достал, когда полки соседнего универсама давно опустели?), Тим — с бутылкой «Алазанской долины (и как ему, малолетке, продали, ведь законы времен горбачевского алкогольного террора еще никто не отменял?).

Друзья были откровенны между собой всегда и обсуждали любые темы. Только о Лене предпочитали не говорить. Даже когда у каждого появились первые мелкие победы с другими подружками: после дискотеки заглянул попить чай, да так и остался, до утреннего кофе, сколько бы этими победами не хвастались, о подружке ни слова. Том, который влюбился в Лену чуть ли не раньше всех, первый же и отстранился. Она для него по-прежнему была принцессой, но уже перестала быть единственной девушкой во вселенной. В глубине души он чувствовал, как не хочется осознать печальный и очевидный факт: все они принцессы, до того, пока ты не погасишь свет в спальне, а то и просто толкнешь ее на диван в гостиной при ярком свете и орущем музыкальном центре, который заглушит все прочие звуки.

Именно Том однажды все-таки вывел друзей на серьезный разговор. Школа была позади, ленина мама, считая, что выпускные экзамены нанесли урон психике дочери, отправила ее на месяц к тетке, в Кострому. Трое друзей, недавно опять поссорившихся и опять помирившихся, провели вечер на дискотеке в ДК «Ильича» и, выполнив за ночь программу-максимум, сидели утром на скамейке среди цветущей сирени, прихлебывая пиво, которое притащил, разумеется, Тим. Он-то и начал хвастать первым, рассказывая как студентка из Харькова попросила его проводить до квартиры, а там выяснилось, что она снимает ее вместе с сестрой. «Ну что, станцуем?» — предложил сестричкам Павел. Те дружно согласились. Затем они выдули втроем бутылку шампанского, после очень удачно и с полным удовольствием «потанцевали» в спальне со студенткой, где она и заснула, потом Тим отправился в кухню. Там был очень большой стол, на который сестра уже постелила мягкую покрышку, и очередной танец «гопака» удался на славу. Впрочем, на столе надолго задержаться не удалось, студентка проснулась и стала орать, чтобы вернулся и так далее…

Фома не так красочно, но все же подробно поведал о своих приключениях, которые завершились гораздо быстрее и уже в три часа ночи пришлось ловить тачку возле дома новой подружки, имя которой он так и не запомнил. Том был еще более краток и рассказал о своих последискотечных похождениях почти конспективно. Тим опять вернулся к недавнему подвигу и начал сравнивать студентку с одной из одноклассниц, когда Том перебил его.

— А с Леной у тебя ничего такого не было? — внезапно спросил он.

Тим с удивлением взглянул на него, как смотрят на нарушителя великого табу. Однако настроение было у него добродушно-расслабленное, с легким привкусом похмелья, поэтому он лениво ответил.

— С Азартовой? Не, ничего не было. А у тебя?

— И у меня ничего не было, — сделав небольшую интригующую паузу ответил Том. — А у тебя, Вадька?

Фома почти полминуты смотрел на друзей. Том, знавший его получше, прекрасно чувствовал: Фоменко решает, как ему лучше быть: пошутить или вообще промолчать. Но тут Фома ответил.

— А у меня будет. И не раз.

Том промолчал, зато Тим буквально взвился. От его похмельного равнодушия не осталось и следа. Он даже замахнулся недопитой бутылкой пива, будто желая шарахнуть ею об асфальт.

— Это у меня будет, понял? Она меня любит. Сколько бы ты к ней тайком не ходил.

Том, понимая, что разговор начинать не следовало, вызвал огонь на себя. Он намекнул Тиму на последнюю новогоднюю ночь, когда друзья чуть не поссорились и сказал: теперь-то ты можешь не волноваться, если у Фомы все будет, значит прежде ничего не было. Попросил еще раз объяснить: чем же студентка была лучше ее сестры. В итоге, все обошлось.

А потом, Лена как-то сама собой ушла из жизни остальных трех друзей. Точнее сказать, они сами ушли из ее жизни. Сначала неудачная попытка поступить в вуз (провалились все, причем каждый по своей причине: Том не смог преодолеть конкурс на модный юрфак, Фома в самый неподходящий момент заболел дизентерией, а Тим — пришел пьяным на экзамен). Потом армия, потом недолгий период дембельского шатания по городу, в поисках приключений и денег на выпивку.

Лена особого интереса к вернувшимся школьным друзьям не проявила. У нее с высшим образованием было в порядке, она благополучно училась в Академии художеств и почти сразу обзавелась новыми знакомыми. Это были ребята более образованные и с развитым эстетическим вкусом. Ни с Тимом, ни с Томом, ни с Фомой, общий язык они бы не нашли, особенно после армии.

Лишь однажды Том буквально напросился на свидание. Они встретились в новой закусочной «Кэролс». Тогдашняя городская администрация, почему-то невзлюбив «Макдональдс», позволила появиться в Питере только этому ресторану, в котором продавались те же гамбургеры и чизбургеры, только дороже. Поначалу часть «продвинутой» питерской молодежи собиралась здесь и проводила часы, потягивая молочные коктейли.

Томакову эта идея не понравилась изначально, но Лена и думать не хотела о пивняке или кафешке. «Там сидят только жлобы», — сказала она. Поэтому Том сперва уныло полчаса потягивал «Фанту», в ожидании подруги, которая, разумеется, опоздала, а потом появилась и, почти не давая школьному другу вымолвить два слова, рассказывала ему о каких-то дизайнерских проектах, о недавней поездке в Амстердам, о том, как ее знакомые создали новую фирму и она там будет чуть ли не замом директора.

Скоро Павел увидел и того самого знакомого, благодаря которому фирма смогла появиться на свет. Это был невысокий парень, в каком-то дорогом костюме, который он настолько берег, что смахнул несуществующую пыль со скамейки перед тем, как на нее сесть. С Томом он почти не говорил, лишь задал идиотский вопрос про армию, вроде того, правда ли, что солдат в ней теперь кормят комбикормом? Впрочем, с Леной он тоже почти ни о чем не говорил. Казалось, он общался только со своим пейджером, на который раз в пять минут приходили сообщения. Иногда он ругался, а иногда вынимал трубу, извинялся, удалялся на три минуты и снова присаживался, до следующего звонка.

Скоро выяснилось, что парень очень торопится. Когда они уходили, Лена сообщила Тому, что это, видимо, ее будущий муж. Сесть к ним в машину Павел отказался…

Прошло почти два года. И вот он сейчас на квартире у великой дизайнерши Лены, которая, должно быть, давным-давно создала свою фирму. И дело вовсе не в том, что придя к ней он на что-то надеется. Просто, в родном городе, нет ни одного дома, куда хотелось бы постучаться. Одноклассники ушли в бандиты, одноклассницы — живут с ними. Пойти в родную квартиру? Мать вцепится и ляжет завтра на пороге, действительно ляжет, чтобы он не ушел. Отец тоже не захочет отпускать, особенно если будет пьян. А, может быть, задумчиво скажет: непонятно, Паша, ты же туда за деньгами вроде бы поехал? Где же деньги? Нет, только не домой.

Поэтому Том и оказался у Лены, заранее готовый и к тому, что на звонок никто не отзовется, и к тому, что торт придется есть вместе с мужем, а потом, ближе к полуночи, покинуть гостеприимную квартиру и отправиться на Старо-Невский. Теперь же он лежал в ванной и уже пришел к выводу, что отмок окончательно, пора браться за шампунь и мочалку, предусмотрительно данные хозяйкой. Белье, носки и халат, приготовленные с той же похвальной предусмотрительностью, наверное, принадлежали мужу…

Со вздохом огорчения (когда же еще в следующий раз доведется принимать ванну) Том сошел на коврик, быстро вытерся, оделся и вышел в коридор. В последний момент он подумал, что неплохо было бы расправиться со щетиной, но для этого понадобилось бы заочно экспроприировать необходимое у мужа.

Павел вышел в коридор. Из гостиной доносились тонкие звуки, напоминающие звон колокольчиков. Когда он приблизился, то понял: Лена расставляет хрустальные бокалы.

Посередине гостиной был накрыт маленький столик, уставленный массой блюд: Тому в первый момент показалось, будто Лена в этот вечер ждала к столу кого-то другого. Салат из мидий, салат из фруктов. Тонко нарезанный осетровый балык, икра, выложенная в маленькую вазочку. Большая коробка конфет, уже открытая. Бутылка шампанского в ведерочке со льдом. А посередине стола, как его законный властелин — скромный тортик гостя, выложенный на старинную фарфоровую тарелку…

* * *

В зале преступлений на сексуальной почве парижского уголовного розыска, хранится около ста сорока предметов, использованных преступниками во время изнасилований. Если бы участковый инспектор Ващук знал о существовании этого музея, то чувствовал бы себя изнасилованным всеми ста сорока экспонатами одновременно, хотя майор Никитин, зам начальника РУВД, использовал только слова.

Начал он, разумеется, с рапорта участкового, объяснив ему, кто такой Кравчук и где находится Верховная Рада Украины. При этом он ехидно заметил, что газеты предназначены не только для употребления в сортире и не грех иногда хотя бы разгадывать кроссворды. Нельзя человеку с такой фамилией, как Ващук, ничего не знать о государственном устройстве бывшей малой родины.

Потом участковый услышал немало о своей повседневной работе, о жалобах рыночных торговцев, о многочисленных обращениях жителей подведомственной территории. Как считали ее обитатели, даже если в одной из квартир кого-нибудь будут скальпировать заживо, то околоточному можно звонить хоть всю ночь: прибудет утром.

Под конец майор опять вернулся к рапорту подчиненного, заявив, что если дать ему ход по инстанциям, то он попадает под статью УК о разжигании войны. По словам майора, в Нижнетагильской зоне для ментов, осужденных по этой статье, есть специальная камера, в которой они сидят и клеят бумажных журавликов, как дети Хиросимы. Правда Никитин тут же рассмеялся и заявил, что такой камеры не существует. Но если сержант не пересмотрит свое отношение к служебным обязанностям, то в лучшем случае вылетит с работу, в худшем — отправится в тот же Нижний Тагил, уже по другой, более распространенной статье.

После такой выволочки разъяренный участковый прибыл в офис «Капители» желая как можно скорее узнать: с каким Кравчуком и с какой Верховной Радой возникли проблемы у хозяев фирмы. И надо же, какое совпадение, едва он вошел, раздался звонок. Секретарша шепотом сообщила милиционеру: звонят те самые.

Сержант взял трубку. Голос на том конце провода был знаком, но сейчас он звучал благодушно.

— Здоровеньки булы, Шарапов. Передай хозяину этой конторы, что должок его запродан.

— Кому продан?

— Какая тебе разница? Запорижским хлопцим. Они ребята крутые, так что пусть не дурит. У них профессия такая — долги выколачивать.

— Как выколачивать?

— Тай песнями и плясками. Ты хозяину обязательно так и передай.

Сержант хотел задать пару вопросов, но на том конце провода уж бросили трубку.

О том, что следовало сделать в этой ситуации, участковый Ващук думал недолго. Он взял лист бумаги и начал писать. Слишком уж хорошо запомнил сказанное майором и хотел на этот раз не ошибиться.

«Согласно звонку, поступившему в 12–45 минут, долг фирмы «Капитель» продан неизвестной русскоязычной криминальной группировке, осуществляющей свою преступную деятельность в окрестностях города Парижа»…

* * *

…Посередине столика, накрытого Леночкой Азартовой к возвращению Тома из ванной, как законный властелин красовался скромный тортик гостя, выложенный на старинную фарфоровую тарелку…

— Тебе часто приходилось стрелять, Паша?

— Последний раз три дня назад. Может, ты хочешь спросить, приходилось ли мне убивать? Да, приходилось, совсем недавно. Тоже три дня назад.

Уже было недалеко до полуночи, а Тому так и не удалось сделать самое главное, из того, что он надеялся совершить в городе. Ему не удалось отдохнуть от войны.

Виной, конечно же, была не Лена, естественно, задававшая глупые вопросы. Просто, чем привычней, чем уютней была обстановка вокруг, тем меньше верилось в подлинность происходящего. Обычные настенные часы, обычно негромко напоминавшие о своем существовании, постоянно призывали поднять глаза и убедить, что от ночи — единственной ночи, которую удалось провести в родном городе, осталось не так и много. Да и в родной стране не пробыть больше сорока восьми часов. Потом придется вернуться в единственную реальность, реальность войны…

Которая была даже здесь. Тому хотелось протереть глаза, но он снова и снова глядел на Лену, и видел вокруг не мебель и ковры, не старое пианино, которым так любят мучить детей, а рощицу и себя в укрытии, с биноклем, напряженно обшаривавшего взглядом пространство на полтора километра. Скорее всего, враг если и появится, то с юго-востока, но на этой войне вера в «скорее всего» уже погубила многих и то, что осталось за спиной ненамного безопасней оставлено сзади. В любую минуту к небу могли взметнуться поднятые взрывом кучи земли, посыпаться срезанные ветки. Или, самому увидеть мелькание среди кустов, успеть отдать приказ и взять на прицел крадущиеся фигурки.

Даже сами бои не так запоминались, как это бесконечная игра, кто кого пересидит, кто кого перенаблюдает. Тишина засады была самым ужасным звуком. Поэтому Том хотел, чтобы Лена болтала и болтала. Причину появления Павла в родном городе проскочили быстро. Гость начал было что-то говорить про Тома, но хозяйка перевела разговор на другую тему: ее больше интересовала война.

— Том, извини меня за этот вопрос. Я все-таки не поняла одного: почему ты там оказался? Умоляю, не говори про славянское братство. Ты всегда был к этому равнодушным в школе и я сомневаюсь, что этому учат в нынешней армии.

— Я не знаю, сможешь ли ты понять. Когда я вернулся в Питер, то долго искал куда приткнуться. Хотелось найти нормальное дело. Не только по деньгам. Просто, себя уважать и чтобы меня уважали. Поэтому я там и оказался. Самое главное — там я нужен. Понимаешь, сотни людей, для которых я как врач. Которые без меня сейчас не были бы живы. Если бы я здесь устроился охранником в какую-нибудь фирму — куда еще идти — она бы лопнула через год и все в прошлом. Или осталась бы, но там про меня забудут. А в Боснии и через десять лет я смогу найти людей, которые живут только благодаря мне. И я не представляю, за какие деньги можно купить такое чувство. Будь у меня с детства другие наклонности: пошел бы во врачи.

Шампанское было уже выпито, в основном Леной (Том испытал легкое раздражение, похожее на ревность, когда понял: подруга научилась пить). Теперь она достала из бара бутылку коньяка, как сразу определил Том, очень дорого и хорошего.

— А ты не подумал о том, что и в России можно найти человека, которому ты был бы нужен? Хотя бы одного. Ведь этого достаточно.

— Был такой человек, — невесело отозвался Том, принимая из рук Лены наполненную рюмку. — Но я ему был не нужен. Я не обижаюсь, я понял, только теперь понял, что ему было нужно совсем другое. Теперь этот человек счастлив, он живет так, как ему нравится. У него хорошая работа, он богат и есть спутник в жизни.

— Дурак ты, Том, — поспешно сказала Лена, будто стараясь убедить себя в собственной правоте. Не надо так говорить. Ты же сам прекрасно помнишь, как все было. Помнишь, ту горку, на которую вы втроем карабкались, за моим поцелуем? Вы же не столько на нее лезли, сколько друг друга за штаны спихивали.

— Спихивал один Тим, — голос Тома был совершенно серьезен. — Он спихивал, и он же заработал поцелуй. Урок для остальных, только никто из нас его не усвоил.

Лена отхлебнула коньяк и внезапно для Тома взяла его за руку. Ладонь одноклассницы была чуть-чуть горячей, и казалось, немного подрагивала.

— Паша, — ее глаза, такие же горячие, смотрели прямо на Тома. — Тебе придется поверить, что Тим больше ничего не заработал и ничего не получил. Тогда я позволила ему быть нахалом, но больше не позволяла ни разу, — самозабвенно врала Лена и сама начинала верить в эту ложь…

По телу Тома не просто пробежала электрическая искра. Она коснулась чего-то, включился сложный механизм, тот самый, который с самого начала обливает тело изнутри волной тепла. Потом тело движется вперед, а рука, еще секунду назад желавшая отдернуться, хватает руку Лены чуть сильнее. Потом раздается голос и не сразу понятно: ты ли это говоришь или кто-то внутри тебя.

— Лен, а мне, лично мне можно получить от тебя чего-нибудь, больше, чем получил Тим? Прямо сейчас.

Женщина по-прежнему смотрела на него такими же горячими глазами, какими не смотрела на него ни разу, сколько бы они не встречались. Впрочем, Том тут же подумал: не так часто им и приходилось оставаться вечером в доме один на один. Так продолжалось почти минуту. Потом Лена сказала только одно слово.

— Можно.

Дальше были только действия, очень слаженные и последовательные, будто они заранее готовили какой-то сложный цирковой номер. Халатик, тот самый, в котором Лена встретила его на пороге, одним изящным движением был брошен на кресло. Том на секунду замер: такой он до этого видел Лену только раз, когда они вместе купались в Парке Победы, в одном из прудов, полном бревен и статуй, брошенный туда местной шпаной. Нынешняя Лена почти ничем не напоминала тогдашнюю. Девчонка — выросла.

Но именно в этот миг Том поймал себя на мысли, что он не просто смотрит жадными глазами на Лену. Он глядел на нее как на женщину, одну из многих женщин, с которыми ему приходилось иметь дело за эти полтора месяца.

«У войны не женское лицо, — однажды цинично сказал Тим, — у войны женская п…а.» И Том его прекрасно понимал. После боя хочется закурить и в тот момент, когда ты затягиваешься первый раз, не важно, что это «Мальборо», «Беломор», или самокрутка из местного табачка. Потом ты точно так же хочешь женщину и внезапно понимаешь: все равно. Все равно, понравилась она тебе или нет, все равно, любит ли она тебя, согласилась за деньги, а может и несогласна. Правда, Том силой не брал, но не удивлялся и не осуждал товарищей, которые добровольно соглашались отконвоировать жителей какого-нибудь сожженного мусульманского села, заранее высматривая более-менее симпатичных бабешек. За то каждую неделю он непременно отправлялся в тыл, за пятьдесят километров и держитесь местные шлюхи. Брали они немного и все знали русский язык.

Если же не позволяла военная обстановка, женщины находились и в расположении отряда. Однажды Том переспал даже с Дашей. Не потому, что так хотелось, но ради подтверждения своего командирского статуса…

— Ты же хотел чего-то получить от меня, — насмешливо сказала Лена. — Ну так…, ой, Паша, что ты?

Том медленно приблизился к Лене, обхватил, сжал, чувствуя стремительно нарастающую силу. Перед тем, как рывком сбросить халат, он сунул руку в карман и предчувствие его не обмануло: там лежало маленькое изделие, которое при определенных обстоятельствах полагается надевать еще быстрее, чем противогаз…

До кровати они так и не дошли, оказавшись на ковре. Они катались по полу, сплетясь в единое целое, упал стул, затем столик с остатками закусок и так и не тронутым тортом, обрушился торшер. Если Лена и испугалась в первую секунду, то страх прошел. Она приняла игру, шла навстречу, бесстыдно стонала, Том даже не заметил, когда с ее тела слетели трусики и лифчик и когда он сам освободился от единственного предмета одежды, который еще был на его теле.

Внезапно настал самый главный миг. Стоны Лены стали особенно страстными. Том продолжал сжимать ее тело, целовал губы и отдавал, отдавал ей, все, что копилось столько лет именно для нее, для Леночки Азартовой, принцессы его класса. Потом все стихло и в комнате ничего не было слышно, кроме учащенного дыхания двух людей. Том немного ослабил напор, его лицо скользнуло по покрытой потом щекой Лены и он растянулся рядом на ковре.

Женщина встала первая. Шутливо ворча про какие-то синяки, она опрокинулась на диван, да так там и осталась, раскинув руки. Том наклонился к ней и снова обнял.

И тут раздался длинный телефонный звонок. Лена выругалась и пошла на кухню.

Том развалился на кровати. Еще до того, как отправиться в душ, он заметил телефонный аппарат — стационарный модуль и переносную трубку. Его удивило: почему Лена не положила трубку возле своей постели или столика в гостиной? Может, боялась, что он нарушит конфиденциальность разговора своим храпом или сопением?

Между тем, из кухни доносились слова хозяйки. Она явно прикрывала телефонную трубку ладонью, но в квартире стояла абсолютная тишина, поэтому кое-что доносилось. Вот Лена явственно сказала: «Еще раз повторяю, он мне не звонил. Вообще, никто не звонил». Сказала с ожесточением, видимо, ее спросили о чем-то два раза. Потом она попрощалась и вернулась в гостиную. В одной руке у нее была бутыль с «Кока-колой», в другой — телефонная трубка. Том пришел к выводу, что в эту ночь она ждала одного-единственного звонка и он уже произошел.

— Это кто обломал нам кайф? — лениво спросил Том.

— Дурочка-подружечка, — не задумываясь отозвалась Лена. — Ищет своего миленка. Просто, если бы муж не уехал в командировку, сегодня у нас была бы небольшая вечеринка. Стас собирался на ней быть, но муж уехал и все изменилось. А Кристина ничего не знает.

— Небось сама из Москвы звонила? — столь же лениво и беспечно сказал Том.

— С чего ты взял? Она сейчас в Питере. Вижу, ты давно не был в большом городе и не понимаешь, что это такое.

«А ты так и не научилась врать. По крайней мере, складно, — подумал Том. — Ведь звонок же был международный. Ну что тебе стоило заменить Москву хотя бы Лугой или Выборгом!

Внезапно Том рассмеялся. Ну, какого черта ему надо, заглянув в родной город на два дня и одну ночь, распутывать какие-то чужие интриги. Делать больше нечего.

Лена с удивлением смотрела на него. Она выглядела немного смущенной и Том не удивился, когда подружка постаралась переменить тему.

— Я все про тебя поняла, кроме одного. Ты говоришь, что не вернулся с концами, а ненадолго заехал в Питер. Зачем, если это не военный секрет?

— В секреты играть не буду, — после недолгой паузы ответил Павел. — С врагом ты, надеюсь, не связана, поэтому скажу, как есть. Нас послали сюда забрать немного нашего оружия, забрать почти с помойки, где его бездарно переплавили бы в чушки и продали за копейки на металлолом. А в Боснии это оружие нужно людям, которые защищают свою веру, свои дома, просто-напросто, свою жизнь. Поверь, это не шутка, это действительно так. Уже завтра мы должны доставить эшелон в маленький, задрипанный порт, где-то между Петергофом и эстонской границей на небольшой кораблик, с очень смелой командой, которая не испугалась нарушить территориальную границу России. Если нас заметут, вместе с корабликом, мы так и не докажем, что на самом деле действовали в стратегических интересах России. Потому что на них плевать всем.

— А дальше взойдете на палубу, выпьете по стакану рома, прикажите поднять якорь и в путь? — усмехнулась Лена. — Я тоже хочу. Муж нас где-нибудь в Копенгагене догонит.

— Корабль пойдет дальше без нас, — ответил Том. — Наше дело — отвечать за груз своей шеей, пока не погрузили последний контейнер. Потом он поплывет вокруг всей Европы, а мы на самолет и обратно, более быстрым путем.

— Кстати, Паша, а чего это ты постоянно говоришь «мы»? — как будто невзначай спросила Лена. — Разве ты не один приехал?

«Расслабился. И военные тайны начал выдавать, и друга заложил походя. Ну, если раскрывать секреты, так все и до конца», — вяло подумал Том. Азартова в самом начале беседы спросила его, как живет-поживает Тим, но когда он начал рассказывать слишком подробно, быстро утратила интерес. Павел так и не понял, обрадовало его это обстоятельство или нет? Что же касается Фомы, о нем она не спросила вообще. Тома это даже немного удивило.

— Я приехал с Тимом. Но его с собой не захватил, у него на сегодняшнюю ночь индивидуальная программа, — ответил одноклассник. — Он даже домой не стал заходить. Ты уж будь любезна, сохрани эту маленькую тайну, особенно от его близких. Иначе, его родня съест с потрохами и его, и меня.

— И меня, — усмехнулась Лена. — Ладно, сохраню. Мне это не так то и сложно, я в последнее время тем, кто его знает, даже не звоню. — Кстати, это случаем не ты настроил его на индивидуальную программу? Если так, то умница. Он нам бы нам все испортил. Притащил бы водки пару литров, пошел потом за добавкой, попал в ментовку, как обычно, мы бы бросились выручать… Одним словом, был бы большой-большой облом. Все трое проснулись бы разочарованными. А так, я не знаю, как он сейчас, у нас же все очень-очень хорошо. Знаешь, Паша, не обижайся, если бы я могла догадаться как это у тебя здорово получается, то не стала бы ждать, а проявила инициативу еще в десятом классе.

«Вся жизнь — бардак, все бабы — б…и», — мрачно вспомнил Том припев гопницкой песенки. Впрочем, жениться на Ленке я и тогда не мечтал, а теперь уже и не хочу, даже если было бы можно сбросить мужа с палубы где-нибудь недалеко от Копенгагена. Значит, ничего не мешает…

— Хорошо, я проявляю инициативу, — медленно сказал Том. — Ты готова?

— Всегда готова! — весело ответила Лена и свалилась на кровать. В полутьме Том заметил, что перед тем, как раскинуть ноги, она выкинула правую руку в пионерском салюте.

* * *

В то время как некоторое время назад приехавший из Боснии Том был тепло принят гостеприимной Леночкой Азартовой, в другой части города происходили события, непосредственно касающиеся цели командировки одноклассников…

Старинному четырехэтажному дому начала XIX века лифт не полагался. Стас всегда искренне недоумевал — как это можно жить без лифта, хотя бы и на третьем этаже. Партнер не обеднел бы, если б завел прозрачную кабинку от фирмы «Отис», хотя бы и за свой счет, благо, денег хватало.

Впрочем, пеший подъем имел свои преимущества. Преодолевая благородные гранитные ступени, можно было последний раз обдумать предстоящий разговор с Партнером, а заодно выкинуть все дешевые понты. Понты, как и пацанов — личную охрану Стаса, полагалось оставлять на улице. Такова была прихоть Партнера и Стас ее уважал.

Свои пацаны, или охрана, называй как хочешь, водились у Стаса всегда. В школе, а тем более за ее пределами, за ним ходили штук пять одноклассников, плюс шпанята из соседних классов. Свита увеличилась, когда он начал посещать спортивную секцию при соседнем ДК, где тренер Сергей Олегович в положенные часы на общественных началах преподавал подросткам спортивное самбо, а потом, когда две трети группы уходило домой, учил избранных запрещенному тогда каратэ. За риск он брал с учеников по десятке за сеанс. Ребята не хотели потрошить родителей, поэтому охотно приняли предложение Стаса потрошить прохожих. Тренер оказался человеком сговорчивым и пару раз соглашался брать в качестве платы за несколько сеансов наручные часы.

Стас так и остался бы уличным хулиганом, если бы тот же Сергей Олегович не познакомил его в начале девяносто второго с серьезными ребятами, которым срочно потребовалось найти десяток молодых бычков охранять новый рынок. Дела у Стаса пошли в гору и он без проблем смог откупиться от армии. Его прежняя группа сопровождения разделилась на тех, кто последовал примеру шефа, и тех, кто не найдя нужной суммы, отправился исполнять долг. Скоро, кроме рынка Стас уже берег целый комплекс уродливых ларьков, да и вообще всю торговлю возле станции метро, поэтому количество пацанов, ходивших за ним по пятам, как волки за вожаком, увеличилось вдвое.

Стасу хватало ума понимать, что эта группа поддержки — из того же разряда понтов, что и «бомба», и «труба» и, даже, пистолет с лицензией от какой-то охранной фирмы, название которой он так и не мог запомнить. Ездить можно и на «Жигулях», «трубой» приходилось пользоваться пару раз в день. Что же касается пистолета и пацанов, то его друг по секции — Митяй, тоже был при друзьях и при оружии, когда в прошлом году какой-то доброжелатель установил «растяжку» прямо в его машине, использовав оборонительную «лимонку». Митяй находился в своей машине один, поэтому друзья отделались осколочными ранениями, но ретушер в морге получил дополнительную плату. Хорь, другой партнер Стаса, держал в своем «Мерсе» и «Вальтер», и помповое ружье, однако когда он однажды вышел из бара «Амстердам», ему хватило двух пуль— киллер был настолько самоуверен, что не стал приближаться для третьего, контрольного выстрела. Наконец, конкурент Финн, с который Стас сам намеревался разобраться, тоже всюду ездил с шестью сопровождающими. В один, не самый счастливый день в своей жизни, он вышвырнул из ресторана какого-то наглого мужика, который оказался оперативником РУОПа и по пьяни даже отобрал у него пистолет и корочку. Бригада коллег прибыла через четверть часа и Финна отделали так, что отвезли в больницу, а задержание оформили прямо в приемном покое.

Все равно, пока командир ведет переговоры, пятеро ребят будут дежурить внизу. В конце-концов, это не просто понты. Вдруг, Партнер отдаст такой приказ, что пацаны понадобятся сразу же и их не придется разыскивать по вечерним кабакам.

Дверь открыл охранник, по совместительству исполнявший обязанности шофера. Стаса он знал прекрасно, видел, наверно, раз пятьдесят, однако, как всегда, несколько секунд рассматривал в глазок, подчеркнув лишний раз свою исполнительность. Да и двери он отворял подчеркнуто долго, так открывают вход в шлюзовую камеру на космическом корабле.

Партнер ждал в гостиной, развалившись в маленьком, антикварном кресле. В огромном помещении было прохладно, даже холодно, казалось, без всякого кондиционера. Такие квартиры, как глубокие погреба, хранят прохладу до середины лета.

Стас до конца так и определил их отношение. По большому счету, Партнер — обычный деляга, этакий теневой менеджер, который только платит Стасу за оказание разовых услуг. Но во-первых, их деловые отношения уже продолжаются два года, а в наши неспокойные времена такое партнерство создает иллюзию десятилетней дружбы. Во-вторых же, Стас чувствовал, что Партнер имеет отношение к очень крупным деньгам, не имеющим отношение к тем жидким ручейкам, что текут от ларьков и пристанционных рынков. Ну, может, Партнер и сам не сидит на этом золотом потоке, иначе жил бы он в настоящем особняке и с такими людьми, как сегодняшний гость, говорили бы его подчиненные. Но он явно недалеко от бо-ольших денег.

По крайней мере, Стас уважал его прихоти, уважал больше, чем если бы имел дело с любым другим фраером. К примеру, сейчас, не стал спорить, звать на «стрелку» в какой-нибудь знакомый кабак, а приехал домой, как племянник к почтенному дядюшке.

— Привет. Хочешь пива? — поинтересовался Партнер. Сам он берег свое здоровье и пил воду «Перье» из красивого хрустального бокала. Стас недавно попробовал такую воду и пришел к выводу, что она ничем не отличается от «Полюстрова».

Гость благодарно кивнул, открывая запотевшую бутылку «Хольстена». Партнер уважал гостей: человек не пьющий пиво, мог бы держать в холодильнике для визитеров только «Балтику».

Бутылка была пуста наполовину, когда Партнер задал первый вопрос, имеющий непосредственное отношению к делам.

— Какие планы на завтра?

— По погоде, — беспечно ответил Стас. — Если будет как сегодня, хочу проветриться немножко, на пляже. Остановлюсь в Зеленогорске, а если там не покатит — тогда дальше, по Приморскому шоссе. Шашлык-машлык, рыбалка-екалка. Отдохнуть пора.

— Хорошая идея, — заметил Партнер. — Я слышал прогноз, обещали такую же погоду до конца месяца. Надеюсь, не соврали. Но тут одно дельце появилось. Тоже, кстати, связанное с поездкой за город. Тоже берег моря. Но немного южнее. Если ты свой машлык уже замариновал, то он не пропадет. Поджаришь по окончанию работы, может, искупаешься даже, грехи смыть.

— Какой работы? — В голосе Стаса была беспечность, слегка подпираемая напряженным ожиданием. Будь «дельце» простым, о нем можно было бы сказать и по телефону. А еще гость начал догадываться, в какую точку на южном побережье Финского залива ему придется прогуляться.

— Помнишь, как мы ездили в порт? Отлично, можно не напоминать, место вспомнил. Там возникла маленькая, хреновая проблемка. Короче, местный папа, который директор, начал ловчить. У меня с ним была договоренность: если кто хочет металл везти через него, пускай на меня выходит. Я за этот порт отвечаю, у меня личная договоренность в Области, как там, с этим, Пустовым. А если кто повезет левый груз, не зная как это делается, менты могут накрыть и мы уже этот порт не отмоем.

Короче, час назад я узнал, что наш директор решил скрысятничать. Завтра вечером в порт должен придти какой-то груз. Вроде бы, даже не автомобили, а состав. Но мне плевать, на чем везут металл. Хоть на самосвалах, хоть на ишаках. Ты должен эту проблему решить. Теперь понял в чем дело?

— Почти, — ответил Стас, демонстративно почесывая бритый затылок. — А что это за чуваки, которые металл привезут? От кого они?

— Не знаю. Сведения получил совсем недавно. Имей в виду, агентура у меня везде. Там, кстати, своя бабешка есть. Хорошо ли она сработала или нет, но передашь ей сто баксов — заслужила. Все, что я знаю — левых ребят двое. Приезжали на «Ниве». Груз у них объемный — директор зарядил большую бригаду на разгрузку. Знаю я таких — вычитали в газете, сколько стоит цветной металл и за дело. Прибрали к рукам заводец, решили разом все оборудование в Эстонию сплавить, деньги сорвать и пропивать на Кипр. Ненавижу. Вот таких раз в месяц берут, потом суд, в газетах статьи и у всех проблемы. А этот козел, алкаш портовый, он не понимает, что однажды себя спалит и порт. Сам сядет, мне придется другой причал искать.

— Чего с козлом-то делать? — спросил Стас. — Может его в рефрижератор засунуть? Или по банкам распихать, куда он свою кильку фасует, если линия еще стоит?

— Линия стоит, — совершено серьезно ответил Партнер. — Хотел продать на металлолом, но руки не доходят. Директора пока оставь. Ну, напугай, пусть в штаны наложит, морду об стену оботри. Не калечь, он еще пригодится.

— А как с этими, которые металл привезли?

— С ними сложнее, — сказал Партнер после продолжительной паузы (Стасу показалось, он действительно обдумывает ответ). — Поговори с ними, узнай от кого они. Строго поговори. Если за ними много металла и будет еще, пускай работают на нас. Если совсем левые — поступай, как знаешь, но урок должны запомнить. Куда-нибудь подальше их выкинь. Если рыбный конвейер заведется, можешь по банкам разложить.

— Мокруха всегда дорого стоит, — спокойным, почти бесцветным голосом отозвался Стас. Про себя он подумал: кстати, вот и причина, почему Партнер имеет дело именно с ним. Я не отморозок какой-нибудь, всегда готовый вытащить пистолет, как одноразовую зажигалку. И при этом не боюсь мокрухи. Уже не боюсь. Был такой эпизодец в биографии.

— Не беспокойся, рассчитаемся как всегда. Конечно, чтобы был полный отчет, никого без надобности не вали. Отстрелить мужику яйца — это для него на всю жизнь урок не хуже, чем завалить.

— Лучше завалить, — тон Стаса стал таким же серьезным, как и Партнера. — Чего человека мучить? Еще потом придет, поставит тебя на ответ за нерожденных детей и внуков.

— Делай, как знаешь, — повторил партнер, — мне одно надо — пусть эти козлы приедут в наш порт первый и последний раз.

Разговор был окончен. Стас допил пиво и, попрощавшись, направился к входной двери. На лестнице, с вечно открытыми окнами, было гораздо теплее, чем в квартире. А уж на улице, пусть и вечер, и солнце почти село в белую ночь — жарко, как в пустой цистерне.

Пацаны, обливавшиеся потом, стояли возле машин и попивали пиво. Рядом стоял пяток пустых бутылок. Бомжеватая старушонка застыла неподалеку, не решаясь подойти к такой кампании и взять законную добычу.

— Че, командир, о чем базарил? Какие указания?

Не отвечая никому (настало время гнать понты), Стас достал «трубу», включил и вызвал телефон, стоявший в электронной памяти на втором месте.

— Накрылся наш шашлычок, Кристя. Завтра у меня работа, девочка, поэтому, еду к тебе прямо сейчас. Лезь в душ, вытирайся и жди. Я должен буду расслабиться перед ответственным делом.

Потом он выключил телефон.

— Пацаны. Насчет шашлычка, к вам тоже относится. Общий облом…

* * *

Тимур Алиевич Сахитов, ехал домой и настроение его было отличным. Во-первых, как ему недавно объяснила секретарша Сашенька, недавние телефонные наезды на «Капитель» были всего лишь телефонной шуткой какого-то идиота из Киева. Конечно, не «какого-то», а одного из партнеров по бизнесу, кинутого им еще шесть лет назад. Видимо, совсем недавно идиот проснулся после очередного запоя и решил для разнообразия напомнить о себе. Пусть звонит хоть сто раз: даже уборщица понимает, что питерский офис из Киева не взорвать.

Во-вторых, впереди намечался серьезный финансовый успех. Правда, не у фирмы «Капитель», а у Сахитова лично. В завершающую стадию вступила комбинация, задуманная им еще два года назад. Тогда «Капитель», по рекомендации Тимура Алиевича, приобрела четырехкомнатную квартиру на Загородном проспекте. Ее прежние обитатели обращались со своим жильем как враги, раздолбили все камины, попортили лепку, выломали старинные двери и разгородили две комнаты уродливыми перегородками. За то и выселить их из квартиры особого труда не составило. На приобретения жилплощади для них в Колпине и Металлострое ушло тысяч двадцать. Квартиру можно было записать только на чье-то имя и Сахитов любезно разрешил восопльзоваться своим собственным. «Капитель» начала неторопливо восстанавливать квартиру, но тут грянул август 1998 года и работы были заморожены.

Лена почти забыла о существовании квартиры, тем более, за последние месяцы то и дело удавалось обеспечить новые, более перспективные заказы. Однажды, во время короткого разговора, Сахитов напомнил о том, что он является единственным сотрудником фирмы, которому за последние полтора года не увеличивалась зарплата. Естественно, порядочный менеджер должен в первую очередь заботиться о персонале. Но хорошего менеджера было бы неплохо и премировать. Именно этой самой квартиркой. Лена, как правило желавшая поскорее отвязаться от сотрудника, имела неосторожность буркнуть «да». А так как ее подчиненный был исполнительным директором, то нетрудно догадаться: он с немедленно и точностью исполнил разрешение начальницы.

Тимур Алиевич присвоил квартиру, выждал еще несколько месяцев и лишь сейчас понял, что настало время для окончательной комбинации. Ее смысл заключался даже не в том, что за последние недели, реставрационные работы за счет фирмы все же проводились (о чем Лена ни малейшего понятия не имела), поэтому квартира была приведена в достойный вид — продавай хоть сейчас. Но Сахитов не спешил, так как знал еще одну маленькую тайну. Эта тайна могла повысить отдачу от сделки процентов на сорок.

Жилье, которое он приобрел, было частью другой квартиры. В семидесятые, когда дом подвергся ремонту, большая шестикомнатная квартира была разделена на две половинки деревянной стеной. Как ни странно, двухкомнатке выпала лучшая участь. Именно в ней остался роскошный камин, а главное, именно там располагался парадный вход. Жильцам более крупной квартиры приходилось проходить через двор, зато владельцы двух комнат выходили прямо на Загородный проспект.

Сахитов навел справки. Обитатели в этой квартирке жили несерьезные: то ли инвалид, то ли пенс и молодая девица, видимо ждущая смерти опекаемого с последующим наследством. Не выйдет, придется согласиться на обмен. Особенно если будет сделано предложение, от которого «невозможно отказаться». Главное, только не торопиться. Аккуратно, не конфликтуя с законом, взять вторую квартиру и получить очень приличный куш. Тем более, и покупатель уже наметился, способный подождать пару месяцев.

Конечно, Леночка взвоет, осознав, какую комбинацию провели под ее носом. Но тут уже ничего не поделаешь, милая. А, в крайнем случае….

Он не заметил, как дошел до подъезда. Вот он уже и внутри, и лифт на первом этаже, а вот и родная лестничная площадка. Здравствуй жена, пришел твой усталый и довольный муж.

Первым чувством, которое охватило Сахитова, было раздражение. Жена не спешила отреагировать на его звонок, хотя обычно подбегала к дверям за несколько секунд, отворяла, выпуская на супруга ароматы приготовленного ужина. На этот раз реакции не было. Или она в туалете?

Послышались шаги и тотчас же к Сахитову вернулось раздражение. Супруга не торопилась его впускать! Она стала смотреть в глазок, будто не привыкла за десять лет совместной жизни к его звонку — длинному, с маленьким обрывом в конце.

Наконец дверь отворилась. Не сразу, как показалось Тимуру Алиевичу, неуверенно. На пороге вместо жены стоял здоровенный парень в яркой расписной рубашке. Не успел хозяин квартиры опомниться, как был схвачен за шиворот и затащен внутрь.

Если у Сахитова и появилась воля к сопротивлению, то она пропала сразу же, когда еще один такой же здоровый парень, поджидавший в коридоре, схватил его за руку. Исполнительного директора «Капители» вволокли в гостиную, где он увидел следующую картину.

Его жена Зульфия с грустным лицом и в наручниках сидела на диване. Рядом расположился еще один мощный парень в расписной рубашке. А в кресле, в котором хозяин любил развалиться перед телевизором, в не менее непринужденной позе возлежал пожилой дядька, почти лысый, с хохолком на голове.

— Добрий вичор, шановнiй пан Сахитов, — изрек он, встал и поклонился.

— Здравствуйте, — немного обалдело пролепетал хозяин. — В вы кто такой?

— Я Мыкола Голотитько, — ответил хохол. — Це ж мои хлопцi: Гриць, Стефанка, Хведорок. Твоя жинка уже ужин состряпала, по нашему заказу. Зараз поедим, та погутарим.

— Я думала, это соседи заглянули, — вдруг всхлипнула жена. — Открыла, они и вошли.

— Тай и славно, шо видчинила. Иначе мы взломали бы, — успокоил ее дядька и опять обратился к Тимуру Алиевичу, — сидай, поешь и поговорим.

Один из парней, все еще державший Сахитова, взял его левую руку и надел на нее наручники. Другое кольцо было прикреплено к ручке дивана. Дядька освободил жену и она пошла на кухню. К удивлению Сахитова, через минуту она появилась с большой кастрюлей в руках. По запаху он определил, что внутри были его любимые манты. Только сейчас Тимур Алиевич заметил, что стол расставлен и накрыт на шесть персон.

Исполнительный директор «Капители» пару раз пытался спросить у непрошенных гостей, что же происходит? Но дядька Микола каждый раз махал рукой, показывая на набитый рот и демонстративно чавкал: поговорим после. При этом он не забыл налить всем водки (Зульфия отказалась) и выпить за здоровье хозяина.

Наконец он доел манты и вытер рот рукавом.

— Вот теперь поговорим, — молвил он на чистом русском. — Я, Тимур Алиевич, купил твой должок у Иванова. Теперь ты мне должен 60 тысяч.

— Чего шестьдесят? За что? — недоуменно спросил Сахитов.

— Гривен. Шутка. Баксов 60 тысяч. Смотри, тут вся бухгалтерия выписана. Деньги вначале были маленькие, но сам видишь, тут счетчик начал тикать, а тут уже мои услуги пошли.

Сахитов пару минут удивленно глядел на лист бумаги, с какой-то непонятной таблицей. Исходная цифра и итоговая кидались в глаза сразу.

— Не понял, — наконец сказал он. — Кто вы такие?

— Мы гарные хлопци. Знаешь, что такое гопак? Это не просто пляска, это боевое искусство, не хуже каратэ. А мы из общества по его возрождению. Чо показать? Гриць, давай!

Не дожидаясь ответа, один из парней вышел на середину комнаты и начал плясать. Он приседал, прыгал, носился по комнате смерчем, подпрыгивал и снова шел в присядку, опрокидывал мебель. «Может соседи услышал и вызовут милицию?», — с надеждой подумал Сахитов.

Между тем парень прошелся в прыжках возле хозяина квартиры и вдруг, не поднимаясь, из своего сидячего положения, выбросил правую ногу, угодив жертве в низ живота. Не будь наручников, тот точно свалился с дивана.

Когда исполнительный директор с трудом открыл глаза, глубоко вздыхая от боли, над ним нагнулся дяддько Мыкола

— Ну шо, будешь гроши платить, або тебя заплясать до полусмерти?

— Буду, — хрипло выдавил Тимур Алиевич.

— Говори, когда заплатишь? — вдруг закричал бандитский главарь. — Быстро отвечай!

Мысли действительно проносились в голове Сахитова очень быстро, но ответить на поставленный вопрос он не мог. За несколько секунд исполнительный директор «Капители» успел суммировать свою недвижимость, мысленно продать автомобиль и вынуть все заначки из-под паркета. Маловато будет. Да и самому, выходит, в итоге остаться на бобах.

А что если провернуть ту самую комбинацию? Конечно, придется сделать это быстро, потерять процентов пятнадцать из того, что надеялся выручить. Но это будет не так и трудно сделать. Главное, уговорить Лену: у нее есть знакомые, способные за две недели решать такие квартирные проблемы.

— Деньги будут. Но только через неделю, — обреченно согласился Сахитов.

Глава 2. Десерт с кондомом

…- Всегда готова! — весело ответила Лена и свалилась на кровать. В полутьме Павел заметил, что перед тем, как раскинуть ноги, она выкинула правую руку в пионерском салюте…

В конце концов с гостеприимной одноклассницей Тому пришлось расстаться — ему с Тимом предстояло немало трудов на поприще «гуманитарной» помощи братьям-славянам. В первом же ларьке, попавшемся на глаза неподалеку от Лениного дома, Павел купил сразу две пачки мороженого. Во-первых, он не ел это лакомство почти четыре года. Последний раз слопал мятый вафельный стаканчик на Московском вокзале, когда уходил в Советско-Российскую армию. Сейчас же все эти дефицитные рожки и эскимо продавались открыто, бери — не хочу.

Во-вторых, после того как он, вместе с Тимом потерял свою невинность прямо на газоне в парке Победы и возвращались домой, расставшись со случайными подружками, Петр авторитетно объяснил ему, что после полового акта надо как можно скорее съесть побольше сметаны. Или какого-нибудь другого молочного продукта. Возможно, этих продуктов в холодильнике у Лены на кухни и хватало, но Том туда заходить не стал. Он только ополоснулся в ванной, стараясь избавиться от Ленкиного пота, оделся, почти не вытершись и вышел из квартиры. Лена спала на диване, блаженно и бесстыже улыбаясь, едва прикрытая его халатом. Она выглядела такой счастливой, такой довольной, что Том не решился прервать этот сон и заменить его коротким прощальным разговором. Конечно, крепкий кофе, классическая утренняя яичница, та же сметана на блюдце, если, правда, об утреннем завтраке привыкла заботиться сама Лена, а не ее супруг. Еще столь же привычный прощальный разговор, просьба остаться и как всегда скомканное расставание. Лучше не торопясь прогуляться по родному городу, дойти до вокзала, позавтракать мороженым и ждать Тима, который наверняка опоздает.

Однако одноклассник не опоздал. Он стоял возле стенда с расписанием электричек и пил пиво, предпочитая его любому мороженому. Прочие пассажиры, собиравшиеся узнать, когда же отходит нужный им поезд, предпочитали вплотную к стенду не приближаться.

Несколько секунд спустя Том понял почему. Губа у Тима была разбита, правый глаз украшал приличных размеров фонарь. Однако Тим держался бодро и уверенно, как увешанная медалями собака в троллейбусе.

— Привет, — сказал Том. — Твой план осуществился?

— Угу, — молвил Тим, как следует отхлебывая из бутылки. — По полной программе. Девочка была ничего, совсем молоденькая, а уже все знает, все умеет. Мне даже немного за себя стыдно стало. Я ее даже заставил паспорт показать — не хотел с малолеткой. Восемнадцать уже есть и то спасибо.

— А я то уж подумал, пришли родители и тебя разукрасили.

— Не, какие родители, — улыбнулся Тим. — Секьюрети. Я с самого начала ожидал какой-нибудь наколки. Они пришли под утро, думали я уже пьяный, расслабленный. Захотели взять с меня еще и за аренду квартиры, по гостиничному тарифу. Ну, я с самого начала был готов. Одного сразу же, табуреткой по голове, со вторым, ты видишь, повозиться пришлось. Когда я его в комнату забросил, девчонка уже сбежала. Так и не попрощались. Я напоследок попинал мебель в квартире, побил посуду и ушел.

— Рад, что ты не в ментовке, — с выражением подлинной радости и легкого осуждения заметил Том.

— Это такая дыра, на 4-й Советской, куда менты последний раз только при Брежневе заходили. Нет, все в порядке. Пивка хочешь?

— С мороженым оно не катит. Потом выпью.

Тим согласно кивнул и оба направились на электричку, до отхода которой оставалось минут пятнадцать. По дороге к поезду, Том еще раз вспомнил о Лене. Какая-то мелкая мыслишка продолжала мучить его. Чего-то он забыл сделать, покидая ее квартиру. Но, что? И когда? Ночью или утром? А может быть, как нередко бывает, сделал именно то, что надо, но не до конца.

* * *

Лена была сердита и сама не понимала, на кого же она сердится? Конечно, виноват в первую очередь сам Том — этакая скотина, ушел не попрощавшись. Впрочем, он вроде бы говорил, что нужно рано уйти. И как выглядело бы прощание? Поцелуй в нежную щечку, сонная инструкция о том, как полагается захлопнуть дверь. Или плестись на кухню, чего-то стряпать, преподнести дорогому гостю «завтрак расставания»?..

Все равно, о чем-то хотелось поговорить. Быть может, выпить с утра вторую бутылку шампанского (сперва обсчитать друг друга детской считалочкой, чтобы выяснить, кто из нас аристократ, а кто — дегенерат). И действительно, расстаться. Лена не была пророчицей, даже не считала себя психологом, но все равно, прекрасно понимала: пусть даже Том и вернется в Питер надолго, ничего у них не получится. Не удастся обманывать мужа на постоянной основе, не тот человек, Паша Томаков. Вот предложить ей развод — это дело другое.

А еще может быть, Лена, как и всякая женщина, была обижена тем, что дорогой гость исчез в семи морях, оставив ее с обычными бабьими хлопотами. В торшере разбилась лампочка, стеклянных и фарфоровых осколков хватило на целый совок (заметит ли муж недостачу в буфете, или ему будет до фонаря?). Несчастный бисквитный торт, с желе и фруктами, валялся неаппетитной кучей возле опрокинутого столика. Лена, ругаясь, перекинула ложкой его в коробку и прикрыла крышкой, чтобы так и выкинуть. Повсюду блестели маленькие осколки, ковру предстояла чистка, причем основательная.

Хотя, чего обижаться? Такого удовольствия она не просто не получала давно, она его, наверное, никогда не получала. В ее ночной шутке была немалая доля истины, если бы она и Том начали заниматься этим в десятом классе, еще неизвестно, приглянулся ли ей нынешний муженек или нет?

Раздался дверной звонок. Выругавшись еще раз, неумытая, непричесанная, Лена поплелась к двери. Вернулась злость: никуда сукин сын не спешил, пошел на угол за бутылкой, не предупредив, а теперь — вернулся. Или, что еще более вероятно, тащит Тима. «А ну, что в печи — все на стол мечи! Корми старых друзей, которые, как два джентльмена навестили даму своего сердца». Эх, надо было взять торт, да запустить в обе рожи, прямо на пороге!

— Кто там? — спросила Лена. Ее голос, неожиданно для нее самой, был злым и бодрым.

— Я, подружка-лягушка, — раздался веселый голос Кристины. Настолько веселый, что Лена опять пожалела об отсутствии торта. Хорош был бы эксперимент, посмотреть, насколько изменится этот голосок, когда Кристя будет недоуменно перетаптываться в дверях, стряхивая со щечек бисквит и дрянное абрикосовое желе.

* * *

Судя по всему, Тиму, с его высококвалифицированной малолеткой, выпала еще более бессонная ночь, чем Тому. Он дрых в электричке, позволив бутылке с остатками пива скатиться на пол, полусонным вышел из вагона, и продолжал пребывать в столь же квелом состоянии, когда они оказались возле КПП воинской части. Поэтому, все заботы и хлопоты выпали на долю Тома.

Майор, который должен был передать им эшелон, тоже чувствовал себя не самым лучшим образом после вчерашнего вечера. Может поэтому, может из-за легкого страха, он хотел как можно скорее проститься и с эшелоном, и с гостями.

— Вот, сынки, — сказал он, указывая на шесть вагонов. — Вот он, ваш металлолом. Обращайтесь с ним бережно, металл, сами знаете, уважение любит, даже если он идет на переплавку. Сейчас с машинистом договоримся. Вообще-то, он должен гнать на Ижорский завод. Он туда и поедет, только вы, ну он сам скажет в каком месте, объясните ему, что маршрут надо менять. Тогда с ним договоритесь, не обижайте его. А меня вы не видели, со мной не говорили, я сегодня вообще здесь не должен быть. В часть попали через забор. А, впрочем, какой забор, он уже, такую мать, весь повален. Вот недавно целое стадо коровье нечаянно на плац забрело. Пастух долго божился, не видел я никакого забора…

— Погоди, батяня комбат, — как можно вежливее перебил говорившего Том. — Насчет забора я все понял. С машинистом тоже договоримся. Но давай вагоны сначала посмотрим. Так, для порядка.

— Под пломбой они, — майор изо всех сил пытался показаться, как ему плохо. — Все честно, ребята. Вы уж извините, у меня голова болит.

— Значит надо полечиться, — уверенным тоном врача-педиатра произнес Том, вынув из сумки стеклянную фляжку виски «Чивас», купленную в аэропорту Будапешта. — Смотрите, чего у меня завалялось. Гребанные эстеты считают, что пить надо только со льдом или с содовой, но настоящие шотландцы могут и так. Чем мы не шотландцы? Погоди, Тим, не торопись. Я тебе это дело на пиво накладывать не рекомендую.

Майор был рад ощутить себя настоящим шотландцем и взял пластиковый стаканчик, который Том протянул ему.

— Давай за славянское братство! Ну, будем.

— Хороша, хреновина, — довольно выдохнул майор. — Так это значит и вправду сербам попадет?

— А кому же еще. Мы сами оттуда. Ты нам хоть чего-то про металлолом расскажи, где чего лежит. Мы же одним делом заняты, только сейчас без погон.

— Плесни-ка еще, — ответил майор, голос которого стал чуть бодрее, а значит и повелительнее. — Так, хорошо. Значит, за все наши победы, минувшие и будущие. Теперь смотрите.

Все трое приблизились к вагонам. Самым новым на них были пломбы, некоторые доски, особенно у крыши, сгнили уже давно.

— Вот в тех, четырех, которые с хвоста, там боеприпас, — произнес майор, затягиваясь «Мальборо», которым его угостил Том. Гаубичные снаряды, мины. В четвертом и первом вагоне самое ценное — десять ящиков с «мухами». Вашим повезло, которые их заказали — такой товар скоро будет в большом дефиците. У наших эти одноразовые гранатометы бандюки ящиками берут… Дальше, в тех двух вагонах, стоят четыре БМП. Машинки прямо с учения, представляете, какое расп…во, их в переплавку отправить! Их даже не законсервировали толком. Все на месте, если локомотив встанет, сесть за руль и поехал.

— Понял, — подвел итог Том. — Ладно, давай еще раз и пошли знакомиться с машинистом.

* * *

Во всей квартире, кухня оказалась наиболее подходящим местом для приема дорогой гостьи. Именно там и сидела Кристина, восхищенно рассказывая своей немного заторможенной подруге о вчерашнем волшебном вечере.

— Нет, Ленок, ты все равно не поймешь. Это была сказка. Это была песня. Помнишь, я к тебе вчера собиралась?

— Помню, ты ведь не пришла, — вяло ответила Лена, заряжавшая кофейный аппарат.

— Ты извини, я и в правду собиралась. Но тут позвонил Стасик. Пообещал скоро приехать. Еще обломал немножко, заявил, что наш завтрашний шашлык накрылся. Я поначалу огорчилась, даже немножко. Но что было потом… Такой вечер десяти шашлыков стоит.

«Рассказать ей про мою веселую ночку, или нет?» — подумала Лена. Потом пришла к выводу — не стоит. Если ее подружка начала о чем-то болтать, перебивать ее можно только вопросами, каждый из которых удлинит рассказ минут на десять — она вспомнит подробности. Если же история касается ее интимных дел, можно быть уверенным: если на середине повествования загорится дом, Кристя не закроет рта даже спускаясь по пожарной лестнице. И Лена погрузилась в ответственный процесс приготовления кофе.

— Я, конечно, быстро сделала дежурный салатик, кинула курочку в гриль-машину и тут он явился. Он обычно опаздывает на час, говорит будто шампанское искал, будто сейчас девяносто первый год и магазины пусты. На этот раз явился даже с опережением. Я не приодеться, ни подмыться не успела, так его в переднике и встретила, типа, образцовая повариха. Он, ни слова ни говоря, шампанское в морозилку, меня обнял, сразу в спальню, а там… Ты не представляешь. Секс-Терминатор какой-то. Мне в первую минуту было стыдно чуть-чуть, я ведь в ванную не сходила. Потом все, никакого стыда…

Лена почти демонстративно повернулась к кофеварке, созерцая черную струю, стекающую в колбу. Сколько бы она не восхищалась сообразительностью и практичностью Кристины, вульгарности ей простить не могла. Ну не посетила ванную, зачем же об этом говорить? Она ведь не свинарка, после тяжелой рабочей смены!

— Я не знаю, поверишь ты, или нет. Когда он вошел, солнышко светило, когда же он позволил мне чуть-чуть передохнуть, смотрю, уже стемнело. Потом пыталась подсчитать — вышло, что никак не меньше двух часов. Гриль у меня дурной, если время не задать, будет шпарить без остановки, так что бедная курочка к этому времени сгорела, как Савонарола. Я стала соображать, чего бы еще предложить Стасику, а тут он ползет на кухню, как шахтер из забоя, но в глазах светится неугасимый пыл. «Перерыв на пятнадцать минут, — говорит, — а потом второй тайм». Кстати, у тебя ничего не будет пожрать, к кофе? Мы ведь так вчера толком и не перекусили. Я больше ему подкладывала, как честному труженику. Чтобы всегда был таким боевым. Я сама голодной осталась. С утра ничего не чувствовала, а потом такой жор напал… Еще немного, начала бы хрустеть китикэтом, как чипсами.

— Сыр есть, крабовые палочки, — начала перечислять Лена. И тут ее взгляд упал на буфет. Китикэт готова есть, подружка? Значит и тортик с ковра тебя не обидит. — А еще есть торт. Не «Метрополь», правда, но хорошо промоченный.

— Отлично, — воскликнула Кристина. — То, что надо. Думаешь, не умну весь торт с крабовыми палочками?

— Только, у него не самый лучший товарный вид, — осторожно заметила Лена, открывая коробку.

— Да ладно, не на выставку же, — продолжала тататорить подружка, подбираясь к еде, — торт как торт. Это что, твой благоверный его нес днищем вверх? Или не благоверный? Или вы коробкой кидались? Нет, нет, не надо тарелку. Давай все сюда. И большую-большую столовую ложку. Надеюсь, на него больше никто не претендует? Ты даже не представляешь, как я голодна. И тем более, как голоден был вчера Стасик. Он ведь пятнадцать минут так и не выдержал. Снова в спальню пошли. Я быстро белье перестелила, оно было мокрое, как после дождя. И тут новая атака! Ох, он старался. Просто трясся, снова и снова подходил со всех сторон. И так меня поворачивал, и этак. Ишвини, сейшаш прожую. Хороший тортик, зря ты его так ругала. Мне даже обидно стало: когда у нас обычная встреча, мы иногда камеру включаем на автоматический режим, потом смотрим, прикалываемся. А тут, если все это заснять, мы бы на любом конкурсе порнушных фильмов получили бы приз. Главная актриса (она же и единственная) даже бояться немного начала. Я ведь не резиновая, меня и попортить можно. Да ты не бойся, вроде обошлось. Лучше тортика наверни…

В глазах у Лены действительно промелькнул страх. Но причиной его было вовсе не беспокойство за судьбу подруги, которая выпала такая тяжелая и опасная ночь. Беспрерывно болтая, Кристина погружалась в мешанину из бисквита, крема и желе и тут Лена увидела инородное тело, которое с первого взгляда можно было принять за консервированный абрикос или консервированное яблоко. Но со второго взгляда открылась жуткая правда.

«Сукин сын! Гусар хренов! Почему он не мог его нормально выкинуть? — Промелькнуло в голове у Лены. — Хотя бы в окно! Нет, широким жестом забросил куда подальше. Но кто мог догадаться, что Это попадет прямо в торт? А Криска, дура, жрет и не смотрит. Может быть, в порядке наказания, ничего не сказать. Еще несколько ложек и она его увидит. Или не увидит, а почувствует на вкус, сплюнет на ладонь и увидит, какими занятными резиновыми фруктами украшают теперь торты».

Но Лена все же была совестливой девушкой и решила уберечь подругу от рвотных рефлексов. Тем более, еще вдруг не добежит до туалета?

— Правда, он вкусный? Сейчас я попробую. А ты, Кристя, чувствуй себя как дома. Налей себе кофе. И мне налей заодно. Не надо в чашку, мы же не на приеме. Возьми в буфете нормальную кружку. И вторую тоже.

— Вчера вечером меня Стас по кровати гонял, теперь ты по кухне, — трагично вздохнула Кристина, повернувшись к буфету. — Не можешь пожалеть подружку, на которой весь вечер вагонетки возили. Души нет в тебе, Ленка.

— У меня тоже вчера был чемпионат по борьбе в ширину. Давай, вставай, минутный перерыв тебе полезен. Торт лучше уляжется, — уверенно говорила Лена, а сама, в эту минуту, осторожно взяла ложку и быстро положила на блюдце большой кусок торта с презервативом. — Себе как хочешь, а мне налей две трети. Вот так.

Все еще ворча, Кристина вернулась за стол. Впрочем, едва только она возобновила рассказ о ночных трудах, как к ней немедленно вернулось прежнее настроение.

— Одним словом, я не ожидала, что он такой матч мне выдаст. Сперва был первый тайм, потом второй, а дальше — дополнительное время и пенальти. Стасик лишь в два часа успокоился. Поцеловал меня, как мама первоклассницу и уехал, чтобы заранее подготовиться к воскресной работе.

— Он что, таким образом извинялся за сорванный шашлык? — спросила Лена.

— В первую очередь, конечно, извинялся, — задумчиво ответила Кристина. — А еще, пошутил под конец, заявил, мол, может быть последний раз кувыркаемся. Еду я в район Соснового бора, как раз, недалеко от реактора. Еще получу облучение и тогда…

— Он грубее сказал, я тебе объясню приличней, — рассмеялась Кристина:

«И вся королевская конница,

И вся королевская рать,

Не может Шалтая-Болтая поднять!»

— Короче, испугался он за судьбу своего мужского достоинства. И решил, используя это как повод, для того, чтобы поставить эксперимент на своем Шалтае-Болтае, на что тот способен перед расставанием. Одно могу сказать: эксперимент удался.

— Делать ему больше нечего, чем шататься вокруг Соснового бора, — проворчала Лена отхлебывая кофе. — Другого места найти не мог?

— Его туда послали. Я не помню, рассказывала ли тебе, чем сейчас Стасик занимается? Нет, мне конечно, он ничего конкретно не говорит, я догадываюсь. Какая-то серьезная фирма крутит нормальный бизнес: металлолом посылает за границу, на переплавку, а он нанялся в службу безопасности, чтобы этой конторе никто бы не мешал работать. Ночью, как раз, когда дополнительное время у нас кончилось и мы еле-еле перешли к пенальти, он мне рассказал про сегодняшнюю задачу. Должны вечером приехать какие-то козлы, совсем оборзевшие, и привести в порт целый эшелон с металлом. Ну, конечно, Стасик меня в детали посвящать не стал, заявил: если в постели много говорить о работе, кое-что упадет и без всякой радиации. Суть я словила: он должен сделать так, чтобы этот визит был последний. Чего пригорюнилась, расскажи лучше про свою ночь.

Кристина не знала, что в это же время ее миленок беседует с одним гражданином, абсолютно ей не знакомым, периодически употребляя в разговоре то же самое слово, которое она употребила сама, попросив у Лены накормить ее тортом. Это слово было «китикэт».

* * *

Машинист забастовал через десять минут. Он остановил состав, закурил и пристально взглянув на Тома, произнес:

— Мужики, поймите меня правильно… Короче, дальше я еду только под угрозой применения оружия.

— Может тебе просто фингал поставить? — предложил уже протрезвевший и продремавшийся Тим.

— Не. Обязательно должно быть оружие. Я даже на нож не соглашусь. Все-таки, хоть я не военнослужащий, но состав принадлежит Министерству обороны. А насчет того, что лежит в вагонах, я хоть не знаю, но догадываюсь…

— Это не твое дело, — прервал его Том. Денежку от нас получил? Правильно, получил. Вот и кати теперь, куда сказали. Все, что в вагонах — наша забота.

— Тут с тобой, командир, я согласен. Все, что в вагонах — ваша головная боль. Но куда идет локомотив, уже моя проблема. А он идет без всяких графиков и согласований, пусть даже и по ветке, которой пользуются раз в месяц. Нам два раза придется проходить через переезды с охраной. Конечно, все обойдется, там народ ленивый и звонить никуда не будет. Но все равно, я хочу подстраховаться. Не собираюсь садиться.

— Тим, у тебя никакого ножичка нету? Погоди, не ищи. Вот гаечный ключ. Сейчас мы тебе им нос сломаем, а потом, в случае чего, ты расскажешь, что тебе обещали и башку проломить, если ты не поедешь.

— Оставь ключ, — сказал машинист, в голосе которого послышался легкий испуг. — Несерьезно будет. Я должен ехать хоть под пистолетом, а еще лучше — под автоматом. Если несогласны: делайте со мной, что хотите. Только договоритесь заранее, кто из вас сядет за мое место.

— Ну ладно, мужик, будет тебе сейчас оружие, — усмехнулся Тим. После этого он покинул тесную кабину и полез на крышу. Пару минут спустя, Том услышал треск ломаемых досок. Немного погодя, раздался крик Тима.

— Пашка, лезь сюда, мне обратно на крышу не выбраться.

— Тим, серьезно говорю, — крикнул Том, приближаясь к вагону, в который проник его друг. — Если ты и вправду хоть один ящик вскрыл, так в вагоне до порта и поедешь. Чего, правда вскрыл? Слушай, кретин…

— Нет, — серьезно и спокойно ответил Петр своему другу, который уже залез на крышу вагона и смотрел на него сверху, из пролома. — Я не могу ехать с пустыми руками или с гаечным ключом. Пусть будет у нас хотя бы по «мухе». И не бойся, это не шоссе, здесь нас ГАИ не остановит. Давай руку.

— Сейчас дам, только положи сперва «муху» в ящик. И досочками прикрой, — столь же спокойно ответил Петр.

Тим внимательно посмотрел наверх, исследуя, сможет ли он дотянуться до крыши и выбраться наверх. После этого он поднял гранатомет и выкинул в дыру: тот упал рядом с Томом. Пока Том матерился, его друг гикнул, подпрыгнул, зацепился руками за гнилые края и подтянулся. Захрустело полусгнившее дерево и ругающийся Том был вынужден протянуть ему руку, потом и вторую.

— Тяни, — прохрипел Тим, — тяни, пока вместо не нае…нулись о весь боеприпас. Вот так, спасибо, братан.

— Петя, — уже без всякой злобы сказал Том, когда его друг благополучно выбрался на крышу. — Петя, ты мне одно объясни: однажды ты меня своими приколами в могилу загонишь и кто тебя, дурака, дальше по жизни спасать будет?

— Восстановлю отношения с Фомой, — серьезно ответил Тим. — Ты не сердись, но нам правда, хоть какое-то оружие нужно. Увидим на обочине шлюху — попросим обслужить без денег, а если не согласится, шмальнем по ней гранатой.

— Петя, выпей лучше анальгину, — рассмеялся Том, — когда это ты видел, чтобы шлюхи стояли вдоль железнодорожного полотна?

Они приблизились к локомотиву и Тим рывком открыл дверь в кабину машиниста.

— А теперь погнали. Говоришь, под стволом хочешь ехать? Вот тебе ствол. Если что, скажешь ментам: тебя захватили и пообещали разнести так, что останутся только перхоть от головы и клочья от задницы.

* * *

«Джип» в городе в первую очередь предназначен для понтов. Зато, когда под колесами уже нет асфальта, только тогда становится ясно, какая у тебя клевая машинка. Стас сперва советовал, а потом просто приказал своим пацанам иметь внедорожники на случай работы за пределами Питера. Поэтому колонна из трех машин шла с почти одинаковой скоростью и по Таллиннскому шоссе, и когда повернула в сторону Котлов, и когда вышла на грунтовку.

Если бы одну из машин, а то и все три, остановила бы милиция, она бы узнала, что на природу выезжает целый охотничий клуб. У каждого из ребят был при себе билет общества охотников, а в машине — карабин «Сайга»

— Командир, — обратился к Стасу из парней, которому командир доверил вести свою машину (надо же попить пивка в свое удовольствие), — чего мы так рано встали? Ты же сам говорил, эти лохи только к вечеру приедут.

— У тебя какие были планы на сегодняшний день? — спросил Стас.

— Ну, водочки попить, может, как и ты смотаться за город, на шашлык.

— Все так и будет. Покушаешь шашлык, попьешь водочки. Можешь покемарить слегка. Водочку, правда, потом, после дела, разве, сто грамм для заводки. Нельзя этих козлов упустить. Лучше мы до вечера отдохнем, на морском бережку, чем у меня будут проблемы с Партнером.

Колонна въехала в прибрежный поселок. Его немногочисленные обитатели, для большинства из которых воскресный день почти ничем не отличался от будничного, проводили сверкающие автомобили равнодушными взглядами. Они давно привыкли к таким посещениям, разве что удивились количеству визитеров.

Неподалеку от пригорка, на котором располагалась контора, у обочины дороги их ждала средних лет женщина. Стас притормозил машину, перекинулся с ней парой фраз и сунул конверт. Это было первое и последнее доброе дело, которое он совершил за этот день в поселке.

Директор занимался тем же, что и вчера: он неторопливо раскачивался в своей скамеечке с бутылкой пива в руке. Кроме скрипа несмазанной цепи, ничто не нарушало тишину.

Сергей Иванович услышал шаги незваных гостей, но даже не успел обернуться. Стас с разбега пнул его в плечо, сбросив на землю. Директор попробовал подняться, но, получив ногой по руке, опять уткнулся лицом в почву, облитую пивом. Над ним стоял посланник Партнера, настроенный очень агрессивно.

— Так вот как мы себя ведем, Сергей Иванович? — начал он. — Значит, стоило Коле только на недельку отсюда отвалить, как мы начали заниматься самодеятельностью? ЛЕЖАТЬ, КОМУ ГОВОРЮ! Встанешь, когда разрешу! Значит, только оставили без контроля и тут все началось. Какие-то непонятные гости. Какой-то непонятный груз. Еще, как я уже узнал, скоро к нам придет непонятный кораблик. НУ, ЛЕЖАТЬ! Чего мы на это скажем, Сергей Иванович?

— Ничего не понимаю, — медленно произнес директор. — Вы перепутали.

— Значит, бригада грузчиков собралась просто так, по своей инициативе. Чудные у вас работяги, Сергей Иванович, не сидится им дома, даже в субботу. Что за народ пошел: все почти трезвые, сидят неподалеку от причала, чего-то ждут…

— Я ничего не по…, - начал было опять директор, но его слова прервал пинок. Потом Сергея Ивановича перевернули ногой на спину и он увидел над своим лицом поднятую ногу Стаса.

Потом нога исчезла и гость заговорил совершенно спокойно.

— А может быть вы и правы, Сергей Иванович. Давайте так, сделаем вид, будто вы правы. Сейчас мы вас поднимем на ноги, отряхнем пиджак, возьмем под руки и проводим в контору. И подождем до вечера. Но вдруг сюда приедут какие-то непонятные лохи с большим грузом. Или в порт войдет корабль. Или случится и первое, и второе. В этом случае, я тебя просто ЗАКОПАЮ! ВЕРИШЬ СУКА?!

Сергей Иванович получил три пинка подряд. Он откатился в сторону и все же попытался подняться, когда ему прямо в лицо уперлось дуло пистолета.

— Считаю до трех! Или ты скажешь правду, или все будет, как я сказал. Но поверь — если ты соврал, то до полуночи не доживешь. Раз, два…

— Ребята, не трогайте меня. Я просто вашего шефа предупредить не успел, — торопливо залепетал директор. — Прямо сейчас хотел ему позвонить, спросить разрешения. Он получил бы почти все комиссионные, я же с ним нормально дела веду.

— Так-то лучше, — удовлетворенно сказал Стас. — Одного не пойму, что за народ такой? Не будь нас, небось, жил бы сейчас в интернате для престарелых козлов, питался бы макаронами на воде. А здесь ему деньги капают каждый месяц, икру жрет ложками, коньяк пьет, мог бы хоть из Эстонии шлюшек выписывать, было бы, чем их оприходывать. Жаль, уже нечем. Просто кот какой-то, ему хозяйка и китикэт, и вискас, и карасей в сметане жарит. Нет, обязательно надо со стола воровать. Ничего не своровал, так себя уже после этого не уважает.

Директор счел педагогический монолог законченным и попытался подняться. Новый пинок доказал ему, что он ошибся.

— Погоди. Последний вопрос. Какие были комиссионные?

— Пять тысяч… Да, да, не вру… Честное слово, не вру!

— Верю, — после паузы, которая показалась директору очень долгой, сказал Стас. — Сейчас мне их отдашь. Не рыпайся, не вертись. Я сам их отвезу Партнеру. Согласен? Вот теперь, вставай. Умойся, отряхнись. Когда вернешь деньги, будет тебе небольшая работа. Мы тут шашлычок привезли, уже замаринованный. Ты сам разожжешь мангал, сделаешь угли, короче, приготовишь все, как надо. И никого для этой работы не позовешь. Таких козлов как ты, можно только физическим трудом перевоспитывать, правильно товарищ Макаренко говорил. И еще физическими упражнениями.

* * *

По такой железной дороге Том не ездил ни разу в жизни. Это было полноценное полотно, за которым никто давным-давно не ухаживал. Машинист, наверное, ошибся: этими путями пользовались не два раза в месяц, а два раза в год. Местами рельс не было видно из-за бурьяна. Машинист успокаивал: от населенных пунктов далеко, поэтому пути разбирать некому. Однако он не без опаски поглядывал на гранатомет, опасаясь какого-нибудь происшествия и непроизвольного взрыва.

Уже была вторая половина дня. По расчетам Тома, они выехали из Волосовского района и приближались к Кенгиссепскому. На душе было слегка тоскливо. По большому счету, он на одну ночь заглянул в родной город и почти ничего не сделал. Кроме исполнения школьной мечты. Если, конечно, признать, что в школе он мечтал не признаться Лене в любви, а банально с ней переспать. Может, даже, не понимал о чем мечтал. Просто, оказаться близко к ней. Вот и сблизился, сам того не ожидая. Даже непонятно, хочется еще или нет.

Что же касается маленьких проблем, то он наконец-то вспомнил вчерашнее ночное происшествие, точнее его завершающий эпизод. Когда он ленивым жестом освободил свою плоть от уже ненужной резинки и куда-то ее зашвырнул, в надежде поднять утром. Так и не поднял.

Почему-то именно сейчас, трясясь в кабине старого малосильного тепловоза, Том думал только о не найденном презервативе. Вот так и попрощался со школьной мечтой. Ни одного последнего слова, разве маленький повод вспомнить о ночном визите, когда утром наткнется на него, убирая квартиру.

Впрочем наткнется ли?.. Не то, чтобы в голову лезли разные суеверия, просто казалось: если ты с самого начала пытаешься предсказать, как будет, случится самый худший вариант. Маленькая штучка так и останется не найденной. Так и заваляется в уголке, обойденная шваброй. А потом ее обнаружит муж. Такие истории выглядят очень смешными только в кино. А в реальной жизни всем будет плохо, ему же в первую очередь, потому что он виноват во всем. Том, многолетний тайный Ленкин воздыхатель, оставивший в ее квартире использованный кондом.

— Эй, Тим, ты у нас, как главный фанат. Я забыл, как звучит главный принцип футбольного судейства.

Тим, еще минуту назад вглядывавшийся в окно, будто на насыпи и вправду могли стоять девушки, недоуменно оглянулся.

— Никогда не суди в пользу провинившегося, так что-ли?

— Верно. Я еще всегда думал так: никогда не суди во вред потерпевшему.

— И еще о чем ты думал, великий футбольный реформатор? — спросил Тим, но Том его не слышал.

Минуты три он просидел неподвижно, потом обратился к машинисту:

— Ну как, далеко еще?

— Крепитесь ребята. Сейчас, после переезда, будет отрезок в восемь километров, насчет которого я сам не уверен. Если местный народ до конца путь не развинтил, тогда проедем. Иначе, под откос.

— Ладно, под откос, так под откос. Лучше скажи, на этом переезде есть телефон или нет?

* * *

Лена сама не понимала, почему совершила настолько иррациональный поступок. Едва только дверь за Кристиной наконец-то закрылась, она схватила блюдце с куском торта, да-да, с тем самым куском, после чего свалила блюдце в коробку, закрыла ее крышкой и выкинула в мусорное ведро. Не удовлетворившись этим, она схватила ведро вышла на лестничную площадку и вытряхнула содержимое в мусоропровод. Лишь после этого она вернулась на кухню и начала домывать посуду, оставшуюся после визита подружки.

Напоследок Кристина утомилась от собственной болтовни и попыталась заставить Леночку рассказать, как она сама провела ночь («Только не говори, что одна — не поверю. Такой шанс, как уехавший муж, не упускают»).

У Лены даже возникла идея отомстить Павлу: выдумать историю, как она, измученная одиночеством, около полуночи пошла на улицу, нашла какого-то турецкого строителя, настолько увлеченного своей работой, что забывающего принять душ уже второй месяц. Как она привела его к себе и не просто провела ночь, а отдалась. Дала ему, так, что чуть кровать не развалилась.

Но она сдержалась. Лишь сделала все, чтобы скорее расстаться с подружкой. Наконец, это случилось…

Приведя в порядок кухню, Лена решила немного поспать. Когда она ложилась на диван, мелькнула маленькая, злобная мысль: так Пашке и надо. Он спал этой ночью не больше, чем она. Но она может хотя бы вздремнуть сейчас, а ему, разбрасывателю резинок, столько хлопот, не удастся и этого.

Кстати, возможно у него будут слишком серьезные хлопоты. Не о нем ли говорила недавно Кристя? Не им ли собирался заняться ее дружок Стас?

Впрочем, к ней их проблемы никакого отношения уже не имели. Разве что, злость немного убавилась. Появилось какое-то подобие сочувствия. Смеет ли она осуждать Тома? Ведь он, по крайней мере, был с ней откровенен, а она смогла сохранить одну тайну, трудно сказать, маленькую или нет? Под эти мысли Лена заснула.

Ее разбудил телефонный звонок. Трубка, разумеется, осталась на кухне. Лена ждала около минуты, думая, стоит ли идти и лишь после этого поплелась.

Трубку она взяла нехотя и, подождав еще немного, нажала на кнопку.

— Лена, — раздался голос Тома, почти неслышный, да еще и с жуткими помехами. — Я должен тебе кое-что сообщить. Только не сердись, ну короче, я выкинул одну штучку, а где она сейчас…

— Ее уже нашли и съели, — перебила его Лена.

— Чего? Как съели? — голос Тома стал удивленнее и громче.

— Шутка. Проблема исчерпана. Что ты еще хочешь сказать?..

Стало тихо. Тишина продолжалась несколько секунд и Лена успела подумать, что сейчас она услышит гудки. Она даже испугалась, когда Том заговорил опять.

— Я хочу тебе сказать… В общем, большое спасибо. Я рад, что мы встретились. Мы должны были так встретиться, хотя бы один раз. Может быть, нам уже никогда не удастся повторить это, по крайней мере, так. Но все равно, большое спасибо. Извини, я не мог не позвонить. Пока.

— Подожди! — крикнула Лена. На одну секунду ее охватил страх, когда он подумала, что он повесил трубку, но тут же поняла, что он этого не сделал. — Подожди. Я хочу передать тебе важную информацию. С вами может случиться большая неприятность. Не спрашивай, откуда узнала. Лучше слушай…

* * *

…-Главное, — судорожно соображал Сахитов, пока его украинские гости снова не начали плясать пресловутый гопак, — уговорить Лену: у нее есть знакомые, способные за две недели решать такие квартирные проблемы.

— Деньги будут. Но только через неделю, — в конце-концов решившись, обреченно согласился Тимур Алиевич и в течение десяти минут рассказал непрошенным гостям о своих обширных квартирных планах.

Дядька Мыкола призадумался. Хлопцы по очереди склонялись к нему, что-то яростно шептали, но он их отгонял их одного за другим. Наконец он обернулся к пленнику.

— Лады. Неделю тебе даем. Но с двумя условиями. Счетчик мы, так и быть, остановим. Будешь нам только командировочные платить. Город у вас дорогой, так что дашь каждому командировочному по 20 баксов в день. Мне, как старшему — 40. А чтобы ты нас по-прежнему помнил и поскорее искал деньги, мы жену заберем.

— Куда? — обалдело спросил Сахитов.

— К хорошим людям. Больно нам понравилось, як она стряпае. Пусть поживет, поробит на кухне. Не будет денег — через неделю ее отгопачим. А потом и тебя. И никаких шуткiв. Никакая «крыша» тебя не спасет. Если с нами что случится, из неньки Украины сорок хлопцив приедет. В нашем клубе — две тысячи плясунов. Понял, клятый москаль?

— Понял, — грустно согласился Сахитов. «Крыши» у него давно уже не было и в глубине души он уже раскошелился. — Мыкола, если у меня будут заморочки с квартирой, ты мне своих хлопцев на пару дней дашь?

Дядька Мыкола опять задумался, а хлопцы стали шушукаться вокруг него. Потом он кивнул Сахитову.

— Мабуть и дам. Тильки запомни: рабочий день — двести баксов.

— Ладно, — согласился Сахитов.

— И добре. А мы — пошли. Жинка, собирайся. Муж будет грошi шукать, а ты — дядьке Мыколе татарские галушки варить.

* * *

«Ново-пасит» — опаснейшая штука. Как и все так называемые «безвредные лекарства», этот импортный сироп принято употреблять без опаски и ограничений, а пациент так и не замечает когда он допустил передозировку.

Именно так произошло с Леной. Прошлой ночью она не могла заснуть, даже сердце начало слегка хулиганить и пришлось опустошить склянку почти на треть. Последствия наступили утром. Обрушившуюся на Лену вялость не смогла пробить даже чашка крепкого кофе. В таком состоянии хозяйка «Капители» притащилась на работу. В таком состоянии Азартову и застал исполнительный директор Сахитов.

В другой раз Лена обязательно бы обратила внимание, что исполнительный директор чем-то озабочен и прошедшая ночь, для него, тоже оказалась бессонной. Она обязательно бы постаралась узнать, в чем суть проблемы, в порядке ли у него домашние дела, предложила бы кофе с коньяком. Но сейчас Лена почти ни о чем не могла думать, а если и думала, то исключительно о себе.

— Елена Викторовна, — сказал он почти с порога, даже не присаживаясь. — Помните, я недавно вас спрашивал про Фонд «Ласточка». Вы с ними не связывались?

— Нет, Тимур Алиевич, — ответила Лена, даже не обратив внимание на подобную торопливую настойчивость своего подчиненного. — Думала позвонить туда на днях.

— Елена Викторовна, позвоните, пожалуйста, прямо сейчас. Это очень нужно.

— А суть проблемы…

— Проблему объясню я сам. Главное, пусть они поймут, что со мной можно иметь дело. И еще, помощь нужна сегодня. То есть, уже сегодня надо приступить к работе. В крайнем случае завтра, но лучше — сегодня. Я их не обижу и обязательно приплачу за срочность.

Лена чуть-чуть удивилась. Тимур Алиевич почти никогда не горячился, не торопился. И если он чего-нибудь просил, то обычно не старался продемонстрировать, насколько он заинтересован в скорейшем выполнении просьбы. Именно эта черта больше всего нравилась хозяйке «Капители», пожалуй, даже вороватость она прощала исполнительному директору именно из-за полного отсутствия нахрапистости.

— Хорошо я позвоню. Не беспокойтесь, Тимур Алиевич.

— Позвоните прямо сейчас. Это очень важно.

В другой раз Лена обязательно бы спросила, кому это важно: фирме «Капитель» или ему, Сахитову, лично. Конечно, без издевки, скорее, по старой дружбе: старые друзья прощают друг другу самые неудобные вопросы. Но сейчас ей не хотелось пререкаться даже в шутку. Поэтому она вызвала секретаршу Сашеньку и приказала ей найти телефон Фонда «Ласточка».

Уже через три минуты Лена говорила с Софьей Сергеевной, к счастью, оказавшейся на месте. Та объяснила своей знакомой, что программой «Крылья старости» она лично не занимается, но если для компаньонши это так важно, то можно не волноваться — через пятнадцать минут перезвонит куратор этого проекта и можно будет поговорить с ним напрямую.

Звонок состоялся даже раньше. Как и ожидал Сахитов, квартирным вопросом в «Ласточке» занимался молодой человек, с энергичным голосом. Он объяснил исполнительному директору «Капители», что все прекрасно понимает, однако разговор не телефонный и надо встретиться. Очень срочно? Хорошо, можно и очень срочно, даже в ближайшие два часа. Пусть уважаемый Тимур Алиевич заранее учтет: срочность всегда идет по особому тарифу. «Кстати, заранее укажите основные позиции, я подумаю и наведу справки».

Сахитов не стал спорить. Он выбрал место встречи и уже полтора часа спустя сидел в одном из открытых кафе на Малой Морской, объясняя молодому специалисту по имени Игорь суть проблемы. Как и подобает человеку, знающему себе цену, Игорь сперва доел свой лангет и лишь после этого ответил.

— Я уже успел навести справки. Ситуация вроде бы простая, в квартире прописан один старикашка, а на каких основаниях проживает там девица — непонятно. Возможно, она из тех дур, которые не обращают внимания на такие вещи, как прописка. Дальнейшая комбинация будет выглядеть очень просто. Надо лишь учитывать два фактора: первый — срочность. Неужели вам действительно нужно осуществить выселение за три дня?

— Да, — твердо сказал Сахитов. — Максимум — за четыре, но это — предельный срок. Вечером четвертого дня в квартире уже должны появиться рабочие и приступить к косметическому ремонту жилплощади…

— Который должен быть закончен за один день и две ночи, — усмехнулся Игорь. — К свадьбе готовитесь, Тимур Алиевич, хотите преподнести молодым подарок?

— Считайте, что к свадьбе, — ответил Сахитов. — Поэтому времени терять нельзя. Чем скорее — тем лучше.

Перед тем, как ответить, Игорь размешал сахар в чашке с «Капучино», отхлебнул и лишь тогда заговорил.

— Теперь — второй фактор. Наш Фонд работает в этой области давно, другое дело, что последние три года работы стало меньше. То ли все «легкие» квартиры уже захвачены, то ли старички стали сообразительней. Чуть что звонят в милицию, еще куда-нибудь. Это и есть второй фактор. Скажу вам откровенно, Тимур Алиевич, у нас давно были бы серьезные проблемы, если бы не хорошее ментовское прикрытие. Ну, не крыша в прямом смысле слова, просто договоренность с хорошими людьми и уверенность в том, что если даже все и сорвется, то крайними окажется кто угодно, кроме нас. Мы — белые и пушистые и не несем никакой ответственности за то, что клиент, который отказался подписать с нами соглашение, стал какое-то время спустя жертвой шпаны. Другое дело, эти события не должны происходить почти одновременно. Если же за три-четыре дня… Значит, следует готовиться с самого начала к двум вариантам.

Первый: все идет как по маслу. В этом случае наши услуги обойдутся вам в пять тысяч. При таких сроках это совсем немного, тем более, вы — человек из дружественной фирмы, мне объяснили, что с вами надо обойтись по дружески и цену не заламывать. К сожалению, остается и второй вариант: возникает проблема с органами правопорядка и придется кое с кем договориться. Это уже серьезней, такую проблему меньше чем за десять тысяч не решить. И все из-за срочности. Ну как, вы согласны?

— Если я соглашусь, ваша контора начнет работать прямо сейчас? — Не раздумывая спросил Сахитов.

— При согласии и пятидесятипроцентном авансе — в течение часа, — бодро пояснил Игорь.

Тимур Алиевич кивнул, приоткрыл дипломат и начал отсчитывать деньги. Игорь пересел за соседний столик, для того, чтобы спокойно кому-то позвонить.

* * *

Аня вернулась домой около пяти вечера. Дед сообщил ей интересную новость, лишь только девушка вошла в комнату.

— Хорошая новость, внучка. Государство наконец-то нами заинтересовалось. Звонили из районного Совета ветеранов, долго расспрашивали о здоровье, потом сказали, что есть возможность положить меня в санаторий на лечение. Что это очень хороший санаторий, где будет и хорошее лечение, и уход.

Ане стало немножко совестно и обидно. Слишком много она бегала по городу, слишком мало ухаживала за дедушкой. Впрочем, что же еще она могла делать? Ей учиться надо, да и деньги зарабатывать… Казалось, дед угадал ее мысли.

— Понимаешь, внуча, я сам об этом много думал. Ты же девка еще молодая, у тебя своя жизнь должна быть. Ты не пионерка уже, наверное хочешь и погулять, придти домой в девять-десять. А со мной у тебя никакой жизни нет. Нашла кавалера — так обязательно его сюда вести, со мной чаи гонять. Да еще просить его подождать в соседней комнате, пока ты мою кровать перестилаешь. Не красней, Аня, что не прав я? В обычную богадельню я не хочу, не маленький, знаю, сколько там народа в палате и сколько медсестер на койка-место. Если же мне предложат нормальный санаторий, от Минобороны, а еще лучше — КГБ, то нельзя упускать такую возможность. И тебе будет легче, и мне.

— Так что же это за санаторий? — спросила Аня, немного справившись с волнением.

— Должен был зайти врач оттуда. Очень вежливый, долго обо всем расспрашивал. Он должен был придти еще в три часа, но я ему объяснил ситуацию, что открыть дверь будет некому. Сказал, что вечером зайдет, где-нибудь в половине шестого. Ты чуток прибери, проветри заодно. А то уже двадцать минут осталось.

— Он вряд ли будет точным, — ответила Аня. Она торопливо переоделась и принялась за работу. Обиды уже не было: дед, конечно, прав. Если бы полноценная семья, с выводком взрослых детей, готовых поочередно дежурить возле любимого дедушки. Но ее нет. И мучаются все, и она и дед. Ни она не может нормально жить, ни он спокойно болеть.

За то обиду сменило беспокойство. В нашей стране у государства не берут, а выпрашивают, буквально выдавливают. Неужели, дедушке так повезло, что он, даже не протягивая руку, взял выигрышный лотерейный билет и какие-то неизвестные добрые люди решили предложить ему койку в элитном санатории? И, главное, почему такая настойчивость? Для любого чиновника, для любого служащего, нет ничего приятнее, чем получить день отсрочки. Почему приходить надо именно сегодня, а если нельзя в три часа, то обязательно в пять тридцать?

Раздался продолжительный звонок и беспокойство лишь возросло. На всякий случай Аня бросила взгляд на часы. Было четверть шестого, незнакомый благодетель пришел с маленьким, но заметным опережением. Почему он решил, что в квартире уже появился человек, способный открыть дверь?

Уже щелкая замком, Ане пришло в голову простое и очень неприятное объяснение. Вдруг, за ней элементарно наблюдали и позвонили, лишь убедившись, что она уже в квартире? Но уже было поздно и девушка открыла дверь.

На пороге стоял приятный молодой человек в черном костюме с дипломатом. Ни члена Совета ветеранов, ни лечащего врача он не напоминал.

— Здравствуйте, Анна Александровна, — вежливо, почти елейно, произнес он. — Как себя чувствует Николай Григорьевич?

— Как себя чувствует? Не лучше и не хуже, чем вчера, — ответила девушка. — Визитер ей не понравился почти сразу, особенно его глаза. Это были глаза, то ли профессионального вора, то ли профессионального наводчика. Сперва они походя мазнули по Ане, но красть гостю не захотелось. Потом глаза, уже медленее, основательнее, профессиональнее, обежали всю квартиру. Причем, Ане показалось: визитеру нужны не вещи — чего тут брать, он, скорее, интересовался высотой потолка и шириной коридора.

— Отлично, — сказал гость и, не дожидаясь приглашения, прошел в комнату. — Николай Григорьевич? Очень рад вас видеть. Меня зовут Игорь Дмитриевич. Надеюсь, смогу вас обрадовать.

Следующие десять минут (Аня это время наводила порядок на кухне), Игорь Дмитриевич подробно объяснял дедушке о том, как ему повезло. Внучка несколько раз заходила в комнату, кроме того, дверь была открыта и можно было услышать отдельные слова. Судя по всему, Игорь Дмитриевич вел себя не просто, как представитель некоей благотворительной организации, а, скорее, как рекламный агент, предлагающий сомневающемуся клиенту путевку на роскошный курорт. Причем, путевка была очевидно горящей: в разговоре несколько раз мелькнуло слово «главное поскорее». Во время одного из заходов, Аня увидела, как визитер показывает дедушке несколько цветных фотографий, рассказывая при этом о реке и замечательным сосновом лесу. После этого она уже не сомневалась, что имеет дело с профессиональным рекламным агентом.

Когда Аня уже хотела зайти в комнату в четвертый раз и сказать, что чай будет готов через десять минут, в кухню вошел сам Игорь Дмитриевич.

— Все прекрасно, — сказал он. — Я подробно рассказал Николаю Григорьевичу о санатории. Он почти согласился, только сказал, что не может принять такое важное решение без совета с вами, а том мы уже договорились. Понимаете, наш Фонд обычно имеет дело с домами престарелых среднего уровня. Нет, конечно, не тех, о которых вы подумали, скорее ведомственных. Но о такой удаче можно только мечтать. В тридцати километрах от города, здание построенное три года назад, одноместные палаты…

— Я слышала ваш разговор, — прервала его Аня, — я уверена, это действительно замечательный санаторий. Мне хочется понять лишь две вещи: какой будет механизм определения Николая Григорьевича в санаторий и почему вы так торопитесь.

— Сначала отвечаю на второй вопрос, — улыбнулся Игорь Дмитриевич. — Еще раз повторяю: о такой удаче можно только мечтать. И если мы не успеем, освободившееся место, именно палата, а не место, будет занято. Лишь если мы оформим госпитализацию за ближайшие два дня, можно гарантировать, что эта палата достанется вашему дедушке. Что же касается механизма, то он очень прост. Квартира переходит по завещанию нашему Фонду, а Николай Григорьевич выписывается отсюда и переезжает в санаторий.

— А что…

— А что касается вас, Анна Александровна, то вы можете не беспокоиться. К сожалению, мы не можем оставить вас на этой жилплощади, но вы получаете взамен очень милую однокомнатку в Сосновой Поляне. Кстати, очень достойное место, до метро можно добраться за десять минут, а до величественного Петродворца — десять минут на электричке.

— Уважаемый Игорь Дмитриевич, — сказала Аня, стараясь держаться как можно спокойнее. — Я обязательно спросила бы вас и о своей собственной судьбе, но сначала, так как речь идет именно о дедушке, я задала бы много вопросов и получила на них ответы. Я обязательно посетила бы этот замечательный санаторий, сами знаете, без осмотра на месте нельзя. Я немного подробнее узнала бы о деятельности вашего Фонда: разумеется, информация о такой прекрасной организации обязательно должна быть открытой. Еще я бы поняла, каким образом в этой истории появился Совет ветеранов, почему позвонили оттуда, обещали прислать врача из санатория, а вместо этого явился, извините меня, риэлтер. Я получу ответ на все эти вопросы и если за это время у меня не возникнет новых, я посоветуюсь с дедушкой и мы решим, как поступить.

— Вы меня не поняли, — терпеливо возразил Игорь Дмитриевич, с легким напором в голосе. — Времени, действительно, в обрез. Санаторий, к сожалению, не отель с «пятизвездочными» номерами, места в нем забронировать невозможно. Потеряем пару дней и выяснится, что все было зря. Придется Николаю Григорьевичу отправиться в другое место, тоже неплохое, но менее комфортабельное. Умоляю вас, доверьтесь нашему опыту. И не тяните. Завтра мы покажем вам вашу квартиру в Сосновой поляне, а потом можно будет оформить бумаги.

— Вот чего не будет, так это гонок, — сказала Аня. — Боюсь, Игорь Дмитриевич, мне придется отказаться от этого предложения. Не буду врать, сейчас нам трудно. Но это не повод, прыгать головой в омут.

— Анечка, — тихо и проникновенно сказал гость, но от этого тона девушке вдруг стало страшно. — Поймите, я уже не менее семи лет занят социальной работой. Я сталкивался с массой ситуаций, похожей на вашу и могу вас немного просветить. Это всего лишь информация, которую надо знать. Прежде всего, давайте назовем вещи своими именами: вы живете здесь и ждете, пока уважаемый Николай Григорьевич умрет, оставив вам квартиру. Извините, помолчите, это так. Вы честная, хорошая девушка, вы никогда не приблизите этот печальный день, который только Богу известен. Но вы не понимаете, по какой ниточке ходите каждый день. Представьте, скажем, вас задержала милиция. Пусть даже на три часа, но как беспокоится дедушка. Или, вы сломали ножку. Кто о нем позаботится? Кто, извините, будет выносить судно? А если с вами случится какая-то ужасная неприятность, то чего боится каждая честная девушка? Вам самой будет нужна помощь, а вместо этого, как ни в чем не бывало вернуться домой и ухаживать за старцем! Да это ведь пытка. И для него в первую очередь. Самая задрипанная богадельня показалась бы Николаю Григорьевичу раем…

— Да как вы смеете! — крикнула Аня. И тут же взяла себя в руки. — Жаль, что у меня нет диктофона.

— Вы правы, — кивнул «черный» риэлтер. — Его у вас нет, а если бы и был, то вы бы не догадались его приготовить. Вы еще много чего не знаете, вы не сможете не к чему приготовиться. Вот, к примеру, завтра в квартире плановый ремонт водопровода. Пришли работяги, им надо открыть, отпустить на обеденный перерыв, потом впустить. Кто будет бегать к двери? И вдруг это не на один день. Милочка моя, — он нагнулся к Ане, — квартира хорошая, не спорю, понимаю твою смекалку. Но ты взвалила на себя тяжкую ношу. Главное, что сейчас надо дедушке, это умереть без лишних эмоций. А у тебя впереди долгая и счастливая жизнь. Начни ее в Сосновой поляне. Это — реальный шанс. Иначе, может быть очень плохо.

Аня спокойно встала и подошла к плите. Она обвела взглядом батарею, взяла с нее самую толстую прихватку, после чего подняла чайник.

— Игорь Дмитриевич, — медленно произнесла она. — У вас есть ровно две минуты, на то, чтобы покинуть квартиру. Иначе, я бросаю вам в голову чайник с кипятком, а если дело дойдет до милиции, объясняю ей, что в квартиру проник неизвестный тип, притворившись медицинским работником. Я надеюсь, это будет сочтено необходимо обороной.

— Сомневаюсь, — ответил Игорь Дмитриевич, однако, как показалось, Ане, он встал поспешно. Взял дипломат, молча вышел в коридор. Аня так же молча открыла дверь. В другой руке она по-прежнему держала чайник, хотя пар обжигал запястье.

— Вы жестокая девушка, — сказал «черный риэлтер. — Жестокая и к своему старикашке, и к себе. Ну, а что касается медицинских работников, они может и вправду очень скоро здесь появятся. Прощайте.

— Аня! — крикнул дедушка. — Неужели чай еще не заварился?

Девушка, уже закрывшая дверь, быстро поставила чайник на пол в коридоре.

— Дедуля, извини, — крикнула она, максимально бодрым голосом. — Боюсь, нам придется пить чай вдвоем.

Запас бодрости иссяк и она, с глазами, полными слез, кинулась в ванну, сунуть под холодную струю правую руку. Аня не видела и не слышала из-за шума воды, что Николай Григорьевич, дождавшись, пока за внучкой закроется дверь в ванную комнату, попытался дотянуться до стоящего поодаль кровати телефона. Но, очевидно, недавно ушедший «благодетель» во время своего визита случайно переставил аппарат чуть дальше от старика. Поэтому все попытки бывшего чекиста позвонить оказались безуспешными. Единственное, что он достиг — телефон, неудачно зацепленный с помощью палки, грохнулся на пол.

* * *

Первый звонок в квартире у Ани раздался без пяти минуты полночь. Девушка поплелась на кухню, выругав себя за то, что не успела починить аппарат, стоявший в комнате и опрокинутый во время вчерашнего визита. Непонятно почему, она надеялась, что телефон замолчит еще до того, как она снимет трубку. Разумеется, этого не произошло.

— Спецобслуживание заказывали? — спросил уверенный, почти официальный голос.

— Какое спецобслуживание? — удивленно спросила Аня.

— Какое! — Обычное. Вывоз трупа с частной квартиры. Нам позвонили и сказали, что по этому адресу находится мертвое тело.

— Вы ошиблись, — растерянно, почти заикаясь, пролепетала Аня. — Никакого мертвого тела здесь нет.

— Ошиблись, ошиблись, — передразнил ее уверенный голос. — Наша служба, моя дорогая, никогда не ошибается. Если нам приказали труп вывезти, значит мы его вывозим. Будем у вас от трех до шести. Так что не теряй время, солнце мое, приготовь нам мертвое тело. Нельзя серьезных людей обманывать.

Аня хотела было крикнуть, что сама позвонит в милицию, но трубку уже издавала короткие гудки.

В милицию девушка позвонила лишь через сорок минут. За это время последовал еще один телефонный звонок. Неизвестный мужик хриплым, подвыпившим голосом сообщил Ане, что он прочел объявление в газете «Кровать для двоих» и готов приехать к ней в любой момент, чтобы заняться оральным сексом. Ведь недаром в объявление было написано: «Даю во все дырки». Мужик заодно сообщил, что если это динамо, то он готов, ради наказания, сделать еще несколько дырок.

В милиции Ане не помогли. Дежурный прочел ей длинную и в общем-то полезную лекцию о криминогенной обстановке в России в целом, и в нашем городе, в частности. Он объяснил глупой девочке, чем занимается милиция, заодно сообщив: как было бы всем плохо, если бы она занималась только борьбой с шутниками, которые среди ночи разыгрывают собственных знакомых. У дежурного оказалось развитое воображение: он рассказал Ане целый ужастик о том, как на нее набрасываются насильники возле парадной, а милицию звать бесполезно — она носится по городу и борется с разной ерундой, включая мелкое телефонное хулиганство. Под конец дежурный пообещал Ане спокойной ночи и посоветовал каждый раз сообщать негодяям, под какую статью УК они подпадают. Статью он, правда, не назвал.

Аня вздохнула и повесила трубку. Она открыла буфет, достала с верхней полки валидол, сердце ее пока не обижало, скорее в профилактических целях. Но тут же подумала: «Неужели мне уже приходится лечиться теми же лекарствами, что и деду?» Немного подумав, она нашла бутылку с остатками клюквенной настойки, налила треть стакана и выпила. В последний момент она содрогнулась, жидкость обожгла пищевод. Аня закашлялась и в этот момент услышала недовольный голос старика.

— Внуча, подойди сюда.

Все еще кашляя, но уже подавив и боль, и раздражение, Аня пошла на зов.

— Внуча, — сердито и жалостливо, как человек, который вынужден по долгу службы прощать двадцать раз на дню, сказал дед. — Милая моя, ну постарайся, уговори своих друзей, чтобы звонили хотя бы до двенадцати. Я понимаю, дело юное, шуры-муры, шерочки-машерочки. Но спать же старым людям тоже надо.

Это была одна из редких минут, когда Ане совершенно искренне хотелось поменяться с дедом местами. Но она сдержалась и не сказала этого вслух.

— Прости дедушка. Я им сказала, больше звонить не будут.

Она ошиблась сама и обманула Николая Григорьевича. Следующий звонок раздался уже через десять минут.

— А за каждый звонок в ментовник будет назначаться лишняя палочка, — голос в трубке был на редкость гнусав и похабен. — Ну, чего ты время тянешь, дурочка? Ведь хуже будет. Давай, выходи в подъезд, мы тебя уже ждем. Да ты не боись, нас всего четверо, жива останешься. Давай, выходи скорее. Только подотрись заранее полотенцем, а то я чую, как ты взмокла. Давай, не тяни, мы ждем.

— Тебя, наверное, самого в таком подъезде зачали, четверо сразу — чуть не плача крикнула Аня и бросила трубку.

Она смахнула слезы, вымыла лицо водой из-под кухонного крана, чуть успокоилась. Разве можно позволить себе психовать в такой ситуации? Ведь именно это им и нужно.

Девушка вспомнила, как поступали Солженицын и другие диссиденты, когда им так же угрожали по телефону. Надо позволить незнакомому подонку высказаться до конца, желательно, держа трубку в вытянутой руке, а потом как можно спокойнее спросить: у вас месячная оплата или сдельная? А какие у вас премиальные?..

Раздался новый звонок. Аня решительно сняла трубку.

Голос был женский, юный, но при этом холодный и официальный.

— С вами говорят с городской телефонной станции.

Аня стало легко. Вот и валидол не понадобился. Молодцы все же, наши милиционеры. Поругали, а сами, тем временем, позвонили на станцию и начали операцию.

— Мы обязаны сообщить вам наши новые правила, установленные со вчерашнего утра. — Продолжил голос.

— Какие так правила? — спросила Аня, чувствуя, как испаряется ее секундная радость.

— Гражданки, бросающие трубку не договорив с позвонившим гражданином, штрафуются изнасилованием в собственном подъезде, под угрозой вечного отключения номера.

В ту же секунду лжетелефонистка передала кому-то трубку и Аня услышала знакомый гнусавый голос.

— Я не понял, коза, ты выйдешь к нам или нет? Запомни, за каждый час ожидания — лишний прогон…

Аня стояла посередине кухни. Телефонная трубка лежала на столе и издавала короткие гудки. Девушка понимала: если сейчас поднять ее, поднести ее к ушам, то короткие гудки превратятся в колокола.

Из комнаты донесся раздраженный голос деда.

— Честное слово, в богадельне мне было бы легче. Там хоть звонками бы среди ночи никто бы не беспокоил. Я не знаю, внучка, чего ты сказала вчера этому врачу, чего он так убежал. Теперь сама будешь искать место, чтобы мне можно было умереть спокойно. А то так нельзя. Эй, чего ты плачешь?

Теперь Аня уже не стеснялась ни себя, ни деда. Она плакала и в его комнате, и в ванной, а потом, так до конца и не смыв слезы, присела в кресло, одетая, где и задремала.

Почти сразу ее разбудил звонок в дверь. Дрожа мелкой, унизительной дрожью, которая видна всем, Аня поплелась в коридор.

— Кто там? — ущипнув себя за левую руку, чтобы голос был бы хоть немного ровным, — спросила она.

— Ну, как, мертвое тело уже приготовили? — раздался веселый бас. — Нет? Ну, вы даете. Мы же не в игрушки играем, у нас большая работа. Мы еще через час заедем, так что труп к этому времени будьте добры, чтобы лежал в коридоре. Обязательно умытый и переодетый…

Глава 3. Верный Марат

Петербург встретил вечерний столичный поезд робкими лучами солнца, выбившимися из остатков туч, разорванных шпилем памятника «стамеске». Чудо архитектурной мысли, застывшее на площади у Московского вокзала, заменило уютный скверик, где некогда красовался не менее одиозный «комод», на котором, по народному выражению, стоял бегемот, а на бегемоте — идиот. Впрочем, как бы не относились окружающие к памятнику Александру III и к прочим монументальным шедеврам, они становились неотъемлемыми частичками истории города, сохраняя в памяти его обитателей порой очень даже добрые воспоминания. Кто-то умудрялся на этом месте в первый раз объясниться в любви, кто-то — расстаться с уезжающими гостями, а кто-то — просто благополучно договориться с бдительным стражем порядка, пытавшемся забрать в ближайшее отделение милиции за «распитие в неположенном месте».

У помощника Софьи Сергеевны памятник тоже вызывал теплые воспоминания — именно здесь полтора года назад он познакомился с Игорьком, отношения с которым по сей день были более чем близкими. Вот и сегодня, после того, как проводит свою патронессу до дома, Марат рассчитывал встретиться с другом. Пусть встреча и начнется поздно, но завтра все равно — выходной, а поэтому рано вставать не придется, а Игорек… Игорек такой нежный! Эти длинные, тонкие пальцы, которые так трепетно и в то же время повелительно прикасаются к бедрам… А потом — выше, выше…

Мельком представив подробности близкого свидания, Марат улыбнулся. Заметившая это Софья Сергеевна расценила радость помощник по-своему.

— Да, ты вправе гордится нами. И те деньги, которые с таким трудом нам удалось получить, пойдут на очень нужное дело. Я, честно, говоря, уж и не надеялась на то, что все удастся. Да еще в такой сумме!… Думаю, что по случаю этой победы мы должны устроить небольшой праздник…

Марат внутренне содрогнулся, представив, что встреча с любимым откладывается из-за прихотей патронессы, но облегченно вздохнул, когда та закончила фразу.

— …небольшой праздник завтра вечером. Сегодня мы слишком устали, а потому никуда не пойдем. Просто поможешь отнести вещи и деньги ко мне домой, ты же у меня самый надежный защитник. Правда?.. Затем хорошенько отдохнешь, а завтра, часиков в пять подъедешь в наш офис. Оттуда и двинемся куда-нибудь… ты любишь японскую кухню? В городе недавно открылся очень милый ресторан «Хиросима»… Нет, правда же, мы заслужили настоящий пир!..

Тонкие губы Марата снова расплылись в благодарной улыбке и Софья Сергеевна, почувствовав полное взаимопонимание, нежно пожала локоть своего помощника, который вдруг с ужасом понял, что от сегодняшнего свидания с Игорьком все же придется отказаться: патронесса явно была настроена сама воспользоваться услугами мальчика.

— Ты позвони домашним, предупреди, что немного задержишься, чтобы не волновались, — президентша благотворительного фонда ткнула пухленьким пальчиком, на котором красовался массивный золотой перстень с рубином, в трубу радиотелефона, закрепленную на поясе помощника, — давай, остановимся, ты позвони, а потом поймаем машину.

Марат, поставив рядом с собой две увесистых сумки с вещами и отмахнувшись от подбежавшего носильщика («Помочь?»), быстро набрал номер. «…Да, да, я вернулся… Все, как договорились… Мы только ненадолго к Софье Сергеевне зайдем…». Патронесса, воспользовавшись паузой, неловко достала одной рукой из сумочки сигарету, так как другой крепко держала «дипломат», в котором покоились несколько сотен тысяч долларов, с таким трудом добытые в Москве и которые в самое ближайшее время должны были превратиться в миллионы. Если, конечно, удастся осуществить все то, что так тщательно продумывалось целой командой людей в последние месяцы. В это время закончивший телефонный разговор Марат, проворно извлек из кармана зажигалку и дал патронессе прикурить, получив в ответ еще один весьма недвусмысленный нежный взгляд.

* * *

— Нет, брат, ты меня не уважаешь, — парень в несколько помятом костюме, угрюмо посмотрел на собутыльника, сидящего чуть поодаль на подоконнике, — я с тобой, как с человеком говорю, а ты все отворачиваешься…

— Не-а, — возразил второй, — я тебя внимательно слушаю. И смотрю. И слушаю. И опять смотрю.

— И куда же ты смотришь, — упрямо пытался довести свою мысль до конца первый, — на вокзал? Да ты только о б…ях и думаешь. А по-человечески поговорить с другом не желаешь.

— Я смотрю на народ, — филосовски заметил сидящий, — а не на б… А народ — это все. Вон, гляди, какая-то баба из вокзала вышла. Старая, вроде, а молодой за ней сумки тащит… Воспитание…

— Какое, на х…, воспитание? Вот мне поссать некуда. И то терплю.

— А ты не терпи, — сидящий махнул рукой в сторону открытого окна лестничной площадки привокзальной улицы, на широком подоконнике которого стояла початая бутылка портвейна и на клочке газеты покоилась нехитрая закуска, — а ты не терпи. Вон, туда иди и поссы.

— Хорошо. Иду, — и первый из собутыльников, расстегивая гульфик брюк, сделал пару нетвердых шагов по направлению к окну, а затем встал на подоконник, — Иду — у - у — а!…

Тело, пролетев три высоких этажа старинного дома, с грохотом упало на крышу припаркованной под окнами «Волги».

— Эй, брат, ты что, даже поссать без меня не можешь? — Оставшийся в одиночестве на заплеванной лестничной площадке, встал и тоже полез на подоконник, — бра-атка! Не обижайся! Я тебя уважа-а-а-а!…

Под тяжестью второго тела разлетелось вдребезги лобовое стекло машины и деформировался капот, запоздало взвыла противоугонная сигнализация стоящей поблизости «восьмерки», счастливо избежавшей ПТП — полетно-транспортного происшествия…

Врач прибывшей через двадцать минут «Скорой» проставил предварительные диагнозы обоим пострадавшим: алкогольное опьянение. А, кроме того, у первого — закрытый перелом костей таза, у второго — бедра. Нарисовав на всякий случай после диагнозов в сопроводительном листке знак «?», врач про себя подумал: «Были бы мозги — сотрясения бы не избежали» и начал по рации вызывать вторую машину, чтобы госпитализировать «травматиков».

* * *

Нертов стоял, облокотившись на чугунную ограду канала Грибоедова и, мрачно смотря вдаль, мимо черной воды, думал о событиях прошедших дней. Казалось, канал под легким дуновением вечернего ветерка о чем-то шептался с гранитной набережной, целуя которую таяла водяная рябь. Где-то вдалеке, за кронами огромных тополей, закрывающих извилистую ленту воды от посторонних глаз обитателей близлежащих домов, мерцали купола Никольского собора, на золоченых крестах которых доплясывали вечерний танец солнечные зайчики. Розовели, подсвеченные закатом, обрывки облаков, отражаясь в редких лужах от дневного дождя, еще не успевших окончательно просохнуть.

Неожиданная гибель Ивана Гущина и его непонятный интерес к персоне президента благотворительного фонда, компаньонше госпожи Азартовой — Софьи Сергеевны заставили юриста, отложив другие дела, устроить вечернюю прогулку поблизости дома известной благотворительницы. Нертов намеревался лично осмотреть все подходы к этому жилищу, чтобы завтра утром, когда в сыскном агентстве будут оговариваться все мероприятия, связанные с подозрительной особой, иметь собственное мнение, по крайней мере, о перспективах возможной организации наружного наблюдения. Но уже сейчас было очевидно, что установить контроль за домом не представляло особого труда: мало ли праздно шатающейся публики может любоваться питерским каналом? Значит, сотрудник наружного наблюдения особых подозрений не вызовет. При необходимости, в любом из ближайших дворов можно будет временно укрыть машину, а если понадобится, сыщики могут расположиться в какой-нибудь из парадных двора, куда выходят окна президентши благотворительного фонда.

Задумавшись, он не обратил внимания на одинокого прохожего, двигавшегося в его сторону по набережной. Только, когда тот, поравнявшись, окликнул Алексея по имени, Нертов оторвался от созерцания воды. Рядом оказался оперуполномоченный уголовного розыска Дмитрий Касьяненко, жених знакомой журналистки юриста — Юли Громовой.

— Говорят, — начал Касьяненко после короткого рукопожатия, — что три вещи можно смотреть бесконечно: горящий огонь, текущую воду и чужую работу. Отдыхаешь в одиночестве? А где Нина?..

Как же давно они не встречались! Дима, оказывается не знал, что Нина, изменив своему любимому с бывшим шефом подразделения «Бета», вот уже несколько месяцев, как уехала за границу, забрав с собой маленького сына Нертова. Не знал он и о том, что Алексей недавно расстался с другой женщиной, близостью с которой безуспешно пытался сгладить боль расставания с прошлой любовью. «Поступай, как знаешь, — сказала она на прощание, — но помни, что в одну и ту же воду нельзя войти дважды». Нертов знал это и, стремясь забыть неприятности, с головой погрузился в работу по организации собственной юридической фирмы. На пик этой деятельности, как известно, пришлось происшествие на Выборгской трассе и последующая гибель Гущина…

Касьяненко, оказывается, сегодня до вечера проработал в ближайшем РУВД, где содержался подозреваемый, взявший на себя несколько «глухарей», до того безуспешно раскрываемых молодым оперативником. Теперь же он, не торопясь, решил пройтись пешком, благо димина невеста нынче дежурила по очередному номеру газеты, а потому раньше полуночи домой не появиться была не должна…

— Что ж, — констатировал Касьяненко, выслушав краткий ответ Алексея об его расставании с Ниной, — может так оно и лучше. А то, как говорится, кого на груди пригреешь — тот тебя и обшипит.

— Ну, чья бы мычала, — ощетинился Нертов, — сам-то, на сколько я знаю, уже заявление в загс отнес.

— Отнес, — кивнул головой Дима, — да я не о том. Женщины, они ведь все разные. Некоторым только подай руку — вмиг откусят. А Юля… Она не такая. А другие… Вон, посмотри, парочка к дому подъехала… правильно, я так и думал: он в качестве носильщика используется…

Алексей посмотрел в сторону, куда кивнул Касьяненко и мысленно обругал себя за невнимательность. У парадной дома, где жила Софья Сергеевна, успела припарковаться машина такси, рядом с которой стояла сама подозреваемая, фотографию которой Нертову показывали раньше сыщики и, вероятно, ее помощник.

Со стороны было видно, что Марат расплатился с шофером, после чего такси уехало, а молодой человек, подхватив две здоровенные сумки, последовал за своей патронессой, держащей «дипломат» и дамскую сумочку.

* * *

— Ну вот, еще немного и мы дома, — обращаясь к идущему следом Марату заметила Софья Сергеевна, — уф, до чего не люблю эту лестницу! Идешь на четвертый этаж, а такое впечатление, что уже десяток отшагала. Ну, ничего, скоро перееду отсюда. Ты согласен?..

Марат, запыхавшийся от непривычной физической нагрузки, был абсолютно согласен со своей благодетельницей, что полутемная, с вечно выбитыми лампочками, крутая лестница бывшего доходного дома — не чета мраморным ступеням какого-нибудь старинного особняка в центральном районе города. Грязные окна лестничных площадок, выходящие в глухой двор-колодец, заплеванные подоконники и углы, из которых противно пахло нечистотами, странные шорохи, исходящие то ли от бродячих полуголодных кошек, то ли от огромных крыс, не делали путешествие по крутым щербатым ступеням привлекательным. «Но, — думал Марат, — со своими деньгами и связями ты уже давно бы могла найти квартирку в более приличном месте. Да и на такси не экономить». Впрочем, вслух ничего подобного он не сказал, благоразумно поддакнув своей стареющей патронессе.

— Вот-вот, и я говорю, — Софья Сергеевна остановилась на середине пролета и обернувшись в полоборота к спутнику, — даже лампочки, и те утащили…ну, ладно, все равно уже пришли…

Вдруг в глаза поднимавшимся неожиданно больно ударил яркий луч фонаря и тут же раздался истерический полукрик — полушепот:

— Стоять! «Бабки» и золото живо! Не дергаться — буду стрелять!

В отблеске света Марат увидел пистолет, направленный в сторону Софьи Сергеевны. Тогда он, бросив сумки, шагнул вперед и, потянул патронессу за рукав блузки на себя:

— Уходите, я прикрою!..

— Маратик, не…,- слился женский крик с громом выстрела… — е-ет!..

Следом еще два выстрела гулким эхом отозвались по всему дому, спугнув стаю голубей, устроившихся ночевать на чердаке.

Софью Сергеевну отбросило на ржавые перилла, затем она безвольно рухнула, скатившись по ступеням вниз до ближайшей площадки. Марат, также отброшенный одним из выстрелов к стене, истошно закричал, срываясь на визг и схватился за ставшую вдруг чужой левую руку в то время, как убийца, быстро проскочив мимо молодого человека, бросился к его патронессе, вырвал из безвольной кисти заветный «дипломат» и стремительно рванул вниз, к выходу.

* * *

— Юрист, услышав выстрелы, рванулся было к дверям парадной, но Касьяненко остановил его, успев крепко схватить за плечо: «У тебя же нет оружия! Не суйся!»

Оперативник успел выхватить из наплечной кобуры табельный «ПМ», когда дверь парадной с шумом распахнулась и оттуда выскочил какой-то парень в короткой серой куртке и вылинявших голубых джинсах. В одной руке он держал портфель — «дипломат». Другой рукой незнакомец сорвал с головы капроновый чулок и, бросив его тут же, у дома, спешно завернул в подворотню.

— Проверь парадную, — велел Дима, устремляясь вслед за убегавшим, с которым наблюдателей разделяло не менее пятидесяти метров, — может, там помощь нужна…

— Двор проходной, — только успел крикнуть Нертов вслед оперативнику…

Касьяненко, заскочив во двор, успел еще раз увидеть спину убегавшего и крикнуть: «Стой, стрелять буду!», но преступник, живо обернувшись, вдруг выхватил из кармана какой-то длинный предмет и кинул его в сторону оперативника. «Граната», — успел подумать тот, отскакивая назад, за спасительный угол подворотни. Но взрыва не последовало. Дима осторожно выглянул из-за угла и увидел, что в подворотне лежит импортный фонарь с длинной ручкой. Про себя Касьяненко успел заметить, что с таким прибором очень удобно заниматься спортивным ночным ориентированием — светит далеко и ярко. Только времени на раздумья не оставалось и оперативник бросился вглубь двора, стремясь наверстать потерянные секунды.

Только все старания оказались напрасными: незнакомец, воспользовавшись полученной форой, успел перемахнуть через забор, стоявший в глубине двора. Когда же Дима, сделав то же самое, выскочил в соседний двор, а затем — на одну из упиравшихся в канал улочек, то не увидел там ни преступника, ни случайных прохожих, которые бы могли оказать какую-нибудь помощь. Единственное, что успел заметить оперативник, «жигули» одной из «классических» моделей. Резво заворачивающие вдалеке на соседнюю улицу. Преследовать их было не на чем, номер, да и цвет, из-за далекого расстояния различить не удалось, так что Диме пришлось не солоно хлебавши возвращаться к злополучному подъезду. Попутно он прихватил с собой брошенный преступником фонарь.

* * *

Марат сидел, на полу прихожей, прислонившись к стене и тихонько подвывал от боли. Всего несколько минут назад все казалось таким безоблачным. А потом эти ужасные выстрелы, страшная боль в руке. Спасибо еще, какой-то прохожий. Очевидно услышавший стрельбу, догадался прибежать в парадную и спасти от неминуемой смерти, которой молодой человек так боялся.

Прохожий тут же позвонил в ближайшие квартиры и, когда какая-то бабуля открыла свою дверь, решительно шагнул внутрь: «Совершено преступление. Есть раненый. Мне необходимо позвонить»…

Старушка не только не захлопнула дверь перед носом незваного гостя, но даже суетливо попыталась помочь ему внести Марата в прихожую. Здесь Нертов, а это был именно он, быстро осмотрел рану в средней трети плеча, из которой, пульсируя, шла кровь, поискал по сторонам глазами, а затем, не найдя ничего лучшего, приспособил длинный телефонный провод, валявшийся поблизости, в качестве жгута.

Затем юрист, пошире открыв дверь квартиры, вернулся в полутьму лестничной клетки, где лежало тело Софьи Сергеевны. Беглый наружный осмотр и осторожное прикосновение к шее не оставляли сомнений в том, что председательнице благотворительного фонда медицинская помощь уже не потребуется. Теперь тело представляло интерес разве что для паталогоанатомов и судмедэкспертов. Поэтому, оставив труп в покое, Нертов вернулся в квартиру, чтобы вызвать милицию и «Скорую».

Он безуспешно попытался набрать «02» и «03», но телефон не работал. Алексей с укоризной взглянул на хозяйку квартиры (неужели нельзя было заранее вызвать мастера?), но старушка, словно угадав мысли гостя, показала ему глазами на провод, которым Нертов перед тем перетянул руку потерпевшего. Естественно, впопыхах, Алексей не заметил, что выдернул его из розетки.

«Извините», — буркнул он смутившись и, приподняв подвывающего Марата, пересадил его несколько в сторону, так, чтобы наконец удалось включить телефон.

Алексей, ожидая, пока дежурная по «02» удосужится взять трубку, еще раз посмотрел на раненного. Тот продолжал тихонько поскуливать, но, к радости юриста, по крайней мере, не пытался закатить истерику. На рукаве некогда белоснежной рубашки Марата были видны явные следы выстрела с близкого расстояния: эффект «минус-ткань» и поясок осаднения от выстрела. «Убийца стрелял практически в упор, — про себя констатировал бывший сотрудник военной прокуратуры, насмотревшийся за время своей службы на множество огнестрельных ранений. А это значит…» Но додумать он не успел, так как на другом конце провода раздался сонный девичий голосок: «Милиция, сто пятнадцатая…»

В это время хозяйка квартиры проявила завидную для данной ситуации сообразительность. Просеменив к сидящему у стены Марату, она живо отцепила с его пояса трубу телефона и, пока Нертов пытался втолковать милицейской дежурной обстоятельства происшествия, вызвала «Скорую», воспользовавшись оперативной связью.

Марат, безучастно наблюдая за суетой, только продолжал тихонько плакать и время от времени негромко повторять: «Сволочь, какая сволочь…». В это время на пороге квартиры показался раздосадованный Касьяненко. На вопросительный взгляд Нертова он лишь развел руками и попытался выяснить у пострадавшего хотя бы какие-нибудь возможные мотивы нападения. Но все попытки оказались тщетными из-за состояния Марата: на все вопросы он мог лишь что-то невразумительно мямлить о некоей провокации «темных сил».

С большим трудом оперативнику не без помощи Нертова удалось выяснить, что потерпевший, ближайший помощник Софьи Сергеевны, ездил с ней в Москву. Фонд, во главе которого стояла погибшая, намечал провести какую-то крупную акцию в поддержку жертв русско-турецких войн. Никаких материальных причин, по словам раненного, чтобы расправиться с его патронессой не было и всю акцию он считает только расправой с честной благотворительницей, перешедшей дорогу упомянутым «темным силам». Что же это за «силы» понять так и не удалось, за то, хлебнув горячего чая, принесенного сообразительной хозяйкой квартиры, Марат немного успокоился и довольно уверенно назвал приметы нападавшего: телосложение, возраст, во что тот был одет…

Нертов по опыту прежней работы знал, сколь непредсказуема бывает память в экстремальных ситуациях. Сейчас, вот, потерпевший говорит что-то о синей куртке, худощавом телосложении и небольшом шраме над верхней губой нападавшего, а завтра, после многочисленных допросов-передопросов, бесед с большими милицейскими начальниками и операции под наркозом, глядишь, или вообще забудет про одежду преступника, или нафантазирует такое, что только диву дашься. Что тут поделаешь? — В криминалистике не зря ведь даже термин специальный придумали — добросовестное заблуждение. Но это все может быть потом. А сейчас, пока раненный говорил, Алексей удовлетворенно отметил про себя, что Касьяненко торопливо пишет «по горячим следам» приметы преступника на клочке бумаге…

Утро, как и следовало ожидать, Нертову пришлось встретить в милиции. Спасибо еще, что Касьяненко предоставил свидетелю преступления свой кабинет и гостеприимство в виде горячего чая с парой зачерствевевших пирожков. Алексей попытался было сходить в ближайший магазин «24 часа», но Дима упросил его никуда не отлучаться — в РУВД было полно начальства, которое могло в любой момент захотеть лично пообщаться с ценным свидетелем. Убийство Софьи Сергеевны и так сулило оперативникам крупные неприятности. Дима уже получил, хотя и устный, но приказ о переводе на двенадцатичасовое бдение. Алексей, который сам некогда сталкивался с руководящим рвением еще на службе в военной прокуратуре, смирился и, чтобы не усугублять проблемы приятеля, остался в кабинете пить чай.

— Знаешь, я бы на твоем месте, пока этого пацана в конец не задопрашивали, смотался к нему в больницу, — обратился к оперативнику Нертов, — ты вот, записал с его слов приметы, но парень был чуть ли не в шоке (шутка ли, чуть без головы не остался!), а завтра успокоится немного, может что еще вспомнит. И, кстати, думаю, версия про «темные силы» весьма сомнительна. Лично мне не известно ни одного чисто политического убийства в нашей стране. Куда не копни — везде экономика прет. Так что, пообщался бы ты подробнее с этим Маратом, глядишь, что вспомнит примечательное…

— Да я и сам думал про это, — отозвался оперативник, — вот разбежится начальство, так я сразу же в больницу и отправлюсь, тем более, что убийство на моей территории произошло. А рана — я у врачей интересовался — не такая уж и страшная. Во всяком случае, думаю, говорить наш герой сможет…

И действительно, димино руководство, вдоволь надавав ценных указаний, разъехалось по другим делам. Нертов поплелся в агентство Арчи, чтобы обсудить с друзьями — сыщиками происшествие и согласовать действия на ближайшее время, а Касьяненко отправился в больницу, куда поместили раненного.

* * *

— Все медицинские учреждения похожи друг на друга, — думал Дима, шагая в накинутом на плечи белом халате по длинному коридору, выложенному холодной керамической плиткой, — везде одинаково пахнет болезнями, даже грязь имеет тот же лизольно-лекарственный запах. Бледные лица, потухшие глаза, застиранные-перестиранные халаты, украшенные черными разводами инвентарных штампов, белые ширмочки, за которыми тихонько плавают в собственных выделениях не попавшие в палаты старики, накрахмаленные колпаки персонала, пустой бикс около букетика из трех гвоздик на столике куда-то выскочившей дежурной медсестры…

От размышлений оперативника оторвали крики, послышавшиеся сразу же из двух палат, расположенных друг напротив друга в конце коридора. Касьяненко непроизвольно ускорил шаги и через открытые двери поочередно заглянул в оба помещения. В первом кричал лежащий у входа парень, одна нога которого, казалось, была привязана за веревочку с гирями на другом конце к сложной системе трапеций. Дима уже видел такие конструкции и знал, что нога на самом деле не просто привязана, а прикреплена к грузу за продетую через кость титановую спицу («Видно, у парня перелом со смещением, вот и подвесили на скелетное вытяжение», — отметил про себя посетитель). В палате напротив виднелась кровать, где словно в гамаке покоился еще один больной, кричащий не менее громко, что и первый. «Гамак» оперативника тоже не удивил. Он знал, что подобным образом лежат люди с повреждениями костей таза.

…-Я, блин, …ого советчика к е…ой матери еще сам в окно выкину, когда выйду отсюда, — орал парень со сломанной ногой, обращаясь к соседу из палаты напротив, — чтобы не советовал, куда мне по нужде ходить!..

— Посмотрим еще, кто первый выйдет, — живо отозвался второй парень, — я сам е…ого зазывалу из окна выкину, когда первый на ноги встану!..

Первый больной дотянулся до стоящего подле кровати костыля и попытался от злости бросить его в собеседника. Диме удается поймать костыль на лету, в то время, как метатель, видимо, неудачно пошевелившись и побеспокоив сломанную ногу, заорал что-то нечленораздельное под злорадное хихиканье собеседника.

— Эй, мужики, кончайте бузить, — обратился к больным Касьяненко, — может кто тут спать хочет, а вы своими криками всех на уши ставите…

— Это он, козел, всех ставит, — прекратив орать, ответил парень с переломанной ногой, — я вчера с ним, как с человеком выпить решил, а он мне, мол иди поссать в окно…

— А хрен ли ты пошел? — Злорадно вступил в разговор другой больной. — Я же тебе не говорил «иди», а сказал «поссы туда». Чувствуешь разницу?.. А когда ты, м…, поперся вниз, кто тебя спасать первым бросился, а?!..

— Что, тоже прямо в окно? — Автоматически переспросил Дима, запоздало поняв всю глупость этого вопроса.

В этот момент из какой-то палаты вышла медсестра, несшая на блестящем поддончике несколько использованных шприцов. Живо оценив ситуацию, она решительно пресекла скандал, пообещав оставить приятелей без обезболивающего, как известный король — без сладкого собственных министров.

Дима, воспользовавшись неожиданным появлением медсестры, поинтересовался у нее, где находится палата, в которой лежит Марат.

— Прямо, третья палата справа. Только у него сейчас посетитель, — охотно сообщила девушка, — а вот, кстати, он выходит, так что можете спокойно общаться…

Мимо Касьяненко, чуть покачивая худосочными бедрами, скрытыми под вылинявшими голубыми джинсами, прошел молодой человек, попутно интригующе улыбнувшись оперативнику одними уголками губ и медленно прикрыв при этом чуть подкрашенные ресницы.

Дима про себя коротко ругнулся — мальчик с ориентацией, ставшей нынче чуть ли не традиционной, был ему неприятен и вызывал чувство внутренней брезгливости. Тем не менее, оперативник некоторое время еще смотрел вслед уходящему, стараясь вернуть какую-то, казалось, очень важную мысль, промелькнувшую в голове и растаявшую под несколько насмешливым взглядом медсестрички. Почему-то сотрудник уголовного розыска смутился, будто его самого уличили в чем-то предрассудительном. Вдруг захотелось объяснить сестре милосердия, что он не такой, как уходящий посетитель и пришел к раненому сугубо по служебной необходимости и что он очень любит одну прекрасную девушку, с которой скоро поженится. Но медсестра уже зацокала каблучками по направлению к своему посту, оставив Диму наедине с переживаниями…

Вопреки надеждам Нертова и самого Касьяненко, повторная беседа с Маратом практически ничего нового не дала. Раненый, поглаживая свою забинтованную руку, снова довольно уверенно повторил приметы нападавшего и его одежды. Единственное, что он вспомнил дополнительно — ярлык «Hi Tec», который красовался на темно-синей куртке убийцы и уточнил, что шрам на лице был длиной не более двух сантиметров. А вот, рассказывая о возможных причинах трагедии, Марат лишь нес какую-то ахинею про «темные силы» и политических противников погибшей.

— Вы не представляете, как это страшно! — Который раз повторял помощник Софьи Сергеевны. — Когда этот мерзавец хотел стрелять, я бросился, чтобы закрыть ее своим телом, а она (представляете, какая это была женщина! Я ее так уважал!)… Она хотела предупредить меня, чтобы я не рисковал собой. А тут бандит стрелять начал!..

Марат нервно поежился, заново переживая весь ужас вчерашней трагедии, а оперативник, чтобы не смущать его и сделать паузу в разговоре, встал со стула и подошел к окну. Очевидно, что продолжать беседу с раненым было бесполезно. Парень еще больше бы разволновался и, того и гляди, его бы пришлось отпаивать валерьянкой. Касьяненко решил было уходить, но тут заметил на скамеечке, в глубине больничного двора недавнего гостя Марата. «Голубой» друг курил. Но не так, как это делают люди, не знающие, что делать со свободным временем — облокотившись на спинку сидения, вытянув расслабленно ноги и не торопясь пуская дым. Гость сидел напряженно, наклонившись вперед и положив локти на колени. При этом одной рукой он держал сигарету, судорожно затягиваясь, словно торопясь побыстрее докурить.

Смотря на «голубого» друга оперативник вдруг сообразил, чем тот привлек его внимание в больничном коридоре: выцветшие голубые джинсы, рост и телосложение посетителя больницы очень напоминали неизвестного, которого вчера вечером упустил Дима у дома несчастной Софьи Сергеевны! Поэтому, поспешно распрощавшись с Маратом, Касьяненко заспешил к выходу.

Некоторое время сотруднику уголовного розыска пришлось самому покурить в больничном садике, скрываясь за пышными кустами сирени. «Голубой», казалось, кого-то ждал, нервничал, выкурил подряд три сигареты, зажигая их от предыдущих окурков, затем, будто на что-то решившись, решительно зашагал к выходу. Дима незаметно последовал за незнакомцем.

* * *

Прежде он никогда не думал, что подобное желание может хотя бы на миг у возникнуть: его представления о порядочности были совершенно противоположными. Даже, когда Нертова предавали любимые женщины, он не мог опуститься до рукоприкладства. Теперь же Алексей едва сдерживал себя, чтобы, наплевав про все законы и собственные принципы, не ударить сидящую перед ним Азартову.

Вот уже второй час юрист пытался выяснить у Елены Викторовны, что же она столь упорно скрывает от сыщиков в связи с происшедшими покушениями. Но та упорно изворачивалась, старательно переводя разговор на другие темы или, в конце-концов, просто безнадежно повторяя: «Я ничего не знаю».

Алексею не помогли ни его опыт допросов с хитрыми уловками, на которые он пускался в разговоре, чтобы заставить явно завравшуюся собеседницу говорить правду. А напоминание о гибели Ивана Гущина, на сколько мог видеть юрист, лишь усугубило желание Азартовой молчать. Более того, она, казалось, чуть не до смерти перепугалась, услышав о трагедии, произошедшей с сыщиком.

По опыту службы в военной прокуратуре Нертов знал, что обычно, если люди говорят хотя бы «А», то через час-другой, обязательно изрекут «Б». Единственный выход — просто тупо молчать, чем порой пользуются матерые рецедивисты (впрочем, до тех пор, пока не будет задержан кто-нибудь из их подельников — тогда, чтобы свалить вину на ближнего и смягчить собственную участь, они начинают наперегонки «закладывать» друг друга). А вот с упрямством, подобным азартовскому, Алексей, пожалуй, столкнулся всего однажды, когда проходил на последнем курсе практику в уголовном розыске. Правда, там ситуация была несколько иная: студент юрфака остался на ночное дежурство со своим наставником, недавно погибшим Леонидом Павловичем Расковым. В это время в «дежурку» доставили сразу нескольких задержанных.

Палыч отправился «колоть» подозреваемого в грабеже, а стажеру, оставив ключи от своего кабинета, велел побеседовать с какой-то гопницей. Вина бедолаги была в том, что она, в три часа ночи шествовала по улице и при этом неосмотрительно несла в руках явно чужую шубу.

— Знаешь, — напутствовал тогда Алексея Расков, — ты пока пообщайся с ней, если шуба окажется ее или, скажем, подружки какой — пусть катится на все четыре стороны. Впрочем, я предварительно успел переговорить с ней, вроде все так и есть — не врет. Но ты объясненице, на всякий случай возьми письменное…

Следуя наставлениям, студент пару часов безуспешно проговорил с задержанной и чем дальше, тем больше убеждался: версия о подружке не выдерживает никакой критики. И адреса гопница назвать не могла, и пару раз запуталась, повествуя о времени и обстоятельствах получения одежки. Когда же Нертов предложил съездить к гипотетической владелице шубы на милицейской машине («Вы тогда нам покажете, где живет Ваша приятельница. Потом я попрошу, чтобы Вас отвезли до дома»), то гопница начала что-то говорить о куриной слепоте, которой якобы страдает с детства.

— А как же тогда, — изумился стажер, — Вы сейчас шли, с шубой? Ведь ночь на дворе — Вы же ничего не видите?..

Но задержанная упрямо продолжала врать, не смотря на очевидную несостоятельность выдвинутой ей версии.

В этот момент в кабинет вошел освободившийся от дел Расков. Он некоторое время постоял за спиной задержанной, внимательно слушая, как стажер торопливо повторяет собеседнице все несуразицы, которые удалось обнаружить в ее рассказе. «Вы согласны, что это совсем не похоже на правду?.. Почему Вы не хотите рассказать, откуда, действительно. У Вас шуба?» вопрошал в который раз Алексей.

В это время Расков неожиданно грубо пнул по ножке стула, на котором сидела бродяжка: «Эй, Ты, какого хрена тут звездишь? Давай, «колись» по-хорошему, пока в «клетку» тебя не забил»!

«Да кто так разговаривает с женщиной…» — попыталась вскочить со стула возмущенная задержанная в то время, как Нертов, слушая наставника, стыдливо прятал глаза, пораженный его грубостью. Но Расков решительно опустил тяжелую ладонь на плечо бродяжки: «Сиди спокойно, пока я тебе встать не разрешил». И, обращаясь к Нертову, уже спокойнее сказал: «Сходи к дежурному, может ему чем помочь надо, а потом возвращайся назад — у нас еще работы невпроворот. Алексей поспешно выскочил из кабинета, рассудив, что шеф не хочет, чтобы ему мешали. Но едва стажер успел докурить, стоя на крыльце РУВД, сигарету, как там показался Палыч.

— Все студент, иди наверх, помоги своей приятельнице «явку с повинной» оформить. Шуба с квартирной кражи. Адреса участников запиши — потом поедем их брать, пока все шмотки продать не успели… Да, только не «выкай», пожалуйста, а то опять мне идти придется…

Обескураженный Нертов поплелся в кабинет оперативника.

Несколько позднее, пока Расков со стажером тряслись в милицейском уазике по дороге в воровской притон, Палыч, хитро взглянув на насупленного Алексея, спросил:

— А знаешь, какой она мне первым делом вопрос задала, когда ты в «дежурку» пошел?

— …

— Этот мальчик, он первый день, что ли, работает или просто решил поиздеваться надо мной? Что он меня постоянно на «Вы» называл? Вот, ты по-человечески — и я тоже, что скрывать, «хату» мужики без меня брали. А я только за водкой потом пошла, думала, за шубу бутылки три дадут. Только учти, под протокол я не скажу, что знала, откуда шуба. Давай так: я тебе адрес, где вещи, а ты мне — явку с повинной. Лады?…

— Так вот, — продолжал оперативник, — запомни, что, разговаривая с людьми, ты должен это делать на их языке.

— Да как же так можно?.. — Алексей, безуспешно проговоривший битых два часа с задержанной, все же не мог смириться с той грубостью, которую ему пришлось услышать, — вы же ее «хренами» обложили, а она все-таки — женщина…

— Пойми, пытался вразумить своего стажера Расков, — она и слов-то других не знает. Видишь, ты на «вы» с ней, а она — сразу про издевательство думает. Впрочем, поступай дальше, как знаешь, но урок в любом случае запомни…

И Нертов не забыл. До откровенного хамства, правда, он не опускался, но от обращения на «вы» в беседах с некоторыми категориями граждан благоразумно воздерживался.

Что же касается нынешнего разговора с Азартовой, то упрямство, с которым она цеплялась за собственную ложь, напомнило старую историю с бродяжкой. Казалось, что Елена Викторовна давно готова все искренне рассказать, но в последний момент что-то ее удерживает, заставляя зябко обхватывать перекрещенными руками плечи и непроизвольно кусать губы.

— Неужели вы не понимаете, что погиб мой друг? — В который раз пытался взывать к совести недавней клиентки Юрист. — И что произошло это именно из-за того, что он начал разбираться с покушением на вас?..

Но теперь Азартова вообще перестала отвечать на вопросы, ее глаза вдруг наполнились слезами. «Я не знаю. Ничего не знаю. Отстаньте же, наконец, от меня! Уходите! Перестаньте же все меня мучать!..» — Последние слова лена уже выкрикивала, решительно направляясь в прихожую, чтобы широко распахнуть перед визитером дверь.

«Где я его потерял, такое нужное «ты»? Что сделал не так? — Запоздало соображал Нертов, спускаясь по лестнице. — Неужели, уподобившись какому-нибудь отморозку, во имя справедливости, следовало надавать ей по физиономии, чтобы заставить говорить и найти убийц Ивана?.. Нет, — тут же отогнал он подленькую мысль, — ты за себя, любимого, сейчас боишься. Боишься, что будешь следующим. И Азартова эта, может быть, совсем не при чем. Это не ты ехал с ней по шоссе во время покушения, а она с тобой. Не несчастная реставраторша нужна была убийцам. И не Иван, который из-за тебя ввязался в это дело… Но чем же и, главное, кому я помешал сегодня?..

Ответа на этот вопрос Юрист так и не успел найти, как вдруг запищала его телефонная трубка. Звонил Касьяненко, который попросил срочно подъехать к нему в РУВД.

* * *

…Негласную проверку алиби «Голубого» друга — Игорька, о существовании которого Алексею доверительно поведал Касьяненко, одновременно проводили и сотрудники милиции, и люди из сыскного агентства. Только все старания оказались напрасными: у парня было твердое алиби. Во время убийства он благополучно находился в «аквариуме» одного из отделений милиции, куда был доставлен из Катькиного садика «для установления личности».

Единственный, кто усомнился в непричастности дружка Марата к убийству, оказался Нертов.

— Хорошо, — горячился он, беседуя с частными сыщиками из агентства Арчи, — алиби есть. Но оно слишком «железобетонное». Да, в садике этом собираются всякие педерасты, да их иногда таскают в ментовку. Но, скажите, как надо себя вести, чтобы тебя, теплым летним вечерком — подчеркиваю, не глубокой ночью, а именно вечером, когда на улицах полно гуляющих — когда тебя ни с того, ни с сего волокут в ближайшее отделение? Сейчас что, середина семидесятых? Или, может, наши менты плюют на «общественное мнение» каких-нибудь европейских педерастов или даже правительства прибалтийских педофилов, только и ждущих повода, чтобы закатить очередной скандал в связи с нарушением прав человека в России?.. Слишком уж схожи приметы. А в совпадения я не верю. Почему, например, этот пидор не мог специально «залететь» в милицию?.. Ну, возразите же хоть что-нибудь…

— Успокойся, Леша, — прервал монолог говорившего руководитель сыскного агентства Николай Иванов, — возразить-то просто: даже, если мальчик этот и специально, как ты говоришь, очутился в «аквариуме», то все равно, стрелять в это время он не мог. Впрочем, если у тебя есть сомнения — флаг в руки — никто не мешает пообщаться с ним лично. Только будь аккуратнее, если не хочешь девственность потерять.

— И поговорю, — Нертов решительно поднялся из кресла. Я чувствую, что здесь что-то не так…

* * *

Разговор Нертова с «голубым» был отложен, причем по очень серьезной причине. Звонок от Лены застал его, когда Алексей выбирался из пробки на Малой Морской, лавируя между товарищами по несчастью и строителями, третий раз за год перекладывавшими асфальт на этой улице.

— Перезвоню попозже, — буркнул Нертов, перед тем, как отключить «трубу», но сделать это не успел. Лена тараторила беспрерывно, как будто кто-то ломился в ее квартиру и она просила о помощи. Особа, которая совсем недавно буквально глумилась над Алексеем, из которой приходилось вытягивать каждое слово, куда-то исчезла. В голосе девушки слышался неподдельный ужас и Нертов понял: ближайшие пару минут придется проявить каскадерские навыки, совершая самые лихие маневры, когда на руле лишь одна рука.

— Я узнала, что Кристина погибла. Моя подруга. Ее в доме взорвали, прямо на лестничной площадке. Я не могу так больше, еще одна смерть. Она же еще утром жива была, мне звонила. Может быть они хотели меня убить вместо нее.

«Тогда бы и убили именно тебя», — зло подумал Алексей. Его злость была вполне оправдана: как не крути, теперь придется заняться и этим происшествием. Девочка, вроде бы, никому и не нужна, а вокруг нее уже начинают громоздиться трупы. Нертов как мог успокоил Лену, узнал адрес ее лучшей подруги, теперь уже бывшей и отправился в путь.

Преступление было совершено в первую половину дня, поэтому сейчас его место — пустовало. Лишь десяток зевак кучковались у подъезда, пытаясь выяснить друг у друга, кто же больше всех знает? Вокруг них сновал лопоухий стажер криминального отдела небольшой газеты, видимо, прибывший уже после всех своих коллег.

Один из жильцов, бывший полностью в курсе дела, обстоятельно объяснял собравшимся, как все произошло. Судя по всему, это был отставной военный, к тому же, проживавший этажом ниже, поэтому он слышал все милицейские разговоры.

Кристина погибла от взрыва ручной оборонительной гранаты, которые по старой привычке именуются «лимонками». Нертов, прекрасно представлявший о каком оружие идет речь, слегка поморщился: слава Богу, что жертва только одна. Кинуть «лимонку» на десять шагов и самому при этом остаться стоять — все равно как выстрелить в себя, в упор. Так хоть гуманнее.

У покойной Кристины шансов было еще меньше: неизвестный преступник укрепил гранату над самой-самой входной дверью. От головы жертвы до гранаты было меньше полутора метров. Когда девушка, вернувшаяся домой, потянула на себя дверь, сработала примитивная и очень короткая растяжка, после чего вся лестничная площадка была буквально изрублена осколоками.

Нертов вошел в парадную и поднялся на четвертый этаж (в этот день подъезд принял столько посторонних посетителей, что дверь, обычно запираемую на кодовый замок, до сих пор удерживал от закрытия кирпич). Перед квартирой Кристины криминалисты натянули ленту, а часть пола, у самого порога, была устлана кусками картона, белевшими в полумраке.

Но Алексей не стал смотреть вниз. Он взглянул на потолок. Плафон лампы не задел ни один осколок, сама же лампа куда-то исчезла. Между тем, местные дворники даром хлеб не ели, предыдущие три этажа были освещены. Видимо убийца, чтобы жертва не заметила гранату, прикрепленную почти над ее головой, спокойно вывернул лампочку и удалился.

Когда Нертов вышел во двор, то обнаружил, что толпа зевак почти разошлась. Лишь в стороне сидела универсальная «наружка», та самая, которая есть при каждом доме, лишь бы коммунальщики ставили новые скамьи взамен прогнивших.

Бабки, уже забыв недавнее происшествие, говорили о сезонно подорожавшем сахаре. Неертов вклинился в их разговор и поделился с ними собственным опытом решения этой проблемы. По его мнению, сахар надо покупать оптом, мешками по пятьдесят рублей, причем искать такую фирму, которая не берет за доставку. Одна из бабушек нашла в этой идее серьезный изъян.

— Может так и дешевле будет. Только боязно, сынок, чужого человека в дом впускать. Может он тебе сахар принесет, а может придет с пустым мешком и тебя обворует. Сейчас такие времена настали, человека уже от бандита не отличишь. Константиновна до сих пор думает, бандит это был или нет. Ну-ка, расскажи, как ты его утром пустила.

Константиновна пробовала было отмахнуться, но Алексей оказался настолько вежливым, что она разговорилась. С первых же слов старушки выяснилось, что рассказ ее полностью эксклюзивный и милиция его еще не слышала.

— Сижу я здесь утром, с Петровной и Василисой Сергеевной. Вдруг подходит парень, ну не то, чтобы молодой, так, по молодежному одет. У него большая сумка через плечо, а на руках маленький котеночек. Он его держит заботливо и говорит: бабушки, скажите код, а то нам домой пора. Я вижу, человек хороший, код ему сказала. Он в парадную вошел, вышел скоро и быстро, быстро в сторону метро. Вот мы до сих спорим, это он бомбу поставил или нет?

Нертов проболтал с бабушками еще минут десять, но почти никаких подробностей, кроме того, что котенок был маленьким, а сумка — большой, так и не узнал. Больше возле дома Кристины делать было нечего.

Почему бы не поиграть, не сделать набросок психологического портрета? Киллер оказался решительным парнем, понимающем в оружие. Циничным — взял «лимонку», чтобы действовать наверняка и не задумался, сколько же еще людей могло оказался на лестничной площадке?

И какое хладнокровие! Узнал с утра, что жертвы нет дома, проник в подъезд, укрепил гранату и ликвидировал лампочку. Время на это много не ушло, да и по расходному материалу убийство к дорогим не отнесешь. А то, что в любой момент жилец из соседней квартиры мог поинтересоваться, чем на лестничной площадке делает незнакомец, его не волновало.

Нертову захотелось как можно скорее встретиться с Касьяненко, пусть выведет на сотрудников Выборгского РУВД, которые занимаются этим убийством. И еще, надо поговорить с Леной. В том числе, и по поводу ее утреннего разговора с ныне покойной Кристиной.

Глава 4. Дер шлеп, дер шлеп, дер шлеп…

Павел Томаков, узнав от Тима о поступившем на Леночку Азартову заказе, очень расстроился, еще бы: его лучший друг должен был убить женщину, к которой Том отнюдь не был безразличен. Даже многие месяцы, прошедшие со дня последней встречи с Леной, не стерли в памяти той сумасшедшей ночи любви и, не менее важного следующего дня, когда друзья — одноклассники угоняли эшелон с оружием. Судьбу всего предприятия тогда решил один единственный презерватив, неосмотрительно оставленный Томом в квартире Азартовой. Именно этот предмет вынудил Павла позвонить днем однокласснице

…- Подожди! — Крикнула тогда Лена, когда ей показалось, что Павел сейчас вот-вот положит трубку, — Подожди. Я хочу передать тебе важную информацию. С вами может случиться большая неприятность. Не спрашивай, откуда узнала. Лучше слушай…

Павлу было и радостно, и хреново. Радостно от того, что он не уехал, не попрощавшись с Аленкой. А главное, Лена чувствовала то же самое, что и он сам и так же напоследок сказала ему «спасибо» за эту ночь. На минуту, даже, показалось, будто мелькнула та самая Ленка-десятиклассница, которая на исходе новогоднего праздника приводила в порядок его разбитую губу.

Хреново же было вовсе не из-за полученной информации. Пришлось бегом возвращаться к локомотиву, где Тим, так толком и не уяснивший, с чего бы это его другу пришло в голову позвонить из будки дежурной на переезде, уже, как говорится, изошелся на г… Появилась новая головная боль: как рассказать Петру о том, что в конечном пункте их ждет засада.

Удобоваримое объяснение было состряпано лишь в тот момент, когда нога Тома была уже на первой ступеньке. Не успел Тим обматерить друга, как услышал новость, которая привела его в еще большую ярость. Оказывается, в Питере существует некий координатор и, согласно инструкции, перед прибытием в порт, надо было обязательно позвонить этому координатору ради самых последних новостей, оказавшимися столь хреновыми. Зная характер Тима его друг заранее понял, что новость о неприятностях в конечной точке его почти не удивила. Удивило другое: как смел Фома сообщить о существовании координатора одному только Пашке и как смел напарник не сообщить ему об этом вообще. Да, в другой ситуации, за такое недоверие знаешь, что полагается?..

Все так и вышло. В течение следующего часа состав осторожно пробирался по уже совершенно заросшему пути, а Тим беспрерывно ругался, чуть ли не кричал, что лучше бы его заставили вычистить, точнее, выгрести все самые глубокие сортиры в боснийском селе, чем послали в родной город с лучшим другом, у которого есть тайный приказ: держать его за дурака. Потому, что он, Петр Тимофеев, в армаде чистил сортиры не меньше, чем боевое оружие. За то, все было ясно. И вообще, эта тряска ему надоела. Знал бы, где едем, выскочил бы к чертям собачьим и ушел куда подальше.

Том не обращал на это внимания, а просто смотрел в окно. Однажды пришлось выскочить из кабины и перевести стрелки. После этого началась почти фантастика. Этой часть пути уже точно никто не пользовался последние пять лет. Скорость снизилась до двадцати километров в час. Рельсов почти не было видно из-за травы, приходилось мозолить глаза, чтобы высмотреть в зарослях бревно посреди путей. Тим согласился быть впередсмотрящим, но продолжал беспрерывно бубнить, выражая недовольство.

— Командир, — прервал машинист его затянувшийся монолог. — Вроде как приехали.

— Тогда тормози, — скомандовал Том и обратился к Тиму, — выговорился? Если да, давай тогда соображать, что будем делать, если нас здесь ждут.

* * *

Стас не учел одного: почти десятичасовое ожидание деморализует его команду. Правда, он сам приложил к этому руку, выпив три бутылки пива на глазах своих ребят. Нетрудно понять, что как только пиво кончилось, включая запасы Сергея Ивановича, пацаны потащили из багажников водочку и начали, незаметно от командира, обмывать будущую победу. Часам же к четырем, когда шашлычок был готов, один из парней резонно заметил: без водки он не годится. Поэтому пить начали открыто. Командир выругался и присоединился.

Разумеется, шашлык ели на пляже. На десерт ребята организовали импровизированный тир, открыв огонь по пустым бутылкам. Когда бутылки кончились, они начали палить по одинокой пляжной переодевальной кабине и такого же одинокому грибочку. Один из пацанов захватил с собой не карабин, а «калашников», за что был изруган Стасом. Тот даже пообещал, что если в следующий раз будет привезено какое-нибудь «левое» оружие, то хозяину придется утопить его в ближайшем водоеме или возвращаться пешком.

На весь поселок было только два телефона, один в конторе порта, отключенный с самого начала и на почте. Там постоянно дежурил один из ребят, следивший, чтобы никто не стал звонить и рассказывать о пожаловавшей в гости банде. Впрочем, население, считая, что у директора обычная попойка, никакого интереса к происходящему не проявляло.

Чуть позже Стас дозвонился до партнера и доложил о происходящем, в том числе и результатах допроса, учиненного директору.

— Порядок. Сука во всем призналась. Три тысячи он получил. Я денежки вам привезу.

— Оставь себе. Чего еще узнал?

— Директор говорит, мол не знаю, что за груз. Божится, что не металлолом. Уверяет, какое-то оборудование. Если это правда, тогда что делать?

Партнер замолчал. Стас это расценил как легкий гнев.

— Я же тебе еще вчера объяснил. Проблема не в том, металл у них или коровьи фекалии. Мне важно другое: это мой порт. А он по своему статусу принадлежит рыболовному совхозу. И если в акваторию входит грузовой корабль, тем более иностранный, который прошел через наших дырявых пограничников, порт может просто прикрыться. И здесь никто не должен появляться без моего разрешения.

— Понял, — сказал Стас. — Груз выкинуть в море, корабль — утопить.

— Корабль пусть плывет на х… А вот с теми, кто привез груз надо разобраться. Ладно?

— Хорошо, шеф. Считай, нет проблемы.

Стас вышел из конторы. Вечер был тихим, даже ветер почти не дул с моря. Впрочем, откуда-то донесся посторонний звук. Он нарастал очень медленно. Потом даже прервался, минут на десять, возобновился и лишь тогда Стас смог понять, что это такое. К поселку приближался поезд.

Он негромко выругался и помчался торопить ребят — занимать боевые позиции.

А в это время пацаны выяснили, что привезенной закуски оказалось меньше, чем водки. После очередного: «Ну, за нас, мужики!» все сидящие вокруг мангала, лихо опрокинули в себя по очередной порции водки и ищущие руки немедленно потянулись к общему блюду с кусками мяса.

Гантелю водка пошла, как говорится, не в то горло, он закашлялся, судорожно хватая ртом воздух и багровея. Всделствие этого оказался не столь проворен, как остальные и толстые пальцы нащупали не мясо, а пустое жирное блюдо. И тут маленькие, полные слез, глазки узрели, что поблизости в траве кто-то скачет. «Дер квакен дер болотен дер шлеп, дер шлеп, дер шлеп»! — Вдруг вспомнилась Гантелю старая присказка черных следопытов, разыскивающих оружие на местах старых боев…

Он изловчился, схватил несчастную лягушку и, рванув ее в разные стороны за задние лапы, впился зубами в холодную плоть. «Бля, как французы закусывают такой дрянью»? Успел подумать Гантель прежде, чем содержимое желудков троих из его сотрапезников оказалось на земле…

— Да вы что, пацаны? — Пятясь задом лепетал Гантель в то время, как несколько оправившиеся от пережитого братки начали угрожающе подниматься в его сторону, попутно прихватывая в руки что потяжелее. — Да вы, в натуре, не обижайтесь…

В результате Стасу пришлось сначала ловить пацанов по всей станции, потом уговаривать их не убивать Гантеля, а уж затем извлекать на свободу самого любителя французской кухни, застрявшего в узком проходе между двумя покосившимися сараями…

* * *

— Петя, ты надеялся, ждал, что на обочине шлюхи стоят? Вот они и есть.

Тим приподнял голову, посмотрел вперед и выругался. Машинист охнул.

Они уже проехали поселок и были недалеко от причала, но путь был перекрыт. Перед ними, прямо на рельсах, стоял «джип», а возле него — двое парней. Один из них держал в руках карабин. С обеих сторон было по машине, возле которых околачивалось по трое вооруженных ребят. А еще чуть в стороне, ближе к административному зданию, стоял шезлонг, в котором развалился еще один участник происходящего. Никого другого вокруг не наблюдалось.

Машинист остановил поезд. Для парня в шезлонге это стало сигналом. Он встал и лениво побрел к локомотиву.

— Машинку с дороги убери, — негромко, но так, что парни впереди расслышали, сказал Том.

— Счас шеф подойдет и скажет, чего тут нужно убрать, — ответил парень.

Между тем Стас приблизился к локомотиву на двадцать шагов. Потом он остановился и сделал знак своим людям: надо подтягиваться ближе.

— Вылезайте, пацаны, — сказал он. — Приехали. Поговорить надо о разном. Тут люди стали забывать, что такое чужая территория.

— Слушай, дружище, — продолжил Том, — ты будешь смеяться и очень громко, но я за последний год забыл, что такое своя территория. Я еще четыре дня назад реально воевал на Балканах. Послезавтра я буду там же, а здесь просто хочу отгрузить туда шесть вагонов с оружием. Оно для наших людей. Можешь считать, для наших братьев. Если не веришь, можешь забраться в любой вагон и проверить. Но я тебя, друг, не знаю, поэтому подойди ко мне один и я тебе сделаю экскурсию.

Стас не рассмеялся, хотя, очевидно, немного удивился. Он остался стоять на одном месте, остановились и его ребята. Стас явно соображал, или пытался соображать. Он успел наложить на утреннее пиво еще грамм триста водки, поэтому думать не хотелось. Он простоял еще несколько секунд, внимательно разглядывая локомотив, после чего пришел к выводу, что лучше не вносить в намеченную программу никаких корректив. Тем более, ни Сергей Иванович, ни Партнер ничего о славянских братьях ему не говорили.

— А теперь слушай ты. Мне плевать, чего ты там везешь. Понимаешь, плевать. Это мой порт. И я любого в нем поставлю раком. И вообще, пацан, чего ты пререкаешься? Вылезай со своим корешом, машинист может остаться. Мы поговорим, как люди, ты расскажешь, кто тебя нанял, от кого ты к нам прибыл. Если все пойдет путем, тогда мы вас отпустим. Не тяни время, если придется тебя вытаскивать, мои пацаны могут обидеться. Ты, бля, пожалеешь тогда, что на своей войне не остался.

Том хотел ему возразить, но не успел. В разговор вмешался Тим.

— Ты чего не понял, тупой парень? Мы везем оружие нашим людям, которые на Балканах воюют с «душманами». Ты чего сюда влез, чего нам мешаешь? Тебя айзера с Сенной на такое г… подписали, да?

— А вот за это — на ответ, — беззлобно, просто констатируя факт, произнес Стас. — Пацаны, нас сильно обидели.

— Остановись, друг, — громко сказал Том. — Еще один шажок и мы будем врагами. — Чего, не ловишь? Тим, начинай.

На то, чтобы нагнуться и выпрямиться, уже с «Мухой» в руке, Тиму понадобилось меньше секунды. Столько же он затратил на то, чтобы прицелиться и выстрелить, благо мишень была близка, к танку на такое расстояние не подобраться.

Банда, рванувшаяся было к составу, остановилась, а потом все разом попадали мордами в пыль и обернулись в сторону рельсов. В тридцати шагах от локомотива, разлетались обломки пылающего «джипа». Стоявших рядом ребят раскидало в разные стороны. Один, удачно рухнувший в кустарник, медленно выползал из него, не понимая, что же происходит. Другой валялся в пыли и слегка шевелил правой рукой, как таракан, отведавший дуста.

* * *

У Стаса, стоявшего ближе всех к локомотиву, и упавшему раньше всех, хмель вылетел из головы быстрее, чем у других. Он протрезвел настолько, что успел как следует выругать себя за чудовищную несообразительность: ведь ему же было русским языком сказано — мы везем оружие. Про себя он даже подумал: нормально поступили ребята, ведь могли бы, без особых соображений, шарахнуть прямо по нему. Кстати, в следующий раз так могло и случиться. Поэтому, действуя по принципу «береженого Бог бережет», он пополз в направлении бывшего рыбоперерабатывающего цеха.

Пока он уползал, что же делать дальше, сообразили сами ребята. Все они приняли больше, чем командир, поэтому поняли лишь одно: на них наехали и надо ответить. Сначала один из братков дотянулся до брошенного карабина и выстрелил, потом — другой. Когда в дело вмешался автоматчик, стреляли уже пятеро, прошивая насквозь кабину тепловоза.

Дверь приоткрылась, оттуда высунулся Том и пустил вторую гранату. Но он не успел прицелиться, поэтому снаряд разорвался в десяти метрах от «джипа», никого не напугав. На одну секунду бандиты прекратили огонь, когда же поняли, что вражеские гранаты не так и опасны, начали стрелять снова, причем уже точнее прицеливаясь и приближаясь к составу.

Стас обернулся к одному из своих ребят.

— Санек, на почту. Телефон вырви на хрен. Потом возвращайся. Тачку береги.

Бандиты продолжали расстреливать кабину и не сразу увидели, двоих, быстро выскочивших на крышу вагона. Когда же они открыли огонь и по ним, то те уже куда-то исчезли.

— Осторожней, братва! — Крикнул Стас. — К вагону не подходить. Кто к машине ближе, нацедите бензина. Мы их сейчас запалим.

Осторожность, а главное промедление и погубили Стаса с его командой. Внезапно, внутри вагона послышался непонятный скрежет. Потом — грохот.

Никто из бандитов первые секунды не мог понять, что же происходит. Казалось, кто-то дырявит изнутри дверь отбойным молотком. Затем часть деревянной двери, будто вырезанная пилой, вывалилась наружу и Стас, вглядевшийся издали в полутьму, увидел вращающуюся башню БМП.

Разумеется, башня не просто вращалась. Она била длинными очередями. Никто из парней Стаса, включая его самого, не видел ничего страшнее того, что случилось с одним из парней, продолжавшим стрелять из автомата. Он был поражен несколькими пулями и буквально разлетелся на куски.

Потом люк БМП открылся и оттуда вылетел заряд еще одной «Мухи». На этот раз у Тома была лишняя секунда для прицеливания. Двое бандитов, надеявшихся укрыться за трансформаторной будкой, слишком поздно осознали свою ошибку. Что случилось с ними Стас, не знал, однако сразу же вычеркнул из списка бойцов, на которых можно рассчитывать в ближайшее время.

Пулемет замолчал и в наступившей тишине Стас услышал шум заводящегося мотора. Почти сразу же он понял его источник, это ребята, оказавшиеся с другой стороны состава, предпочли покинуть поле боя. Стас выругался, хотя их отлично понимал.

Он добрался до здания цеха, размышляя, можно ли себя здесь чувствовать в безопасности? Вроде бы, да, под таким углом пулемет бить не сможет. Значит, можно передохнуть и сообразить, что же делать дальше.

— Порядок, командир.

Стас оглянулся. Рядом был один из его ребят, вроде Гантель. В руке у Гантеля была бутылка с бензином, заткнутая грязной тряпкой.

Послышался шум мотора и «джип», за рулем которого сидел Санек, въехал прямо в здание цеха. У Стаса возникло желание приказать ему гнать отсюда, но водка, видимо, до конца у него не выветрилась тоже.

— Гантель, бери карабин и бей по вагону. Санек, гони в хвост. Там они нас не достанут. Подожжем их и пусть сгорят на х…

— Командир…, - несмело начал Санек, но Стас ткнул ему в лицо пистолетом.

— Как бабки делить, так вместе. А ну, кому говорю, вперед!

Дискуссия прекратилась и «джип», с заранее открытой передней дверцей, помчался к последнему вагону. Прогремела пулеметная очередь, но машина уже была в мертвой зоне.

Когда до цели оставалось метров пятнадцать и Стас уже щелкнул зажигалкой, между пятым и шестым вагоном показался человек с гранатометом и немедленно вскинул его на плечо.

— А, бля-я-я,… - заревел Стас, но было поздно. Все что он успел, так это выпрыгнуть из машины, превратившейся в костер. Он откатился шагов на десять и не успел подумать: вроде обошлось, как понял, что по-прежнему держит в руках бутылку, а тряпка горит вовсю. Отбросить ее он не успел…

Как ни странно, Стас не почувствовал ни боли, ни ужаса, только одну обиду: все вроде, было нормально, все путем, а вот… Обиду перекрыла злость и он не соображая, что делает, рванулся к вагону, сам не зная зачем. Когда оставалось два метра, навстречу выскочил человек, которого Стас уже почти не видел и встретил его мощный ударом ноги, от которого бандит упал на спину.

Вот теперь пришла боль, причем по самой полной программе. Он ревел, катался по земле, потом увидел силуэт человека, стоявшего над ним с чем-то в руке, наверное огнетушителем.

Потом было так же больно, только уже по другому и, открыв опаленные веки, Стас увидел белую пену стекающую по его телу. Незнакомец извел на него почти весь огнетушитель.

— Доигрался, подонок, — сказал Том Стасу, который корчился на земле как червяк. — Я в Югославии за людей воюю, а ты за бабки, как последняя мразь. Из-за тебя мне пришлось в России воевать. Похвастайся потом своей бабе, как в танке сгорел. — И с этими словами Том плюнул на него.

Стас ничего не ответил, так как потерял сознание.

Из цеха медленно вышел Гантель, с поднятыми руками. Опасливо озираясь, он приблизился к эшелону.

— Реб-бята, вы н-нас не т-так поняли, — промямлил он.

— Это вы нас не поняли, — сказал Том. — Опусти руки. Живые у вас есть?

— Е-есть.

— Сейчас найдешь медсестру или фельдшера, в порту они должны быть. Она им помощь окажет, но пока мы это место не покинем, ни одна «скорая» сюда не приедет. Двигайся живей, это же твои кореша.

Раздался длинный дребезжащий гудок. Машинист тепловоза, во время схватки провалявшийся на полу, наконец-то поднялся и дал знать, что жив.

В ответ со стороны моря, на которое уже спустился сумрак, послышался гудок еще более длинный и мощный. Капитан корабля, некоторое время думавший, стоит ли причаливать к русскому берегу, над которым поднимались клубы дыма, все-таки привел судно к причалу.

* * *

К удивлению Тома, остаток вечера, переходящий в ночь, сложился как можно лучше. Откуда-то приполз избитый и перепуганный Сергей Иванович. Собранная им еще с утра погрузочная бригада, не успела напиться и не разбежалась. Чтобы вывести состав к причалу и начать работу, хватило часа.

Около двух ночи корабль отчалил и рванулся в сторону нейтральных вод. Том и Тим сели в конфискованный «джип» и помчались куда подальше. Лишь после этого в поселке был включен телефон.

Что касается двух друзей, то и возвращение на театр боевых действий прошло на редкость успешно. Не заезжая в Питер, они добрались до Пулково и еще до рассвета были в Москве. Так как «Шереметьево-1» и «Шереметьево-2» расположены рядом, до полудня они уже покинули воздушное пространство России, предоставив своим друзьям и врагам самим расхлебывать заваренную кашу.

Что касается областных властей, то они действовали в полном взаимопонимании с пограничниками. Так как имело место вопиющее происшествие: не только сражение в порту, но и нарушение границы иностранным кораблем, то было решено инцидент предать забвению. На берегу произошел обычный пожар, совпавший с разборкой двух группировок, которая кончилась гибелью двух человек. Порт, все же, закрыли. Директор долго валялся в больнице с инфарктом. Когда же он вышел, то ничего не рассказал следствию: он не успел уехать из Питера, как недалеко от вокзала на него набросились какие-то злодеи, коих немало развелось в последнее время. Разбойное нападение завершилось убийством.

Что касается Партнера, то ему некоторое время спустя позвонил чиновник из областного правительства и предложил выплатить немалую компенсацию за нарушение прежнего соглашения: порт используется, но «без шума и пыли». От таких предложений отказываться не принято, поэтому Партнеру пришлось расстаться с деньгами. Еще он был вынужден заплатить немалую неустойку и поставщикам металла, и покупателям — им пришлось искать новый канал, взамен порта, «спаленого» в прямом и переносном смысле слова. В результате, Партнер остался на бобах, а позже август девяносто восьмого прикончил остатки его рублевой налички. Партнер долго искал виновника (или виновников) всех его злоключений, только они не находились.

Что касается Стаса, то ему относительно повезло. Он вовремя попал в ожоговую палату, Кристина его вовремя обнаружила, вовремя перевезла в частную клинику, чтобы исключить любые вопросы следствия. Лицо удалось привести в относительный порядок пятью пластическими операциями. Выздоровев Стас взял немалый штраф с Партнера и начал бандитничать дальше, правда уже по мелочам. Не меньше Партнера он хотел еще раз встретиться с виновниками его злоключений, а заодно узнать: кто же предупредил двух незнакомцев о засаде в порту.

Что касается корабля, то до пункта назначения он так и не дошел. К своему счастью, Тим и Том об этом не узнали.

* * *

Погребение Кристины оказалось малолюдным и скомканным. Родни у нее было не так и много, да и то, часть родственников не пожелала присутствовать на «бандитских» похоронах. Уж очень заметен был Стас и его дружки, взявшие на себя организацию траурной церемонии.

Друг убитой настоял на том, чтобы Кристину похоронили на Большеохтинском кладбище, причем именно в той части, где принято хоронить «правильных пацанов». Он торопил всех и вся, будто желая, чтобы земля как можно скорее сомкнулась над подругой. В конце концов, родня уступила его напору, и Стас все взял в свои руки.

Он же настоял и на том, чтобы гроб был открытым. Для этого как следует пришлось потрудиться ретушеру, который не окончил свою работу и в день похорон. Из-за этого на четверть часа задержалась панихида, но специалист сделал свое дело. Кто бы ни взглянул на бледное Кристинино лицо, никогда не сказал бы, что меньше сорока восьми часов назад оно было иссечено «лимонкой».

В кладбищенской церкви все стояли вперемешку, но возле могилы печальная процессия окончательно разделилась на две группы. В одной кучковались родственники, пытаясь утешить мать, а на самом деле, расстраивающие ее еще больше. В другой — Стас, вокруг которого тоже ходили трое его корешей. Всякий раз, когда Стас приближался к гробу, тетушки отходили на несколько шагов, думая про себя, что из-за такого деятеля ее и убили.

Лена Азартова тоже присутствовала на погребении. Она обменялась парой слов со Стасом и больше к нему не подошла. Впрочем, с родственниками она тоже почти не общалась.

Когда настала пора закрывать крышку, Стас встал рядом и так и проторчал столбом минуты три, вглядываясь в лицо своей возлюбленной. Ропот тетушек стал чуть громче, но бандитский бригадир резко выпрямился, подозвал одного из своих подручных и тот дал команду могильщикам закрывать гроб под стенания безутешной матери Кристины.

О совместных поминках не могло быть и речи. Тетушки и два старичка, кудахтавшие вокруг матери, сели в разбитый «Львов», на котором гроб доставили из морга, а вся компания Стаса поместилась в его «Мерсе». У могилы Стас не пил, а тут достал бутылку «Флагмана» и налил себе почти целый пластиковый стаканчик. Кореша, кроме того, кому выпало сидеть за рулем, последовали примеру.

Лена к этому времени куда-то исчезла.

Стас достал трубку, набрал номер одного из ресторанчиков средней руки и заказал маленький зал. При этом он сообщил, что если за вечер услышит хотя бы раз веселую мелодию из большого зала, то разнесет всю музыку. Стаса в ресторане знали, поэтому к просьбе отнеслись с пониманием.

В это время к машине подошел мелкий бродячий пацан из тех, которые ловчее, чем взрослые бомжи ворует с могил цветы и бутылки. Стас не глядя на него, вынул из кармана купюру в пятьдесят рублей и кинул под ноги пацану.

Однако тот, хотя и поднял бумажку, но не удалился. Вместо этого, он сунул Стасу бумажный конверт.

— Куда, стоять! — скомандовал Стас, но пацаненок, прекрасно умевший уносить ноги при частой смене ситуации, уже мчался в глубину кладбища. Судя по всему, у него не было ни малейшего желания рассказать адресату о том, откуда у него взялось послание.

Стас выругался и начал разрывать пальцами большой, крепко заклеенный конверт из плотной бумаги. Наконец, он смог вынуть из него маленькую бумажку.

— Че, там, командир? — Несмело осведомился его лучший друг по кличке Гантель.

— Какой-то мэн предлагает завтра встретиться. Обещает рассказать, кто заказал Кристину. И хочет-то, козел, всего лишь тонну баксов. Придется пересечься.

С этими словами Стас кивнул водителю и машина помчалась подальше от кладбища, в ресторан, где бригадир надеялся залить свое горе старым средством, давно признанным на Руси.

Ни плачущие родственники, ни убитые горем Стас, так и не заметили еще двоих участников печальной процессии, которые вели себя не так эмоционально, хотя бы потому, что с покойницей их почти ничего не связывало.

Первым был Нертов. Он ловко замешался в соседнюю, более многочисленную процессию, тоже пришедшую на отпевание, поэтому Стас даже не провел по нему взглядом. За то Алексей смог разглядеть его очень внимательно, почти с десяти шагов. Одна особенность лица бандита его очень заинтересовала. Несомненно, Стас когда-то не просто получил сильные ожоги, он по-настоящему горел («Надо бы спросить бы об этом Азартову»)…

Нертов поймал себя, что думает о глупостях. Ему от всей души хотелось бросить к чертям собачьим хозяйку «Капители» с ее непонятными проблемами. Тем не менее, Нертов поспешил к своей «девятке», чтобы как можно скорее покинуть Большую Охту. Лена села в его машину, но первые десять минут ничего не говорила, а лишь молчала,

Второй участник печальной процессии не был ни в церкви, ни у могилы. Он почти час просидел в своей машине и лишь однажды вышел из нее, чтобы покурить и передать конверт мелкому пацану с соответствующей инструкцией. Его никто не заметил, хотя могли бы узнать, как минимум, двое из присутствующих.

* * *

Лена продержалась первые десять минут. Потом она зарыдала. Женщина дрожала, лила слезы, Нертов даже обрадовался, что его пассажирка не забыла воспользоваться ремнем безопасности. В противном случае, с бедняжки стало бы упасть головой ему на грудь, не думая о дорожной ситуации.

Алексей не знал, как выходить из положения, к тому же, с утра он ничего не ел и у него живот чуть ли не приклеивался к позвоночнику. В итоге, Юрист попытался решить две проблемы одновременно.

— Елена Викторовна, давайте, остановимся здесь. Помянем Кристину.

Азартова молча кивнула. Плач не прекратился, но стал менее интенсивным.

Нертов припарковал машину возле первого попавшегося ресторанчика с китайской кухней. Еще не войдя в заведение, он еле сдержался от ухмылки, представляя грядущие ухмылки официанток. Надо же, дама будет пить водку, а кавалер — «Боржоми».

Впрочем, от поминок отвертеться не удалось. Алексей вспомнил и заплаканных тетушек, и убитого горем бандита Стаса. Поэтому, когда на столе появился графинчик с «Черноголовкой», он тоже налил себе рюмку.

Азартова поперхнулась, закашлялась и это, как понял Нертов, избавило ее от слез. Некоторое время она сидела с пунцовым лицом, натужно кашляя, пока Алексей не шлепнул ее слегка по спине. Женщина быстро отпила из стакана минералки, шепнула «спасибо» и замерла, уставившись в потолок. Некоторое время спустя, она сказала:

— Все равно, не верится. Никогда не поверю. Знаете, я еще не встречала человека, который бы так мало думал о смерти. Тем более, своей. Мне стыдно, очень стыдно. Я ведь всегда считала ее дурой, сама даже не понимала, почему с ней дружу. А она, на самом деле, жила любовью. Любила этого бандита, прощала ему все. Он ведь был с ней груб, бил иногда. Однажды даже показал видеофильм, как он со своей компашкой развлекается на диком пляже с девками. Он тоже попал в этот кадр. Она и это простила. Я бы так не смогла.

— И все это она вам сама рассказывала? — осторожно спросил Нертов.

— Все, все. Причем, со смехом: бьет — значит любит. Изменяет, так не больше чем на два часа. И теперь я поняла — это правда. Он ее действительно любил. Знаете, почему я так разрыдалась? Я посмотрела на Стаса. Он сам наконец-то понял, кого потерял. Он всегда мог к ней придти, тайн у них друг от друга не было. Стас ей обо всем рассказывал, а она его понимала.

«В этом случае, так как брак зарегистрирован не был, покойная могла бы подпадать под статью об укрывательстве», — не к месту подумал Нертов. Азартова продолжала расхваливать бедную Кристину, при этом ее губы дрожали и следовало ждать возобновление плача. Налить ей водки Алексей не решился: в таком состоянии его собеседница не смогла бы сообразить, что он за рулем, а пить наравне с ней не хотелось. «А может задать вопрос, тот самый который возник на кладбище»?

— Кстати, вы не знаете, откуда на лице у Стаса такие мощные ожоги?

Реакция Азартовой была неожиданной. Не то, чтобы она изменилась в лице, но ее грусть куда-то исчезла. Вместо нее на заплаканной физиономии четко обозначились удивление и страх. Алексей вспомнил слова великого Пуаро: если есть уверенность, что в норе сидит кролик, туда надо запустить хорька. В данном случае все произошло именно так. Он нечаянно коснулся старой, и судя по всему, неприятной тайны, которая, не исключено, могла иметь непосредственное отношение к событиям последних дней.

— Была одна история в прошлом… Нет, нет, к Кристине она никакого отношения не имеет.

— Мне и в голову не могло придти, что она может иметь отношения к Кристине, как можно беспечнее произнес Нертов. — Просто, у него действительно страшные ожоги. Такое ощущение, что он сделал несколько пластических операций и все равно, до сих пор видно, что неприятность была большая…

Теперь уже Азартова пристально вгляделась в глаза Алексею. Он расценил это наподобие немого вопроса: «Чего ты со мной играешь, если, на самом деле, тебе все известно?» Кстати, налицо очевидная удача. Как ни цинично это звучит, выводить людей на откровенность лучше после посещения ими кладбища. Особенно, после похорон. Здесь уже действует не только страх, но и совесть.

— Только не подумайте, будто я считаю, что Кристина погибла из-за этого, — продолжил Алексей. Но мне нужно знать некоторые подробности возгорания и, причем, как можно больше. Я боюсь, что продолжение может последовать. У этого подонка еще остались гранаты, можешь не сомневаться.

— Это не он, — начала было Лена и, спохватившись, быстро добавила, — это не Стас!..

Затем женщина выжидательно посмотрела на собеседника, словно стараясь понять, заметил ли тот ее оплошность. Нертов заметил все, но виду не подал, а спокойно продолжил:

— Конечно не Стас, про подонка я так, абстрактно — вы же знаете, что пока он неизвестен… А может, все-таки, вы расскажете подробнее об истории с травмой? Только постарайтесь понять одно: вы не виноваты в гибели Кристины…

И тут, к удивлению Нертова, Лена буквально взорвалась.

— Я до сих пор не могу понять, в чем же я виновата? Ведь это были мои друзья детства, Тим и Том. Мы вместе в походы ходили, на танцы. Я что, должна была позволить этому подонку их прикончить?

— Этот подонок — Стас? — невозмутимо спросил Алексей.

— А кто же еще? И Кристя сама виновата. Приехала ко мне, начала болтать. Мол, ее миленку приказали проучить в порту каких-то лохов. Ей и в голову не могло придти, что это мои ребята…

Внезапно Лена замолчала. На ее пунцовом лице уже не было слез. Она схватила стакан с минералкой и судорожно отхлебнула.

— Господи, что я говорю? Ведь Кристи уже нет, а я — живая. Зачем вы так поступили? Ведь я ничего не хотела говорить…

— Кристине уже ничем не поможешь, а вам надо жить, — постарался успокоить женщину Нертов. — Что же касается порта, да, я вспомнил, чего-то слышал про ту самую разборку, пока еще работал в прокуратуре. Но из-за чего она случилась — забыл. То ли неучтенное горючее, то ли — нерастаможенные автомобили, то ли — металл…

— Какой, к черту, металл, — махнула рукой Лена. Эти идиоты, ну, которые работали со Стасом, решили, что мои ребята перевозят через границу металл. А там, на самом деле, они везли оружие в Югославию, для помощи сербам. Ребята там, в Боснии воевали. Если бы я могла представить, чем это все кончится…

— Оба на! — Только и смог воскликнуть про себя Нертов, слушая последующий длинный монолог собеседницы, — Вот тебе и мотив, и цель! Теперь только бы не спугнуть…

Рассказ начался с событий памятного утра двухлетней давности, когда к ней в квартиру заглянула подружка Кристина. О происходившем ночью, предшествовавшей визиту, Лена почти не упомянула. Кончился же рассказ событиями другой ночи, когда ей позвонила зареванная подруга, чтобы узнать о том, как можно найти хорошего специалиста по лечению ожогов.

Алексей внимательно слушал, пытаясь четко понять: связан ли этот недавний триллер с невзгодами, которые обрушились на Азартову в течение последних дней. Конечно, случайность совпадения нельзя было исключить. Но вероятность иного решения была гораздо больше — торговцы оружием, как и наркодилеры, долго не живут. Случайные свидетели, не способные, к тому же молчать, тем более.

«Предположим, — размышлял Юрист, — эта Кристина ляпнула еще кому-то об операции в порту (кстати, надо будет «зарядить» моих сыщиков, чтобы покопали в этом направлении). Этот кто-то, не исключено, причастен к подельникам Стаса, а, следовательно, может быть к его хозяину. Дальше все просто: у девицы осторожно выясняют, кому она могла еще проболтаться и дальше идет срочная зачистка — вот отсюда и покушение на Азартову. Причем, если я прав, то следующими жертвами будут бедолага — Стас со своими мордоворотами. Следующими после моей подопечной…

— Елена Викторовна, скажите, а эти ребята, твои друзья, которые так некстати оказались в порту… Когда они вернулись в Россию?

Лена на одну минуту задумалась. Потом неторопливо ответила.

— Наверное, год назад. Но они очень изменились. Я говорила с ними только по телефону. Мы хотели встретиться, но этого так и не случилось.

Ничего добавить про своих друзей тему Азартовой явно не хотелось. Тем более, появился повод отвлечься: официант принес тарелки с китайскими блюдами, которые очень вкусны, но название запомнить решительно невозможно. Чтобы окончательно изменить тему разговора, хозяйка «Капители» предложила еще раз помянуть Кристину. Нертов не смог отказаться и опрокинул вторую рюмку.

Финал трапезы оказался скомканным. Юрист больше не задавал вопросы, а Лена старалась ни о чем не говорить. Возможно, она сожалела о том, что была чересчур откровенна.

Глава 5. Большие шкафы громче падают

…— Ну, как, мертвое тело уже приготовили? — раздался из-за двери Аниной квартиры веселый бас. — Нет? Ну, вы даете. Мы же не в игрушки играем, у нас большая работа. Мы еще через час заедем, так что труп к этому времени будьте добры, чтобы лежал в коридоре. Обязательно умытый и переодетый…

Телефонное издевательство продолжалось в течение следующих двух дней. Сначала Аня думала, что все прекратится, словно кошмарный сон — главное переждать некоторое время. «Не зря ведь «черный» риэлтер говорил, что торопится. Вот и нашел, наверное, другую жертву», — думала девушка. Но риэлтер не звонил совсем по иному поводу — его планы были неожиданно сломаны покушением на президентшу благотворительного фонда Софью Сергеевну, а потому более решительных действий, чем угрозы, не предпринималось.

Аня, правда, попыталась было лично отдать заявление в милицию и даже умудрилась заставить флегматичного дежурного принять эту бумагу. Но страж порядка на прощание успокоил девушку, мол передадим все участковому, он в течение десяти дней, «как положено по закону», разберется.

На вопрос «А что же мне сейчас-то делать»? последовал резонный ответ: «Ждать».

«Чего ждать, пока придут и убьют»? — Хотелось закричать в лицо дежурного, но тут она вдруг вспомнила последние строки народного стишка о визите в милицию такой же несчастной, как Аня, заявительницы:

Милиционер ответил тете:

«Когда убьют — тогда придете»…

И девушка поплелась к выходу, не рассчитывая ни на чью помощь.

Очередная ночь после визита «черного» риэлтера оказалась еще более гнусной, чем первая. Беспрестанно звонил телефон, какие-то темные личности дважды стучали в двери и сулили всякие неприятности…

Утром невыспавшаяся Аня, подошла к телефону, набрала номер Нертова. Телефон молчал. В течение первых секунд ее душу поразил взрыв ужаса: неужели отключили связь и она отрезана от мира? Лишь чуть-чуть позже, когда страх уже успел опоганить душу, она вспомнила — ведь сама отключила телефон.

Алексей трубку взял не сразу и девушка уже успела себя проклясть: ведь он же предлагал ей записать и номер трубы, а она — отказалась.

Наконец, Нертов добрался до телефона.

— Здравствуй, Алексей, — торопливо сказала Аня. — Извини, что так рано звоню.

— Ничего не рано, нормально, — едва сдерживая зевоту откликнулся Нертов. — Ну, доброе утро.

Аня механически посмотрела на настенные часы. Было шесть тридцать утра и Нертов вряд ли планировал просыпаться в такую рань. Поэтому девушка не поверила наигранно бодрому голосу, извинилась еще раз и торопливо рассказала Алексею про ночные звонки («У тебя ведь есть опыт. Что в таких случаях надо делать?»).

Юрист слушал внимательно. Ане показалось, что она чувствует как ее собеседник на другом конце провода медленно просыпается. Наконец, Алексей ее прервал.

— Мне важно услышать это все не по телефону, а от тебя лично. Я наведу кое какие справки и заеду около двенадцати. Тогда мне все еще раз расскажешь и поговорим подробно, что делать…

Нертов не мог объяснить девушке, что в первой половине дня ему придется не только наводить справки о «черном» риелтере, но и заниматься некоторыми проблемами, связанными с покушением на Софью Сергеевну и ее помощника. Сейчас он мог только проинструктировать Аню о ее дальнейших действиях.

— Телефон держи включенным. Если позвонит тот самый Игорь, скажи, что готова обдумать его предложение, но хотела бы обсудить некоторые подробности вроде площади и этажа квартиры, район, может, чтоб поближе к центру, ну и прочее… Сумеешь сыграть?.. Ну и хорошо. Пусть подъедет к тебе, лучше всего часов в шесть. Привезет проект договора. Скажешь, что следующим утром хочешь показать его знакомому адвокату и, если он признает документ чистым, тогда согласишься. А еще лучше, пусть заодно, тем же вечером тебя отвезет в Сосновую поляну. Короче, замани его на квартиру, я хочу с ним поговорить. Но сначала должен поговорить с тобой. Жди меня. И успокой дедушку, скажи, что все обойдется.

— Его успокоить нетрудно, — невесело отозвалась Аня. Он сам почти ничего не понимает. До сих пор ждет, что его заберут в волшебный санаторий с одноместной палатой.

— Да, еще, — предупредил девушку Юрист, — ни под каким предлогом не открывай никому дверь. Ни милиции, ни врачам, ни пожарным. Если что — немедленно звони «02». Только не открывай. Ты поняла? — Никому!..

* * *

На работу она, естественно, не пошла. Аня без толку слонялась по квартире, не зная чем заняться. Включила телевизор, но на одном канале два разжиревших ублюдка пели о том, как всю ночь искали проституток, на другом — на фоне кадров унизительных принародных обысков автомобилистов («Одобрям-с!») какой-то столичный дядя в милицейских погонах убеждал горожан в том, что теперь они могут спать спокойно, по третьему же шел старый добрый мультик про львенка и черепаху. Аня видела его последний раз лет десять назад, когда была еще совсем маленькой девочкой и не представляла, что кто-то может захотеть и выгнать людей из дома, в котором они прожили почти всю жизнь. Девушка всплакнула и выключила телевизор.

Подходящую книгу, которую хотелось бы прочесть, она на полке не нашла. Домашние дела валились из рук. Дед, которому не дали выспаться ночные звонки, негромко похрапывал у себя и Ане не хотелось его будить. Она зашла в свою комнату, села в кресло, уставившись на книжную полку и, неожиданно для себя, уснула.

Ее разбудил дверной звонок. Аня взглянула на часы — было четверть двенадцатого и направилась к двери, радуясь, что Нертов приехал пораньше. На минуту она забыла все недавние страхи и думала только об этом человеке, рядом с которым могла никого не бояться. И вот он здесь, и готов помочь ей.

Окончательно проснулась она лишь после того, как ее пальцы щелкнули замком. Она поняла, какую допустила ошибку, не ошибку, даже, а преступление. Поверив, что длинный звонок принадлежит Алексею, она забыла категорический запрет открывать дверь и даже не задала банальнейший вопрос: кто там?

Но было уже поздно. Даже если она и не захотела бы впускать гостей, те вошли бы все равно. Слишком сильны были плечи, которые толкали дверь снаружи. Еще пара секунд напряженной борьбы и девушка была вынуждена отскочить назад, чтобы не быть раздавленной собственной дверью.

На пороге стояли два здоровых парня, оба в грязных ватниках. Аня, впрочем, разглядела, что один из незваных гостей одет в такие же грязные и изношенные джинсы, а вот у второго более приличные брюки и дорогие ботинки.

— Сантехников вызывали? — гаркнул один из них.

— Нет, — спокойно ответила девушка. — Вы пришли не по адресу.

— Значит, надо было вызывать, — пришелец был так же громок. — Мы всегда приходим по адресу. Ясно, хозяйка?

В это время второй, обладатель хороших ботинок, запер входную дверь. Потом он обернулся к Ане и сказал.

— Пошли на кухню, малышка. Будешь присутствовать при нашей работе. Если тебе она не понравится — не тяни время, говори: я согласна.

— Только не забудь уточнить: «согласна на изнасилование», — добавил второй и не просто хохотнул, загромыхал.

Аня, еле переставляя ноги, поплелась на кухню. Она почти ни о чем не думала, только лишь мелькала одна утешительная мысль: хорошо, что не в комнату к деду. Что бы ни было, только ни на его глазах.

Впрочем, на кухне гости ограничились тем, что толкнули девушку на стул. Один из них подошел к раковине.

— Как так можно? — натурально изумился он. — Сантехников вызвали, а раковину перед их приходом не освободили.

С этими словами басистый парень в грязных штанах вынул из раковины кружку, в которой Аня недавно пила кофе и швырнул ее об стенку. Туда же полетела и недомытая тарелка.

— А сейчас займемся ремонтом, — сказал он и с размаху пнул ногой раковину. Та загромыхала и развалилась после второго удара.

— Внучка, чего там стряслось? — испуганно крикнул проснувшийся Николай Григорьевич.

— Заткнись, обоссанный овощ, — спокойно, но громко сказал парень в хороших джинсах. — Малышка, кстати, давно хотел проверить: твой хрыч правда паралитик, или сачкует? Спорим, если ему под одеяло сунуть горящую газету, он пойдет по комнате плясать…

В этот момент его напарник одним взмахом руки выбил из сушилки четыре тарелки и раскидал осколки ногами.

Следующую секунду Аня себя не помнила. В себя она пришла лишь от острой боли. Ее глаза были уставлены на сечку для рубки мяса и капусты, но руки до нее дотянуться уже не могли, так как их выкручивал второй парень.

— Ишь ты какая, малышка, — сказал его напарник. — Такая скромная, на вид, а в душе — криминальные наклонности. Людей убивать ей охота. Придется тебя для начала привязать к батарее. Потом, может, изнасилуем. Ну, так немного, на первый раз. Или может тебе за падло с пролетариями?..

В дверь позвонили. Анины руки были выкручены еще сильнее.

— Кого черт несет? — ожесточенно сказал ее мучитель.

— Медсестра, к деду пришла, — сама не понимая, зачем это говорит, прошептала Аня.

— Мы сидим на кухне. Если ты ей хоть слово скажешь, мы вас обоих свяжем, трахнем, а хрыча я убью его же уткой, на двоих глазах.

Аня поплелась в коридор и открыла дверь.

— Здорово, — весело сказал Нертов, явно пытаясь подбодрить девушку. — Ну и дизайн у твоей двери. Написано — «мертвецкая». Ты чего?

Аня приложила пальцы к губам, но это было лишнее и ненужное действие. За ее спиной в коридоре выросла одна из фигур.

— Это что за медсестра? — произнес «сантехник».

— Аня, к стеночке, — почти не шевеля губами произнес Нертов и широко улыбнулся незнакомцу. — Нет, я не медсестра. Я санитар спецтранспорта. Моя работа — покойников из квартир вывозить.

Фигура попыталась сблокировать удар, но было уже поздно и парень начал скрючиваться, пытаясь поймать ртом воздух. Он еще не успел свалиться на пол, как Нертов ухватил его за шиворот и ударил головой о стену, а потом, не теряя лишней секунды, одним прыжком оказался на кухне.

В последнюю секунду он успел уйти в сторону и длинный гаечный ключ, которым его встретил на кухне второй сантехник, просвистел возле лица.

Алексей не знал, какой ущерб нанесли квартире визитеры и, очевидно, несколько потерял былую сноровку телохранителя, заменив время тренировок составлением проектов всяких договоров. Во всяком случае он споткнулся об остатки раковины и упал в куче обломков, ушибив левый локоть. «Сантехник» снова взмахнул гаечным ключом, но, не успел. Из положения лежа, Нертов подсек нападавшего ногой под голень и, когда тот грузно падал вниз, успел перехватить голеностопный сустав «сантехника». Что стало со связками на ноге противника Нертова волновало мало, хотя истошный крик подтверждал: болевой прием был выполнен верно. Через мгновение Алексей отпустил грязный ботинок только для того, чтобы, ударив незваного гостя по затылку, плотно впечатать его нос в валявшиеся на полу осколки раковины. Крик оборвался. Все. Тело по расчетам Юриста, должно было спокойно лежать, как минимум минут пятнадцать. Потом его следовало срочно выносить, дабы квартира не была испачкана рвотными массами очнувшегося.

Из коридора раздался звонкий удар и приглушенная ругань. Выглянув туда, Алексей увидел Аню, с ботинком в руках, стоявшую над другим бандитом, который прислонился спиной к стене. Лицо бандита было в крови. Видимо, у него голова оказалась крепче, чем рассчитал Юрист и «сантехник» слишком рано стал проявлять признаки жизни, но Аня этому помешала.

— Молодец, — спокойно сказал Нертов, резко ткнув пальцами в шею сидевшего, отчего тот безвольно уронил голову на грудь. — Я не очень опоздал?..

По счастливым Аниным глазам он понял, что визит состоялся почти вовремя и, пока девушка вдруг не надумала начать переживать происшедшее, попросил ее подыскать пару веревок или, что не хуже, старых дедушкиных ремней.

Ремни нашлись, при том весьма качественные, из старой добротной кожи. Алексей быстро соорудил из них «партизанские» узлы, которыми стянул сзади руки обоих налетчиков, усадив пленников рядышком друг с другом. Дожидаясь, пока они придут в себя, Юрист зашел в комнату Николая Григорьевича и начал было извиняться за причиненное беспокойство, думая, что параличный старик не догадался о причине грохота в квартире («Я тут, случайно, посуду уронил, но не волнуйтесь, все будет убрано, честное слово»…). Но бывший чекист оборвал гостя.

— Извини, я не позвонил. Боялся при внучке, думал, она еще не догадывается. А потом, вот, беда какая, телефон расколол… Ты не обращай на меня внимания, иди, как там сказал? — «Убирать посуду»? — и старик слабо махнул рукой.

— Ну что, обормоты, — начал Нертов разговор с бандитами, когда к тем начало возвращаться сознание, — сообщаю две возможные новости. Одна хорошая: я могу вызвать «маски-шоу» и вам тогда светит… Ну, одному из вас светит, как минимум, попытка разбойного нападения, хранение оружия (не волнуйтесь, к приезду «масок» оно найдется), а для полного счастья, скажем, хранение наркотиков в крупном размере — Это тоже не проблема…

— Ни хрена себе, хорошая, — угрюмо отозвался один из бандитов, косясь на кровавую маску, расплывающуюся на месте физиономии подельника. — А какая тогда, по-твоему, плохая новость?

Нертов недоуменно пожал плечами: «А я разве не сказал, что все это светит только одному? Ну, тому, кто останется хоть инвалидом, но, за то, немного живым после реализации мной права на необходимую оборону?..

Перспектива остаться инвалидом или не дожить даже до приезда милиции бандитов не прельщала. Тем не менее, достигнуть полного понимания к смиренной просьбе Юриста поведать, «какой черт занес вас в эту мирную квартиру?» сразу не удалось.

— Слушай, мужик, ты крутой, как я понял, поэтому темнить не буду, — стараясь казаться спокойным ответил парень с наиболее сохранившейся физиономией. Мы и вправду сантехники. Удостоверение можешь из кармана вынуть. У нашей фирмы нет контракта с этим домоуправлением, ну так мы нечаянно зашли. Адресом ошиблись. Мы пьяны немного. Так, по неосторожности раковину испортили, посуду побили. Но за это лишь сутки дают, а не годы. И уж, тем более, за это не «мочат».

— Ну, это кто как. — Задумчиво осматривая бандитов отозвался Алексей. — Ты лучше мне честно скажи (Как там по вашим понятиям, чтобы потом «за базар отвечать»?), хочешь инвалидом на зону попасть или, вместо ментовки, на тот свет отправиться?

— Зачем это тебе? — из последних душевных сил сопротивлялся парень. — У тебя своя работа, у нас — своя. Мы свое дело сделали, точнее, не сделали. Нас сюда больше уже не пришлют. За срыв работы нам придется здоровый штраф уплатить. Так что, считай, без больницы наказаны. А тебе за доброту дам совет. Пусть девушка отсюда уезжает. Ей тут не выжить. Если нас на такую работу напрягли, значит квартиру хотят всерьез.

— Вот и славно, — подхватил Нертов, подавляя желание искалечить обоих подонков, — будем считать, что с первой частью моей просьбы вы справились. Но знаете ли вы, что жизнь состоит из компромиссов?.. (Менее пострадавший бандит недоуменно мотнул головой). Так вот, предлагаю, как говорится, консенсус: вы спокойно валите отсюда, предварительно извинившись перед девушкой за пьяный дебош и потом объясняете своему «черному» риэлтеру, что все в порядке. Мол, поломали все, покрушили и ушли. Тем более, что это почти правда. — И Алексей кивнул в сторону разбитой раковины. — А я, со своей стороны, никому не скажу о нашем неожиданном свидании и о подробностях расставания.

— Хорошо, тяжело дыша согласился парень, — а с его лицом что делать?

— Ну, вы умные ребята, соврете что-нибудь. К тому же, как я понимаю, на доклад вам обоим идти не обязательно, а ты выглядишь вполне пристойно…

Когда дверь за «сантехниками» закрылась, удивленная Аня, терпеливо дожидавшаяся в комнате дедушки конца беседы, бросилась к Нертову.

— Объясни, почему ты дал им уйти? И что ты им сказал?..

— Это сейчас долго объяснять и не очень интересно слушать. Главное, что мы будем ждать — визит «черного» риэлтера. Пускай он радуется и спокойно приезжает.

В эту минуту зазвонил телефон. Аня сняла трубку.

— Игорь Дмитриевич? — немного хриплым голосом сказала она. — Да, сантехники были. Да, устроили ремонт на кухне. Да, я согласна…

* * *

На следующее утро после поминок по Кристине Стас проснулся в 8-00 с жесточайшей головной болью и железным ощущением того, что вставать необходимо. Через два часа ему предстояла стрелка, результаты которой дали бы ответ на вопрос, который больше всего его интересовал последние дни.

Вчерашние поминки, разумеется, вылились в дебош, который полностью соответствовал внутренним потребностям Стаса. Сперва он долго и ожесточенно напивался, потом начал искать, кому бы отомстить за состояние собственной души. Как и всегда бывает в таких случаях, повод скоро представился.

Учитывая пожелания Стаса, музыка в соседнем зале не играла, поэтому часть посетителей решила заняться хоровым пением. Группа управленцев среднего возраста, затянула грубую и безбожную студенческую песню.

Колумб Америку открыл,

Страну для нас совсем чужую,

Эй, эй, м…, он лучше бы открыл,

На нашей улице пивную!

В этот момент к певцам приблизился Стас. Он выгреб из кармана кучку мелочи и швырнул на стол перед одним из управленцев, исполнявшему роль тамады.

— В чем дело? — возмутился тот, так как несколько монет попали и в тарелку, и в бокал.

— Чтобы ты заткнулся, дешевка.

Тамада вскочил, опрокидывая стул и картинно засучивая рукава полез на Стаса. Тот впервые за весь день довольно улыбнулся: все складывалось как он хотел. А сзади уже топали его ребята, не только те, кто присутствовал на кладбище, но и десяток друзей по спортсекции, пусть бандитничавших под другим началом, однако в этот вечер приехавших сюда, разделить горе старого друга…

Все кончилось за три-четыре минуты. Самые благоразумные управленцы залезли под соседние столы, неблагоразумные остались валяться возле собственного, опрокинутого. Стас еще раз пнул лежащего тамаду и вперевалочку направился к выходу. За ним потянулась и братва.

Возле дверей Стаса догнал директор и, не скрывая дрожи, начал объяснять, что в их заведении с девяносто шестого года ничего подобного не случалось. Даже добавил, что никто так круто не быковал. Стас обернулся и тяжело взглянул на дрожащего директора. Когда страх торговца достиг апогея, бандит вынул из кармана толстую пачку долларов, не глядя отделил от нее почти треть и сунул хозяину заведения. Тот быстро отошел и чтобы разрядить противоречивые эмоции, заорал на официантов: идиоты, надо не милицию вызывать, а «скорую». Тем клиентам, которые остались, «скорая» нужнее, а милицию можно вызвать и через десять минут.

Стас так никогда и не узнал, когда приехала милиция в это заведение и приезжала ли она вообще. Проблем с правопорядком у него в этот вечер не было. Он благополучно добрался до своей квартиры, в сопровождении десятка пацанов. Одни были посланы за водкой, другим велено на кухне подготовить примитивную закуску, а сам хозяин отправился в комнату Кристины. Там он провел полчаса. Пацаны, слегка протрезвевшие после ресторана и уже накрывшие на стол, удивились, увидев своего командира: глаза Стаса были красными от слез.

Поминки затянулись далеко за полночь. Ребята вспоминали покойную, кто-то снял со стены гитару и спел надрывную песню про Афган. Стас не возражал. Лишь когда кто-то несмело заметил: надо помянуть по полной программе и заказать по телефону девочек, Стас посмотрел на него и буднично, без всякой злобы, сказал:

— Увижу сегодня хоть одну бабу — убью!

После этого о девчонках никто даже и не заикнулся.

В конце-концов гости разошлись. Для двоих, особо ужравшихся, вызвали такси. Командир хотел в эту ночь остаться один.

И вот теперь он проснулся, сидел возле телефона и, мотая гудящей головой, вызванивал ребят: Гантеля и еще одного парня, который вчера не пил и мог сидеть за рулем. Убедившись, что люди скоро приедут, Стас извлек из кармана сложенную бумажку, ту самую, которую вынул вчера из конверта. Хотя мог бы и не читать, и так все помнил. Его ждали к десяти утра на автозаправке в Озерках. Место было знакомое и безлюдное, поэтому Стас решил в одиночку не ехать. Вдруг повезет и ему удастся не только услышать то, что хочет сказать автор письма, но и задать несколько вопросов? Последние годы Стас имел при себе, только охотничий карабин, никогда не покидавший салон машины. Сегодня он вынул из тайника ПМ. Ребята тоже должны были вооружиться. Стас не имел ни малейшего понятия, с кем предстоит встретиться в это утро, и был готов к любому варианту…

К назначенному месту прибыли без десяти десять. Еще в пути Стас лениво подумал: будь эта история раньше, еще с вечера он бы сам или один из парней, заранее облазал бы окрестности и прикинул, можно ли ждать подвоха? А главное, как самим организовать свой подвох. Скажем, двум ребятам с автоматами забраться на крышу гаражей. Стрелять, скорее всего, не пришлось, но за то партнеры по переговорам быстрее начнут искать компромисс.

Сейчас же ничего подобного Стасу даже не приходило в голову. Хотелось одного: поскорее разобраться, выяснить, что произошло с его любовью. Поэтому он и приказал шоферу мчаться с максимальной скоростью, будто можно было ускорить время и прибыть.

При этом Стас отлично понимал, что, скорее всего, он ничего путного не узнает. Незнакомец не мог не знать, что значило для него Кристина. За информацию с именем и адресом того, кто насторожил гранату в ее подъезде, Стас отдал бы и три тонны, может пять. Значит, информация будет дешевой. Но тогда… Лучше бы этому кретину не встречаться с ним. А ведь он мечтает о встрече…

Вот и бензоколонка. То, что она закрыта, Стас понял еще издали. Похоже, владельцы решили ее расширить и заменить обычную кассу-конторку мини-супермаркетом с кафе. Работа почему-то прекратилась и Стас понял: ему предложили встречу на стройплощадке. В таком месте очень хорошо устраивать засады. Впрочем, кому он нужен? За последние два года разборок не было ни с кем, а РУБОП мог бы явиться и на квартиру.

Впрочем, ответ на все вопросы он должен был получить уже через несколько минут — незнакомец прибыл раньше. Возле недостроенного кафе стояла одинокая «девятка». Ее дверца была приоткрыта и Стас разглядел торчащие из нее ноги: шофер безмятежно курил, а может и дремал, не желая оставаться в душной машине. Стас сразу же почувствовал к нему если и не уважение, то ощутил значимость: ведь не боится, сукин сын. Не намерен рвануть с места в любую минуту. Просто, ждет.

Стас на всякий случай нащупал свой «ПМ», даже положил руку на рукоять. Его «Мерс» медленно пополз по стройплощадке. Осторожность шофера объяснялась легко: дорога была усеяна глубокими ямами, а кое-где попадались кирпичи.

До «девятки» оставалось метров пятьдесят, когда Стас понял — дальше не проехать. Путь преграждал бетонный блок, между ним и остатками колонки, машина протиснуться бы не смогла.

— Приехали, — сказал Стас, — Пойдем к нему, только спокойно. — С этими словами, он открыл дверцу своей машины.

* * *

Дядя Вася бомжевал уже шесть лет и не жаловался на свою судьбу. Жаловаться, во-первых, было некому, а во-вторых, ему время от времени удавалось относительно неплохо устраиваться. Так и на этот раз, месяц назад он сделал замечательное открытие, которым не стал делиться с коллегами по «цеху». Когда он в очередной раз заглянул на небольшую стройку, в надежде подработать, а то и стащить, он обнаружил, что стройка как таковая прикрылась, за то остался очень симпатичный вагончик, с тряпьем, посудой и даже — «буржуйкой». Печка, правда, давным-давно прохудилась и безбожно дымила, но дядя Вася был человеком нетребовательным и считал условия ночлега более чем комфортабельными.

Однажды вечером произошло происшествие, которое если и не напугало его, то заставило поволноваться. Возле стройки остановилась машина, из нее вышел человек и начал бродить вокруг. Он осмотрел и недостроенный корпус супер-маркета, и заправочную площадку. Подошел к вагончику, но к счастью бомжа, который лег на пол, внутрь не заглянул. Когда автомобиль незнакомца укатил, дядя Вася вздохнул с облегчением, впрочем, относительным. Видимо, хозяин заправки решил возобновить ремонт и уже завтра бедному бомжу придется искать новое место ночлега. Однако на следующий день ничего не произошло и дядя Вася заснул спокойно.

Следующим же утром, часов в восемь, он проснулся от посторонних, непривычных звуков. Ему, даже показалось, что на стройплощадку вернулись рабочие.

Бомж, не решившись выглянуть в окно, стал вглядываться в щели. Сначала он увидел уже знакомую машину, чуть погодя — ее хозяина. Тот, засучив рукава, действительно работал, но что он делал, дядя Вася сразу не понял.

Незнакомец, вооружившись ломиком, откинул крышку люка, склонился над колодцем. Рядом на асфальте лежал крупный сверток. Вот незнакомец скрылся в колодце — лишь голова торчит. Вот он взял сверток и что-то с ним сделал.

Сердце дяди Васи бешено заколотилось. Дурак, он до этого считал себя счастливцем. Вот оно, настоящее Счастье. Конечно, незнакомый мужик прав. Самое правильное дело, спрятать в этом месте коробку с наличкой или золотишком, взятом в ювелирном магазине. Вот сейчас он вылезет, сядет в машину, укатит… А через три минуты к люку уже понесется дядя Вася и без всяких подручных средств: такой шанс сделает богатырем любого доходягу, откинет крышку и его ободранные руки сразу же перестанут болеть, когда погрузятся в кучу долларов. Лишь бы незнакомец перед отъездом не заглянул бы внутрь вагончика. У дяди Васи не было иллюзий: в этом случае сегодняшний день мог бы оказаться самым несчастливым в его жизни.

Однако неизвестный не торопился. Он вернул крышку на место, сходил к машине, обтер руки тряпкой, после чего медленно стал гулять вокруг. Потом кивнул, будто согласившись сам с собой, вернулся к машине, сел в нее и, высунув ноги, не торопясь закурил.

Прошел почти час. Надежды дяди Васи таяли медленно, как снег в марте. Странный визитер уже выкурил четыре сигареты, не меньше. Из своего укрытия дядя Вася видел, что в одной руке он держит сигарету, а в другой — какой-то черный предмет, видимо, зажигалку.

Вдали послышался шум мотора. «А, тут значит стрелка забита», — подумал дядя Вася. Надежды вспыхнули снова: вдруг незнакомец ждал своих подельников, чтобы показать им место, где запрятан клад?

Между тем, вторая машина — крутая иномарка, была уже близко. Ехала она очень медленно. Потом остановилась — дядя Вася даже понял почему. Про себя бомж отметил: надо же — она встала ровно-ровно над тем самым люком, в котором хранится клад. Сейчас этот кореш вылезет из своей машины и обложит друзей по полной программе: кати назад, чудила, не понял, где встал?

Но этого не случилось. Дверца приехавшей машины приоткрылась, потом…

Уже позже, рассказывая о произошедшем друзьям-бомжам, дядя Вася, не найдя другого сравнения, несколько раз повторил: ну прямо как в кино! Он, конечно врал, прекрасно понимая, что врет: в кино такое он не видел. В кино все происходит на экране, в кино нет запаха, а главное — страха.

Машина, дорогая крутая иномарка, куда-то исчезла. На ее месте возник клуб огня. Через мгновенье дядя Вася увидел дым и услышал звук. Звук такой громкий, что его восприятие было ослаблено на несколько секунд. Полагалось бы заткнуть уши, причем заранее, но бомж вместо этого зажмурился.

Когда он открыл глаза, машина, точнее ее остов, догорал. Там же можно было разглядеть черные останки нескольких человеческих тел. Никаких признаков жизни они не подавали.

Незнакомец вышел из своего автомобиля, пристально взглянул на последствия взрыва, затем сел за руль и поехал. Как заметил дядя Вася, делал он все не очень быстро.

Минут через пять бомж был на месте происшествия. Обломки еще горели, запах был мерзкий, такой, после которого человек имеет шанс надолго стать вегетерианцем.

Один из пассажиров уничтоженного автомобиля был жив, во всяком случае дяде Васе удалось нащупать на его шее тоненькую ниточку пульса. Бомж взглянул на потерпевшего и печально вздохнул: не бросишь же. Думал найти клад, а теперь надо вызывать «скорую», понимая, что в самой ближайшей перспективе придется проститься с прежним уютным жильем. Сам виноват, нечего было заранее щелкать клювом.

Перед тем, как направиться в сторону дороги, дядя Вася наклонился над вторым телом. Судя по его позе, сомнений не было — это труп. Дядя Вася, сам обгоревший в детстве, понял сразу: этому мужику раньше не повезло на пожаре. Или, наоборот, крупно повезло. Но сегодня от своей судьбы он не ушел.

Подумав, дядя Вася снял с руки трупа золотой «Роллекс». Должно же ему самому сегодня хоть в чем-то повезти?..

* * *

Уже с порога Нертов понял, что каждый телефонный звонок или звонок в дверь стал для Ани пыткой. Девушка открыла не сразу, сначала она долго разглядывала Алексея в глазок, будто не верила, что это он. Открывала медленно, ее руки явно не слушались, а когда дверь открылась, Алексей увидел, что девушка вся дрожит.

— Наконец-то ты, Леша, с тобой мне спокойнее, — прямо с порога сказала она.

Нертову стало стыдно, ведь он заглянул к ней совсем ненадолго. Этакий рыцарь на час. Еще он понял, что как бы не было бы ей с ним спокойнее, она никогда не предложит ему остаться для собственной защиты. Пусть поймет это сам.

Алексей разделся, заглянул в комнату, поздоровался с дедом и прошел на кухню. К его удивлению, абсолютно ничего не напоминало чудовищный погром, произошедший утром. Аня сама починила раковину, привела в порядок мебель, а на недавно вымытом полу, сколько не всматривайся, нельзя было обнаружить даже самый маленький осколок. С некоторым трудом, Алексей заметил на стене крохотное пятнышко — отбитый кусок штукатурки. Именно об это место ударилась одна из брошенных тарелок.

Появилась Аня, успевшая переодеться. Она поставила чайник на плиту.

— Извини, Леша, к чаю и подать-то нечего, кроме варенья. Я в магазин решила не ходить. Боязно.

«Вот дубина-то! Как же я не сообразил, что она оказалась в осаде. Кстати, сам же ей и рекомендовал не выходить из дома».

— Спасибо, Аня, варенья не хочу. Давай лучше я сгоняю в гастроном и пополню твои запасы.

Девушка так и не успела обсудить это предложение, как в дверь позвонили. Аня вздрогнула и инстинктивно прижалась к Алексею. На одну секунду, он вздрогнул тоже и неожиданно для себя прижал ее к себе как ребенка. Как дочку.

Или нет. Как женщину. Как очередную женщину, которую ему придется защитить.

Волна энергии окатила Нертова. Он выпрямился, отстранил Аню, показал на дверь.

— Иди и открывай спокойно. Я здесь покурю.

Все еще дрожа девушка поплелась в коридор. Открыть спокойно ей не удалось. Послышалась возня, грубоватый бас, потом Алексей увидел ее, пятившуюся по коридору. Перед ней, буквально толкая, шел огромных размеров парень, столь широкий, что фигура второго гостя еле просматривалась из-за этой туши. По описанию Ани, второй гость и был тем самым Игорем Дмитриевичем.

Амбал остановился лишь на пороге кухни. Игорь Дмитриевич подал голос из-за спины.

— Здрасьте. А это чего за номер в программе? Анечка, что это за сюрприз? Твоя крыша, твой адвокат или твой бой-фрэнд?

Нертов встал с табуретки и повернулся в сторону гостей.

— Вообще, я п-по жизни защитник слаб-бых и обиженных, — сказал он, нарочито заикаясь, — Рыц-царь, понимаешь. Защ-щаю их от подонков. А вы, вообще, кто, хор-рошие люди или под-донки?

При этом Нертов, вспомнив уроки старого знакомого — бывшего командира спецподразделения «Бэта», встал в какую-то непонятную а-ля боевую позу. При этом он расставил ноги, как старый морской волк на палубе шхуны и абсолютный лох в мире единоборств.

Игорь Дмитриевич кивнул. Чутье не обмануло Алексея: амбал двинул ему ногой в пах. Точнее, попытался это сделать. Нога противника была немедленно перехвачена, зажата, вывернута, после чего амбал аккуратно вошел головой в многострадальный паркет. В последнюю секунду Нертов подумал, что поторопился: можно было провести полноценный болевой прием, чтобы эта скотина ближайшую минуту не могла ни о чем думать, кроме своей ноги.

«А-а, на фиг, все равно он думать был неспособен». — Алексей сделал шаг вперед, к валяющемуся на полу врагу. Но тот проявил совершенно неожиданную для такого амбала прыть, выстрелил ногой в Нертова из положения лежа. В последний миг Алексей отскочил в сторону и удар, направленный в голень, угодил в переднюю часть бедра. Нога одеревенела сразу.

«Правильно, сам дурак, — подумал Юрист, — сколько учили: добивать сразу, а все жалею». Но уже было поздно и теперь требовалось срочно что-то придумывать, пока туша не использовала свое преимущество.

Нертов не привык размышлять во время боя, однако теперь у него возник непредвиденный тайм-аут продолжительностью в две-три секунды. Он внимательно вгляделся в лицо противника и пришел к твердому выводу: парень зол как черт, так как чувствует себя опущеным — видимо его давно никто не сбивал с ног. Другой был бы рад, что уравнял шансы, после первоначальной ошибки, но тот, видимо, считал все свои неприятности недоразумением.

То, что задумал Нертов, было не совсем по рыцарски, и не по джентельменски. Однако за его спиной стояла Аня и проиграть бой он не мог себе позволить.

— Встань, дебиленок, — почти ласково сказал он. — Встань, пока я на тебя не справил нужду. — И с этими словами Нертов плюнул на поверженного противника.

Расчет оказался верным: вместо того, чтобы вставать осторожно, прикрываясь, амбал взлетел как птичка и это было очень серьезной ошибкой. В ту же минуту Нертов нанес удар ногой (как она болела!). Амбал инстинктивно прикрывал лицо и нога Алексея врезалась именно туда, куда его противник хотел ударить в первый раз.

Дальнейшее было делом техники и отнюдь не джентельменством. Правая нога у Нертова болела так, что он пинал только левой. Этого оказалось достаточным и после второго удара в голову, туша бандита со страшным грохотом снова рухнула на пол, где уже основательно затихла. Алексей перепрыгнул через поверженное тело и оказался лицом к лицу с Игорем Дмитриевичем.

— Я буддист, — спокойно сказал тот, хотя глаза бегали со страхом. — Я вообще не дерусь.

— А вам никто не говорил, что большие шкафы громко падают? — Яростно осведомился Алексей, представляя, как сейчас нанесет удар в мерзкую физиономию.

Однако желание пропало. Людей, которые не сопротивлялись, он, кажется, еще не бил ни разу в жизни.

— Тогда сядь на кухне в позе лотоса и не сходи с места, пока не разрешу. Шевельнешься — переломаю ноги, а потом утоплю в унитазе.

Игорь Дмитриевич кивнул и поплелся на кухню. На сколько соответствовала созданная им фигура знаменитой позе йоги, Алексей не разглядел, так как связывал руки амбалу его же собственным ремнем. Аня по зарождавшейся традиции подала еще один из ремней деда, которым удалось надежно стянуть ноги «шкафу». После этого Нертов удосужился заглянуть на кухню.

— Я могу встать и сесть нормально? — спросил Игорь Дмитриевич.

— Пока можешь, — мрачно ответил ему Нертов. — Вставай и садись.

Риэлтер поднялся, сел на табуретку. Потом он обратился к Ане и на удивление Нертова, вел себя при этом совершенно спокойно.

— Молодчина, — сказал он. — Хорошего нашла себе адвоката, ничего не скажу. Деловой подход. А я — прокололся. Думал, встречу какого-нибудь дебильного парнишку, миленка. Или дядю-алкоголика. Поэтому и захватил с собой только одного шофера. Конечно, как ты поняла, многофункционального шофера. Придется его оштрафовать, оплошал парнишка. Но это не повод, чтобы разговор о наших перспективах не состоялся бы.

— Вы абсолютно правы в одном, — голос Ани был спокоен, хотя девушка все еще дрожала. — Это действительно мой адвокат. Поэтому, вам было бы лучше сначала поговорить непосредственно с ним.

— Воля ваша, — судя по всему, настроение Игоря Дмитриевича было вновь столь же оптимистичным, как и десять минут назад. — Хорошо. Я буду говорить, а вы задавайте вопросы. Я предполагаю, что они возникнут у вас обоих.

— Слушай ты, буддист, — сказал Алексей. — Ты не боишься, что мы вызовем милицию?

— Прекрасный вопрос. Ее вызвать давно пора. Пусть она приедет и зафиксирует телесные повреждения, нанесенные гражданину Стеклову. Извините, повреждения зафиксирует не милиция, а «Скорая», но кто-нибудь зафиксирует обязательно. Кстати, я с самого начала буду утверждать, что вы сперва связали его, под угрозой насилия, а побои нанесли когда он был уже связан. Уважаемая хозяйка квартиры, скорее всего, будет утверждать противоположное… К каким выводам придет милиция — не знаю.

— Ну, до чего все у нас разбираются в юриспруденции, — Алексей демонстративно ударил ребром правой ладони о левую ладонь, — в каких книжках ты такой ереси начитался, не про майора ли Пронина «со взором горящим»?.. Да к приезду кого бы то ни было ты нынче и не рад будешь, что спорить начал. Впрочем, — Нертов несколько смягчил тон, — пока меня больше интересует, на сколько убедительно ты умеешь говорить. Ну, например, о предполагаемом покупателе квартиры…

— Бить меня собираешься? — столь же спокойно, как и прежде, сказал Игорь Дмитриевич. — Что же, если ты ударишь меня слегка, я продолжу разговор, хотя и сейчас не молчу, как видишь. Если ты меня ударишь сильно — ты умеешь, я это понял, тогда я упаду на пол и говорить уже не смогу. Еще можешь трахнуть меня в задницу, если тебе это понравится. Но заранее предупреждаю об одном: ты не добьешься от меня двух вещей. Я не могу дать тебе обещание, что Фонд прекратит попытки уговорить уважаемого Николая Григорьевича уступить ему квартиру в обмен на благоустроенную старость — я не имею право говорить от имени всего Фонда. И тем более, не собираюсь дать вам подробное интервью, посвященное тому, как я уговариваю вашего дедушку согласиться на выгодное предложение. А вот, думаю, по-хорошему послушать некую информацию вы захотите — это более надежно, чем выбивать ее. Диктофона у вас нет, поэтому, исключительно из уважения к вам, готов сообщить маленькую эксклюзивную тайну (за откровения в этой области — убивают. Причем, очень быстро).

— А может мне проще все-таки не торговаться с тобой, а укатать вместе «шкафом» куда-нибудь подальше. И «скорая» тогда не понадобится. — Как бы в глубокой задумчивости продолжал вслух размышлять Нертов, на самом деле стараясь «дожать» риэлтера, расшевелить страх, запрятываемый непрошеным гостем в глубины желудка. Расшевелить так, чтобы он уже не думал, как бы выкрутиться, а мечтал лишь поскорее покаяться, получив в замен свободу. — Нет, я просто уверен: торг неуместен. Пожалуй, как говорит наш любимый президент, «будем мочить».

— Это не разумно, — возразил риэлтер и Алексей мог бы поклясться: взгляд его дрогнул, хотя всего на миг. — Совсем недавно, убить мог. И то, не рассчитав удара. Просто так же — не убьешь. Проблему это не решит, да и лишние хлопоты тебе ни к чему.

Нертов зло хмыкнул и подавил желание сбить собеседника с табуретки одной плюхой. Это действительно было бы не конструктивно.

— И вообще, что ты можешь мне инкриминировать? — продолжил Игорь Дмитриевич. — По крайней мере, сегодня. Разве, иностранное слово «бой-фрэнд». Приношу глубочайшие извинения, забыл, что наша Аня — очень приличная девушка. А в остальном, я скромный представитель Фонда, который делает только добро. Поверьте, если в прошедшие сорок восемь часов (про будущее, намеренно, не говорю) у вас были какие-то неприятности, ни я, ни один из сотрудников Фонда отношения к этому не имеет. Еще вопросы?

Алексей закурил, глубоко затянулся и, сублимировав все свои агрессивные намерения, выдохнул сигаретный дым Игорю Дмитриевичу в лицо. Его собеседник сморщился и Нертов ощутил маленькое хулиганское удовольствие: не курит и не любит, когда курят другие. Хоть чем-то можно пронять.

— Ладно, буддист. Сам я человек сугубо натуральных привычек, но в следующий раз обязательно прихвачу с собой какого-нибудь гомика, который выполнит твою просьбу. А дальше у нас будет разговор деловых людей, без упоминания нестандартных ориентаций. Игоряша, ведь как я понимаю, вся эта мразь, которая терроризирует людей, действует не на общественных началах. Им приходится платить деньги. Не думаю, что маленькие. Так вот, заявляю, их придется нанимать часто. Потом оплачивать им протезирование и больничные листки. Пойдешь нас донимать по юридической части, заранее готовься к облому при каждом подходе. Варианты с «беспределом» вычеркивай сразу. Впрочем, если захочешь попытаться говорить «по понятиям» — считай, телефончик у тебя есть, куда звонить, стрелку забивать, сейчас продиктую. Два-семь-восемь …

— Не надо, — прервал говорившего риэлтер, — я деловой человек. Договоримся…

— …Квартирка, в итоге, окажется золотой, — продолжил Алексей, — проще и дешевле будет добыть две других. Извини за банальность, без всяких нарушений действующего законодательства.

Игорь Дмитриевич тяжело вздохнул. Видимо, не мог не согласиться с нертовской логикой. В течение последующих двадцати минут он подробно рассказал Юристу об известных обстоятельствах заказа квартиры аниного деда.

— Вся проблема в том, что в данном случае речь идет о целевом заказе. — Подвел итог Игорь Дмитриевич. — Хотя, с другой стороны, еще существует профессиональная принципиальность. Даже если ты сломал зуб об орешек, перед тем как пойти к врачу, хочется найти щипцы и доказать: этот орех тебе под силу. И он будет расколот. Впрочем, только идиоты бьются головой о стену несколько раз подряд. Так что, считайте, проблем с фондом не будет. А что касается нашего клиента — он сам виноват: не предупредил о возможных проблемах, так что мы в убытке все равно не останемся…

Нертов встал, подошел к связанному амбалу, который уже пришел в сознание и развязал ему нижние конечности. Затем подошел к Игорю Дмитриевичу, взял его за шиворот. Поднял на ноги, поставил лицом к стенке.

— Аня, принеси пожалуйста острые ножницы. — Крикнул в глубь коридора Алексей. Через несколько минут девушка появилась у дверей кухни, держа в руках требуемый предмет и по просьбе Нертова снова вышла.

В глазах риэлтера впервые проявился отчетливый страх, связанный с удивлением. Между тем Нертов взялся за ножницы.

— Бить тебя не буду, но акт мелкого хулиганства — совершу, — сказал он и в трех-четырех местах подрезал брюки Игоря Дмитриевича в верхней части. — Не дергайся, иначе чего-нибудь отхвачу ненароком. Это тебе на память о сегодняшнем визите. Увидят тебя в таком виде во дворе, буду только рад. Тем более, репутация гомика тебя не пугает. А теперь убирайтесь оба. Своему мальчику развяжешь руки на лестнице. Быстро, пока я еще чего-нибудь не придумал… Да, совсем забыл, — Нертов старательно обшарил карманы визитеров, извлек оттуда паспорта, затем набрал несколько цифр на трубке телефона, — запишите данные… Выйдут через несколько минут… Будут вести себя прилично — не трогайте… И подготовьте о них полную информацию…

…Тихо ругаясь и придерживая руками полоски ткани, из под которых виднелись белые трусы, Игорь Дмитриевич вместе со связанным «шкафом», двинулись к двери.

Когда гости удалились, Нертов обернулся к Ане. На лице девушки была видна печаль и улыбка одновременно.

— Мне придется тебя огорчить, — обратился к ней Алексей. — Скажу как юрист: выгнать его без трусов, пожалуй, единственная угроза, которую я могу немедленно исполнить. Что же касается квартиры, уверен, все неприятности кончились. Хотя, на всякий случай, тебе (и, конечно же дедушке!) придется обзавестись телохранителем. Исключительно для моего собственного спокойствия. И, видит Бог, ты не догадываешься, о ком идет речь.

— Догадываюсь, — тихо ответила Аня и вдруг неожиданно для себя самой поцеловала Нертова, — спасибо за все.

Часть 3

Глава 1. Как убивают оборотней

Елена Азартова, как правило, не приезжала на работу слишком рано. Она не раз читала в специальных журналах, посвященных искусству менеджмента и, даже слышала от знакомых, что это неправильно. Начальник обязан быть в своем кабинете раньше всех, чтобы отличать ранних пташек от опозданцев. Впрочем, самый старательный работник, узнав, что Сам уже прибыл в фирму, будет смущен и отныне постарается доказать свою прилежность, хоть раньше, казалось, что он достиг пределов возможного.

Пусть знают, что Главный получает не зря свою огромную зарплату и ругает бедных подчиненных по поводу и без! Мы еще спим, а он уже думает за нас.

Однако Лена не воспринимала всерьез подобные методы наглядной агитации и пропаганды. Хватит того, что она самая последняя покидает рабочее место и закрывает кабинет, когда большинство сотрудников уже вошли в свои квартиры.

Впрочем, за последние дни, измученная неизвестностью и страхом, она и с работы-то уходила часа в четыре пополудни, а являлась в фирму не раньше, чем к двенадцати. Если вообще являлась.

Сегодня было исключение. Уже к девяти утра, когда на своем месте были лишь секретарша Сашенька, да уборщица, еще не закончившая свой полезный труд, Азартова прибыла в офис. Немного посидела в кресле, равнодушно глядя в окно, приказала Сашеньке сварить крепкий кофе, почти не притронулась к нему и, не вставая, задремала.

Как ни странно, именно ради этого она и приехала на работу. Дома не спалось: кусали комары, шумели машины под окнами. А главное, голова была забита самыми ужасными мыслями. Лена каждый раз вздрагивала, слыша шум лифта, — не остановится ли на ее лестничной площадке. Еще больше ее пугали шаги по лестнице. Ведь лифтом пользуются, обычно, те, кто уже знает этаж и квартиру. По лестнице поднимаются идущие в первый раз…

При этом вспоминались все статьи и телепередачи про заказные убийства. Как Лена не боролась сама с собой, она не могла думать о чем-то другом. Убивают всех: предпринимателей, управленцев, офицеров милиции, даже священников. Иногда «за компанию». Но к ней это не относится, ведь заказали-то, в данном случае, именно ее.

Азартова даже не могла успокоить себя тем, что согласно тем самым «криминальным» статьям, убийства происходят, как правило, с утра, когда жертва, ничего не подозревая, выходит из квартиры. Нет, она дрожала и все, услышав медленно ползущий лифт.

На работе же было гораздо спокойнее. Уже три дня, как неизвестный придурок из «Верховной Рады» не звонил в офис, угрожая немедленным взрывом. Там были все свои, даже больше того, появилась дополнительная защита. Вчера вечером Нертов заявил, что пришлет своего человека с именем, которое тут же вылетело у Лены из головы, чтобы тот побродил вокруг офиса, осмотрел кабинет на предмет наличия «жучков» и дал экспертную оценку: стоит ли бояться каких-нибудь неожиданностей.

Лена продолжала дремать возле уже остывшей кофейной чашки, когда в комнату вошла секретарша. Сашенька около минуты простояла возле начальницы, потом деликатно кашлянула.

— Елена Николаевна, к вам пришел господин Баскин.

Пробуждение Лены было мгновенным. Имя Иосифа Виленовича произвело на нее такое впечатление, что она вздрогнула, и чуть не опрокинула чашку.

— Кто, Баскин? Хорошо. Пусть войдет. Нет, Сашенька, лучше через минуту. Скажи: я говорю по телефону.

Секретарша вышла и мощная, обитая кожей дверь, заглушила ее ответ. Азартова вздохнула, одним залпом допила кофе, поперхнувшись им, прокашлялась и выпрямилась в кресле. Как бы ей не был противен этот визитер, встречать его полагалось с уважением и достоинством.

Баскин оригинальностью не отличался. Сперва минут десять он болтал о всяческой чепухе. Правда, делал это он как-то по-садистски, к примеру, выругав сегодняшнюю погоду, тут же вспоминал о том, как три года назад в этот же день было солнечно в Гаграх или в Барселоне. Так как собеседник в ближайшее время не собирался менять питерский дождь на солнечную Испанию, то испытывал не просто дискомфорт, скорее желание, выставить Иосифа Виленовича в шею или чем-то заткнуть ему пастью.

Ничего такого Лена не сказала. Она просто рассеянно слушала, приказав Сашеньке сварить еще два кофе.

Потом Баскин, без всякого перехода, как он всегда и делал, перешел на более актуальные проблемы.

— Понимаете, Леночка, мне придется вас огорчить. Нет, нет, договоренности в силе. Свою часть работ на нашей карельской даче я сделаю. Но лишь через две недели. Вы должны меня понять, время летнее, поджали сроки по двум другим, более ранним заказам. Вы не хуже меня понимаете: самое главное уметь расставлять приоритеты, особенно в нашем деле.

Лена чуть не задохнулась от злости. Притащиться сюда ранним утром, ради того, чтобы выслушивать объяснения этого урода! Что ему мешало сказать то же самое по телефону? Причем, желательно ближе к вечеру.

Азартова была настолько зла, что чуть было, не выплеснула все на несчастную секретаршу, которая принесла кофе, забыв положить на поднос салфетки. Впрочем, к чести руководительницы «Капители», надо заметить, что она сдержалась. Ведь во всем виноват Баскин. Отлично, пусть он и получит по заслугам!

— Баскин, — сказала Лена, кажется впервые за два года сотрудничества обратившись к своему компаньону по фамилии. — Баскин, ответьте мне на один вопрос: почему вас до сих пор не пристрелили?

Отвечать на такой вопрос Иосиф Виленович явно не готовился. Он удивленно взглянул на Лену, уже отхлебывая кофе, обжегся им и немного расплескал. На один миг к Азартовой вернулось хорошее настроение: она, почти в полном смысле слова, влепила словесную оплеуху.

— Могу ответить и весело, и всерьез, — наконец отозвался собеседник. Голос Баскина чуть вздрагивал от нешуточной злости, похоже, он сильно обжег язык. — Так вот. Во-первых, я оборотень. И берут меня только серебряные пули. А глупые людишки, не знающие эту особенность, пуляют в меня банальной свинчаткой, удивляясь потом полному отсутствию результатов.

Во-вторых, же, если отвечать серьезно, бизнес, милая моя, подобен сексу. Главное — правильный выбор партнера. В моем случае, я стараюсь подобрать партнеров, с комплексом непроявленного мазохизма. Я про вас, заметьте, не говорю, это вы сами приняли мои слова на свой счет. И не надо краснеть и бледнеть, если хотели ответа на вопрос — слушайте дальше. Так вот, для меня идеальный партнер — тот, кто простит мне многое. Как я только что сказал, не помешает мне правильно расставить приоритеты. Нет, не кинуть себя, кинуть было бы слишком жестоко. Но думать о себе в последнюю очередь.

— Иосиф Виленович, — прервала его Лена, — неужели среди этих, как вы выразились, мазохистов, вам не попадались скрытые садисты? Которые не позволили бы вам обращаться с собой, как вздумается?

— Правы, Елена Викторовна, правы, — непритворно вздохнул Баскин. — И такие попадались. Ну, тот уже везение, везение и еще раз везение. Была одна у меня история, вроде бы хотел вам о ней рассказать. Впрочем, зачем? Суть ее в том, что я некогда имел прекрасно налаженной дело, денежки текли рекой, почти без моего участия. Ну, однажды расслабился, пустил дело на самотек. Из-за двух неведомых мне болванов, возивших куда-то левое оружие, я потерял ценнейший канал поставки металлолома. Чтобы было вам понятней: случилась разборка в порту с двумя этими болванами, и порт отныне стал непригодным для моих перевозок. Виновным был я сам, не отрицаю. Партнеры сделали мне грандиозную предъяву: я не отказался. Понимаете, Леночка, бывает в жизни тот случай, когда надо не спорить, не артачиться, просто подойти к столу, вывернуть карманы, вывалить все содержимое. Быть может, кинуть сверху часы, а для сентиментальности — обручальное кольцо. Иногда это дает шанс остаться в живых. Не уверен, хватило бы у вас решимости. А я вот — смог. Леночка, что с вами? Чем я вас обидел, с чего вам так краснеть?

То ли так подействовала бессонная ночь, то ли вторая чашка кофе, выпитая за пятнадцать минут. Но Лена решила сделать то, что нередко делают люди, оказавшиеся на краю пропасти: зажмуривают глаза и делают шаг вперед.

«Это он. Точно, он. Издевается надо мной, не хочет добить с одного удара. Или, надеется, что я, как он посоветовал, выложу всю наличку на стол. Признаю свою вину, отдам все до копейки, а еще, заодно и просто, отдамся. Зачем мучиться, надо разобраться прямо сейчас».

— Иосиф Виленович, — произнесла Азартова, почти не слыша свой собственный голос. — Кстати, я слышала кое-что про историю в порту. Это когда ваши люди решили разобраться с двумя парнями, которые везли эшелон с оружием на погрузку?

— Вы правы, — согласился Баскин. Минуту назад на его лице было сплошное самодовольное торжество, теперь же удивление. — Именно так все и было. Но вам то откуда это известно?

— Какая разница, — беспечно и нагло ответила Лена. — Я рада, что получила подтверждение из другого источника, в данном случае от вас. Вопрос в другом, как мне известно, ваших ребят там была целая бригада, а разобраться они должны были с двумя. Как же ваши герои могли так оплошать?

— Не будь дурочкой, девочка, — прошипел Баскин с непритворной злостью. Ему было больно касаться мыслью той истории, как больно коммерсанту вспоминать о том, как он в конце июля девяносто восьмого года вложил всю наличку в ГКО. — Девочка, если ты входишь в темный подъезд, откуда ты знаешь, поцелуют тебя там или изнасилуют? У моих болванов были только мелкие стволы, а у этой пары арсенал, не меньше, чем у Шварценеггера, в фильме «Командос».

После этого Лена сделала ошибку. Очень большую ошибку. Глядя на обозленного Баскина, она уже начала понимать, что он ничего не знает о ее участии в той истории. И если бы Баскин не сказал про темный подъезд и про дурочку, она, пожалуй, удержалась на краю пропасти.

А так, Лена сделала следующий шаг.

— Да, вы правы, ваших быков там действительно изнасиловали по полной программе. Кстати, руку к этому приложила я. Не нравится мне, когда моих одноклассников убивают просто так. Не нравится и все. Не волнуйтесь, никакого финансового интереса у меня здесь не было. Я ограничилась одним телефонным звонком и сказала ребятам, чего их следует ждать в этом темном подъезде. В итоге, они были наготове.

Лицо Баскина медленно менялось, далеко не в лучшую сторону. Лене даже стало страшно: вдруг он сейчас перегнется через стол и начнет ее душить.

Потом багрянец медленно отступил от лица собеседника. Он медленно поднялся и сказал:

— Я тебе верю, Лена. Ты, маленькая сучонка, попрыгунья стрекоза, думающая только одним, бабьим местом, могла такое выкинуть. Спасибо, что сказала. Значит, это не судьба, значит это ты. И в войну была история у моего дедушки… Впрочем, какое имеет значение… Ладно, до свидания. Наш бизнес продолжится, у нас еще много чего незакрыто. Только знаешь, знаешь! — прошипел он уже на пороге. — На твоем месте, красоточка, я бы повесился. Так было бы лучше.

«Действительно, было бы лучше. Сама петлю на своей шее затянула. Он и действительно ничего не знал». — Подумала про себя Лена, а вслух лишь крикнула в догонку уходящему Баскину: считайте, что приказ о вашем увольнении с сегодняшнего дня уже подписан!..

— Елена Викторовна, как вы здорово с Иосифом Виленовичем поговорили, — затрещала с порога Сашенька. — Он убежал как вареный рак. Ой! Что это с вами?

— Стакан воды. — Не глядя на секретаршу, еле выдавила руководительница «Капители». — И валокордин. И побыстрее.

* * *

Человек, который звонит по телефону с оторванной трубкой, всегда вызывает смутное подозрение. Нетрудно догадаться, что точно такое же подозрение вызвал у Арчи здоровенный усатый парень, с бритой головой, который подошел к таксофону, стоявшему напротив офиса «Капители» и минут пять делал вид, что звонит куда-то. Сотрудников фирмы он, пожалуй бы, обманул, но Арчи, наблюдавшего за ним с десяти шагов, провести было непросто.

Николай, решивший лично разобраться с возможными «жучками», уже собирался уезжать от негостеприимной фирмы. У ее хозяйки явно были какие-то проблемы: в приемной и директорском кабинете разило лекарствами. Секретарша носилась по офису как угорелая, постоянно намекая Арчи, что сейчас всем не до него. Правда, хозяйка отнеслась к нему более дружелюбно, даже попросила побыть здесь подольше. Но у сыщика были свои дела. Поэтому, окончив осмотр, скажем правду, поверхностный, он сложил поисковое оборудование в «дипломат», вышел из здания и сел в свою машину, решив напоследок оглядеться по сторонам.

Одного-единственного взгляда ему хватило, чтобы понять: придется задержаться.

«Отзвонившись», незнакомец зашел в подъезд, впрочем, через минуту, вышел оттуда. Еще немного постоял рядом и неторопливо пошел по улице.

Из раздумий сыщика вывел созданный им же каламбур.

— Ну, не нашел ни одного «жучка», так значит поговорю хотя бы с этим тараканом, — сказал он сам себе и медленно поехал за незнакомцем. Улица была совсем пустынной, если и действовать, то только здесь. Арчи обогнал парня и вышел из машины, столкнувшись с ним нос к носу.

— Уголовный розыск, — Николай решительно сунул парню под нос удостоверение в ярко-красной обложке с тиснеными золотыми буквами и тут же убрал. — Выбирай, что лучше, пара вопросов здесь или мы едем в отделение.

За эту секунду Арчи успел, как следует разглядеть незнакомца. Взгляд у него был простодушен, но собранность ощущалось. Да и прочим парнишка не очень напоминал стандартного питерского бычка. Всем, кроме физической подготовки. Взглянув на мощное сложение парня, Арчи подумал: есть очень много шансов, что кроме двух предложенных вариантов, тот выберет еще и третий.

Так оно и случилось.

— Пару киев тебе в дупу, клятый москаль, — гаркнул парень. Арчи, решив покончить дело побыстрее, попытался провести прямой удар в челюсть, но его кулак пришелся в пустоту. Не успел сыщик удивиться и испугаться такому повороту событий, как его противник уже сделал все, как хотел. Он стремительно присел и подпрыгнул из этого положения, угодив Арчи ногой в челюсть и откинув сыщика на три метра.

«Цела, похоже», — подумал тот, стремительно поднимаясь с асфальта и уже жалея об этом. Парень, передвигавшийся по асфальту как лягушка, успел допрыгнуть до него и с диким гаканьем нанести новый удар. Арчи, еще до конца не поднявшийся, попытался уйти в сторону. Нога врезалась ему в бок, и что-то хрустнуло. Арчи снова оказался распростертым на асфальте.

Только тут Николай понял, в какую серьезную историю он влип. Сжав зубы, он перекатился в сторону, причем подальше, Не ожидавший этого парень, казалось, думал меньше мига: прыгать ли ему и дальше или полноценно встать на ноги. Он встал бросился вперед, когда же был рядом, Арчи уже встал, точнее почти встал.

Оставался один шанс и Николай им воспользовался. Он сам выстрелил правой ногой навстречу нападающему. Тот согнулся, отскочив в сторону. Арчи, упавший на асфальт после собственного удара, успел полноценно встать. Бок жутко болел, поэтому надо было завершать битву как можно скорее.

На этот раз он не позволил своему врагу ни распрыгаться, ни расплясаться. Когда парень опять скакнул на него кузнечиком, Арчи, шипя от боли, ушел в сторону и нанес удар, когда обе ноги незнакомца оторвались от земли. Удар вышел классным, парень пролетел несколько метров и если бы не газон, с мелким кустарником, то, пожалуй, остался бы лежать на асфальте. А так, он встал несколько секунд спустя. Арчи, продолжая шипеть от боли, надвигался на него, закрытый по всем правилам и следя за каждым движением. Когда до противника осталось три шага, он опять совершил свой удивительный прыжок, но уже не на врага, а назад, за кусты и скрылся во дворе.

Первой, почти собачьей реакцией Арчи, было кинуться вслед за ним. Так он и сделал бы, но жесточайшая боль в боку буквально остановила его, заставила скорчиться. Да и в голове, четко соображавшей минуту назад, начался колокольный перезвон, сопровождаемый сильной тошнотой.

Сыщик нашел в себе силы дотащиться до машины, завел ее и доехал до «Капители», подробно рассказав секретарше о происшествии. Сашенька, пробурчав, что окончательно превратилась сегодня в медсестру, дала ему пару таблеток, а потом позвонила Нертову.

Что же касается Елены Викторовны Азартовой, то ей это происшествие оптимизма не прибавило. Теперь она уже не сомневалась, что Баскин принялся за нее. Даже сам факт, что ее компаньон (компаньон в прошлом) действует так топорно, мог только напугать Лену. Раз он идет напролом, сразу подсылает своих людей, значит дело действительно серьезно.

* * *

Уборщица посуды маленькой забегаловки, так и не решила: стоит сделать замечание этим клиентам или нет. Трое посетителей положили посередине стола газету и нарезали на ней копченое сало толстыми ломтями. Впрочем, каждый взял сразу по две кружки пива, поэтому уборщица решила замечания не делать.

А посетители и не обращали на нее внимания. Они пили пиво и слушали одного из них.

— Скажи, Гриць, этот Сахитов, правда, в этой «Канителе» працуе?

— Правда, дядьку. Охранник мне казав. Я побачив, фирма богата.

— Чего с носом у тебя?

— Тай три москаля привязались. Двоих я просто повалил, третий успел меня палкой по носу ударить, ну я и его.

— Вот люди, — возмущенно крякнул дядька Мыкола и разом отхлебнул полкружки. Двое хлопцев сделали то же самое и разом погрузили пальцы в сало.

* * *

Как ни странно, но к вечеру Баскин успокоился. Во-первых, он не собирался торопиться с местью — никуда эта Азартова не уйдет. Во-вторых, ожидание, пытка сама по себе. Пусть девочка подождет, судя по выражению в ее глазах, она уже поняла, какую сделала ошибку. Значит, ей надо дать время, осознать ошибочку до конца.

Да к тому же, неотложные дела. Он же не кавказец какой-нибудь, бросить все и постараться «зарэзать» дуру. Все равно, потерянных денег не вернешь.

Об этих самых деньгах Баскин вспомнил еще раз, когда приехал домой и поставил машину напротив балкона. После продажи квартиры, ему пришлось выбраться из центра и поселиться на первом этаже дома на проспекте Науки. Место не самое плохое, да и дом хороший, но он все же привык к центру. Нет, убью стерву!

Войдя в квартиру, Иосиф Виленович прибегнул к самому простейшему способу психологической разгрузки. Он подошел к буфету, достал бутылку «Ахтамара» и, не вздрогнув, осушил рюмку. Потом наполнил ее наполовину, повторил процесс. Кажется, подействовало.

Ужинать не хотелось. Хотелось принять душ и попутно решить, что делать дальше. Есть несколько хороших телефончиков. Они приедут через двадцать минут и можно на полночи забыть об этой мерзкой сучонке и прочих проблемах. Чего спорить, за последние годы девочки стали заметно квалифицированнее, не все свалили в Турцию.

Кстати, можно будет и вспомнить об Азартовой. Пусть только сперва привезут фотоальбом. Найти девицу, максимально на нее похожую, вызвать, пообещать заплатить втройне и… Надо только подумать, что с ней сделать…

От приятных мыслей Баскина оторвал отвратительный и тревожный звук: сигнализация собственной машины. Поставив на буфет пустую рюмку, он высунулся в форточку, на сколько позволяла решетка, прикрывающая квартиру от воров.

Обычно сигнализация срабатывала от прохожего, посмевшего пройти слишком близко от его «Ауди», бывало даже от случайной кошки. На этот раз источник и не думал уходить. Это был мальчишка лет четырнадцати, который нагло сел прямо на бампер и вызывающе поднял глаза наверх.

— Ты чего делаешь, ублюдок? — Баскин даже задохнулся от злости. — Давай, катись отсюда.

— Дядя, вам сторож не нужен? — ничуть не смущаясь крикнул мальчишка, благо, Баскин находился на третьем этаже. — Наймите меня. Честное слово, никто вашу тачку не угонит, не нас… на нее, стекол не разобьет. Дядя, я возьму недорого. Не будь жмотом.

— Вот я сейчас выйду, — рявкнул Баскин. Мальчишка и не думал уходить. Его положение было выигрышным. Оскорбленному Баскину, для того, чтобы спуститься, обогнуть дом и задать трепку маленькому мерзавцу, требовалось минуты три, за то время можно было и удрать. С другой же стороны, ценность иномарки не позволяла хозяину кинуться чем-нибудь тяжелым. Поэтому, когда Баскин поднял пустую бутылку и размахнулся ею издали, из-за оконной решетки, мальчишка спрятался за машину, высунул голову, показал язык.

Вдруг парнишка ойкнул и в страхе взглянул вправо. Баскин тоже перевел взгляд туда…

Но ничего не увидел. Так как не успел ничего увидеть. А видеть он должен был стоявшую под окнами машину, из которой только что вышел парень в кожаной куртке и плавным движением поднял обе руки с пистолетом, взяв на прицел отлично видную фигуру Баскина, который метался по подоконнику возле самого стекла. Первая пуля попала в шею, вторая и третья — в голову. Впрочем, третья была лишней.

На одну секунду двор затих. Потом взревел мотор и раздался детский визг. В одну сторону, по пешеходной аллее вдоль дома уносился «Жигуль», а в противоположную сторону убегал мальчишка.

* * *

Нертов, весь облизанный ротвейлером Машей, садился в свою машину. Чуть раньше он довез Арчи до его дома, доставил прямо в квартиру, после чего погулял с собакой и простился. У друга, судя по всему, было легкое сотрясение мозга, а еще, пожалуй, перелом пары ребер. Николай хвастался, бодрился, уверял, что утром все пройдет. Нертов прекрасно понимал: это не так, завтра Арчи попрется в травмпункт, где узнает печальную истину, после чего, опять подбросит ему, Нертову, свою собаку. А что поделаешь?

Из печальных размышлений Алексея вывел телефонный звонок. Звонил Александрыч, только что получивший интересную информацию. Полтора часа назад в собственном доме был застрелен Баскин, компаньон Елены Азартовой. Заодно старый сыщик сообщил, что его коллегам удалось навести кое-какие справки о предыдущей деятельности Иосифа Филеновича. Оказывается, в первой половине девяностых он довольно успешно спекулировал металлом, гоняя его за границу через небольшой порт в Ленинградской области.

— Но, знаешь, — басил Александрыч, — Баскин этот, очевидно, сильно влип. Я подробности еще сам толком не знаю, но дело какое-то темное: порт в один прекрасный день накрылся, сам барыга распродал все, что только можно и сразу же после этого оказался у Азартовой. Так что, думай, Юрист, нет ли здесь какой связи. А может, она сначала «кинула» бедолагу, а потом просто не дала ему умереть с голоду. Так сказать, в качестве жеста доброй воли…

— Хорошо, подумаю, — пообещал Нертов на прощание, собираясь отправиться на проспект Науки, чтобы лично выяснить хоть какие-нибудь подробности убийства неудачливого коммерсанта.

Приехав на место происшествия, Алексей узнал любопытную подробность. Баскина застрелили не на лестничной площадке, как можно было бы предположить. Иосифа Виленовича убили прямо в его квартире, но, стреляя снаружи. Оставалось понять, как киллер подловил момент, когда хозяин высунется покурить в окно и постоять там в виде толстелькой мишени, чтобы киллеру было легче прицелиться. Впрочем…

Алексей позвонил Азартовой и шокировал ее новостью. После пяти минут рыданий и воплей в трубку, он все же смог задать ей один-единственный вопрос. Лена была столь же ошарашена: как в такой момент Юрист может думать о таких глупостях? Все же она ответила.

Ответ поразил Нертова. Баскин не курил. Цветочков на его окне тоже не наблюдалось. Тогда какого же черта ради, он перед смертью чуть ли не тыкался носом в оконную решетку, а киллер куковал здесь, надеясь дождаться этого благоприятного момента?

Подумав, Алексей начал действовать по уже знакомому сценарию. Он подъехал к соседнему, параллельному дому, с балконов которого можно было прекрасно разглядеть место происшествия, зашел с противоположной стороны и уже пару минут спустя, разговорился с группой старушек на скамейке. Они уже побывали под злополучным окном, а теперь обсуждали увиденное. Заодно они судачили и о том, что предшествовало преступлению.

— Вышла я на балкон, резеду полить, — сказала одна из бабушек. И тут такой звук, вой просто. Надоели эти кооператоры, ставят эти сирены на свои «Волги». Смотрю, рядом с машиной стоит пацан и ругается с хозяином. Ну, думаю, пропал ты парень. Тебе же он ухи оторвет. Потом даже не поняла, что случилось. Лучше Петровна расскажет.

— Извините, — успел встрять Алексей, — сейчас Петровна расскажет, только вы сперва скажите, как пацан выглядел.

— Да как обычно. Куртка на нем была синяя, кепка.

— Сейчас я расскажу, как кооператора убили, — молвила Петровна. — А насчет малого, ты, Васильевна, еще не сказала, что под курткой была красная майка. Просто, как галстук пионерский.

В виде платы за проявленное внимание, Алексею пришлось еще раз дослушать до конца рассказ об убийстве, согласиться со старушками, что порядка совсем не стало, после чего он сел в машину, попутно удивляясь: ну почему никто из оперативников не пришел сюда его же путем и не поговорил с очевидцами всей сцены убийства, наблюдавшими ее, будто из театральной ложи?

* * *

Нертов медленно выезжал на проспект Науки. Да, интересная информация. Впрочем, она предназначена для участкового, который обязан обойти все квартиры, опросить всех пацанов, да старушек. Ему-то какого черта сдался парнишка в синей куртке, кепке, да еще майке, цвета пионерского галстука? Бабуля, наверное, имела в виду футболку.

Юрист лениво взглянул направо. Павильон игровых автоматов. Наверное, единственный на весь микрорайон. Пустая трата времени. И все же…

Алексей вошел в тесный, прокуренный зальчик, к счастью, прилично освещенный. И остановился на месте. Возле одного из «потных Джеков» стояли три подростка. Двое наблюдали, как играет третий, который азартно бросал в щель автомата один жетон за другим. Скорее всего, парню не везло: в его глазах были грусть и страх.

Впрочем, результаты игры Нертова не интересовали. Его привлекло другое: красная футболка мальчика и кепка, козырек который был сдвинут на затылок. Рядом на стул была наброшена синяя куртка.

Не теряя ни секунды, Юрист подошел к подростку.

— Везет тебе сегодня пацан? — спросил он.

Паренек испуганно уставился на него. Мордашка была нагловатая, но сейчас в глазах не было ни капли наглости.

— Не, дядя, то есть да, то есть, не очень.

— Если не хочешь, чтобы очень крупно не повезло, пойдем, поговорим. У тебя еще есть шанс. В виде искреннего рассказа о сегодняшнем утре…

Остальные два подростка уже куда-то испарились. Парень в красной футболке вздохнул и, шмыгая грязным носом, поплелся за Алексеем.

Они говорили возле машины. Разговор начался не сразу, Нертову пришлось сначала пожертвовать носовым платком: парень лил слезы и сопли не переставая.

— Я не знаал, у-у-у. Просто, у-у-у, хотел заработать.

— Сколько? — перебил его Нертов.

— Шестьсот рублей. Всего то и надо было, подойти к машине, той, на которую тот мужик укажет, стать рядом, чтобы сигнал заработал, подождать, пока тот выйдет на балкон и продержать его там пару минут. Мужик сразу дал сотню, а остальное обещал, если так все и сделаю. Когда он стрелять начал, я побег, он тоже укатил, но меня потом догнал, кинул рядом бумажку и умчался.

— Опиши его, — жестко сказал Нертов.

— Вроде вас ростом будет. В кожаную куртку одет. Лицо обычное, ну худое немного. Загорелое. Еще темные очки. Дядя, простите меня. Ничего больше не помню. Меня всего трясет, я с пацанами пошел в автоматы поиграть, чтобы забыть. А тут вы…

Нертов передал пацана с рук на руки знакомому оперативнику Александрыча, «слившему» сыщикам информацию о подробностях убийства (услуга — за услугу), а затем, заверив, что обязательно заедет намедни обмыть удачную встречу, отправился дальше по своим делам.

Юрист гнал по ночному Питеру с легким чувством гордости за себя. Впрочем, было больше поводов гордиться собой, чем конкретными результатами.

«А этот киллер, сильный мужик, — думал Нертов. — Просто охота с ним встретиться. Хотя с большим удовольствием я бы познакомился с Заказчиком»…

* * *

— Нертов, выручай, — слабым голосом попросил руководитель сыскного агентства.

Голос был и вправду очень слабый, почти трагичный. И если бы собеседник на другом конце провода знал бы Арчи не восемь лет, как Нертов, а поменьше, то, пожалуй бы, испугался за друга. Однако Алексей представлял, скажем больше, видел, как его приятель чуть не прыскает в трубку, сдерживаясь, чтобы не рассмеяться.

— Чего тебе надо? Говори, только короче.

— Врачи прописали постельный режим, после той истории. Я решил пару дней отлежаться. А собака меня совсем замучила. Гулять надо. Взял бы ее на недельку. Или меньше.

— Да, чтобы крепко любить любимых надо время от времени с ними разлучаться, — медленно и наставительно ответил Алексей.

При этом он про себя подумал, что в любое другое время он обязательно бы попытался уклониться от этой дополнительной загрузки. Уж такая у него сложилась традиция: если Арчи звонит и просит забрать собаку, увозить ее без колебаний. Интересно, кого же она больше случается, его или законного хозяина? Но на этот раз следовало бы отказать. События вокруг Лены Азартовой напоминали водоворот, затягивающий и хозяйку «Капители», и его самого, однажды оказавшегося с ней в одной машине. Теперь же еще пришлось и заниматься войной за квартиру несчастной Ани. А тут навалилась проклятая собака, которую надо кормить, с которой надо гулять, прятать любую обувь и осторожно есть бутерброды, чтобы прожорливая тварь ненароком не выхватила кусок изо рта. Хотя, если колбасы в пределах досягаемости не оказывалось, прожорливое животное вполне довольствовалось чужими ботинками. Стенания хозяев по поводу безвременно сгинувшей обуви, как правило, оказывались запоздалыми и достигали не более, чем задних окорочков наглющей псины, высовывающихся из-под кровати, где это сокровище успевало спрятаться после очередного завтрака раньше, нежели получало заслуженную трепку!

Впрочем, на этот раз противиться общению с Мэй Квин Лаки Стар о’Кэнел, а проще — Машей Нертов не собирался: не зря же он обещал Ане общество надежного телохранителя, имея в виду именно собаку своего товарища. При всех недостатках сомневаться в рабочих качествах Маши не приходилось. Не зря же говорят, что ротвейлер под боком страшнее пистолета или, что олегче остановить нападающего носорога, чем такую собаку. Так, почему бы не решить две проблемы одновременно? Ведь нельзя же самому постоянно ночевать на квартире у Ани, как бы это не было заманчиво. Впрочем, ночевать как раз можно, никаких противопоказаний к этому нет. Моральную сторону обдумаем потом. А вот днем квартира остается без защиты. Да и девушка тоже, например, во время похода в магазин или в аптеку… Если только собака на Загородном приживется…

— Алешка, чего замолчал? Думаешь, как лучше меня послать? — почти жалобно произнес Арчи. — Берешь или нет?

— Беру. Но только с испытательным сроком, — великодушно согласился Нертов. — Вечером дам тебе ответ. Если Машка не оправдает надежд, не обессудь, верну вместе с ошейником и поводком.

— Ладно, ладно, — мгновенно воскликнул выздоровевший Арчи. Приезжай скорее, жду.

* * *

Сколько не предъявляй претензий к собаке руководителя сыскного агентства, одного отрицать было нельзя — эта животина умела себе вести (если, конечно, считала это необходимым в зависимости от ситуации и, как говорится, выражения хозяйского лица). В машине она благовоспитанно дремала, а когда машина остановилась на Загородном проспекте, чинно вышла из нее, приветливо помахивая своим псевдохвостом. Она не сопротивлялась, когда Нертов надел на нее намордник, только взглянула печальными глазами и засеменила рядом с Алексеем, даже не пытаясь натянуть поводок. Алексею в такую минуту всегда становилось чуть-чуть неудобно перед животным. Представьте, он шел бы по улице в наручниках. Впрочем, отличие есть. Драться можно и в наручниках, а ротвейлер с зафиксированными зубами — зрелище жалкое.

— И не вздумай демонстрировать свои фокусы, — напутствовал Нертов Машу перед входом в дом, — если попытаешься сожрать хотя бы одну туфлю или неприлично орать, выпрашивая кусок мяса, а, тем более, нагло сцапать что-нибудь без разрешения… В общем, пеняй тогда на себя: я, конечно, не твой хозяин, но мало не покажется… В конце-концов верну, где взял. И будешь там как в одиночке париться, покуда хозяин шляется. Ты хорошо поняла меня, Принцесса?..

Мэй умильно посмотрела на Юриста янтарными глазами, словно уверяя в своей благовоспитанности и двинулась к подъезду. Однако, когда они вошли внутрь, поведение собаки изменилась. Она вздрогнула, напряглась, ее шерсть на загривке стала напоминать гребень ирокеза. Послышалось тихое рычание.

Если бы Алексей впервые бы встретился с этой ротвейлершей, то наверняка подумал бы: сверху спускается другая собака, скорее всего, сука. Здесь же была совершенно иная ситуация. Наверху происходило нечто опасное и намечался повод для схватки.

Нертов погладил собаку, снял намордник и отцепил поводок. Теперь можно и подниматься. Оба готовы для битвы.

Впрочем, преодолев четыре пролета, Алексей понял, что никакой битвы не будет. С этой проблемой он разобрался бы и без собаки, а собака — без него.

Оболтус лет шестнадцати стоял возле дверей и каким-то режущим инструментом отдирал от двери кожаную обшивку. Отодрав очередную полосу, он остановился, с размаху два раза ударил ногой по двери. Никакого результата не последовало и парнишка, подождав минуту, увлеченно принялся за работу. Воткнув свой клинок в обшивку он оглянулся и увидел Нертова с Машей, внимательно рассматривавших его в четыре глаза.

— Ты забыл ключи, мальчик? — вежливо осведомился Нертов.

Парень взвизгнул от удивления, швырнул нож в пролет, кинулся наверх. Впрочем, пробежал он лишь ступенек десять, как почувствовал за своей спиной учащенное дыхание, повернулся и опустился задницей на ступень. Нертов еще раз изумился выдержке Мэри Квин: она, как заправская служебная овчарка, остановилась рядом, внимательно глядя на тинейджера и не закрывала при этом пасть. Ее огромный розовый язык, сам по себе мог напугать кого угодно, даже если бы его не обрамляли два ряда блестящих белых зубов.

— Мальчик, тебя дома не кормят? — участливо спросил Алексей, приблизившись к маленькому подонку.

— К-кормят, — ответило чадо. — Скажите, она не кусается?

— Кусается, еще как кусается, — успокоил его Алексей. — Расскажи мне, юный дебил, кто тебя просил здесь хулиганить. Не хочешь? Маша, какое яйцо мы ему сперва откусим, правое, или левое?

Маша раскрыла пасть еще шире и так же тяжело дыша вплотную приблизила свою морду к несчастному злоумышленнику. Тот задрожал, на его грязных серых брюках появилось темное пятно. Алексей подумал, что если бы он и вправду заставил бы Машу укусить мерзавца, та могла бы возмущенно отказаться. Ведь она была благородной собакой.

— Не знаю, честное слово, не знаю, — возопил парнишка. — Один мужик, мне незнакомый. Остановил машину рядом, дал триста рублей, завтра обещал еще дать. Я был должен в эту квартиру постоянно звонить, стучать, ну там, дверь порезать, нас…. рядом. У меня папа не работает, мама больная…

— А сынок совсем больной, — заметил Нертов и схватил пацана за ухо, отчего тот взвыл еще громче. Маша коротко гавкнула и лязгнула зубами. Этажом выше приоткрылась большая коммунальная дверь без глазка и тотчас снова закрылась.

«Что мне делать с этой соплей? — без особой злобы подумал Нертов. — В милицию отправить — хлопот не оберешься, да и нужны свидетели. Машка, боюсь, не годится. А главное, самому неохота лишний раз связываться с милицией. Особенно, в такой сколькой ситуации.

Алексей, продолжая удерживать пацана за ухо, поднял его со ступеней. Мэй немного изменила позицию: она была по-прежнему рядом и поддерживала полную готовность в любой момент ухватить хулигана за бедро.

— Теперь катись отсюда, — велел Нертов. — Но учти, эта собака теперь будет здесь постоянно. Она запомнила твой запах, кстати, сейчас ты очень сильно пахнешь. И в следующий раз она откусит тебе яйца без предупреждения, как только тебя увидит. Это очень умная собака.

Возражать паренек не собирался. Он облегченно вздохнул и помчался вниз по лестнице, ускоренный не очень сильным, но вполне достаточным пинком. Маша, будучи умной собакой, не бросилась вдогонку, а лишь грозно рыкнула на прощание.

Алексей вздохнул и направился к двери. Маленький подонок потрудился над ней почти по всей программе, только не успел нагадить.

Звонок, разумеется, был отключен. Аня подошла лишь на шестой стук. Потом она медленно открыла дверь и чуть была не сбита с ног.

* * *

Уж такое было природное свойство Мэй Квин Лаки Стар о’Кэнел: удивлять всех и всегда. Она в очередной раз удивила даже привычного ко всем ее замашкам Нертова.

Знакомства не понадобилось. Собака немедленно ткнулась носом в колени Ани и вполне миролюбиво лизнула ей руку. Затем, сочтя знакомство недостаточным, Мэй умудрилась дотянуться розовым языком до Аниного лица. Девушка от неожиданности отшатнулась, взвизгнула, но на ногах устояла и даже не стала обороняться. Наоборот, она схватила Машку за передние лапы и сплясала с ней какой-то загадочный, но очень веселый танец. Видимо, у бедняжки был серьезный нервный стресс.

Будь на месте Нертова Арчи, он немедленно прекратил бы это безобразие, объяснив девушке, какая серьезная порода ротвейлеры и какие меры предосторожности должны применять незнакомые люди, встретившиеся с ними. Алексей же ничего не сказал, а только глядел, как Аня и собака беснуются перед ним.

Наконец, Маша наплясалась вдоволь. Высвободив передние лапы, она деловито обежала прихожую, заглянула в приоткрытую дверь кухни, затем вернулась назад и «умерла»: растянувшись перед Алексеем на коврике. Ее лапы, хвост и голова были бесцеремонно раскинуты. Чуть поскулив в этой позе, собака вскочила и опять прыгнула на Аню. На это раз та совсем не испугалась, даже подхватила собаку, подняла, впрочем тут же крякнула от тяжести и вернула на пол.

— Хватит лизаться, — сказал Алексей. В его голосе была даже некоторая ревность.

— Хорошо, хватит, — рассмеялась в ответ Аня, впервые за последние семьдесят два часа. — Я понимаю, что это и есть обещанный телохранитель, а сам ты скоро улизнешь. Но ее хотя бы оставишь?

— Если вы с ней не поссоритесь, — так же смеясь ответил Нертов. — На самом деле, я такого даже не ожидал. Маша, как тебе не стыдно! Тебе даже не сказали, что она «своя», а ты уже лизаться! Болонка!

— Не ругай нас, пожалуйста, — ответила Аня. — Ну за что нас, таких хороших, так безбожно ругают? Конечно, она сразу поняла, что я «своя». Неужели ты мог бы допустить, чтобы у твоей собаки было плохое чутье?

— Вообще-то, это не моя собака, — ответил Нертов. — Но ты права, чутье у нее отменное, в первую очередь на разную дрянь. Какое счастье…

— Что я к ней не отношусь! — воскликнула Аня и залилась искренним смехом. — Милая моя собачка, как я рада, что ты обо мне самого лучшего мнения.

— Пора закрыть дверь, — произнес Нертов. — Кстати, на площадке, мы и Маша кое с кем разобрались.

— Я даже догадываюсь с кем, — сказала Аня и улыбка стекла с ее лица. — Видимо, с тем подонком, который сперва звонил в дверь, а когда я отключила звонок, начал в нее стучать.

— Почему же ты не вызвала милицию?

— Кто-то перерезал телефонный провод. Наверное, этот же мерзавец. Честно говоря, я боялась, что он подожжет входную дверь.

— Не бойся. Теперь здесь будет жить Маша.

Между тем, собака возобновила обход квартиры. Могло показаться, будто она предвидит, что ей предстоит здесь поселиться. Мэй перебегала из комнаты в комнату, время от времени возбужденно сопя. Потом раздались протестующие крики деда.

— Алеша, убери ее. Убери скорее, не то она лекарства опрокинет.

Нертов поспешил в комнату. Мэй Квин уже полюбила всех обитателей квартиры: теперь она добралась до Николая Григорьевича, пытаясь засвидетельствовать свое почтение. Тот отталкивал ее, но слабо, опасаясь, как бы собака и вправду не опрокинула табуретку с лекарствами.

— Сидеть! — рявкнул Нертов. Маша отстала от Николая Григорьевича, после чего села посередине комнаты. Ее язык был высунут, будто она на полной скорости промчалась по Невскому от Адмиралтейства до Лавры.

— Алеша, что это за порода? — спросил старик. — Для доберман-пинчера слишком крупная.

Нертов недавно спросил у Ани: сколько же лет дед лежит на своей кровати, не выходя из дома? Та ответила: уже двенадцать лет. Конечно же, он уже не гулял по улицам в те времена, когда их буквально заполонили ротвейлеры, впрочем, в подавляющем большинстве, не такие чистопородные, как Мэй. По словам Ани, с большинством реалий окружающего мира Николай Григорьевич знакомится исключительно по радио и по ТВ. О том, много ли потерял из-за этого дед, Нертов решил подумать на досуге.

— Это ротвейлер, — сказал он.

— Ясно. Я сперва подумал — бультерьер. О них часто говорят. А это значит ротвейлер. — Вот какие бобики сейчас в моде.

— Очень хорошая служебная порода. Они умеют и задерживать, и вынюхивать, — Алексей попытался разрекламировать Машу, но дед перебил его.

— Все равно, лучшая служебная порода — немецкая овчарка. Она умна, неприхотлива. А главное — суровая. Никогда не будет жрать из чужих рук.

Подумав, Нертов решил не спорить с дедом. Был вечер, он устал и впереди оставалось еще немало дел.

* * *

Во время прошлого визита, Нертов успел приобрести и доставить в осажденную квартиру почти половину содержимого полок местного магазина, поэтому с едой проблем не было. Дед уже спал, Аня и Алексей, только что поужинали и сидели за столом, допивая чай. Неподалеку, возле окна дремала Маша. Теперь у нее здесь было постоянное место.

Свое место появилось и у Алексея, который решил здесь переночевать. Было уже поздно, на починку телефона ушло немало времени. К тому же, Нертов поймал себя на том, что просто не хочет уезжать из этого уютного дома.

Девушка постелила ему в своей комнате. Естественно, не без непродолжительной джентельменской борьбы. Нертов заявлял, что раскладушку можно раскинуть и в комнате деда, Аня же объясняла ему, как Николай Григорьевич кашляет и, даже шепотом пыталась это изобразить. Наконец, Алексей сдался. Борьба и вправду была непродолжительной.

— С завтрашнего дня, — сказал Нертов, — я начинаю комплексную борьбу. — Вообще-то, надо было раньше, но я замотался. — Прежде всего, обновлю некоторые ментовские знакомства. Когда в следующий раз поймаем очередного заср…, извини, поганца, то ему придется прокатиться в ближайшее отделение. Стоит и решить проблему со звонками. Конечно, до самого Игоря Дмитриевича мы не доберемся. Он прав, его проще обесчестить, чем расколоть или дойти до него по всем ниточкам. Но если удастся обрубить несколько щупалец, он может и отступить.

— Не будем пока гадать, — ответила Аня. — Леша, расскажи лучше, чем ты сейчас занимаешься.

— Мои проблемы — не самая лучшая закуска к чаю, — невесело ответил Нертов, — но если хочешь прочесть ненаписанный детектив, тогда слушай.

В последнюю минуту Алексей призадумался. Он поймал себя на мысли, что собирается заниматься тем, чем заниматься не очень-то и любил: рассказывать постороннему человеку о своих рабочих проблемах. Но раз уже замахнулся следовало как-то выкручиваться.

К тому же, ему все больше и больше казалось: Аня человек не посторонний. Уже не посторонний. Ведь если подумать, за последние годы ему приходилось иметь дело с девушками, правильнее сказать, с женщинами, которых если и надо было защищать, то только от самих себя. Эти дамы постоянно позволяли себе роскошь чувствовать себя дурами и поступать как дуры, даже не задумываясь о последствиях и о том, кто же будет расхлебывать результаты их глупостей, пусть даже и рискуя жизнью.

У этой девушки не было денег и родителей — «шишек». В этой жизни она напоминала лодочницу, которая отчаянно выгребает, оказавшись неподалеку от воронки водоворота. Как вела бы себя Аня, если за последние два дня рядом не оказалось бы его, Нертова? Об этом было страшно даже подумать. Но все равно, Алексей был уверен, что она не отступила бы и держалась до последнего. Пока, над жизнью Николая Григорьевича не нависла бы действительная опасность…

Нертов думал и продолжал рассказывать, опуская большинство имен и события, связанные с оружием, но, за то, щедро приукрашивая повествование криминальными байками, коих предостаточно известно любому бывшему сотруднику правоохранительных органов, хотя бы раз выпивавшему в компании коллег. В результате из всего рассказа, пожалуй, достоверным оказался лишь кусок, связанный с Софьей Сергеевной и ее фондом, ну, может, еще незначительные подробности. Тем не менее, договорил Алексей минут через двадцать. За это время Аня успела еще раз поставить чайник.

— Ой, как интересно, — воскликнула она, когда Нертов замолчал. — Почти как в кино. Или, как в газетах.

— С тобой сейчас тоже происходит, как в газетах, — мрачно сказал Алексей.

— Не говори, — согласилась Аня. — Особенно интересно насчет Софьи Сергеевны. У меня ощущение, что это напоминает происшествие со Старовойтовой. Только там, вроде бы, все было чисто. А тут, очевидно, деньги. Да и помощник ее не «голубой», сколько бы на это не намекали. У меня подружка в Кировском районе живет, так когда там была думская кампания, он во время встречи ее расцеловал, чуть не изнасиловал.

— Если речь не идет о наличке, то эта история очень неясная, — не вступая в споры произнес Нертов, — одно могу сказать точно: там стреляли не в Елену. Как и во всех остальных случаях. Даже смешно получается. У человека, который обратился ко мне за помощью, даже волосинки с головы не упало, не считая синяка, который она заполучила при невыясненных обстоятельствах. За то, люди, которые никуда не звонили, не обращались, умирают один за другим.

— Если хочешь совсем играть в детектив, — улыбаясь сказала Аня, — давай представим, что госпожа Азартова всех убирает сама. Это как у Агаты Кристи: убийца специально пригласил Пуаро, чтобы пустить его по ложному следу. А сам начал готовить новое злодеяние.

— Милая моя Агата, — улыбнулся Неров, — учти следующий нюанс. Тот злодей, как подобает английскому джентельмену, делал все своими руками. А здесь работает профессиональный наемник. Про которого я почти ничего не знаю.

— Разве что, он смелый парень, умеющий обращаться со взрывчаткой, — заметила Аня.

Нертов замолчал, вспомнив эпизод из начала своей карьеры телохранителя, когда он так и не смог защитить своего клиента от бомбы.

— Взрывчатка меня насторожила, — после некоторой паузы заметил Нертов. — Видишь ли, бомба при грамотном исполнении — более безопасный способ убийства, чем банальный одноразовый ТТ. Безопасный, разумеется, для киллера. Но — трудный. Это же не минное поле, где на каждого врага закопано по десятку мин. Всегда есть риск промахнуться: сама же читала, сколько раз в машинах находили бомбы. Нетрудно догадаться, тот, кто обнаружил такой будильник, если его просто не хотели напугать, будет себя вести осторожней. Поэтому взрывают не так и часто. И услуги такого специалиста стоят дорого. Но для дилетантов взрывчатка — смерть. Знаешь, что у бомбистов-народовольцев более девяносто процентов их изделий оказались бракованными? И сколько их самих без рук-ног осталось? — Не счесть. Кстати, даже слово «халтура» тогда появилось, по имени самого злостного неудачника. Впрочем, это другая история… А говоря о сегодняшней: если, хотя на минутку представить, что ты права, тогда придется ответить на вопрос: откуда у нашей дамы такие деньги. Не говоря уже о такой мелочи, как мотивация.

— Боюсь придется похоронить мою теорию, как абсолютно несостоявшуюся. Впрочем, если уж фантазировать, так до конца. Давай представим, что у нее есть поклонник, горячий кавалер. Однажды она пожаловалась этому кавалеру: мол, кто-то угрожает, даже попытался убить. Кавалер молча дослушал, допил чай, ну, как мы с тобой. А потом вышел за дверь и принялся за работу. Если садовник видит, что вокруг драгоценного цветка разрослись сорняки, он же не будет исследовать корневую систему и отвечать на вопрос: кто, пырей или крапива угрожает цветку в первую очередь? Он просто уничтожит все сорняки в радиусе квадратного метра. Кто его знает, может мы столкнулись с прополкой?..

— А ты бы согласилась, чтобы твой кавалер так бы себя повел? Ведь ситуация у тебя не лучше, чем у Азартовой. Может даже похуже. Кстати, как и в твоем примере. На столе стоит чай.

До Ани только сейчас дошел смысл слов Алексея. Она взглянула на него и чуть побледнела.

— Не знаю. Наверное, нет. Я не понимаю, как можно убить человека, не ведая, виновный он или невинный. А вдруг ошибешься.

— Пожалуй, ты права, Аня, — сказал Нертов. — Не беспокойся. Мне приходилось причинять людям неприятности, даже фатальные. Но я всегда был обороняющейся стороной. Все, на что я способен в твоей ситуации, это исследовать корневую систему, да шугать разных сантехников. Надеюсь, в эту ночь они сюда не пожалуют.

— Я тоже на это надеюсь, — ответила Аня и искренне зевнула. — Пора спать. В любом случае, с тобой в одной комнате будет спокойнее…

Глава 2. Собачий день

За несколько дней жена Сахитова Регина, полностью освоила профессию заложницы. Она ночевала в подвале, прикованная наручниками к железному столбу. Правда, некоторая свобода маневра у нее сохранялась: к кольцу, надетому на ее руку, была прикреплена длинная металлическая цепь, поэтому, при желании, пленница могла бы бегать по подвалу, как цепная собака. Но Регина предпочитала ночью спать.

Днем у нее было еще больше свободы. Дядька Мыкола и его команда еще при первой встрече оценили кулинарные таланты Регины. Поэтому, три раза на дню ее выводили на цепи и загоняли на кухню — готовить завтрак, обед и ужин. Хозяин дома — Иван Вовчук, в первый же день приказал пленнице сварить борщ. Та с заданием справилась и все, включая жену Вовчука, высоко оценили приготовленное блюдо. Особенно обрадовалась супруга по имени Наталка, внезапно получившая кухонную рабыню. Чужие труды избавляли ее от исполнения собственных обязанностей.

Регина не возражала, так как походы в кухню были для нее единственной возможностью находиться где-нибудь кроме подвала. Кроме того, похитители не кормили пленницу вообще, здраво рассуждая, что повариха никогда голодной не останется.

Дядька Мыкола весь вечер пил водку со своими хлопцами (впрочем, однажды, хозяин, предварительно куда-то выгнавший жену), привез шлюх районного масштаба. Завтракал Мыкола часов в десять. К этому времени Регина была обязана приготовить беляши или блины. Дядьке особенно нравилось, что стряпая она не жалеет ни масла, ни сметаны. Более того, уважая вкусы главаря, Регина ставила на стол тяжелую глиняную миску со сметаной, чтобы тот мог макать в нее блины. Мыкола глубоко рыгал и когда пленница ставила на стол очередную порцию, смачно хлопал ее по переднику жирной ладонью, разумеется, с тыльной стороны.

Потом бедняжку вели обратно в подвал. Обычно делала это супруга Вовчука, вошедшая в роль конвоира еще быстрее, чем Регина в роль пленницы.

На второй день эта стерва заставила Регину убрать в доме, который был настолько грязен, что действительно требовал уборки. Однако дежурный хлопец, сразу же обратил внимание, что она слишком долго стирает пыль с телефона, и устроил супруге Вовчука разнос. После этого участие Регины в хозяйственных заботах были ограничены кухней.

На кухню ее поднимали во второй половине дня. Надо было приниматься за обед. Регина варила пятилитровую кастрюлю супа: шурпу или хаш. На второе она готовила плов, манты, бараний бок с кашей, противень пирожков. Когда кухня наполнялась ароматами готовой снеди, Регину сгоняли в подвал.

У гостей с Украины был четко установленный распорядок дня. Утром дядя Мыкола и двое хлопцев уезжали на электричке в Питер. Конечно, дело не ограничивалось только знакомством с культурными ценностями Северной Столицы. Они наблюдали за суетливыми действиями Сахитова по овладению квартирой.

Один хлопец оставался и, согласно приказу батьки, не спускал глаз с пленницы. Впрочем, это происходило лишь в те дни, когда Регина находилась на кухне. В другое время, конвоир не спускал глаз с подвальной крышки. Он даже поставил рядом переносной телевизор, но, от люка не отходил, побаиваясь дядьки Мыколы.

Когда все трое возвращались, начинался обед, плавно переходивший в ужин. Если обед доедался до крошки, из подвала опять вытаскивали Регину и она быстро стряпала те же самые беляши.

На четвертый день, когда беляши были дожарены, политы маслом и выставлены на стол, дядька Мыкола снизошел до разговора с заложницей.

— Ты слухай, жинка. Чего-то у твоего мужика проблемы пошли. То ли, правда, эту квартирку не взять. То ли, он нас за нос водит. Не знаю. Я ему срок до завтрашнего вечера дам. Если ничего не будет, тогда придется подумать, как его подстегнуть. Не, ты не боись. Ты такие смачные вареники лепишь, что будет грех у тебя и мизинец отрезать. Мы лучше ему отрежем. Чтобы пошустрее бегал. Грошi шукать и без мизинца можно, да Гриць?

— Верно, батько, — хохотнул Гриць во все горло.

— Так и отрежем. Да ты не грусти, жинка. Лучше выпей водки с нами.

Водки выпить с веселой компанией Регина не отказалась. Она даже не поперхнулась и с удовольствием закусила собственным беляшом. Кто-то из веселой кампании внимательно посмотрел на сахитовскую жену, его глазки стали такими же масляными, как содержимое большой тарелки. Мыкола ощутимо ткнул хлопца кулаком в бок и тот предпочел поскорее закусить, уже не глядя на женщину.

На другой день все было, как и прежде. Дядька Мыкола и два хлопца уехали в город, разве, чуть раньше, чем обычно. В час дня супруга хозяина дома приблизилась к подвалу и привычным движением подняла крышку люка. Хлопец, как и полагается по уставу конвойной службы, уже стоял рядом. «Вылезай, казанская красавица», — велела она.

* * *

Саму идею встречи предложил Игорь Дмитриевич, еще не зная, что это будет встреча в расширенном составе. Это было то же самое открытое кафе, в котором несколько дней назад представитель Фонда получил заказ на захват квартиры.

Прошло четыре дня, но настроение участников саммита ощутимо поменялось. Особенно заметен был пессимизм Игоря Дмитриевича. Скажем больше, он его и не пытался скрывать.

Что же касается расширенного состава, то за соседними столами сидели трое неизвестных мужичков: здоровенный широкоплечий дядька с огромными усищами и двое ребят помоложе, с усиками поменьше. Все трое пили пиво из высоких кружек, закусывая копченым салом, которое было нарезано и разложено на полиэтиленовом пакете. Рядом валялась луковая шелуха. Игорь Дмитриевич решил, что это уроженцы солнечной Украины, прибывшие в Питер для тяжелых физических работ. На самом деле, он не был так далеко от истины. Риэлтер даже удивился: как администрация приличного заведения разрешает здесь ошиваться разной шантрапе. Впрочем, вслух он ничего не сказал, так как был занят разговором с Сахитовым.

— Наверное хотите узнать новости про Загородный? — осведомился он. — Докладываю: ничего утешительного. Вообще-то, вам стоило с самого начала рассказать нам правду.

— Какую правду? — удивленно и зло спросил Сахитов.

— А правда такая, что квартирка-то, с одиноким старичком и не менее одинокой девочкой, находится под очень серьезной крышей. Я уже познакомился с кровельщиком, кстати, не уверен, что с главным. В результате, одну бригаду пришлось вывести из работы, возросли траты на разовых исполнителей. Я сам попал на очень неприятный разговор. Все обошлось, но повторения бы не хотелось.

— Вы что, отказываетесь от проекта? — спросил Сахитов с еле скрываемым страхом в голосе.

— Почему? Не отказываюсь. Нерешаемых проблем не бывает Но условия придется пересмотреть. Как я понимаю, увеличение сроков до месяца вас не устраивает? Значит, придется увеличить мой гонорар, причем на сто процентов. В противном случае, наше соглашение расторгается.

Сахитов молчал, о чем-то думая. Игорь Дмитриевич взглянул ему в глаза и понял, чем заполнена голова собеседника: он включил свой естественный калькулятор и напряженно высчитывал, приемлем ли для него такой поворот ситуации.

Риэлтер не мог понять только одно: почему во время этого разговора Сахитов то и дело бросает глаза на соседний столик, где трое «быдлосов» (по другому таких людей Игорь Дмитриевич не называл) продолжали пить свое пиво и рвали сало зубами. Неужели он боялся, что они могут чего-то услышать?

— Нет, Игорь Дмитриевич, так не пойдет, — торопливо произнес Сахитов. — Если вас и ваших людей так сильно обидели, могу подбросить пару сотен баксов на зубные протезы. К сожалению, это все, на что я способен. В остальном же придется придерживаться договора.

— А ведь это выход, — почти обрадовано воскликнул Игорь Дмитриевич. — Честно говоря, мне этот проектик надоел. Непонятная какая-то крыша. Так, что если хотите разорвать наши отношения, буду только рад.

— Не радуйся, пацан, — сказал Сахитов.

— Ну, это уже наглый наезд, — искренне возмутился Игорь Дмитриевич, которого давно не называли «пацаном», но Сахитов его не слышал. Он обернулся к соседнему столику и обратился к трем «быдлосам».

— Хлопцы, он нас всех хочет кинуть.

Возможно, Игорь Дмитриевич возмутился бы еще больше, но не успел это сделать. Все три незнакомца с неожиданной проворностью подскочили к нему. Двое выкрутили руки и ткнули мордой в стол, да так, что нос риэлтера угодил прямо в чашку с кофе. Учитывая этот факт, в дальнейшем Игорю Дмитриевичу приходилось дышать только ртом.

Третий участник наезда грузно уселся напротив и взглянул риэлтеру в глаза. Игорю Дмитриевичу стало неприятно, скажем больше, страшно.

— Я с самого начала не мог понять: чего он так медлит с этой квартирой, — неторопливо сказал Сахитов. — Только сейчас узнал. У этого гада отец в НКВД служил. И когда он узнал, что в той квартире живет старый нкэвэдэшник, тот самый, который в 46-м украинцев с Западэнщины выселял, то решил его пощадить. Уж не знает, какой предлог придумать, лишь бы этого деда в покое оставить. Потребовал свою долю удвоить.

— Он правду гутарит? — мрачно молвил дядя Мыкола, густо дохнув в лицо Игорю Дмитриевичу пивным и луковым духом.

— Нет, не правда, врет, — испуганно забормотал риэлтер. От страха он даже чихнул, разбрызгивая кофе по скатерти.

— Так, что, я вру, будто дед служил в НКВД? — невинно заметил Сахитов.

— Врешь. То есть, правду говоришь. Но не так.

Дядя Мыкола не особенно размахиваясь ударил жилистым кулаком по шее Игоря Дмитриевича и тот временно прекратил бормотание. Большие, испуганные, почти животные глаза риэлтера бегали по сторонам: он понимал, что в отличие от «адвоката», достаточно жестко поговорившего с ним в квартире на Загородном, нынешние собеседники церемониться не станут и потому судорожно пытался найти правильный стиль разговора, какую-нибудь зацепочку, чтобы избежать расправы. Но с перепугу в голову ничего подходящего не приходило.

В зале появилась официантка, с улыбкой посмотрела на происходящее и собрав пустую посуду с соседнего столика, скрылась в подсобке.

— Ну что, москальский кобелюка, — неторопливо произнес дядя Мыкола, — поведешь нас на квартиру, к своему деду-живоглоту?

Игорь Дмитриевич согласно кивнул. Он был растерян, напуган и согласился бы отвести всех троих незнакомцев даже в спальню к собственной жене.

— Лады. Я с самого начала был уверен, что мы договоримся, — сказал повеселевший Сахитов. — Только сейчас будь ласков, сделай одно доброе дело. Грязную работу мы, так и быть, возьмем на себя, но ты сейчас позвонишь своим юристам. Сообщи, что через пару часов надо будет начать процедуру оформления квартиры. Как раз к тому моменту мы деда с его девчонкой подготовим. Звони прямо сейчас. И чтобы никаких шуток. Понял, хлопчик?..

* * *

Ане пришлось признать свою ошибку. Раньше она была слишком плохого мнения о ротвейлерах. По большому счету, она и знакома-то была с ними благодаря дебильным статьям в цветных газетах, да не менее дебильных телепередачах, посвященных растерзанным прохожим и скальпированным детям. Охочие до сенсаций писаки смаковали «ужастики», лихо клеймя всю собачью породу. С той же уверенностью в собственной правоте они могли бы клеймить и, скажем, аборигенов Австралии или китайцев, упрекая их в кровожадности по натуре. Но, видимо, боялись нарваться на статью о разжигании национальной розни. Писать же о том, что ротвейлер по трем принятом мировым стандартам (американскому, английскому и немецкому) считается добродушной (!), уравновешенной собакой и за агрессивность не только снимается с выставок, но и бракуется (попросту — усыпляется) — чревато: читатели не поймут и тиража это не прибавит. Объяснять, что поведение взрослой собаки, как и человека, во многом зависит от воспитания и среды — слишком заумно. Ну, спрашивается, кому интересна аналогия о преступнике, выросшем в семье воров и алкашей или о психе, воспитанном сумасшедшем?.. А, тем не менее, с собаками дело обстоит точно так же: ротвейлеров, которых кинологи категорически запрещают злить, чтобы не испортить психику, некоторые уроды — хозяева со щенячьего возраста пытаются притравливать на кого-нибудь, компенсируя тем самым собственные страхи, самоутверждаясь, так сказать в жизни. Жаль только, что популярность этой породы в России пришлась на конец восьмидесятых — начало девяностых — времена разгула рэкета, правового беспредела и социальные потрясения — маленькие добродушные щенки, словно губки, впитывали в себя все страхи и ненависть подлых барыг, смевших становиться тиранами только дома — в отношении собственной забитой жены и маленького (пока маленького!) теплого комочка с молочными зубками и несформировавшейся психикой. Или же «быкующие» узколобики, плюющие на любой вид права, кроме брутерного (кулачного), заводили, как им казалось, «крутую» животину, воспитывая ее «по образу и подобию»… В результате в семьях уродов вырастали тоже уроды — и дети, и собаки.

Вся ситуация усугублялась полнейшим пофигизмом правоохранительных органов, не желающих исполнять свои прямые обязанности. Аня слышала, что одно из первых уголовных дел против владельца собак, покусавших ребенка из-за попустительства хозяина, было возбуждено в Петербурге только после того, как на такую возможность стражам порядка прямо указала одна из газет. До того же лишь сетовали на несовершенство законов, прикрывая этим нежелание работать.

Знание, а точнее абсолютное незнание собак, к сожалению, оказалось присущим не только простым гражданам, но и чиновникам. Иначе чем можно объяснить, что в том же Питере к «особо-опасным» породам, которые везде обязаны появляться лишь в наморднике, был отнесен маленький безобидный фокстерьер, в то время, как, например, дог или восточно-европейская овчарка сумели избежать подобной участи?

Более интересным оказался вопрос с местами выгула для животных. Естественно: «Только в специально отведенных местах». Иначе ни-изя! Только где они, эти места? — На набережной Фонтанки, где днем с огнем не сыскать ни одного кустика, у которого можно поднять лапку? На перекопанном нынче «диком» пляже у Смольного, куда с собакой добираться чуть ли не полчаса. «Пусть лучше лопнет моя совесть, чем мочевой пузырь — с этой мыслью вполне законопослушные граждане, обыскавшись работающего общественного туалета, забегают в ближайшую подворотню, а менее культурные — в чужой подъезд. Так что же мы хотим требовать от несчастных животных, чтобы они терпели, покуда власти не удосужатся создать им места для выгула?..

Действительно, собаки с их абсолютно искренними, а потому предсказуемыми реакциями расплачивались за людскую дурость не меньше самих человеко-уродов. Ну, спрашивается, какому дебилу придет в голову оставить в клетке с кормящей львицей чужого (!) ребенка? — Так, стоит ли удивляться действиям ощенившейся суки, снявшей детский скальп в подобной ситуации, пока недоделанная хозяйка в другом помещении развлекалась с безмозглой мамашей?..

Или, может, надо возмущаться агрессией ротвейлера после того, как придурошный прохожий бросается на хозяина собаки с бранью и кулаками (почему, дескать, животное без намордника)?

А кто научил граждан, части из которых в результате пооткусывали носы, что выражать симпатию к собаке следует приблизив к ней лицо и широко улыбнувшись? — Лучше бы заглядывали почаще в зеркало: не слишком ли напоминает наша улыбка угрожающий животному оскал?..

Умей братья наши меньшие разговаривать, они разъяснили бы, что не выносят, когда посторонние кладут им руку на голову, мечтая погладить — в порядочной своре это — жест подчинения, мол я — главный, а ты — подо мной, стой и не рыпайся… Ну, приглядитесь же к гуляющим собакам размером от пикинесса до «лох-несса»: если при встрече кто-то положит сверху лапу или голову на соседа по лужайке — драки не избежать…

Психологи с пеной у рта доказывают, что в семьях, где есть собаки, дети вырастают более чуткими, отзывчивыми, заботливыми. Кинологи уверяют, дескать, именно сука — ротвейлер — одна из самых оптимальных пород для нормальной семьи. Но кому же нужны эти изыскания? — Вот и Аню, как и абсолютное большинство граждан, теория волновала меньше практики, а потому она, на всякий случай, переходила на другую сторону улицы, завидев вдали крокодилообразную пасть.

Однако Маша совсем не напоминала чудовище с газетных страниц. Она быстро освоилась в квартире, а главное, полюбила ее хозяйку. Мэй то вытягивалась на своем лежбище, то внезапно взлетала с него и прыгала на Аню. При этом она порыкивала, но очень уж добродушно. Даже дедушка свыкся с новой жилицей и не обижался на Машу, когда та подкрадывалась к нему, и, лизнув, убегала. Все это происходило быстро и молча.

Собака вообще вела себя очень тихо, почти не лаяла. Лишь когда кто-нибудь поднимался по лестнице, она быстро подходила к двери и раз — два дежурно гавкала. Нертов уже объяснил девушке, что Мэй Квин Лаки Стар о’Кэнел обладает уникальной интуицией и практически безошибочно определяет, возникнет ли на этот раз проблема или нет.

Судя по поведению Маши, за ночь и утро не возникло ни одной проблемы. Собака иногда подбегала к входной двери и, немного постояв рядом, возвращалась на место. Аня чувствовала себя спокойно даже после того, как Нертов ушел. На прощание он пообещал раз в два часа выходить на связь. Уже было около двух и Юрист пока что исправно отзванивался.

— Ну, что, моя королева, — в очередной раз спрашивала Аня, сидевшая в кресле и обнимавшая огромную черную морду с рыжими подпалинами. — Неужели ты меня уже любишь? А может быть на прежнем месте тебе не позволяли есть столько пряников, сколько ты хотела? Отвечай, рыжее сокровище, раз ты такая умная. Сколько раз тебя в день полагается выгуливать?

«Рыжее сокровище» внимательно посмотрело Ане в глаза и два раза гавкнула. Подумав, она гавкнула еще три раза.

— А вот врать ты не умеешь. Гуляешь ты два раза в день. Пять прогулок — твои заветные собачьи мечты. А сколько раз в день мы кушаем?

Собака недоуменно уставилась на собеседницу, потом, словно поняв суть вопроса, гавкнула два раз. Не успела Аня рта открыть, как она тихо заскулила.

— И тут нельзя без фантазий. Кормят тебя два раза в день, но будь твоя воля, этот процесс не прекращался бы ни на одну минуту. Сидела бы на кухне и лопала, лопала, лопала. Ладно, хоть честная. Какой бы еще тебе задать вопрос, сокровище ты мое зубастое? Спросить, сколько ботинок ты погрызла со щенячьего возраста? Сколько кобелей посмотрели на тебя своими кобелячьими глазами, а ты ответила им взаимностью? Кстати, насчет кобелей…

Тут уже задумалась сама Аня. Собака недоуменно глядела на нее, а девушка все думала и думала, непритворно наморщив лоб. Было ясно, что эта мысль, посетившая ее случайно, оказалась очень уж серьезной.

— Знаешь что, разлюбезная моя собаченция. Раз мы так давно знаем нашего Алексея, раскрой мне маленькую тайну. Ну так, между нами девочками. Скажи мне, со сколькими дамами он тебя знакомил и оставался у них ночевать? Ну, я жду.

Собака взглянула на нее, навострив уши, потом начала гавкать. Раз, другой, третий.

— Ничего себе, — удивленно сказала Аня. — Пятый, шестой. Да не принимай ты так близко к сердцу. В чем дело, Маша? Что случилось?!

Собака действительно что-то приняла близко к сердцу, но это был уже не анин вопрос. Она вырвалась из рук и когда, озлобленно гавкая добежала до входной двери, лай перешел в злобное рычание. При этом шерсть на загривке стала похожей на прическу ирокеза, а нос стал собираться в гармошку, обнажая огромные влажные клыки.

— В чем дело, Маша? — уже испуганно повторила Аня, добежав до двери и прислушиваясь к происходящему на лестнице. Там, вроде бы, ничего не происходило. Или происходило. Аня напрягла слух и расслышала удаляющиеся шаги.

* * *

В этот день Регина явно старалась угодить вкусам хозяев. Она взялась приготовить блюдо, одно название которого вызывает обильное слюноотделение у любого уроженца Украины или юга России: борщ с пампушками. Когда она первый раз принялась за такой труд, хозяйка старательно за ней наблюдала. Она ходила за Региной по пятам и постоянно давала советы, утверждая, что татары от украинской кухни далеки.

Теперь она решила предоставить заложнице свободу, по крайней мере, в деле приготовления борща. Некоторое время она просто сидела на стуле, лениво почитывая детектив в мягкой обложке, а потом, здраво рассудив, решила, что читать можно и в гостиной, на диване. Караулить пленницу остался дежурный хлопец. Он слонялся по кухне и занимался тем, чем в этом помещение заниматься естественнее всего: беспрерывно жевал, то запуская грязные руки в буфет, то хватая полуфабрикаты. В первую очередь его привлекало сало, которого Регина не жалела для борща.

Мозговая кость аппетитно булькала в кастрюле, когда повариха взялась готовить пассировку. Каждый шаг давался ей не без труда: при непродуманном движении заложница ощущала стальную цепь, длинной в три метра, один из концов которой крепился на газовой трубе, а другой был соединен с наручниками, второе кольцо которых было надето на ее левую руку.

Овощи для пассировки были нарезаны, масло грелось на тяжелой чугунной сковороде. Теперь было надо помешать борщ. Регина взяла шумовку, но неудачно: она выскользнула из ее руки и завалилась за газовую плиту.

— Ох, рыжий шайтан, не дотянуться, — сказала Регина. — Федя, достань ложку.

— Не Федя, а Хведор, — сурово отозвался конвоир. — Сама лезь.

Охая и стеная, Регина несколько раз попыталась проникнуть за плиту. Однако ей не хватало сантиметров тридцати как минимум.

— Хведор, мне его не взять, — жалобно заканючила она. — Отцепи меня.

Хведор, ругаясь, сунулся было в карман за ключом, но тотчас же оставил это занятие.

— Ладно, зараза, сейчас достану. Только не швыряй больше посуду.

С этими словами Хведор нагнулся, потом встал на четвереньки и с трудом нащупал шумовку.

— Твою мать, — крякнул он, когда жирный прибор заскользил у него в пальцах. — Чтобы больше…, о-ох!

Последнее междометие он даже не произнес, скорее выдохнул. Регина, стоявшая рядом, взмахнула и опустила ему на голову чугунную сковороду, еще не успевшую разогреться. Хведор растянулся на полу, потом попытался встать и получил второй удар, еще более сильный, так как Регина, учтя результат первого, размахнулась как следует. В последний момент Хведор перекатился на бок, поэтому чугунная сковорода лишь задела его голову и обрушилась всей массой на правое плечо.

Несчастный хлопец был почти без сознания, боль буквально топила его, но все же он собрал остатки сил и попытался отползти в сторону. При этом он дико орал.

Еще одно усилие, еще один метр. Теперь Регина могла достать только его ноги. Третий удар, новый дикий вопль. Казалось, боль только прибавила ему сил и он сделал еще один рывок, окончательно выйдя из зоны досягаемости.

И тогда Регина подняла сковороду, примерилась и со всей силы метнула ее в голову охранника. Сковорода краем точно припечатала висок Хведора и бедолага затих.

Регина рванулась к нему и застонала, упав на колено. В этом положении ее правая рука не могла дотянуться до охранника (непонятно, живого или мертвого). До ноги оставалось сантиметров сорок.

На то, чтобы осознать: до кармана Хведора, в котором лежат ключи от наручников, ей не дотянуться, Регине хватило одной секунды. Вторая секунда и она уже действовала.

Длина цепи позволяла ей подойти к окну. Она схватила за веревку, на которой висело белье, рванула на себя, зашипела от боли, вернулась к столу, подняла ножик и перерезала им бечеву. Импровизированный аркан удалось с третьей попытки накинуть на ногу охранника и Регина тотчас же потянула веревку на себя. Хведор, вокруг головы которого уже растекалась красная лужа, медленно поехал в ее сторону. Еще рывок и уже можно схватить его за ногу. Еще рывок и рядом с ней середина туловища, а значит можно перевернуть и обшарить карман…

— А, сука! — раздалось с порога.

Регина подняла голову. Там стояла жена хозяина дома.

Эта баба была не менее сообразительна, чем заложница. Она видела, что на столе возле пленницы лежит нож, поэтому успела вооружиться. В ее руке были короткие вилы, предусмотрительно захваченные со двора.

* * *

За последние два дня Лариса Ивановна испытывала сложную смесь двух чувств: досады и удовлетворения. Женщина была раздосадована звуками, которые доносились снизу и обрадована, так как наконец-то подтвердилось одно старое предположение. Она всегда считала, что внизу живет проститутка. Так оно и оказалось.

К выводу о том, что скромная девочка Аня на самом является продажной девкой, Лариса Ивановна пришла пару лет назад. Тогда Аня была особенно загружена работой и попросила соседку, разумеется, за небольшую плату, присмотреть за Николаем Григорьевичем. Пару недель спустя выяснилось, что молоко и творог, которые покупала соседка в ближайшем магазине, обходятся ей дороже, чем на самом элитном рынке. Что же касается, влажной уборки квартиры, то Лариса Ивановна справлялась с ней за пять минут.

Самое удивительное, что наглая молодая девчонка не приняла во внимание ни одно из объективных обстоятельств и прервала всяческие деловые отношения с соседкой. При этом она говорила с пожилой женщиной в самом наглом тоне и Лариса Ивановна задумалась всерьез: чем же занимается эта маленькая скромница.

Два дня назад все стало окончательно ясно. Девочка прекратила выезжать на квартиры по вызову и решила организовать притон на дому. Клиенты ей попадались грубые и скандальные: снизу время от времени доносились удары, крики, мат. Видимо, для урегулирования этих проблем, на лестничной площадке время от времени появлялся сутенер. Еще вчера, на ее глазах, он разобрался прямо на ступеньках с одним из клиентов. Как и у всех новых русских, у сутенера была огромная черная собака-убийца: Лариса Ивановна видела ее своими глазами.

Сегодня утром соседка пробовала позвонить в милицию. К ее удивлению, когда назвала номер беспокоящей ее квартиры, ей нагрубили и заявили, что эта квартира уже всех достала.

Лариса Ивановна сидела возле аппарата, с трубкой в руках, не зная, как еще можно найти управу на проститутку. В этот момент в дверь позвонили.

— Кто там? — подозрительно спросила Лариса Ивановна. На «глазке» она экономила и вообще, считала его ненужной технической прихотью.

— Капитан милиции Федоров, — раздался бодрый голос. — Я из отдела по связям с населением. Мы контролируем работу правоохранительных органов и собираем мнение граждан.

Бывают моменты, когда тело напрочь не слушается рассудка. Умом Лариса Ивановна понимала, что надо, хотя бы, задать еще несколько вопросов, не говоря уже о том, чтобы узнать номер удостоверения. Руки же ее уже открывали замок. Долгожданная месть должна была свершиться!

Бедная Лариса Ивановна! Никакого бравого капитана в форме на лестничной площадке не было. Вместо него там стояли три здоровенных мужика, никак не напоминающих работников милиции. Сзади виднелись еще двое, но все, как сразу поняла Лариса Ивановна, главными действующими лицами была первая тройка.

Незнакомцы были торопливы и грубы. Ларису Ивановну вышвырнули на кухню, а потом над ней склонилась усатая рожа и «хакая», задала ей только один вопрос: сколько еще жильцов сейчас находится в квартире. Когда чуть не обмочившаяся со страха Лариса Ивановна пролепетала, что она единственная, ее больше ни о чем не спрашивали. Ее связали одним кухонным полотенцем, другим обвязали рот и еще чем-то привязали к столу.

После этого Лариса Ивановна ожидала, что ее изнасилуют, но пришельцы почему-то ее не тронули. Вместо этого, они около минуты бродили по кухне, что-то сосредоточенно обдумывая. Потом один из них, выглядевший приличнее прочих (видимо он и представлялся капитаном), сказал, обращаясь к остальным: «Придумал. Ребята, знаете, как надо гнать крыс из нор»?..

* * *

…- Хорошо, — согласилась Аня, глядя на ротвейлершу, — я виновата, не сказала Алексею, когда он звонил последний раз, что ты волнуешься. Ради тебя и только ради тебя я ему сейчас перезвоню сама.

С того момента, когда Маша, лая и рыча, подбежала к двери, прошло уже более двух часов, а собака все еще не могла успокоиться. Она по-прежнему то и дело подбегала к входной двери и рычала, а иногда поворачивала морду к девушке и скулила. Сначала Аня не придавала этому значения, легкомысленно думая, что Мэй просто скучает или мечтает отправиться на внеочередную прогулку. Но потом даже несведующей в собачьих проблемах девушке пришла в голову мысль, что дело в чем-то другом, более серьезном, нежели желание понюхать ближайший газон. Меж тем, Мэй, прекратив издавать любые звуки, застыла, уставившись на вход в квартиру. И шерсть у нее на загривке стояла дыбом.

Аня взяла трубку и тут же опять ее повесила.

— Опять не работает. Похоже, Маша, ты волновалась не зря. Чего же делать теперь?

О том, как следует поступать в случае, если противник уничтожит связь, Аня знала. Алексей обещал приехать в десять вечера в любом случае. Однако, если девушка не подошла бы к телефону, он должен был немедленно приехать. По правде говоря, сам Нертов явно недооценил возможной опасности, а потому не приставил к Ане кого-нибудь из своих или ивановских охранников или, по крайней мере, не дал бы девушке на время трубу. Да и Аня согласилась на условие «срочного приезда» только после особенно долгих уговоров. Она каждый раз представляла, как забудет позвонить, Нертов примчится и она долго будет долго извиниться перед ним, а он — нетерпеливо принимать извинения, постоянно поглядывая на часы, чтобы снова умчаться по важным делам.

Похоже, сейчас именно так и случится. Какое счастье, что она не виновата. А если коварный телефон заработает полтора часа спустя? Позор и несчастье…

От этих размышлений, Аню отвлек посторонний звук. Он был знаком, но никогда не раздавался в квартире. Может послышалось? Нет, еще, снова и снова, потом целая очередь.

Аня выглянула на кухню, в последней надежде: может это хулиганит Маша. Собака была не причем. На потолке на ее глазах рождались темные пятна. Из центра одного, самого крупного, капала вода. Вот и второе пятно разразилось несколькими каплями.

Аня уныло побрела к телефону, представляя разговор со стервозной и вороватой верхней соседкой. Не дойдя двух шагов она вспомнила: телефоном же не воспользоваться.

Она вошла в ванную, чтобы взять тазы и буквально попала под душ: сверху лилась десятки маленьких струек. Машинально, она взяла тазик, хотя сразу поняла: он не поможет. Пятна покрыли половину потолка и капли сыпались как дождь.

Ругаясь и плача, Аня отступила в коридор. И здесь потолок начинал темнеть. Раздался недовольный голос Николая Григорьевича.

— Анечка, позвони в домоуправление. Что это такое, комнату заливают.

Аня помчалась в туалет (там тоже расплывалось пятно, хотя еще и не текло), схватила пару тряпок, прибежала в комнату к деду и распределила их на полу. Там к счастью, было только два пятна: одно посередине и другое, у стены. Вода медленно стекала по обоям. Раздался громкий стук, стучали снизу.

Девушка подбежала к входной двери, перепрыгивая через ручеек, уже вытекавший из кухни. Маша стояла возле стены, с удивлением глядя на струйки воды, будто раздумывая: виновата я в этом или нет? Откуда-то донесся многоголосый лай — ротвейлерша, насторожив уши, глядела по сторонам.

Уже возле дверей Аня остановилась. На прощание Нертов ей сказал: без меня квартиру не покидай, только если будет пожар. И то, лучше подождать, пока не эвакуируют через окно. Оно выходит прямо на проспект, проблем у пожарных не будет.

Потоп, конечно, ужасно. Но можно ли его сравнить с пожаром? Можно ли его считать достаточным предлогом, чтобы выйти наружу. А может кто-то сговорился с этой стервой? И поджидает ее на лестнице.

Внезапно на лестнице послышались торопливые шаги, а затем раздалось несколько звонков одновременно.

* * *

«Какие мы забывчивые, — подумал Нертов. Ведь я же говори: звони через каждые два часа. А вот и забыла». Обида была особенно сильна, потому, что после вчерашнего вечера, Алексею казалось, что уж теперь-то Аня должна думать о нем и только о нем. Но в определенный час его труба» промолчала.

Нертов хотел было обидеться, но вспомнил про пунктуального деда, который обязательно напомнил бы ей о том, что настал час набрать номер юриста. И вообще, вспомнив ситуацию, в которой оказалась девушка, стоит ли обижаться? Алексей вынул трубу и набрал номер. Телефон молчал.

«Она в ванной, в туалете, гуляет с Машой», — быстро находил Алексей одно объяснение за другим и сам же их отбрасывал. Ванная — это несерьезно, а с собакой он сам погулял утром. Надо набрать еще один раз. Ответа не было.

Алексей ехал по набережной Фонтанки. Пусть и торопится, но стоит всего лишь свернуть с маршрута на десять минут. Или, все же, не стоит этого делать.

Нертов продолжал размышлять, а его руки уже сделали все, что надо и машина уже сворачивала в ближайший переулок, кажется, Джамбула. Юрист даже не подумал, есть ли это нарушение правил или нет.

* * *

Соседку, жившую этажом ниже, звали тетя Инна. Тетя Инна никогда не думала, что наверху кто-то держит притон. Она почти ничего не думала о ближних. Последние десять лет тетя Инна заботилась исключительно о братьях наших меньших.

Если честно взглянуть на ситуацию, то надо признать: общество должно было быть благодарно тете Инне. Если возле магазина поселялась блохастая, шелудивая дворняжка, с пронзительным взглядом, а через какое-то время исчезала, то это означало одно — собачка или сдохла, или попала в поле внимания тети Инны. Она подбирала всех, беспородных и породистых, больных и здоровых. Поэтому, сейчас у нее на квартире жило двадцать четыре собаки. И поголовье дворняжек в ближайшее время должно было увеличиться, так как две из них были беременны.

Сегодня тетя Инна могла позволить себе остаться дома. Вчерашнее стояние на Владимирском проспекте в окружении шести своих питомцев, принесло ей сто двадцать рублей. Поэтому она сидела на диване, со спаниелем Рубиком на коленях, перед черно-белым «Рекордом». Время от времени она вставала, аккуратно опускала своего любимца на пол и шла в соседнюю комнату, интересуясь, как дела у беременной суки Аспазии.

Когда она навещала Аспазию в очередной раз, то застыла в ужасе. В коробку со щенившейся сукой, с потолка капала вода. Собака с недоумением глядела по сторонам и учащенно облизывалась. Несколько капель упали в мисочку с молоком и Аспазия с удивленным выражением на морде, начала его лакать.

В том случае, когда кто-то обижал ее питомцев, тетя Инна мгновенно становилась максимально деятельной. Она забежала в грязный сортир, прихватила швабру, выскочила на середину комнаты и пять-шесть раз ударила палкой в потолок. На телефон она даже не обратила внимания, так во-первых не знала номеров соседей, а во-вторых, аппарат был давным-давно отключен.

После этого тетя Инна отправилась в туалет, класть швабру на место. Она была очень доброй и наивной женщиной, поэтому решила, что уже сделанного хватит для прекращения потопа.

Когда она вошла в коридор, то увидела как по стенкам стекают целые потоки. Достигнув пола они быстро превращались в лужицы, такие широкие, что их приходилось перепрыгивать. Из других комнат тоже доносилось капание. Не ожидавшая этого, тетя Инна застыла на месте. Так она и стояла, пока не услышала из ближайшей комнаты недоуменный визг.

Тетя Инна заглянула в комнату и увидела еще одного любимца (впрочем, она любила всех своих собак, включая нерожденных щенков) по кличке Мэр. Это был пожилой бульдог, жирный и ленивый, почти все время спавший. Когда его выгоняли на прогулку, Мэр подходил к очередной колдобине на асфальте, долго смотрел на нее, величественно поднимал лапу и следовал дальше, за что и получил свою кличку. Мэр был настолько ленив, что даже после того, как на него обрушился сверху целый ручеек, он так и не удосужился встать и перейти в сторону.

Увидев, какие мучения терпит ее любимец, тетя Инна не выдержала. Она швырнула швабру, метнулась в коридор, открыла дверь и буквально вылетела на лестничную площадку. Короткий рывок и вот она уже этажом выше.

Тетя Инна настолько мечтала о возмездии, что даже не заметила, что на широком подоконнике, выходящем во двор, рядом с дверью соседки, сидят несколько неизвестных мужчин. Она подскочила к двери, зазвонила и застучала.

Прошло около минуты, пока дверь медленно открылась. На пороге стояла удивленная Аня с мокрыми ногами.

Впрочем, ни поговорить с соседкой, ни даже взглянуть на нее тетя Инна не успела. Чьи то руки ухватили ее сзади и буквально спустили с лестницы. Тетя Инна прокатилась десять ступенек, когда же взглянула наверх, то пришла в ужас, и бочком, не поворачиваясь, истошно вереща, бросилась в свою квартиру…

* * *

Наталка даже не пыталась сообразить, ради чего заложница возилась с телом Хведора, валяющимся посередине комнаты. Она сообразила лишь одно: рабыня, поднявшая бунт, лишена свободы маневра. Поэтому она перехватила вилы ближе к концу рукояти и двинулась в атаку.

Штыковому бою баб в России не учат, поэтому первый удар оказался неудачным. Регина легко уклонилась, а вилы пронеслись над буфетом, сбив бутыль с маслом и несколько тарелок.

Пленница схватила ножик и прыгнула вперед, но Наталка, вовремя увидев опасность, отпрянула и Регина чуть было не повисла на цепи. К ее счастью, хохлушка, споткнулась о тело Хведора, поэтому потеряла пару секунд. Потом она вернула себе устойчивость и смогла повторить выпад, целясь в лицо противнице.

Регина пригнулась, вилы прошли над ее головой, вознившись в полку с кастрюлями. Наталка застонала от злости, рванула свое оружие и отскочила назад.

Несколько маленьких кастрюлек упали на плиту. Одна из них свалилась прямо в огромную кастрюлю с борщом и расплескавшийся кипяток попал на Регину. Та вскрикнула от неожиданной боли, потом обернулась к плите и вдруг схватила кастрюлю с борщом за обе ручки.

В этот момент Наталка сделала шаг вперед, готовая с третьей попытки все же проколоть заложницу. Вилы были уже занесены, когда хозяйка дома поняла угрожающую ей опасность. Но ничего сделать уже было нельзя и Регина, вопя во все горло от боли, продвинулась вперед, насколько позволяла цепь и выплеснула кипяток навстречу противнице.

Вопли Регины, ладони которой обожгли ручки кастрюли, были мгновенно заглушены чудовищным ором обоженной Наталки. Она выла, хваталась за лицо, прыгала по кухне. На полу лежала большая мозговая кость, над которой поднималось облако пара.

Регина, не тратя и секунды, чтобы подуть на свои ладони, опять нагнулась к телу Хведора, который тихо стонал (часть кипятка досталось и ему), сунула руку в карман брюк, выругалась, перевернула тело и вынула ключ. Еще секунда и ее левая рука была свободной.

— С-сука! Убью! — взвыла полуслепая Наталка, нащупавшая упавшие вилы. Вцепившись в занозистую рукоять руками, с которых уже начинала слезать кожа, она опять ринулась вперед, надеясь поразить смутный силуэт, еле различимый возле плиты.

На этот раз Регине не надо было даже уклоняться. Вилы ударились в стену и согнулись, а сама Наталка, завопив еще громче, упала лицом на плиту. Комфорка, на которой стояла кастрюля с недоваренным борщом, еще горела. Волосы нападавшей, на которые почти не попал кипяток, вспыхнули почти сразу.

Впрочем, полыхали они недолго. Регина схватила свою полуживую противницу за шиворот и два раза ударила головой о стенку, зачем свалила на пол. Наталка еще пыталась поднять, опираясь рукой на табуретку, но Регина с размаха опустила на ее голову тяжелую скалку и одновременно с этим отшвырнула ногами табуретку. Хозяйка дома навзничь опрокинулась на пол. Ее наполовину обгоревшие косы оказались на животе Хведора и два тела образовали подобие буквы «Т».

На одну секунду полюбовавшись этой картиной, Регина подскочила к раковине, включила холодную воду и опустила под струю обе руки. Некоторое время она глубоко охала, ощущая, как боль уходит куда-то в глубину. Потом она сунула лицо под кран, напилась и, обтряхивая капли, обернулась. Ей показалось, что на пороге кто-то есть.

Предчувствие ее не обмануло. На пороге стоял хозяин дома. Еще во дворе он услышал шум на кухне и на всякий случай вооружился. В его руке поблескивал топор, вырванный из колоды для колки дров…

* * *

Простим Машу за то, что события последних десяти минут ее дезорганизовали. Отовсюду лилась вода, слышались непонятные удары, лаяли незнакомые собаки. Для человечьего уха это было бы обычной какофонией, но Мэй выделяла в нем голоса болонок, дворняжек, шотландского сеттера, таксы, понимала, где сука, а где кобель, понимала и смысл этого гавканья: страх и тревога.

Самое же главное, она прекрасно чувствовала Врага. Враг, нарушивший привычный ход вещей, был где-то рядом. Сперва он прошел по лестнице наверх, потом обосновался за потолком, потом опять покинул верхнюю квартиру. В это время лай снизу оказался особенно громким, но Мэй не уходила с занятой боевой позиции, поджидая настоящего врага, который спокойно должен сделать свой последний шаг, так и не осознав, что шаг был последним. Именно поэтому ее в первый миг и не оказалось на пороге квартиры, когда Аня открыла дверь.

В дверном проеме стоял Игорь Дмитриевич. Он был зол, очень зол на недавнее унижение в этой квартире. За те десять минут, пока Сахитов и три украинца затыкали дырку в раковинах, на кухне и в ванной, организуя потоп, он совершил акт мелкого хищения: раздобыл бутыль с домашней клюквенной настойкой и раза три к ней приложился. А так как риэлтер с утра ничего не ел, то немедленно захмелел. Поэтому он, лишь только хохлы отшвырнули соседку со шваброй, первым ворвался в ненавистную квартиру.

— Ну что, девочка, вот я снова здесь. Где же твой защитничек? Кто же меня пустит без трусов гулять по Загородному? — нарочито, как можно подлее ухмыльнулся он и сделал движение вперед, которое столь долго ждала Мэй. Точнее, риэлтер лишь успел поднять левую ногу, чтобы сделать этот шаг…

Что произошло дальше он просто не понял. Возможно, он успел увидеть блеснувший в темном коридоре стальной огонь двух глаз, в обычное время светившихся теплым янтарем, но он не был способен даже попытаться понять, что же это такое. Ни думать, ни смотреть времени не было, в дальнейшем пришлось только ощущать.

Игорь Дмитриевича буквально смело с порога, как таракана, которого с размаху ударили туфлей. Он, пожалуй, пролетел бы метров пять копчиком вперед, если бы за его спиной не стояли остальные налетчики. Произошел целый взрыв охов и мата, на полу образовалась целая куча и вне ее остались только дядька Мыкола и Сахитов.

Один из упавших хлопцев, опомнился почти сразу и попытался пнуть ногой Машу. Та, уже успев прокусить пиджак Игоря Дмитриевича вместе с колыхавшимся под одеждой толстым пузом, и, для верности, неосмотрительно оказавшуюся поблизости руку, мгновенно переключилась на ногу нападавшего. Капкан челюстей очередной раз сомкнулся с усилием полторы тысячи килограмм на квадратный сантиметр, дробя берцовые кости и разрывая плоть. Вопль парня перекрыл все остальные звуки. А Мэй уже атаковала дальше, словно выполняла на курсах ЗКС норматив по защите от группы нападающих.

Аня за одну секунду поняла, что же она натворила. Но страх, не столько за себя, сколько за деда, победил все прочие чувства и она, торопливо отступив в квартиру, захлопнула дверь, после чего вся в ужасе начала вглядываться в глазок.

Между тем, на площадке происходило нечто невообразимое. Дядька Мыкола схватив швабру, брошенную тетей Инной, пытался ударить ей Машу. Более менее целый хлопец уже вскочил на ноги, но не знал, как помочь товарищу, нога которого была раздроблена челюстями. Отдать ротвейлерше свою ногу взамен он не собирался. Игорь Дмитриевич, протрезвевший еще до того момента, когда его коснулась Мэй, поскуливая, рачком отползал в сторону, пытаясь найти здоровой рукой свой дипломат.

Мэй успела перекусить палку швабры раньше, чем Мыкола замахнулся второй раз, после чего чуть было не достала дядькины штаны в районе гульфика. Но дядькино потомство было спасено Сахитовым.

Тимур Алиевич умудрился успеть достать газовый пистолет и с полутора метров выстрелить Маше в морду. Собака взвыла и промахнулась. Это позволило дядьке Мыколе пнуть ее ногой и Мэй отлетела к соседней двери. Хлопец с ревом кинулся за ней, чтобы добить, а дядя Мыкола, прекрасно соображавший, что их постигла неудача, прыгнул к двери, намереваясь выбить ее ударом ноги. И в этот момент в нее вцепились маленькие острые зубы.

Все забыли про тетю Инну. А та, смахивая кровь с разбитого носа, доплелась до своей двери и плача открыла ее. К этому моменту, все двадцать две собаки (беременные суки остались в своих коробках), уже столпились на пороге, повизгивая и покусывая друг друга. Лишь только дверь открылась, они буквально выплеснулись на площадку и рванулись вверх по лестнице, искать обидчиков любимой мамочки.

Искать долго не пришлось. С жуткой руганью дядя Мыкола упал на пол. Ему повезло, так как его сначала атаковали лишь две шавки. За то Игорю Дмитриевичу, попытавшему под шумок улизнуть с поля боя, досталось больше других. Здоровенный кабысдох, с еще до конца выпавшими зубами, впился ему в лодыжку, прокусив сухожилие. Ублюдочный вариант немецкой овчарки ухватил его за левую руку. Рыжий такс по кличке Чубайсик, вгрызся в правую руку на всю пасть, длина которой не многим отличалась от длины вытянутого криволапого туловища. Пудель впился в ляжку, спаниель — в свободную лодыжку, а левретка, визжа от ужаса, сомкнула зубы на гениталиях. Игорь Дмитриевич медленно сползал по ступеням, терзаемый десятком пастей. К чести риэлтера надо заметить, что дипломат он так и не выпустил.

Достигнув площадки, Игорь Дмитриевич смог ухватиться за перила и наконец-то бросив портфель, выпрямился. Теперь собаки кусали его только за ноги и лишь ливретка висела там, где и уцепилась с самого начала.

Сахитову повезло несоизмеримо больше. Ему пришлось сразиться лишь с одной болонкой. Оторвав ее от себя и отшвырнув в направлении эпицентра битвы, он решил, что так как опасность пришла снизу, имеет смысл подняться наверх. Глядя на полурастерзанного Игоря Дмитриевича, он решил, что квартирная эпопея стремительно подходит к концу. Добежав до последнего пролета, Сахитов понял, что чердак всего лишь запломбирован и можно рискнуть. Он вскрыл люк, полез наружу и через несколько секунд уже не слышал, и не видел, то же происходит на лестнице.

А там дядька Мыкола проявил изворотливость. Он разбросал двух шавок, освободив руки, схватил остатки швабры, а так как собачки тети Инны не отличались ни габаритами, ни упитанность, стал их просто разметывать по сторонам. Шестью-семью ударами, он отбросил всех, кроме бульдога по кличке Мэр, который повис на штанине дядьки и болтался на ней, не обращая внимание на удары.

Несколько оправившаяся от выстрела и удара об стену Мэй, убедившись, что из всех нападавших более-менее боеспособным остался лишь один, хотя и тоже покусанный, ощерилась на него. Парень отступил к стене и, опустив руки, прикрыл пах. Собака справедливо расценила эти движения, как намерение сдаться и замерла, охраняя задержанного, не обращая более внимания на занятого борьбой с Мэром дядьку.

В это время тетя Инна, окончательно пришедшая в себя, решила прекратить битву самым простым способом. Она схватила в коридоре две первые попавшиеся миски, стала на пороге и начала в них отчаянно стучать. Для вечно голодных собачек это был сигнал к обеду. Все, включая Мэра и тех, кто продолжал терзать Игоря Дмитриевича, возбужденно лая ринулись в квартиру. Насчитав, что вернулись все двадцать две штуки, тетя Инна захлопнула дверь.

В этот момент Аня высунулась из окна и закричала, даже особенно не разбирая, что за слова вылетают у нее изо рта.

— На помощь! Люди, на помощь! На нашу квартиру напали!

Она бросила взгляд вниз и увидела, что помощь ей уже пришла…

* * *

Регина так и не поняла, успел ли хозяин дома, в котором ее держали пленницей, понять, что она сделала с его женой. Она так и не узнала, думал ли он хоть что-нибудь в этот момент. Хозяин широко размахнулся топором и шагнул вперед.

За один миг ничего придумать было нельзя и Регина действовала инстинктивно. В ее руке сам собой оказалась недавно открытая пластиковая бутылка с «Ферри» и она поняла, что ее лучше не кидать, а действовать по другому. Она сжала обеими руками пластиковую бутыль и жидкость, незаменимая для чистки сковородок и противней вылетела плотной струей, угодив ему прямо в глаза.

Несчастный не видел, куда ему надо бить, но от удара удержаться уже не мог. Он с размаха опустил топор и уже не разглядел, лишь услышал, как лезвие разрубает раковину. Даже если он и не ослеп бы, то уже не смог бы с одной попытки вырвать топор из раструба. Лишенный оружия и зрения, он топтался по комнате, рыча и размахивая руками по сторонам. Регина сжала мокрыми руками скалку, сперва ударила его вниз живота, когда же он согнулся, то нанесла два удара по голове.

Хозяин дома, в котором держали заложницу, медленно свалился на пол, к ногам своей супруги. Теперь на полу образовалась буква «Н».

Регина оглянулась по сторонам, затем выбежала с кухни, закрыв дверь за собой. На улице накрапывал мелкий дождик и она около минуты топталась в коридоре, ища какой-нибудь зонт. Заодно, она взяла в кармане одной из курток мелочь: на автобус или электричку.

Неподалеку, на лужайке, девочка в куртке с капюшоном наблюдала за пасущейся козой. Девочка с интересом прислушивалась к звукам, доносившемся из соседнего дома. Регине хватило сил, чтобы ласково поговорить с ребенком, узнать, как ее зовут, как зовут козу и как быстрее пройти на станцию.

* * *

Нертов в три прыжка оказался возле подъезда и распахнул дверь. На него буквально вывалился окровавленный Игорь Дмитриевич. Пиджак риэлтера был разорван в клочья, брюк не было видно вообще, трусы еле держались и упали на пороге. Левая, окровавленная рука висела как плеть. В правой руке он держал прокушенный дипломат.

Оторопевший Алексей посторонился. Риэлтер, глядя куда-то сквозь него, вышел из подъезда и тихо, по-собачьи поскуливая, поплелся, шатаясь, по Загородному. С третьего этажа послышался шум и Нертов рванул наверх.

Уже на лестничной площадке он обнаружил троих незнакомцев, чем-то похожих друг на друга. Одного из них, правда, можно было не принимать в расчет, так как он скрючился на ступеньке и ничем не занимался, только убаюкивал свою неестественно вывернутую окровавленную ногу. Другой, это был Гриць, в позе футболиста, участвующего в футбольной «стенке», испуганно моргал под надзором Мэй

Но Нертова больше всего интересовал самый мощный противник, подбиравшийся сзади к собаке. Он явно почти не пострадал и, заметив Алексея, сразу же двинулся к нему, очевидно догадавшись о намерениях Юриста.

— Ну, держись, клятый москаль!

Нертов почему-то был уверен, что этот брутальный дядя с роскошными усами, предпочтет боксерский вариант и непозволительно расслабился, но тот внезапно прыгнул, как балетный танцор, и выкинул вперед ногу.

Алексей умудрился частично сблокировать удар, но вынужден был отступить назад, к стене — нога все-таки попала ему в грудь.

К счастью для Нертова (а может, для себя), противник не пошел на немедленное добивание. Дядька Мыкола победно долбанул себя кулаком в грудь, гаркнул какую-то украинскую здравицу. Затем он присел и свистнув, начал приближаться к Нертову вприсядку, как настоящий плясун. Его правая нога буквально стригла пространство, но на уровне не выше поясницы.

Плясун уже вышел на ударную дистанцию, когда Алексей прыгнул как можно выше (благо, лестничная площадка позволяла) и сверху влепил каблуком в выбритую голову. Главарь удивленно охнул и растянулся на холодном камне.

Лишь только ноги Нертова коснулись поверхности, как ему пришлось блокировать удар Гриця. Хлопец, то ли забыв о Мэй, то ли из чувства долга, решил пособить дядьке. Но второго замаха не получилось: еще до того, как Алексей успел впечатать ему кулак в солнечное сплетение и добивающий, в голову, Гриць взвыл от боли. Маша, более-менее пришедшая в себя, нашла силы ввязаться в схватку. Она вцепилась в оказавшуюся ближе верхнюю часть ляжки Гриця. Этого хватило, чтобы тот на секунду забыл о Нертове. Нертов же о нем не забыл. Двух коротких ударов было достаточно и хлопец уютно растянулся рядом со своим главарем.

Алексей велел собаке прекратить отжирать кусок от задницы Грица и подошел к третьму хлопцу. Тот в ужасе заслонился окровавленной рукой.

— Простите, шановнiй пан, — забормотал тот со страха, — тильки не убивайте, товарищ. Я уже даже трошки ноги не чую…

Нертов не мог удержаться от эксперимента и носком своей ноги слегка тронул стопу бедняги. Тот буквально захлебнулся криком и упал лицом на ступеньки. Даже Мэй, виновница этого несчастья, посмотрела на него с видимым сочувствием.

«А теперь еще и с милицией разбираться», — с огорчением подумал Нертов, приближаясь к аниной двери. Когда он и ковыляющая Маша приблизились, дверь открылась им навстречу. На пороге стояла Аня с заплаканным, но счастливым лицом. «Прости меня, пожалуйста, прости, если можешь»… — Воскликнула она, прижимая, к груди Мэй Квин Лаки Стар о’Кэнел. Собака жалобно заскулила и лизнула девушку.

— Все вы бабы друг за дружку, — устало вздохнул Нертов, закрывая за собой дверь…

* * *

Сахитов медленно шел по улице. Он был грязен, пьян и счастлив.

Тимур Алиевич собрал на себя почти всю пыль, копившуюся годами на чердаке, пока не вскрыл изнутри другой люк и спустился во двор по черной лестнице. На улице капал мелкий дождик и он решил укрыться в ближайшем кафе. Предчувствие его не обмануло: прихлебывая пиво и глядя на улицу, Сахитов увидел немало интересного.

Сперва рядом остановилась «Скорая» в которую затащили окровавленного молодого человека, с голыми израненными ногами и дипломатам в руках. Перед этим санитары, не раз имевшие дело с сумасшедшими, смогли вытащить у него из рук портфель.

Потом к подъезду подъехала милицейская машина и еще одна «Скорая». Милиция и медики вошли в подъезд одновременно. Все еще шатающегося дядьку Мыколу и Гриця вывели в наручниках, третьего хлопца вынесли на носилках. Дверцы закрылись и машины умчались.

Сахитов от радости выпил кружку пива, заказал еще одну, тоже выдул и вышел на улицу. Похоже, проблема решилась сама собой. Гости с братской Украины имеют шанс сесть и надолго. Теперь узнать бы, в какую больницу доставят хлопца и выведать у него, где находится жена…

Вот и дом, до подъезда десять шагов. И тут Сахитов увидел собственную супругу. Смотрел на нее он не больше секунду, а Регина уже висела у нее на шее.

— Милый мой, я на свободе. У меня все в порядке. Давай завтра уедем отсюда куда-нибудь.

— Давай, давай, миленькая, — шептал Сахитов, гладя жену. — Все в порядке. Деньги у нас есть. Впрочем, разве это главное? Нам хватит. Я понял, нельзя тратить жизнь на разные пустяки. Это нам подарок. Мы будем жить по новому.

Ни Сахитов, ни Регина не видели дядьку бомжеватого вида, который уже часа два валялся на скамейке, не обращая внимание на дождик. Они не видели и того, как бомж медленно вынимает из-за пазухи руку в перчатке в которой зажат ПМ. Он поднял руку и раздались два выстрела. Когда стреляешь с пяти шагов и дуло направлено прямо в затылок, каждый выстрел является контрольным.

Регина еще не успела осознать, почему тело мужа в ее руках внезапно обмякло и пошло к земле, утягивая ее за собой. За то, сквозь залепившую ее лицо пелену мозгов и крови, она, словно во сне видела, как бомж швыряет пистолет на землю, одним движением сбрасывает с себя нищенские лохмотья, под которыми оказался спортивный костюм, перепрыгивает скамейку и убегает в вечерний дождливый полумрак.

Глава 3. Конец предателя по любви

— И запомните, — в голосе начальника отдела уголовного розыска — ОУР звучал металл, — руководство отымело меня по полной программе, так что, по логике вещей, я всех вас теперь иметь должен. От нас требуют немедленно активизировать работу по расследованию этого убийства. Московская пресса, вон, опять начала клеить на наш город ярлык «криминальной столицы»…

— Можно подумать, что это у нас, а не в первопрестольной по две «заказухи» в день, — не сдержавшись вставил Касьяненко, — а руководству, неужто, не известно, что на «земле» делается?

— Старшим в ж… не заглядывают, — нравоучительно изрек начальник ОУР, — что некоторым операм, даже прослужившим без году неделю следовало бы знать.

Но Дима уже закусил удила и бесстрашно вступил в пререкания с руководством.

— Правильно, — начал понемногу «заводиться» оперативник, — мы всегда молчим, будто бессловесная скотина. А нас тем временем, извините, трахают во все дырки и еще, чуть ли не благодарить заставляют: «Спасибо, что изволили вые…ть, Ваше благородие». Не наш ли это зам. министра распинался накануне последних выборов, что мол в городе с приходом к власти нынешнего губернатора произошла серия тяжких убийств? Но неужели ментовскому генералу, как профессионалу, неизвестно, что подобных преступлений гораздо больше происходит в той же Москве и в ряде других регионов России? Или, может, это именно губернатор Петербурга виноват в том, что взрывали московские, буденновские, буйнакские дома? В том, что посреди столицы России убивают известных журналистов, банкиров, политиков? А может, именно губернатор города с завидной периодичностью сменил за последние годы только одних начальников ГУВД — пять человек?..

Начальник ОУР с любопытством смотрел на молодого оперативника, словно раздумывая, на сколько еще хватит у того запала. А Дима, тем временем, понимая, что отступать некуда, отчаянно продолжал клеймить руководство.

— Вон, по генеральским словам получается, что в немалой степени росту криминала (именно в Петербурге-!) способствовали местные власти. Но неужто он забыл основы криминологии? Неужели заместителю министра неизвестно, что рост преступность — нормальная (!) реакция общества на всякую хрень, в нем происходящую? Что ее рост обусловлен, в первую очередь, негативными социальными, экономическими и политическими процессами, проходящими в обществе в целом? Что заявлять о борьбе с преступностью — идиотизм? — Точно с таким же успехом можно воевать с другими общественными явлениями вроде политики или экономики. А эти, великие, туда же: генерал развоевался, утверждает, что именно в Петербурге за последние три года возросло количество преступлений. Что, никто не знает — это откровенное вранье? Не в Питере, а во всей России, которая, как недавно признала та же коллегия МВД, по числу умышленных убийств вышла в мировые лидеры! И проблема эта возникла не вчера, а как минимум, в последние десять лет рыночных реформ с их неизменными спутниками — инфляцией, спадом производства, развалом правоохранительной системы, постоянными сменами руководства всех рангов. Что, зам. министра МВД, не знакома статистика нашего же министерства о состоянии преступности? А помните, как зам. начальника ГУУР МВД Баев еще в 1998 году вещал, что за последние пять лет только число зарегистрированных умышленных убийств и покушений по стране возросло с 23 до 24 тысяч (а в 1999 году достигло 30 тысяч)?..

Начальник уголовного розыска сидел чуть прикрыв глаза, будто задремал, а оперативник продолжал горячиться.

Генерал говорит, мол, исполнительная власть Питера виновата в росте правонарушений. Да, после августовского кризиса 1998 года у нас возросло число краж и грабежей. Но, разве рост этих преступлений характерен не для отдельного субъекта федерации, а для страны в целом, с трудом пережившей последствия августовского финансового кризиса? Или начальству неизвестно, что количество таких тяжких преступлений, как убийство только в прошлом году у нас в городе удалось сократить более, чем на одиннадцать процентов? А московский «папик» с легкостью утверждает, что «нет необходимости глубоко анализировать все тенденции в экономике и социальной сфере. Мы (он лично, что ли — ?!) должны однозначно сказать, что на протяжении трех последних лет обстановка у нас ухудшилась и эта тенденция до настоящего времени не преодолена». Неужели замминистра никогда не задумывался, почему наука криминология считает именно экономические и социальные тенденции основными факторами, влияющими на состояние преступности, причем, не только в отдельно взятом регионе?..

Начальник ОУР, прослужив на «земле» более двух десятков лет, мог, конечно возразить своему подчиненному, что предвыборные взгляды одного милицейского генерала еще не означают мнения всего министерства. Старый сыщик прекрасно помнил и выступление другого руководителя, врио министра Н. Г. Соколова, который, отвечая в январе на обращение губернатора Петербурга, подчеркнул, что «преступность, как сложное общественное явление, зависит… от множества факторов, в первую очередь — социально-экономического и политического характера». Но тогда было другое время: до выборов городского главы оставалось еще более трех месяцев и, судя по всему, команды «фас!», чтобы затравить претендента на губернаторский пост, еще не последовало.

Начальнику ОУР было прекрасно известно, что не Петербург, а Россия в целом вышла в мировые лидеры по количеству тяжких преступлений. И врал милицейский генерал в «Коммерсанте», утверждая, что тенденция роста преступлений в Петербурге не преодолена. В прошлом году в городе сократилось число тяжких преступлений, совершенных с применением огнестрельного оружия; в отличие от всей России, где темпы прироста убийств за два месяца этого года составили плюс четыре процента, в Петербурге этот показатель снизился на шесть процентов. И, если темпы прироста всех преступлений по стране составляют около тех же четырех процентов, то в «криминальной столице» они снижены на двенадцать процентов…

— А замминистра упрекает городские власти в бессилии, — гнул свою линию Касьяненко, — но не лучше ли было напомнить читателям о реакции министерства на обращение туда губернатора города? Там ведь ставился вопрос о необходимости усиления активности МВД… И какие же меры были приняты Москвой в связи с обращением городских властей? — Оказывается, «…работа по раскрытию и расследованию преступлений, указанных в Вашем обращении, осуществляется совместными усилиями правоохранительных органов в рамках действующего законодательства… МВД России во взаимодействии с Генеральной прокуратурой Российской Федерации в пределах своей компетенции осуществляют по расследуемым делам постоянный контроль за проведением оперативно-розыскных мероприятий…». Не так ли отчитывались на пресловутых партхозактивах? Конкретнее некуда! Много нам помогли? Только пинают постоянно. Генерал, блин, оказывается, лично сталкивается «с прямым преступным деянием» руководителей городской администрации, а роль Яковлева в этом, дескать, выяснит следствие. У нас, что отменили презумпцию невиновности? Или прикажете работать по образцу тридцать седьмого года? Фиг вам, я лично без работы не останусь. Лучше на «гражданку» уйду…

Дальше слушать молодого сотрудника у его руководителя не осталось ни сил, ни желания. Поэтому начальник ОУР бесцеремонно прервал оратора, заявив, что завтра тот может катиться хоть в ГИБДД, хоть в рэкетиры, если работать не желает, а сегодня пойдет раскрывать «глухаря».

— И запомните, мне не нужны очередные отписки про эту, как ее, Софью Сергеевну. У меня, в отличие от некоторых сопливых оперов, выслуга на носу. Запомни, студент, п…еть — не мешки ворочать. Рот закрыл — рабочее место убрано. Лучше научись преступления раскрывать. А я на пенсию желаю уйти по-человечески…

Касьяненко, выслушав несколько довольно противоречивых оценок коллег по поводу своего выступления, добрался до кабинета. Там сел на обшарпанный диванчик и уставился пустыми глазами в давно немытое окно, размышляя, что бы еще можно было сделать, дабы доказать, что он способен не только болтать. В этот момент Диме в голову пришла очень простая мысль, суть которой сводилась к следующему: его знакомый Алексей Нертов не случайно оказался у дома погибшей и, тем более, не случайно интересовался ходом расследования. Оснований подозревать юриста в причастности к преступлению у оперативника не было, а из этого следовало, что Нертов по неким причинам занимался параллельным расследованием и, значит, мог подкинуть какую-нибудь информацию.

Рассудив таким образом, Дима начал набирать номер нертовской трубки, чтобы срочно договориться о встрече…

* * *

Вчерашний вечер Юрист провел в гостях у Ани. До этого он, как собирался, пытался до конца отработать версию о причастности к убийству Софьи Сергеевны Игорька — «голубого друга» верного Марата. И, хотя Алексею удалось собрать некоторую весьма любопытную информацию, но она только запутала дело: оказалось, что в адресе, куда после визита к раненному отправился «голубой», незаметно сопровождаемый Димой Касьяненко, жил еще один гей. Причем, на сколько смог заметить Нертов, осматривая из окна соседнего дома в бинокль квартиру этого деятеля, приметы парня и его одежда мало чем отличались от тех, которые были у «голубого» друга.

Небезынтересной оказалась и информация, которой с Алексеем охотно поделилась старушка, в квартире которой юрист оказывал первую помощь раненному Марату. Словоохотливая женщина, к которой еще раз зашел Нертов, очередной раз поохав о временах и наравах, сообщила, что некоторое время назад видела на лестнице Марата. Причем, не одного, а в компании с «худосочным» парнем в голубых вылинявших джинсах. Эти приметы, как отметил про себя Алексей, одинаково подходили и «голубому» другу Марата, и его знакомому, квартиру которого «вычислил» Касьяненко. С помощью сыщиков из конторы Арчи, умудрившихся оперативно связаться с местным участковым, удалось выяснить, что ко всем прочим грехам, хозяин квартиры является наркоманом. Алексей решил доработать версию до конца. Только сначала следовало обдумать, каким образом.

Время уже было позднее и, рассудив, что утро будет мудренее, Нертов отправился в гости к Ане. Предлог для этого был найден самый уважительный — обещание вернуть ее дедушке журналы с детективными задачками. Правда, визит затянулся надолго, но впоследствии Алексей об этом не жалел. Все началось с того, что в беседе с Николаем Григорьевичем гость возразил ему, что предательство и любовь, как гений и злодейство — вещи не совместные. Старый чекист заметил: «Или вы не знаете жизни, или, что более вероятно, лукавите, чтобы произвести благоприятное впечатление на Анечку (Нертов смутился, так как последнее предположение было явно не лишено оснований). Впрочем, это, думаю, не столь важно. Послушайте-ка лучше одну историю, которая, думаю, развеет ваши иллюзии.

Алексей, естественно, проявил самый искренний интерес к предстоящему рассказу, тем более, это давало повод задержаться в гостях. А старый чекист, как-то загадочно усмехнувшись, начал говорить.

«Эта история произошла в конце пятидесятых годов. У меня до сих пор перед глазами то постановление о возбуждении уголовного дела: «…Артамонов Николай Федорович, 1926 г.р., урож. г. Ленинграда, находясь на выполнении специального задания в порту Гдыня (Польская Народная Республика), 7 июня 1959 года изменил Родине и на корабельном катере бежал в Швецию…». Впрочем, начать надо, пожалуй, с «американской шпионки».

…Ах, как играла музыка на банкете в Польском городке Гдыня по случаю начала учебы в октябре 1958 года! Морские офицеры дружественных стран приглашали на вальс дам… Именно на этом вечере капитан третьего ранга Николай Артамонов, командир миноносца «Сокрушительный», познакомился с полькой Эвой Гура. Двадцатилетняя студентка Медицинской академии знала английский, немецкий, итальянский языки, неплохо говорила по-русски и проблем в общении не было…

Вскоре после Нового года жена Артамонова удивится: он стал танцевать намного лучше, чем раньше. Тогда один из старших офицеров заметил: да, Эва — хорошая учительница. И тут же «рассеял» недоумение женщины, спросившей, кто это: «Американская шпионка» (Ха-ха!). Вскоре жена Артамонова вернулась в Ленинград и больше о Эве ничего не слышала до тех пор, пока ее не вызвали на допрос. А «американская шпионка» продолжала тайком встречаться с советским военным моряком…

Секретами ВМФ и сейчас интересуются «любители экологии» из ЦРУ, МИ-6 или, на худой конец «Белунны». В конце пятидесятых тоже предпринимались меры к сохранению военной тайны. Так, морским офицерам запрещалось сходить на берег в одиночку, а к 24–00 часам они обязаны были вернуться на корабль. Даже в кино приходилось идти с товарищем — «за компанию». Правда, по словам одного из сослуживцев Артамонова, «при этом большинство офицеров в Гдыне занимались реализацией польских злот, которые нам выплачивали в больших суммах и покупали на них различные вещи». Но Артамонова тряпки не интересовали. Он предпочитал кино. Там всегда рядом оказывалась Эва, а после его приходилось подолгу ждать его у борта катера, отправляющегося к миноносцу — командир куда-то исчезал с полькой.

Однажды Артамонов договорится с начальством, которое разрешило на выходные съездить в Варшаву. Офицер, спутник Артамонова, позднее расскажет, что уже в поезде к ним подсела Эва. До самого возвращения к месту службы молодые люди были вместе: жили в одном номере в гостинице, ходили в театр… «Мы с товарищами… говорили между собой о встречах Артамонова с Эвой и пришли к выводу, что это его личное дело, хотя и осуждали такое поведение, так как знали, что он женат и у него есть сын». А жена капитана третьего ранга только знала, что «он очень любил свой корабль и службу»…».

— Ты говоришь, — обратился к Нертову старик, — что служил в военной прокуратуре, — значит должен иметь понятие об офицерской чести. Да и о порядочности некоторых начальников тоже…

Алексей молча кивнул. Чего-чего, а уж разных офицеров он повидал предостаточно…

«Так вот, старшие офицеры — начальники Артамонова, — продолжал Николай Григорьевич, — на следствии оценили его поведение совсем иначе: «Артамонова захвалили… не рассмотрели элементов авантюризма и очковтирательства, лживости и демагогии, стремления к неограниченной власти и карьеризма, барства и самодурства…» (это — начальник штаба, каперанг Аладьин); «По характеру высокомерен, проявлял грубость к подчиненным и нетактичное поведение к отдельным начальникам…» (командир войсковой части, каперанг Гладков).

Упрекали Артамонова и за то, что он якобы после бегства умудрился продать казенный катер шведам за две с половиной тысячи долларов. Но катер шведы вернули Балтфлоту…

Удивительно, как быстро прозрели отцы-командиры! А ведь раньше Артамонова четырежды награждали медалями, всего за месяц до бегства он, благодаря блестящей аттестации («Делу КПСС и Советскому правительству предан») был зачислен в Военно-морскую академию!

Кстати, именно Гладков неоднократно милостиво разрешал Артамонову пользоваться корабельным катером для личных поездок на рыбалку: 7 июня 1959 года в очередной раз «Артамонов обратился ко мне с просьбой взять катер прокатиться (! — авт.). Я ему разрешил, но предупредил, чтобы он… вернулся на корабль до темноты… Затем я его спросил, куда он хочет пройтись…» На этом Гладков успокоился. Даже когда каперангу в 16 часов следующего дня доложили, что миноносец «вышел в рейд без командира… я первоначально полагал, что Артамонов опоздал к выходу корабля… О невозвращении Артамонова… я донес командованию флотом 9 июня с.г. в 17 часов, считая Артамонова уехавшим в Познань»…

Воистину военное разгильдяйство безгранично! Более двух суток от исчезнувшего офицера ни слуху, ни духу, а его считают то-ли отдыхающим, то ли опаздавшим, то ли (непонятно почему) уехавшим в другой город… «Честь имею» — смогут ли с чистым сердцем сказать эти слова начальники беглеца?…

А что касается Артамонова, — продолжал рассказ старик, — капитан просто нашел способ для общения с любимой женщиной. Брал катер с мотористом, выходил в море «на рыбалку», затем — швартовка у берега, подальше от посторонних глаз и вот уже на борту прекрасная полька, глаза которой заставляют забыть и о жене, и о службе, и о чести морского офицера.

Так же было и вечером 7 июня. К побегу Артамонов готовился загодя: он изучил карты южного берега Балтики, метеосводку, велел оборудовать катер запасными емкостями для топлива и полностью залить их горючим, взял запасной компас, чемодан с провизией и отправился на «рыбалку».

Как потом расскажет моторист, старшина первой статьи Илья Попов, по приказу командира управлявший катером, «через некоторое время после выхода в море Артамонов велел пришвартоваться у берега… минут через тридцать он вернулся на борт с девушкой…». Артамонов сказал, что компас якобы работает неправильно и изменил курс. Когда стемнело офицер сам встал к штурвалу, отправив Попова в каюту отдохнуть.

Во второй половине следующего дня берега все еще не было видно и Илья хотел повернуть назад, но услышал: «Не говорите глупостей». Затем командир велел мотористу спустить военно-морской вымпел и переодеться в гражданскую одежду. Когда наконец-то катер причалил к берегу, Артамонов и Эва пошли в ближайший дом, отметив успешное окончание путешествия бутылкой коньяка, распитой тут же с местными жителями.

Илья подумал, что их занесло в Германию. «Дейч»? — спросил он у какого-то мужчины. «Свенско»,- услышал в ответ. Действительно, «рыбалка» окончилась на острове Эланд, в Швеции. Ближайший населенный пункт — город Кальмара»…

* * *

Рассудив, что Нертов по неким причинам занимался параллельным расследованием и, значит, мог подкинуть какую-нибудь информацию, Касьяненко набрал номер трубки юриста, чтобы срочно договориться о встрече. Тот, на удивление быстро, согласился. Уже через полчаса Дима был в районе Сенной площади, в конторе Алексея.

Юридическая фирма укрылась во дворике узкого переулка, ведущего к каналу Грибоедова, где и произошло убийство, не дававшее покоя оперативнику. Мощные металлические двери, отделанные снаружи деревом; ажурные решетки; предупредительный секретарь, в безукоризненном темном костюме и в белоснежной рубашке, больше напоминающий охранника какого-нибудь президента; неприметные для посетителей глазки видеокамер, контролирующие помещения и подходы к ним; плотные шторы на окнах… Дима, впервые посетивший фирму своего знакомого, отметил, что тот обставил свою работу весьма обстоятельно.

Секретарь, проверив документы гостя, коротко сообщил: «Проходите, вас ждут» и указал рукой на дверь в конце коридора.

Дима вошел в кабинет, когда его хозяин сидел и задумчиво щелкал кнопкой фонаря на длинной ручке. Примерно такой же фонарь, брошенный убийцей в проходном дворе дома, где погибла Софья Сергеевна, Касьяненко принял за гранату.

Войдя, оперативник сразу же принялся излагать Нертову свою версию о причастности Юриста к расследованию дела и потребовал, чтобы тот немедленно поделился имеющейся информацией. Но пока Дима горячился, хозяин кабинета продолжал только задумчиво включать — выключать фонарь. Потом вдруг он быстро вскочил со своего места, выключил свет в комнате и, направив ослепительно яркий луч прямо в лицо гостя, портебовал:

— Быстро говори, во что я одет! Какого цвета у меня куртка? Сколько мне лет?..

Оперативник в первый миг опешил от столь бурного натиска, но вдруг перед его глазами так же ярко, как свет фонаря вспыхнула картина недавнего преступления. Спина убегающего худосочного убийцы в голубых вылинявших джинсах… Полутемная лестница, поднимаясь по которой Дима, оступившись, чуть не подвернул ногу… Скрючившийся в коридоре квартиры соседки Марат, лепетавший о темно-синей (не серой, какую Касьяненко видел на худосочном убийце) куртке с маленьким (!) ярлыком «Hi-Tec», о плотном телосложении и небольшом шраме над верхней губой нападавшего… Тот же Марат, уточнивший в больнице размеры этого шрама…

— …Говори, во что я сейчас одет?! — Нертов бросил фонарь и включил свет в комнате, — Ты понял? Ты все понял? Он же всех как котят сделал!.. Пошли!..

Юрист с оперативником вместе покинули кабинет.

Пока Алексей вел машину Дима, на всякий случай переспросил, кто и что должен был понять. На что Нертов лишь бросил: «когда тебе в рожу всякие идиоты фонарь суют — ни черта не видно. Ни-чер-та! А при выстреле в упор промахнуться крайне сложно даже на темной лестнице!». Потом, вдруг улыбнувшись, он заметил, что иногда бывает не грех почитать что-нибудь кроме Уголовного кодекса, например, детективные задачки.

Дима так и не понял, что хотел сказать этим юрист, так как в это время машина остановилась у въезда в больницу.

— Мне перед твоим приходом отзвонились люди, сказали, что он сейчас у Маратика, — сказал Нертов и, заметив недоумение Димы, добавил, — я имею в виду этого Игорька — «голубого друга», у которого железное алиби. Послушай, давай, я возьму его сейчас, на выходе и отработаю. Сам он не убивал, скорее это — их третий бой-френд, но знать что-то должен. Даже если Марат в чем замешан (а я в этом не сомневаюсь!), любовный треугольник, думаю, никого из троицы не устраивает. Значит, этот Игорек должен сдать соперника. А не получится — тогда ворвешься ко мне в офис и «повяжешь» всех за компанию. На допросе я скажу, что опознал «голубого», случайно встретив на улице. А дальше, на основании моих показаний и дополнительного допроса старушки — соседки парень попадет в «клетку», где его точно доработают опера из «убойного».

Касьяненко попытался было заметить, что он и сам может задержать подозреваемого. На это Алексей возразил, заметив, что без его, нертовской, помощи, «привязать» парня к делу будет сложнее.

— Кроме того, — добавил юрист, пытаясь убедить приятеля в своей правоте, — мне тоже некоторая информация нужна. И именно сейчас… Слушай, я обещаю, что дам тебе классную видеозапись нашей беседы. Со звуком… Можешь даже сам тихонечко посидеть в соседней комнате, пока разговаривать будем… Но у меня опыта больше и я легче «расколю» этого педика. А если ты сразу оттащишь его в РУВД — налетит толпа начальства… Ну, соглашайся же…

Неизвестно, как бы поступил оперативник, если бы с утра не услышал обидное руководящее: «Послушай, студент, п…еть (то есть, болтать, значит) — не мешки ворочать». Но сейчас он вышел из машины, бросив на прощание, что поймает такси и поедет за Нертовым следом, когда тот возьмет «голубого». Когда же Алексей, поспешно согласившись, протянул было Диме деньги, тот только обиженно хлопнул дверью «ауди».

* * *

Поджидая выхода «голубого друга» Алексей невольно вернулся ко вчерашнему монологу дедушки Ани, детективные задачки которого помогли найти недостающее звено в цепочке нынешних подозрений.

«Неужели и правда причина убийства — любовный треугольник? — размышлял Нертов. — Гей «А» приревновал Маратика к его патронессе или к гею «Б»? Или обоим дружкам помешала руководительница фонда в их любви? А Марата этого просто пожалели, как Тобиас Мендерникель из рассказа Клауса Манна — собачку»?

Вчерашний рассказ старого чекиста тоже был о любви и измене, предательстве «по любви».

«…Старшина подумал, что катер занесло в Германию. «Дейч»? — спросил он у какого-то мужчины. «Свенско»,- услышал в ответ. Действительно, «рыбалка» окончилась на острове Эланд, в Швеции. Ближайший населенный пункт — город Кальмара.

Именно в Кальмаре Попова и Артамонова по одиночке впервые допросили в полиции. У старшины постоянно спрашивали, какое спецзадание они выполняют в Польше, о составе группы кораблей, их номерах, вооружении, фамилиях командиров и прочие «невинные» вопросы. Примерно на такие же отвечал норвежской «Белунне» каперанг Никитиным, впоследствии благополучно оправданный судом. Но, в отличие от нынешнего «любителя экологии», в ответ на любые вопросы Илья требовал лишь немедленной встречи с советским послом и со своим командиром.

«Основное время допросов было потрачено на то, чтобы убедить меня остаться в Швеции»,- будет вспоминать Попов. От политического убежища, предложенного в обмен на задушевную беседу, Илья отказался. Попытки склонить Попова к предательству не удались, интерес к старшине был потерян и он был передан сотрудникам посольства СССР.

А вот интерес в Артамонову не ослабевал. Шведская пресса вовсю комментировала историю с военным катером: «МИД Швеции берет под защиту перебежчика, — вещала газета «Стокгольмс-Тиднинген»,-…полиция по-прежнему считает, что роман между русским офицером и его юной польской невестой заставил бежать их в западную страну… Артамонов ясно повторяет мотив бегства: ему как офицеру было запрещено жениться на женщине иностранного происхождения».

«Свенска Дагбладет» отметила, что «как русский офицер, так и полька холосты». «Любовь… привела их к побегу из Гдыни, — вторила «Дангес Нюхетер»,- оба еще ничего не знают о своем будущем, но, кажется, выглядят очень счастливыми из-за близости друг к другу… Единственным мотивом к побегу явилась любовь». Писалось и о том, что влюбленные бежали якобы имея немного рублей, в пересчете не более, чем на десять долларов (мол, с милым рай и в шалаше).

Правда, позднее пресса заговорила иначе. Агентство Франс Пресс по Стокгольмскому радио заявило, что беглецы «имеют при себе большую сумму в долларах». Одной любви оказалось маловато: «Старший офицер попросил у Шведской полиции права на политическое убежище… в связи с имевшими место разногласиями с начальником в Польше, — передало по радио агентство ДПА (неужели речь шла о разногласиях Артамонова с командованием, давшим ему блестящую аттестацию для поступления в Академию, благословившим «халявную» рыбалку и незадолго до бегства вручившем беглецу очередную медаль-?!).

Упомянутая «Стокгольмс Тиднинген», заметила, что «в причине бегства лежат и другие обстоятельства», поведала о неких трудностях в карьере Артамонова (наверное имелось в виду назначение молодого офицера на престижную должность командира миноносца и поступление в Академию-!), о политическом изменении курса СССР. Эта же газета в следующем выпуске начала писать о стремлении советского офицера «жить в свободном мире». А журнал «Фолкет бильд» процитировал «нового» Артамонова: «Визит флота в Копенгаген побудил у меня желание жить в демократической стране. Я сбежал бы и во время этого визита, но в последний момент решил остаться. После возвращения домой я планировал побег более основательно и избрал Швецию вместо Дании»…

Вот как! Оказывается все дело было не в любви к прекрасной польке. Так, подвернулась девушка под руку. Главное — любовь к демократии. Измена тоже — «по любви». И политическое убежище Артамонову было предоставлено…

В конце 1959 года Военный трибунал Балтийского флота по-своему оценил «любовь» Артамонова. За измену Родине его приговорили «подвергнуть высшей мере уголовного наказания — расстрелу с конфискацией имущества»; лишить воинского звания и ходатайствовать перед Президиумом Верховного Совета СССР о лишении медалей.

Правда, решение трибунала выносилось заочно, так что Артамонова не расстреляли. Его дальнейшая судьба долгие годы была нам неизвестна.

Вот и все. Вся любовь»…

— А что было дальше? — Поинтересовался Алексей у старика. — Вы сказали «была»…

* * *

— Вы просто не понимаете, — сидящий перед Нертовым «голубой друг» Марата — Игорек очередной раз начал от волнения сгибать суставы пальцев так, что они хрустели, — вы не понимаете, насколько страшен Семен. Он только пытался убедить Марата, что любит его, а сам все время старался что-нибудь получить взамен… И нас постоянно пытался поссорить. Но это же предательство, как вы не понимаете!.. Мне кажется… нет, я в этом твердо уверен: Марат боялся Семена. Это же настоящий наркоман, а у них, сами знаете, мафия…

Послушай, Игорь, — Нертов старался говорить как можно спокойнее, чтобы не разорвалась та тоненькая ниточка доверительности, которой так трудно бывает притянуть к себе собеседника, — а почему ты все-таки уверен, что нападение подстроил именно Семен?..

«Голубой друг» недоуменно взглянул на юриста, удивляясь, как тот не понимает столь элементарных вещей.

— Так Марат мне сам об этом рассказывал. Когда я первый раз в больницу к нему приходил. Я еще тогда хотел милиционера дождаться, который сразу же следом за мной там появился, а потом побоялся, что мне не поверят и Марата арестуют.

Нертов про себя хмыкнул, сообразив, что этим самым «милиционером» был ни кто иной, как сидящий в соседнем кабинете Дима Касьяненко, которому, видно, служба на столько пошла впрок, что даже неискушенный в криминальных делах «голубой друг» чуть ли не на лбу надпись читает: «мент». Но, отметив это обстоятельство, юрист счел за благо промолчать.

Судя по рассказу Игорька, новый бой-френд Марата уже давно подбивал ограбить «богатенькую старушку», каковой считал Софью Сергеевну. При этом Семен якобы уверял, что не причинит ей никакого вреда, а только покажет муляж пистолета. Марат же, хотя долго отказывался, но боялся потерять свою новую любовь.

Потом, вдруг посмотрев на собеседника, «голубой друг» неожиданно замялся и, будто решившись сказать что-то важное, махнул рукой: «Извините, я не совсем точно сказал, но я не хочу врать… Впервые это было примерно за месяц до покушения… Я тогда был с Маратиком у меня дома… А потом пришел Семен, но я не знал… Я… Я… Ну, в общем, долго мылся в ванной и не слушал потому звонка, а когда вышел, то Семен уже… они уже лежали с Маратом в нашей комнате… Я услышал обрывок разговора, но никому ничего не сказал, потому, что… ну, ведь Марат мне изменил… Я тогда хотел даже выгнать его, но не смог… Вам это трудно понять, но я ведь люблю его… В общем, мы поссорились, мальчики ушли, а я остался один… А в больнице я напомнил Марату про тот вечер»…

— Только Марат все равно не хотел никого грабить и убивать, — вдруг спохватился «голубой друг», — он мне, правда, сам говорил об этом в больнице…

Нертов неопределенно кивнул, что собеседник, продолжая рассказ, расценил как согласие.

Игорек считал, что Семен случайно узнал о предполагаемом времени возвращения в Петербург президентши благотворительного фонда и, улучив момент напал на нее. Только пистолет оказался настоящим.

Нертов также счел разумным не комментировать данное заявление: никто посторонний не мог знать, что Софья Семеновна пойдет сразу после командировки именно к себе домой, а не в офис, чтобы там положить деньги в сейф. «Никто не знал, — думал юрист, — кроме самой погибшей и ее помощника. Надо будет уточнить у Касьяненко, догадались ли оперативники получить в телефонной кампании распечатку звонков с трубы этого Марата, касающуюся времени, непосредственно предшествующему покушению».

Дело, по версии Нертова, выглядело достаточно банальным: помощник решил обобрать собственную патронессу, нос у которой, судя по всему, был в пуху. Не имело значение, от кого исходила инициатива хищения — пусть с этим разбирается следствие — главное, Марат дал знать сообщнику о времени и месте, где следует напасть. Да, наверное, уговор был, что все останутся живы — это обеспечило бы мальчику практически стопроцентное алиби: Софья Сергеевна на каждом перекрестке бы впоследствии рассказывала, как верный помощник бесстрашно бросился прикрывать ее своим телом. Но чемодан с деньгами под угрозой оружия все равно должен был бы перекочевать в руки преступника.

— Дальше, — рассуждал про себя юрист, — все еще проще, как говорится — эксцесс исполнителя: Семен решает не делиться с сообщником, неожиданно убивает женщину, лишая Маратика оговоренного алиби (не зря же он все время говорил, как пытался закрыть своим телом несчастную, но кто же это сегодня подтвердит!). Заодно, чтобы, с одной стороны, запугать, а с другой, дабы создать себе дополнительное алиби и получать информацию (потерпевшего же будут хоть в какой-то мере знакомить с результатами расследования), стреляет в собственного сожителя.

— Впоследствии, — продолжал размышлять Нертов, — по расчету убийцы Маратик даже под пыткой будет вынужден молчать: потребовать долю страшно, а сознаться в соучастии и что-либо изменить — невозможно. Так и получилось: перепуганный раненный все-таки постарался отвести подозрения от Семена, называя заведомо ложные приметы убийцы. Здесь он, правда, просчитался, не знал, что кто-то еще успеет увидеть преступника. Рассчитано было, казалось, все. Не учли только бывшего «любимого». А самое ценное в показаниях Игорька — имя реального убийцы. Теперь оперативники за пару часов, растащив соучастников по разным кабинетам, «расколют» их, как говорится, по самые уши. Ну, и дальше то же — дело техники: изымут одежку этого Семена, оттащат на экспетризу, найдут на рукавах микрочастицы следов выстрела, глядишь, еще какие доказательства откопают, то ли следы обуви убийцы на месте преступления, то ли чемоданчик заветный с отпечатками пальчиков и…

Но ошибок, допущенных преступниками, при внимательном обдумывании дела, было больше: не учел Семен, что его приметы и одежда окажутся похожими на игорьковские, что «голубой друг» придет навестить Марата именно в тот момент, когда в больнице окажется свидетель, видевший убийцу, да к тому же оперативник.

— Предатель. Предатель по любви, — вдруг неожиданно вспомнил юрист рассказ аниного дедушки, — а конец для всех предателей предопределен. Еще со времен Иуды…

* * *

— …Решение трибунала выносилось заочно, — говорил старый чекист, — так что Артамонова не расстреляли. Его дальнейшая судьба долгие годы была нам неизвестна. Вот и все. Вся любовь…

— А что было дальше? — Поинтересовался Алексей у старика. — Вы сказали «была»…

«Да, сказал, — отозвался Николай Григорьевич, — но нам тоже деньги не зря платили… Сегодня можно с уверенностью констатировать, что офицер практически сразу же встал на путь измены. Явно не иммиграционные власти, а более сильные структуры помогли Артамонову обустроить дальнейшую жизнь. Хотя наша разведка предприняла немало попыток, чтобы разыскать следы предателя, но сделать это удалось лишь через семь лет: до этого изменник был «засекречен», ему сменили фамилию, и увезли в Америку, где приняли на работу в Разведуправление Минобороны США — РУМО. Одновременно, или несколько позднее, предатель стал и консультантом — Центрального разведывательного управления — ЦРУ.

Лишь в 1967 году Артамонов был «случайно» опознан во время выступления с лекцией в одном из университетов Вашингтона.

Впрочем, известно: случайностей в разведке практически быть не должно. Я лично до сих пор уверен, что в истории с Артамоновым «опознание» скорее всего было инициировано спецслужбами США: за годы, прошедшие после бегства, предатель утратил связи со своей бывшей страной, великим специалистом по раззведделам быть не мог (не те подготовка и навыки), сообщенные сведения уже устарели, а новыми беглец не располагал. Да и консультации бывшего капитана третьего ранга вряд ли могли отличаться особой ценностью. Но очевидно, узнай «Кей Джи Би» — так янки именовали Комитет государственной безопасности СССР — о месте нахождения беглеца, то обязательно заинтересовались бы им. А тогда можно начинать игру по поставке «дезы» и выявлению советской агентуры в США.

Примерно так и вышло… Ты слышал что-нибудь о «кротах»?» осведомился старый чекист у Нертова. И тот, чтобы не прерывать рассказчика, только неопределенно пожал плечами. Старик удовлетворенно кивнул: «Правильно, так сразу и не сообразишь, о чем речь. А я говорю о предателях, работающих на две или более разведок. Это их — «перевертышей» или «кротов» не любят ни нынешние, ни бывшие «свои», но услугами таких агентов все-таки стараются воспользоваться. Так же получилось с Артамоновым.

Оперативная проверка установила, что предатель живет под фамилией «Шадрин», а образ его жизни позволяет предположить возможность установления контакта. Была предпринята попытка перевербовать Артамонова. Ему передали письмо от жены с просьбой вернуться домой, обещали помочь сыну поступить в военно-морское училище (и, кстати, выполнили это обещание), а самому «перевертышу» — восстановить воинское звание и содействовать в реабилитации… Во всяком случае, Артамонов дал согласие на сотрудничество с нашими чекистами и получил псевдоним «Ларк».

Некоторое время он, действительно, предавал определенную информацию об осведомленности американских спецслужб о состоянии ВМФ СССР. Только нас насторожило, что «Ларк» почему-то умалчивал о деятельности самого РУМО. Более того, с трудом пойдя на контакт и снабжая нашу разведку информацией с видимой неохотой, «Артамонов-Шадрин через некоторое время вдруг попытался форсировать развитие контактов со связником, что уже весьма обеспокаивало. Но не всех.

…Впоследствии генерал КГБ СССР Олег Калугин будет вспоминать, что «только когда я возглавил внешнюю контрразведку, были приняты меры для проверки искренности и надежности «Ларка», раскрывшие его двуличие и обман». Но бравый генерал видимо несколько преувеличивал свои заслуги: еще в 1970 году (за пять лет до смерти Артамонова) один из подчиненных предупредил Калугина, «что «Ларк» — американская подстава, я (то есть Калугин — авт.) воспринял его слова, как признак старческого брюзжания ветерана разведки». Впрочем, в конце-концов проверка Артамонова началась.

«Двойная» игра предателя была раскрыта следующим образом: его пригласили в Канаду, якобы для встречи с высокопоставленным сотрудником КГБ. Зная о тесных контактах канадских и штатовских спецслужб, наши предположили, что в случае двуличности «Ларка», американцы попросят помощи своих коллег из соседней страны (например, проследить за «контактом» Артамонова-Шадрина). Так и получилось. И советский агент, работающий в разведке Канады, сообщил о поступлении такой просьбы. Только не от РУМО или ЦРУ, а от ФБР. Более того, разведчик сумел добыть отчет «наружки» о контакте «Ларка» с «представителем» Москвы. Теперь сомнений не оставалось: Артамонов как был, так и остался предателем.

Артамонова решено было тайно вывезти в СССР для беседы. Руководителем опергруппы, которая должна была захватить изменника и живым (!) доставить в СССР, был О. Калугин. Правда, этот генерал почему-то позднее заявлял, мол целью похищения предателя было приведение в исполнение приговора Военного трибунала Балтфлота. Но, я уверен: врет, зараза: во-первых, ликвидировать предателя можно было гораздо более простым способом; во-вторых, он не был столь значительной фигурой, чтобы контрразведчики специально рискнули пойти на громкий международный скандал»…

Старик отхлебнул чай из предусмотрительно принесенного внучкой стакана: «Да, времена уже были не те, когда можно было где-нибудь в Мексике убрать Троцкого. В середине семидесятых только-только удалось заключить несколько достаточно важных международных договоров, а скандал бы мог поставить под угрозу их ратификацию.

Так вот, как бы то ни было, но для начала «Ларка» было решено выманить в Австрию (якобы для обучения способам связи и установлению контакта с работающим там советским разведчиком). ФБР «клюнуло» и Артамонов в 1975 году прибыл в Вену. Два дня наши создавали видимость обучения, а затем, улучив момент, усыпили предателя с помощью хлороформа, затем сделали еще «усыпляющий» укол и на машине повезли к Чехословацкой границе. Но живым в Союз Артамонов не попал. Он скоропостижно умер от сердечного приступа.

Скандал на тему смерти «двойного» агента все же разгорелся. Многие зарубежные газеты, радио, телевидение тут же запричитали о кознях КГБ, специально уничтожившего Артамонова. И даже у нас было как минимум две версии. Одна, естественно, принадлежала разработчику операции О. Калугину, который посчитал, дескать Артамонов «не выдержав стресса, скончался… при вскрытии оказалось, что у «Ларка» развивался рак почки и жить ему оставалось недолго» (О. Калугин несколько ошибается: в действительности у «Ларка» был обнаружен рак печени IV стадии).

Смерть Артамонова сначала констатировал чехословацкий врач Вскрытие же проводилось в Москве, в 4-м Главном управлении Минздрава. Результаты вскрытия заверил своей подписью начальник этого управления Е. Чазов и сомнений в непосредственной причине смерти мало.

Но вот, что предшествовало концу «Ларка»? Последний председатель КГБ СССР Владимир Крючков по-своему оценил действия опергруппы, возглавляемой Калугиным.

Помнится, Крючков, вспоминая об этом деле, рассказывал, что разработчики операции по похищению Артамонова (в том числе и медики) считали, мол, хлороформ и лекарства следует применять только в крайнем случае. И лишь Калугин был против. Мало того, что похищенный был усыплен, но был допущен ряд ошибок во время разработки операции и транспортировки. В частности, Артамонову не ввели препарат, снимающий воздействие хлороформа, а вместо этого добавили «сонный» укол; до «принимающей» группы спящего человека тащили несколько сот метров по снегу. Там же «Ларк» и лежал, пока подошла машина. В легковушке, где ехало шесть человек, место для похищенного нашлось только на холодном металлическом полу, где бедолага провалялся еще более часа…

В. Крючков, ссылаясь на упомянутое заключение медицинской экспертизы, отмечал, что даже при больном сердце Артамонов «при выполнении всех требований врачей пережил бы транспортировку нормально». Интересно, что, несмотря на сказанное, участников операции по похищению наградили, а О. Калугин, несмотря на все просчеты, был удостоен одной из самых высоких наград — Ордена Боевого Красного Знамени.

Артамонова же похоронили в обыкновенной могиле на одном из московских кладбищ, снабдив надгробие чужой, латышской, фамилией. Чужая жизнь, чужое кладбище, чужая фамилия… Достойное завершение карьеры предателя…

* * *

Нертову история с убийством Софьи Сергеевны стала неинтересна: к делу госпожи Азартовой она, оказывается, не имела никакого отношения. Поэтому, внимательно выслушав «голубого друга», юрист помог тому составить заявление в милицию (дескать, «разговор слышал, но значения не придал, а когда произошло убийство, то счел нужным сообщить…»), а потом передал парня оперативнику.

Касьяненко был очень доволен удачным завершением дня и, плюнув на необходимость доклада начальству, лично отправился к подозреваемому в убийстве. Удача и в этот раз не отвернулась: Дима не получил чем-нибудь тяжелым по голове или пулю в живот; у него на руках не повисла рыдающая мать или сестра убийцы, умоляющая не забирать из дома единственного кормильца; сам же злодей не попытался неудачно бежать, выпрыгнув из окна четвертого этажа.

На самом деле на руку оперативнику сыграла излишняя осведомленность преступника в криминальных делах. Семен был просто уверен, что его должны пригласить в милицию для допроса и был готов к этому. Он знал, что следствие и оперативники будут и так, и так проверять все связи не только погибшей, но и раненого Марата. «Большого труда, — рассудил убийца, — установить наше знакомство, не предвидится. Значит — вызовут. А там уж поговорим»…

На всякий случай у него было подготовлено алиби в виде билета с оторванной «контролькой» на вечерний сеанс в кино. Но этот билет был припасен на всякий случай — Маратик должен был сделать все, чтобы Семен вышел сухим из воды. «Главное — не волноваться — убеждал он себя, — не дать повода заподозрить»…

Поэтому, когда к нему пришел одинокий сотрудник «уголовки», убийца еще раз убедился: никто ничего не заподозрил — когда подозревают, то посылают за захват целую бригаду. Это было хорошо известно из регулярно просматриваемых телепрограмм «Мир конкретных пацанов». Именно там ведущие давали немало довольно дельных советов, как жить. «Главное, — думал Семен, — уметь слушать и читать между строк. Ну где еще, кроме этих программ можно было бы узнать о методах задержания подозреваемых? А тут, пожалуйста, смотри, да учись»…

И эта была очередная ошибка, допущенная убийцей. Он не учел, что лучше не читать вообще ни одной книги и не смотреть ТВ, чтобы пребывать в состоянии придурковатого неведения, чем прочитать одну книгу — посмотреть телеролик — тогда начинаешь считать себя умником, оставаяь по сути круглым дураком. Кроме того, в программе о «конкретных пацанах» ничего не говорилось об амбициях отдельных оперативников, игнорирующих требования собственного начальства и, кстати, безопасности.

Как бы то ни было, но на предложение Касьяненко пройти в РУВД и поговорить о покушении Семен с охотой согласился, не забыв посочувствовать раненому и состроить глазки оперативнику («Эти козлы никогда в жизни не станут подозревать гея в заказном убийстве. Любить нынче можно кого угодно, хоть крокодила — не возбраняется. А все газеты пишут именно об опытном киллере», — мелькнуло в голове убийцы, когда он выходил на улицу)…

Только в кабинете со стенами, выкрашенными пару лет назад по указанию прежнего руководства ГУВД в «веселенький» цвет детской непосредственности, Семен почувствовал неладное. Но было поздно.

— Да, да. Я вам сказал всю правду, — почему-то начал оправдываться он, — я был в кино. И билет, наверное, у меня сохранился… Да, с Маратом мы были близки, но это наше личное дело… Нет, я не знал, что он должен был вернуться в тот вечер… Никого не подозреваю… Я же уже сказал, что говорю правду, ну почему вы не верите? Хотите расписку напишу?..

Касьяненко охотно подхватил мысль задержанного.

— Так говоришь, ты именно правду рассказал? И Марат — твой ближайший друг, которому ты желаешь только добра?

Убийца охотно поддакнул: «Конечно же, я тоже очень хочу, чтобы преступников нашли. И Марат об этом знает».

— Ну, пока, наверное, не знает, — усмехнулся Касьяненко, — но мы это исправим. — Оперативник положил перед подозреваемым чистый лист бумаги и ручку. — Пиши: «Марат, я добровольно рассказал милиции всю правду. Все должны получить по заслугам. Говори правду тоже. Так будет для всех лучше. Семен». Написал?

— Нет, а зачем про Марата-то надо? — Задержанный лихорадочно соображал, чего добивается этот хитрый мент, — я лучше сам ему все скажу…

— Не скажешь — друг твой сейчас лечится, время не приемное, так что тебя к нему не пустят, а я все равно поеду, — возразил Дима и, словно спохватившись, вдруг быстро переспросил: А ты что, боишься, что Марат какую-то другую правду расскажет?

— Нет-нет, я ничего не боюсь, — залепетал убийца и быстро дописал вмиг вспотевшей рукой конец записки, — я могу идти домой?

Но оперативник лишь развел руками: «Извини, пока нет. С тобой еще хотели поговорить мои коллеги из отдела по наркотикам». (Семен облегченно вздохнул — ни одного грамма «дури» у него не было ни при себе, ни дома — все хранилось в более надежном месте, о котором менты не могли знать. А разговоры… — Их к делу, как говорится, не подошьешь).

Передав задержанного в дежурную часть и строго-настрого наказав никуда того не выпускать, Касьяненко на последние деньги поймал такси и помчался в больницу к раненому.

Там оперативник договорился, чтобы ему открыли кабинет старшей медсестры, привел туда ничего не подозревающего Маратика и положил перед ним на стол записку любовника:

— Так, ты почерк своего дружка знаешь. Он уже все рассказал. Читай и говори правду. Это на суде зачтется.

Марат осторожно пододвинул к себе злополучный листок, несколько раз пробежал его глазами, потом уронил голову на здоровую руку, лежащую на столе и его плечи судорожно затряслись от безутешных рыданий.

— Я не хотел ее убивать, не хоте-ел!.. Это все он… Он не должен был в меня стрелять… Ни в кого не должен!.. Но я же любил его!.. Вы ничего не понимаете… Люби-и-ил!.. — Заливаясь слезами в отчаянии кричал Марат в то время как Касьяненко, брезгливо отстранившись от предателя, накручивал телефонный диск, чтобы вызвать дежурную машину…

Глава 4. Дед Пихто

Подвальное кафе «Кентавр» было заведением мрачным, под стать дождливой погоде. Пахло пережаренными котлетами и горелым мясом, из подсобки несло сортиром, хотя этот полезный кабинет использовался только персоналом, а вовсе не посетителями.

Что касается последних, то в этот час, в темном зале сидели только двое. На столе перед ними стояла наполовину опустошенная бутылка водки и тарелка с «греческим» салатом. Судя по всему, это блюдо, в отличие от водки, гостям не понравилось

— Одно не пойму, Том. Овощи одни и те же. Рецепт один и тот же. А вкус — совсем разный. В Боснии мы жрали помидоры и перцы без всякого салата и было вкуснее. А сейчас, блин, какой-то картон с уксусом.

— На Балканах они были прямо с грядки, — неторопливо ответил собеседник. — Выращивали их без химикатов: все нитраты уходили на мины. И ты еще одно отметь, мы были моложе. И наша требуха еще не была испорчена водкой. Все-таки, там мы пили гораздо меньше, чем здесь.

— Спорить не буду, — согласился Тим, в другое время всегда готовый поспорить. Будто бы желая проиллюстрировать сказанное, он налил рюмку другу и тебе. — Будем чокаться?

— Нет. Я и пить не стал бы. Но раз налито… Вот только чокаться не буду точно. Уж извини. Я за последние годы чокаюсь очень редко.

— Вообще-то пора выпить за прекрасных дам, — укоризненно произнес Тим, у которого сегодня было на редкость миролюбивое настроение. — Проще говоря, за одну даму. Кстати, чтобы обсудить ее дела мы здесь и встретились. Ты сам понимаешь, о чем я говорю.

— Понимаю, — ответил Том. Я тоже хочу выпить за здоровье этой особы. Но стукаться рюмками при этом не хочу. Не собираюсь. Ты, надеюсь, понимаешь почему. Слишком много поминок вокруг нее. И раньше было, и сейчас.

— Любишь ты темнить, Паша, — выкашлянул Тим, опрокинувший рюмку. — Лично я поминок не замечал. Пожалуй, кроме одного жмурика. Ну, это, как оказалась, совсем левая история.

— А ты расскажи, — попросил Том. — Давно заметил, вокруг тебя всегда валяются неучтенные жмурики. Как я помню, если бы тебя однажды не оттащили от поверженного тела, ты создал бы первого жмурика, еще не кончив среднюю школу.

— Чего рассказывать? — огрызнулся Тим. — Это моя проблема. Если так уж чешется узнать, хорошо, слушай. Заодно, больше не будешь меня спрашивать: где я пропадал последние четыре дня. Предупреждаю заранее, я считаю себя виноватым. Но правым. В следующий раз тоже поступил бы именно так.

Ладно. Помнишь, когда я последний раз заходил к Азартовой? Простились мы на нервах, ну тут долго говорить. Решил немножко успокоиться, а в кабак идти не хотелось. Никуда уезжать не стал, дай, думаю, понаблюдаю за подъездом.

— Нет, чтобы валерьянку выпить, успокоиться, так он слежку устроил, — отчетливо пробурчал Том. Друг продолжил.

— Я его срисовал уже через десять минут. Ходит кругами, смотрит, звонит куда-то. Меня, наверное, заметил. Нет, не то, что я слежу, а что вообще здесь тусуюсь. Такая злость взяла! Меня наняли и мне не доверяют! Причем специально, какого-то хрыча нашли. Ну, не совсем старикашка, просто, мудозвон предпенсионного возраста. Меня злость взяла, не помню, как завелся, как газанул. Короче, как говорят братаны из ГИБДД, совершил наезд на пешехода и скрылся с места происшествия.

— Дальше, — жестко потребовал Том, чувствуя по глазам друга, что история не закончена.

— Ну, а дальше узнал, что поторопился. Позвонил Азартовой, наша дурочка в истерике, говорит, что сети плетутся, недавно ей частного сыскаря наняли, так его немедленно раздавили. Я, конечно, себя проявлять не стал, хотя в первую минуту матюгнулся по полной программе. Надо же так, раздавил как таракана, даже не подумал. Хотя правильно сделал по жизни — я же ее предупреждал: не вмешивай никого. Так нет, все баба по-своему сделала. Я уж раскаиваюсь, что разоткровенничался с ней. Надо было самому все решать… В итоге решил денька на три затаиться. Ведь менты такие дела просто так не оставляют. Вроде, пока все тихо.

— И будет тихо, пока однажды тебя не ткнут мордой в асфальт и наденут наручники, — «успокоил» друга Том. — Или даже без наручников обойдутся. На месте положат и даже потом объяснительную писать не будут.

Тим начал ему возражать, но друг его уже не слышал. Он задумался, имеет ли право осуждать Петра? Ведь за последнюю недельку на душу пришлось взять грешки посерьезнее. В церковь бы сходить, хотя бы свечку поставить, спросив у старой бабки, кто должен молиться за нас в таких случаях. А он устроил «застольное покаяние», всего лишь пьет не чокаясь.

И Том начал вспоминать, когда же он окончательно осознал себя убийцей. На войне? Нет. Там была жесткая работа, временами напоминавшая спорт. Пленных пристреливать не доводилось (были любители, он к ним не относился), все же остальные, кому пришлось пасть от его руки, взялись за оружие по доброй воле.

Это потом, уже здесь, в России, настал день, когда он, Павел Томаков осознал себя хладнокровным убийцей. Тогда, когда он впервые убил и получил за это деньги.

* * *

…Он впервые убил и получил за это деньги…

Все началось с того, что их кинули. Кинули самым примитивным и похабным образом, как в нашей стране кидают и бомжей-подсобников, и вкладчиков банков, и разработчиков компьютерных программ, и старателей на золотых приисках. То, что это случилось, не в России, а в Югославии, как-то не утешало.

Том и Тим покидали Балканы с тяжелым сердцем. Кто-то из друзей, уцелевших в отряде, попытался вылететь из самого Белграда, воспользовавшись недолгим «окном», когда воздушная блокада Югославии была ненадолго отменена. Улететь в Москву удалось, но в аэропорту их просто ограбила таможня, отняв почти все заработанные деньги и пригрозив на ломаном английском подбросить наркотики, если русские наемники будут возмущаться. Тим долго ругался, а Том философски заметил, что югославы — люди хорошие, но полицейские, если видят много долларов или марок, могут мгновенно и поголовно забыть русский язык, со всем славянским братством вместе взятым.

Впрочем, друзья не особенно огорчились. Они еще заранее собирались вылетать через Скопье — Македонский аэропорт работал без проблем. К тому же, деньги ждали их в Питере: согласно договору с конторой, которая отправила их на Балканы, на месте они получали лишь пятьдесят процентов заработка. Конечно, эта сумма — четыреста дойч-марок в месяц, могла вызвать лишь гомерический смех любого «дикого гуся» — профессионального наемника. Однажды взятый в плен стрелок из базуки, англичанин, перешедший к мусульманам от хорватов, когда те прекратили войну, искренне ругал боснийцев за скупердяйство: специалисту такого класса определили оклад в две с половиной тысячи долларов в месяц! Но за годы, проведенные на Балканах, у тех, кто остался в живых, могла накопиться неплохая сумма. Особенно, если она аккумулировалась на родине, а не тратилась здесь.

Как-то так получилось, что друзья, вернувшись домой, завертелись, каждый по своим проблемам. Том хотел навестить Лену, поблагодарить ее, кстати, за подаренную жизнь. Но Азартова, вместе со своим супругом, загорала в Тунисе. Опьяненный родным воздухом Том быстренько переспал с другой одноклассницей, явился к родителям (как те постарели!), устроил семейный пир, отличавшийся от библейского лишь тем, что блудный сын не стал ждать, когда отец заколет откормленного тельца, а сам приволок в нищую квартиру половину содержимого ближайшего супермаркета. Уже чуть позже он, пальцами, жирными от икры и карбонада, долго рылся в своей сумке, вытащил всю оставшуюся заначку, вывезенную с поля боя и отдал матери сколько было нужно, чтобы она нормально запротезировала зубы, а также безутешному отцу, который два года назад добил свой убогий «Москвич» и страшно комплексовал из-за необходимости добираться до дачи пешком.

На следующий день, опохмелившись, Том пошел за причитающимися ему деньгами. Того, что у него осталось, хватило бы доехать до нужного места на такси. Пожалуй, только на это.

Подвал, в котором сидел тот самый благодетель (Том даже вспомнил как его зовут, Максим Сташевский), был перепрофилирован. Теперь в нем располагался сэконд-хенд и продавщица ни малейшего понятия не имела, кто и что располагалось здесь прежде.

Том не стал сидеть сложа руки. Незамужняя одноклассница, столь тепло встретившая его по приезду, получила еще одну ночь любви с «балканским героем». На этот раз даме пришлось заплатить за услугу: она работала в риэлтерской конторе, причем не самого нижнего уровня и ее офис был напичкан информацией, часть из которой никоим образом не предназначалась для открытого распространения (к примеру, справочная база ГУВД).

Проведя наутро в кабинете подруги лишь один час, Том не только узнал, какая полезная штука компьютер, но и ответил на некоторые, очень важные вопросы. Оказывается, г-н Сташевский и не думал уходить в подполье. Он поступил значительно проще — открыл новую фирму, с красивым названием «Гадес».

«Гадес» располагался далеко, на Выборгском шоссе, за то в роскошном офисе. Таком роскошном и крутом, что Тома долго пытались туда не пустить, пока он внятно не объяснит, зачем пришел и почему ему обязательно нужен именно Сташевский. Наконец, входные церберы уступили его настойчивости и объяснили, как пройти в кабинет директора.

Том сразу узнал Сташевского. Тогда это был обычный отставник с усиками, одетый в помятый и потрепанный пиджачок фабрики им. Володарского. Теперь же перед Павлом сидел раскормленный тип, с гладко выбритым лицом, от которого разило изысканным кремом — от такого запаха бабы, якобы должны балдеть. Сташевский был одет в блестящий черный костюм, судя по всему, очень дорогой. Глаза были направлены на собеседника, но смотрел он в пустое пространство.

Еще Том обратил внимание, что рядом на диване сидят двое крепкий ребят в менее дорогих пиджаках. Оба шкафа ерзали на диване, показывая всем своим видом, что хотели бы как можно скорее переодеться в спортивный костюм и вернуться в спортзал на тренировку.

— И что же вы хотите от меня, гражданин? — так же глядя на картинку, висевшую на стене за стулом, на котором сидел Том, спросил Сташевский. Картинка судя по всему, была дорогой и подлинной. Она изображала человеческое жертвоприношение у ацтеков.

На удивление самому себе, Том был спокоен. Он подробно рассказал хозяину офиса о встречи с ним четырехлетней давности в том самом подвале. На господина Сташевского рассказ произвел благоприятное впечатление, казалось, он с удовольствием вернулся в те, почти забытые времена, когда он не имел ни дорого костюма, ни такого офиса, ни охраны. Наконец, когда долгое повествование было закончено, Сташевский предложил Тому минералки и заговорил сам:

— Помню, помню. Интересное было время. Хорошо, что ты мне напомнил как я начинал. Сейчас, правда, у нас уже другой профиль. Сам понимаешь, патриотизм не в моде. Ну, он и тогда был не в моде, просто я, дурак, это не понимал. Думал, надо служить Отчизне, даже когда она после десятилетней службы на невидимом фронте, тебя сапогом под копчик. Нет, я уже не дурак. Занимаемся мы туризмом и всем, что с ним связано: международными знакомствами, эмиграцией в благополучные страны, заграничной работой. На днях, кстати, из Швеции поступил заказ на две бригады по сбору клубники. Только, просят, девок не присылать, чтобы сразу на панель не пошли. Ты когда-нибудь клубнику собирал?

— Не нужна мне клубника, — тихо и безуспешно пытаясь скрыть ожесточение ответил Том. — Объясните…, объясни мне, где мои деньги.

— А ты разве не знаешь? — весело и непринужденно, почти как старому другу начал объяснять Сташевский. — Тебе же должен был Савельев передать, как представитель нашей конторы. Я ему позвонил и сказал, что с весны 1995 года вы должны получать все деньги на месте, договорившись с вашим командованием. Включая и те, которые были начислены до этого.

— Когда был звонок? — спросил Том, стараясь сдержать себя.

— Не помню. В феврале 95-го, вроде бы.

— Савельев погиб в начале декабря 94-го, — Том не слышал своего голоса, лишь чувствовал, как пальцы впиваются в стул, да воля, вся воля собранная в кулак не позволяет ногам встать, а рукам — поднять стул над головой.

— Я же русским языком сказал — не помню. Что, я должен помнить всех мертвяков? Я же не приходная книга кладбищенской конторы. И вообще, какая разница, кто когда умер? Самое главное — денег нет. Считай, что не было. И вообще, если ты пришел только за этим…

Том не успел сделать и одного шага, как уже был крепко схвачен за обе руки, а его подбородок уперся в поверхность дорогого офисного стола. Несмотря на вихрь мыслей в голове, он успел уловить одну из них: охрана работает профессионально, видно, далеко не в первый раз.

В коридоре мелькнула фигура еще одного амбала: хозяин офиса серьезно относился к кинутым воинам-интернационалистам.

— Братки, пустите, я уйду спокойно, — хрипло сказал Том.

— Ступай. Хоть ты парень нервный, я тебя прощаю, — усмехнулся Сташевский, как человек, которому почти бесплатно показали отличный спектакль. — Если твой загран в порядке, то можешь позвонить. Клубничка тебя ждет.

После этого хозяин офиса замолчал, ожидая потока ругани и проклятий со стороны посетителя. Но тот повернулся к нему затылком и шагнул к двери. Охрана — за ним, чуть придерживая за руки. Коридор был настолько широк, что оба амбала без помех могли идти по бокам.

— Мужики, я ухожу, — повторил Том. — Если вы меня тронете…

— Тогда катись по-быстрому, солдат неудачи. — Хохотнул один из охранников, а потом уже совсем заржал, восхищенный собственной шуткой. — Ты даже еще своего счастья не осознал, упрямый мужик. Недавно такой же клоун заходил, совсем нервным оказался. Мебель побил в приемной. Нам даже пришлось милицию вызвать, оформлять необходимую оборону. Ну, конечно, ничего страшного, ему больше пятнадцати суток бы не грозило, но их ему придется теперь не отсиживать, а отлеживаться. Ну ладно, прощай. Насчет клубники, кстати, это шутка. Там такие как ты не нужны. Еще раз заметим возле этого офиса, сам ляжешь на пятнадцать суток. Чего застыл? Топай, пока не помогли.

Последняя реплика была небезосновательной. Уже выйдя из здания, Том на минуту задержался, окинув быстрым взглядом и офисное здание, и парковочную площадку перед ним. Если бы кто внимательно заглянул ему в глаза, то назвал бы такой взгляд не столько злобным, сколько профессиональным.

Шкаф, именовавший себя «секьюрити», не ошибся. Уже вернувшись домой, Том позвонил Тиму и узнал, что тот находится в больнице с сотрясением мозга и двумя сломанными ребрами.

Том обшарил привезенные шмотки и в кармане грязных джинсов нашел несколько бумажек по пятьдесят долларов. Брату одноклассницы (с ней пришлось провести третью утешительную секс-ночь) он продал привезенную видеокамеру. Положил в карман все деньги и отправился на Юго-запад, на самый крупный рынок тех краев — «Юнону», раскинувшийся под холодными ветрами Финского залива…

* * *

В течение предыдущего вечера, Нертов пришел к убеждению, что наша милиция умна, рассудительна и сговорчива, в отличие от остальных граждан. Прибывший наряд повязал всех троих хохлов, почти не задавая вопросы хозяевам квартиры. Они отнеслись благосклонно даже к Маше, благо лейтенант сам имел дома ротвейлера.

За то потом начались проблемы с различными службами и жильцами подъезда. Пришедшая в себя соседка сверху Лариса Ивановна пыталась уверить всех подряд, что виновники потопа — клиенты ее нижней соседки. Впрочем, легкий психоз Ларисы Ивановны понять было можно: у нее не плавала только печь.

Аня долго объясняла, как было дело и ей, и работникам жилконторы, и почти всему подъезду, который, высыпал на лестницу. В конце-концов она захлопнула дверь, а по всему двору и дому немедленно разнеслись слухи, что в подъезде кто-то завел собаку-убийцу, которая растерзала нескольких человек прямо на лестничной площадке. Возникла и другая версия: собака-убийца сожрала всех шавок, которые содержала тетя Инна. Впрочем, ее подопечные выли не переставая, поэтому от этой версии скоро единодушно отказались.

Что касается «собаки-убийцы», то она почти не пострадала. Никаких повреждений Нертов не нашел.

Алексей, сколько мог, помогал девушке ликвидировать последствия потопа. Лишь звонок Арчи заставил его оторваться от этого замечательного занятия и отправиться в больницу к Марату. Уже ближе к ночи Юрист узнал про неприятное происшествие с Сахитовым. Ничего подробного в течение вечера выяснить не удалось, не смотря на то, что сыщики достаточно плотно отрабатывали версию о причастности Тимура Алиевича к покушению на хозяйку «Капители», а не только к происшествию на Загородном.

Следующим же утром в многострадальной квартире все было в порядке, не считая, естественно, того, что само жилье явно требовало косметического ремонта. Аня полностью убрала в квартире. Она даже подклеила отошедшие обои и лишь огромные пятна на потолке напоминали о случившемся. Алексей, помнивший вчерашнюю катастрофу, пришел в легкое изумление. Собака чувствовала себя совсем здоровой и уже успела нагадничать. Девушка решила разморозить кусок мяса на обед, а прожорливая псина подкралась и нагло совершила кражу. Все равно, Аня радовалась, целовала Машу, называла ее «спасительницей», а Нертову, запоздало решившему провести с собакой «воспитательную» беседу, смеясь, объявила, что он виноват в дурном воспитании собаки, поэтому ему, в наказание, на обед придется есть одни пельмени.

— Это не моя собака, — возмутился Юрист. — За ее антиобщественное воспитание я ответственности не несу. Да и вообще, разве я жрать сюда приехал?

На самом деле, Нертов и сам толком не мог ответить на вопрос: зачем приехал сюда? Вроде бы, дел никаких. Но хочется, очень хочется. В этом городе, полном непонятных смертей, он чувствовал себя спокойно только в одном месте. Здесь, возле Ани…

Они пили чай на кухне и Алексей, время от времени, набирал телефон. Сперва он созвонился с Александрычем и тот подробно рассказал ему о гостях с Украины. Медицинская помощь понадобилась всем троим, но это не мешает им давать показания. Согласно довольно путаным объяснениям всех троих, они приехали в гости к Сахитову, потом начали гулять по городу, зашли в какой-то подъезд, помочиться и вдруг были атакованы целой стаей неизвестно откуда взявшихся собак. Версия не выдерживала никакой критики, впрочем, хохлы держались за нее упорно.

Жена покойного Сахитова тоже не могла развеять туман. Во-первых, у нее случился сердечный приступ и ее положили в больницу. Во-вторых, если она хотя и назвала украинских друзей покойного мужа «бандой», но ничего конкретного не сказала. Она даже отказалась объяснить, откуда у нее жесточайшие ожоги на обеих ладонях.

Нертов так и не решил, каким же образом хохлы могли появиться в этом доме. Чтобы прояснить ситуацию с квартирой, он позвонил в Фонд, прикинулся родственником Анны и спросил у дежурной секретарши, как дела с квартирой, относительно которой представитель Фонда предложил целую комбинацию. Юристу объяснили, что никто информацию дать не может. Один из самых уважаемых сотрудников — Игорь Дмитриевич Люкин находится в больнице, став жертвой уличного нападения (Нертов готов был рассмотреть версию, что на беднягу напали педерасты, когда тот без штанов шел по Загородному), а что же касается квартиры, то надо официально обращаться в Фонд. Но лучше, не сейчас, ведь у нас по-прежнему траур.

После этого Алексей пошел в комнату к Николаю Григорьевичу и заверил того: в ближайшее время новых неприятностей ожидать не следует. Судя по всему, инцидент исчерпан окончательно.

Уже повеселев, Алексей и Аня вернулись к чаепитию.

— Поздравляю, — сказал Нертов. — Похоже, твоя история завершена. Причем, как ни странно, благополучно.

— Только благодаря тебе, ответила девушка и вдруг, неожиданно для Юриста, да и, пожалуй для самой себя, привскочила и чмокнула его в щечку. Покраснели оба, причем Аня — гораздо больше, чем Алексей.

Чувствуя себя немного неловко Юрист постарался как можно скорее перевести разговор. Проще всего было перевести его на собственные проблемы. Не требовалось насиловать мозг, чтобы их вспомнить, они лезли в голову сами собой.

— Я по-прежнему хожу вокруг, да около, — вслух размышлял Нертов. Не понимаю ни черта. Сперва взрывают бандитскую любовницу, потом самого бандита. Погибает компаньон, следом — исполнительный директор.

— Не забудь включить и «сладкую парочку» — несчастного Марата с его более несчастной Софьей Андреевной, — добавила Аня. — Впрочем, с ними, как раз, проще всего.

— Теперь — проще, — невесело согласился Нертов, — остальных хватит. Ты пойми, еще в самом начале мне казалось, что я решил перестраховаться. Кроме подстроенных автокатастроф, так похожих на обычные аварии, бывает и наоборот. Я мог ошибиться с самого начала. Но теперь ошибки быть не может. Моя клиентка стоит в центре, а вокруг нее происходит одна смерть за другой… Только не надо больше шуток про скромную заказчицу. Мне уже не смешно.

В этот момент зазвонил телефонный звонок. Аня вздрогнула, но тут же улыбнулась и спокойно сняла трубку.

— Это вы, моя прекрасная и незнакомая леди? — раздался в трубке чужой мужской голос.

— Я, — почти шепнула Аня, к которой вернулся прежний страх. — Кто вы?..

* * *

— Чего задумался? — Тим легонько толкнул друга. — Давай-ка еще по одной.

— Не гони телегу, — Том не сразу собрался с ответом.

— Ну, смотри. Все равно, выливать не будем. Девок тут не видно, чтобы угостить, так что придется приговорить ее нам на пару. Никуда она от нас не уйдет, а мы от нее. Кстати, помню, ты хотел как раз поговорить о нашей даме. Если не пьешь, так давай, продолжим.

В этот момент появилась официантка, наконец-то притащившая горячее, ждать которого пришлось почти сорок минут. Тим, уже взвинченный задумчивым безразличием друга, набросился на бедняжку, немедленно заявив ей, что она принесла не антрекот, а загадочное половое извращение, неизвестное современной сексопатологии. Что касается Тома, то он задумчиво воткнул вилку в лежащее перед ним «извращение» и снова вернулся памятью в прошлое.

…

Перед отъездом в Боснию, Том не раз был на «Парашке» и думал, что это предел. Он ошибся. Такого огромного торжища он еще не встречал. Вот только, найдется ли среди бесчисленных палаток, киосков и развалов то, ради чего он сюда приехал?

Неподалеку от очередной кучи микроволновок, приемников и телефонов, прохаживался невзрачный мужичок. У него на груди была прикреплена маленькая картонка с нарисованным пистолетом. Издали могло показаться, что мужичок рекламирует самого себя.

Том подошел к нему.

— Слушай, друг, я тут на рыбалку собрался…

— Удочками не торгую, — отрезал мужик.

— Ты не понял. Место дикое, озеро — комаристое, удочку закидывать будет лень. Хочу рвануть один разок, чтобы сразу на уху было.

Мужичок с картонкой на груди посмотрел на него гораздо внимательнее.

— Подумай сперва, рыболов-любитель. Зачем природу губить? Лучше тебе правда удочку закинуть. Я, может, и смогу помочь чем-нибудь, поспрашивать там-сям. Только ты одно пойми: по мелочам сейчас никто торговать не будет. Ну, думаю, не меньше, чем полкило брать придется, — набивал цену торговец, старательно изучая Тома. — А этим, если ты в таком деле сечешь, можно твое озеро надолго без рыбы оставить. Если, конечно, это не Ладога.

— Я в этом секу, — улыбнулся Том. — Просто, с детства люблю громким баловаться. А озеро, совсем мелкое. Если в нем после меня рыбы совсем не останется — плакать не буду. Так, что возьму у твоего знакомого хоть килограмм.

— Дороговато тебе рыбка обойдется, — без улыбки сказал мужичок. — Баксов триста.

— Ты прав, дороговато, — тоже без улыбки ответил Том. — Поднялись питерские цены. Ладно, я не торгуюсь. По рукам.

— Со мной не получится, — вздохнул мужичок. — Я же сказал: товара у у меня нет. Ты погуляй по рынку, подойти сюда минут через тридцать. Шашлычок можешь скушать. А я за это время все узнаю.

Когда Том опять подошел к странному торговцу, возле него стоял невзрачный рыночный шкет. Ни слова ни говоря, шкет пошел к выходу, Том — за ним.

За воротами рынка, ближе к заливу, торжище продолжалось. Кое-где стояли коробки, кое-где торговали прямо с машин. К одной из «девяток» паренек и подвел Тома.

Павел простоял возле «Жигуленка» минуты три. Его разглядывали сквозь тонированное стекло, как показалось, еще и просветили каким-то прибором. Молчаливый паренек все это время стоял рядом.

Потом из машины вышли двое парней. В отличие от того самого мужичка на рынке, они не стали тянуть быка за рога.

— Говоришь, тебе нужно полкило тротила? — сказал один из них.

— Ты не ошибся, — коротко бросил Том. — Надеюсь, больше никуда идти не надо?

Парень ничего не сказал, а махнул кому-то рукой.

Шкет почти бегом помчался к другой машине — грязной «тройке», стоявшей в тридцати метрах. Через несколько минут он вернулся с полиэтиленовым пакетом в руках.

Парень показал Тому на картонную коробку, лежавшую рядом с машиной.

— Садись и смотри.

Том сел, раскрыл пакет и начал разглядывать. Оба парня пристально наблюдали за ним. Кроме них рядом возник еще один человек, в новенькой замшевой куртке.

Наконец Том поднял голову.

— Вообще-то здесь не полкило. Так, чуть меньше. Но не в этом суть. Дело в том, что…

Дальше последовала короткая лекция о том, что из себя представляет этот товар. Так как продавцы, как минимум один из них, чаще продавали взрывчатку, чем использовали, Тому пришлось закончить лекцию общепонятным примером.

— Вот мужики, представьте себе, мне этот товар понравился бы. И я решил бы с вами за него расплатиться наличкой. Пару бумажек нормальных, только грязных, пара старых. Ну, тут, пацаны, спорить не надо, сам знаю, что старых баксов не бывает, что у них принимают даже тех времен, когда ковбои на мустангах ездили. Считайте, как советская купюра. Вроде деньги, а уже примут только в музей. И просто, фальшивки. Ребята, вы сами после этого мне этот тротил засунули бы, понятно куда, и рванули. Только имейте в виду, с первой попытки бы не получилось. А я уж думал деловые люди, честный бизнес. Ладно, придется попытать счастье на Гражданке.

С этими словами Том поднялся и повернулся в сторону рынка.

— Куда, стоять! — гаркнул один из парней, но тут заговорил незнакомец в замше. Его голос был настолько спокоен и уверен, что Том остановился.

— Погоди, землячок. Не торопись. Ошибки у всех бывают. Впрочем, ты не маленький, должен понимать. Сейчас ты на нашей территории. Мы здесь можем ошибиться. А ты нет. Как тот самый сапер. Кстати, о саперах. Расскажи мне, земляк, где ты так насобачился по взрывному делу. Только честно, без понтов. О понтах предупреди заранее. Если скажешь правду, буду с тобой дружить.

— Хоть зовут то тебя как, землячок? — невесело поинтересовался Том.

— Пусть буду зваться дядя Саша. Ну, я слушаю.

Впоследствии Том не мог себе объяснить, почему разоткровенничался с незнакомцем. Может, просто в душе, как говорится, накипело, может, интуитивно почувствовал, что мужчина интересуется не из простого любопытства. Во всяком случае, неизвестно, на что надеясь, Том рассказывал почти полчаса. Дядя Саша слушал внимательно, иногда переспрашивал, задавал мелкие вопросы. Естественно, его интересовала не балканская война вообще, а соответствующая тематика, к примеру, подрывы мостов или случай, когда Том уничтожил радиоуправляемой миной автобус с вражескими боевиками. На середине рассказа он приказал пацану принести две бутылки пива, для себя и Тома.

Когда повествование было закончено, дядя Саша на минуту задумался и отдал еще один приказ, уже не пацану, а парню. Тот исчез на десять минут и принес такой же пакет.

— Проверь, проверь. Тут без обмана, но в таких случаях проверять надо по понятиям. Нормалек?

— Нормалек, — осторожно ответил Том. — Вообще, если говорить по понятиям, в таких случаях надо не только проверять.

— Понял, — без тени злости ответил дядя Саша. — Тебе компенсация нужна? Сейчас будет, но с одним условием.

С этими словами дядя Саша взял первый мешок с бракованной взрывчаткой и передал Тому.

— Держи. Это от меня. А сейчас — условие. Взгляни на карту. Вот здесь, на шоссе Революции, стоит на фиг кому нужная кирпичная будка. Тут рядом ориентир — автостоянка. Ты должен за два дня, пользуясь вот этим, голимым тротилом, эту будку уничтожить. Не боись, она пустая, никто не пострадает. Это не шутка, это экзамен. Если будку взорвешь и за эти два дня сторожа тебя не срисуют, тогда звони по этому телефону. Скажешь: «мне нужен дядя Саша». Тогда я тебя найду и дам тебе работу.

— «Работу», — задумчиво произнес Том. — Взорвать другую будку, машину или еще чего? Надеюсь, не АЭС в Сосновом Бору.

— Мужик, — ответил дядя Саша, — я тебя с одного взгляда понял. Ты не рыболов. Тебе нужно полкило тротила для совсем другого дела. Чего думаешь, я о таких вещах только в газетах читал? Пришел парень с войны и узнал, что дома его кинули по полной программе. Вот только большинство этих героев сперва потрясет медалями и культями, а потом нажрется до опупения и забомжует. Или отомстит, первому чуваку в первом попавшемся кабаке. Душу фронтовую на нем отведет. Ты не из таких, поэтому и решил тебе помочь. Тебе повезло, земляк, даже сам не знаешь, как повезло. Другому пришлось бы, чтобы на меня выйти, через столько шпаны разной пройти. Такой, что не поняла бы, какой ты талант. Так что, считай у тебя шанс. Первый и последний. Берешь?

Ни отвечать, ни раздумывать Том не стал. Он просто сунул картонку с телефоном в карман брюк, положил один мешок в другой, засунул их в небольшую спортивную сумку, бросил сверху тренировочный костюм и зашагал к трамвайной остановке.

Уже на остановке он еще раз проверил карман брюк, убедившись, что телефон дяди Саши не выпал в пути…

* * *

Аня вздрогнула, услышав телефонный звонок, но тут же улыбнулась и спокойно сняла трубку.

— Это вы, моя прекрасная и незнакомая леди? — раздался в трубке чужой мужской голос.

— Я, — почти шепнула Аня, к которой вернулся прежний страх. — Кто вы?..

— Не узнали, что ли? — в трубке послышался смешок. — Впрочем, извините, и вправду, могли не узнать. Мне Нертов дал ваш телефон и я звоню впервые. ЯЫ — это Николай Иванов. Короче, Машкин хозяин…

— Привет, Коля, — почти крикнул Нертов, вырывая телефонную трубку из рук Ани. — Головушка, у тебя еще болит?

— Чуть-чуть, — ответил Арчи.

— Так тебе и надо. Нечего было девушку пугать. Она за эти три дня и так напугана, еще удивляюсь, что не разбивает телефон сковородой только услышав звонок.

— Виноват, виноват, — ответил Арчи. — Как у вас дела, как поживает мое сокровище?

— Твое чудовище. — Поправил Нертов, пытаясь придать голосу максимальную суровость. — К примеру, сегодня оно оставило нас без обеда.

— Но вы то ее, надеюсь, без обеда не оставите, еще не все соседи перевелись? — парировал сказал Арчи. — Так выпускайте на улицу по вечерам, пусть собачка охотится… Ладно, шутки кончились, теперь дело. Вчера меня посетил хирург из больницы на Костюшко. Я ему не так давно помог, была история. Он ко мне заглянул с консультацией, рассказал, как надо беречь голову. А заодно, в плане общего трепа, сообщил, что к ним в отделение доставили парня, который уцелел после взрыва в Озерках. Он обгорел прилично, но пока жив и может говорить. Больше того, даже хочет. Этот врач, Павел Викторович, сегодня будет до восьми вечера. Если ты соберешься, то можешь туда подъехать и с ним побеседовать. Я думаю, хуже не будет.

— Ох, неохота, — честно признался Алексей.

Однако именно в этот момент он ощутил, как пробуждается редко подводившая его интуиция. Сколько раз так бывало раньше: встреча, которую он долго ждал, оказывалась в итоге безрезультатной. И наоборот: вроде бы пустая трата времени, а в итоге — информация, за которую в другом случае заплатил бы золотом. Или, она просто бесценна.

— Ну как, звонить доктору? — спросил Арчи.

— Звони, ответил Нертов. Выезжаю.

— И вот еще что имей в виду, — добавил Николай. — Я от нечего делать целый день телик смотрю. Вчера объявляли анонсы сегодняшних газет. Так вот, сегодня где-то будет статья нашей общей знакомой Юлии Громовой. Вроде бы, там упомянут тот самый порт…

* * *

Перед тем, как сесть в машину, Нертов купил сегодняшний номер газеты, в которой работала Юля Громова. На интересующую его статьей он наткнулся сразу. «Стоило бы почитать, перед беседой с бандюком, — походя подумал Юрист. — Жаль не удастся. Я еще ни разу в жизни сев за руль не тратил время на чтение прессы».

Уже через три минуты он убедился в том, что опрометчиво забыл о старой доброй поговорке: человек предполагает, а Бог располагает. На пересечении Московского и Загородного в очередной раз шла Большая работа. Согласно ходившим в городе слухам, Президент, недавно проезжавший этим маршрутом, чуть ли не ткнул носом губернатора в несколько выбоинок на асфальте и теперь здесь трудилась целая колонна. На беду Нертова, впереди произошло мелкое ДТП и он не успел опомниться, как понял, что зажат, причем надолго. Выругавшись, Алексей закурил и открыл газету, не забывая время от времени бросать взгляд вперед — не очистилось ли пространство.

Статья называлась «Совесть и страх».

«В одном из романов нашего уважаемого питерского литератора, автора многочисленных детективов, я встретила следующий упрек, адресованный нынешним властям — «нравственность отменили». После этого я начала вспоминать все государственные акты последнего десятилетия, касающиеся отмены нравственности.

Мои поиски ни к чему не привели. Ни во времена позднего Горбачева, ни тогда, когда Ельцин только-только взял власть, не обнаружилось ни единого документа, который отменял бы нравственность, мораль, совесть, стыд. Нет даже самой мелкой инструкции о том, что с такого-то числа люди имеющие определенные обязанности, получили право их не выполнять.

Почему же, в том мире, в котором мы сейчас живем, ежедневно и ежечасно происходят такие вещи, как будто действительно существует закон о введении всеобщей аморальности? Почему лгут министры, генералы больше думают о своей карьере, чем о жизни подчиненных, врачи не лечат без взяток, а милиция опаздывает на вызовы, иногда же не приезжает вообще? Временами же происходят еще более удивительные и страшные события. Офицеры продают оружие и своих солдат боевикам, чиновник хладнокровно отключает электричество в роддоме, пограничники — «открывают» границу.

Еще не так давно считалось, что рынок расставит все по своим местам. Уже сейчас ясно: есть области, в которых бизнес не имеет право на существование. Это безопасность людей, безопасность государства. Во всех странах мира, при самой экономически либеральной системе существуют люди, работа которых не связана с рынком: военные, государственные чиновники, полицейские, врачи «Скорой помощи» и т. д. Эти люди получают твердую зарплату (обычно, большую) и обязаны думать лишь об одном: как исполнить свой долг. Их труд и коммерция, в любой форме, несовместимы. И в первую очередь это относится к главному чиновнику страны — к Президенту.

Почему же за десять лет это так и не поняли у нас? Ведь мораль и чувство долга никто не отменял.

Вывод печален. За годы Советской власти, (не считая период Большого террора) худшей угрозой высокого начальника было: «партбилет положишь!». В стране, в которой запретили религию, а первые пятнадцать лет под запретом была и любовь к России, осталось лишь одно мерило совести — Партия. Если гражданина обижала милиция, врачи не проявляли должного внимания, наконец, ему хамили в магазине, гражданин обращался не в суд, а в райком или горком. Пусть обращались единицы, но именно вышестоящие партийные инстанции и были настоящим пугалом для тех, кто не хотел исполнять свои обязанности.

Когда же разогнали КПСС, оказалось, что для сотен тысяч мелких и крупных руководителей, никакой иной морали не существует. С юных комсомольских лет у них был партийных страх, который они считали совестью. Но вот партбилет можно спокойно выкинуть или положить в ящик стола. Значит, вся мораль, о которой им говорили в школе, о которой они читали в книгах, уже не имеет значения. Заняв теплые места в «демократических» управленческих структурах, они живо прозрели и принялись во все горло ругать «красно-коричневых».

Но, простите, господа-товарищи, что же вы молчали раньше, руководя горкомами, да обкомами? Или вы были абсолютными дебилами, до седых волос и лысин не понимавших опасности «коммунистической заразы», как ласково нынче величаете своих бывших сподвижников? Но, скорее, вы всю жизнь были простыми подлецами, все понимая и, подобно крысам, убежав с тонущего корабля. Дослужившийся до ЦК КПСС Борис Николаевич, разогнавший обидевшую его партию; раскаявшийся Марк Захаров, принародно сжегший собственный партбилет; «прозревший» театральный партайгеноссе и участник партсъездов Кирилл Лавров, немедленно одобривший в 1993 году расстрел из танков российского парламента; яростный Анатолий Собчак, пробывший в КПСС чуть больше времени, чем потребовалось, чтобы занять должность заведующего новой кафедрой и проклявший свою партию перед вступлением в «демократическую» должность… Сколько же их еще, таких честных и принципиальных?..

А вот еще пример. Один из главных лозунгов советских времен звучал так: «Граница на замке!». И это были не пустые слова. Пограничник считался героем, стоящим на страже рубежей Родины. Целые районы считались запретными зонами и местные жители всегда были готовы сообщить на заставу о появление незнакомого человека. Сама мысль о том, что можно просто так перейти границу, как улицу на зеленый свет, казалась кощунственной.

Теперь же то и дело мы видим воплощение анекдота о том, как приватизировали метр государственной границы. И речь не только о призрачной границе со странами СНГ. Не так давно, неподалеку от нашего города происходили совершенно удивительные события»…

К этому времени впереди образовался просвет и Нертов, ловко перехватив руль, двинул машину вперед. Минуту спустя последовала новая остановка, более короткая и Алексей успел пробежать глазами статью до того, как получил шанс выбраться из пробки. Автор, по мнению Нертова, так и не смог совершить полноценного журналистского расследования. Он всего лишь разыскал где-то одного из спившихся портовых крановщиков, который поведал про то, как с середины 1992 года через маленький порт на берегу Финского залива периодически уходили грузы, причем без всякой таможни и пограничного контроля. В основном, конечно, это были металлы, но иногда попадались и контейнеры, явно, с другим грузом. Однажды в порту произошла мощная разборка, напоминавшая небольшую войну. После этого в порт понаехало множество разных чиновников и военных, и порт закрыли вообще, благо совхоз, которому он принадлежал, давно уже не ловил никакой рыбы.

«Интересно, что скажет «погорелец» по этому поводу?» — подумал Алексей.

* * *

В больницу и на отделение Юриста пустили без проблем. Павел Викторович, настоящий чеховский доктор с острой бородкой, принял его как дорого гостя и почти насильно напоил чаем. Его очень огорчило, что посетитель так торопится и явно не желает говорить о больничных проблемах.

— Ну ладно, если вам так не терпится, надевайте халат и идите к своему Гантелю.

— К кому? — удивился Нертов.

— Гантелю. Он так себя и называет. Когда медсестра стала имя записывать, он ей сказал: «Гантель». Потом, правда, назвал человеческое имя, но все равно, теперь его все только Гантелем и называют…

Гантель, как жертва непонятного преступления, лежал в отдельном боксе. Перед дверью стоял стул для охранника, впрочем, самого стража порядка не наблюдалось.

Голова и кисти пациента были в бинтах. Гантель, как и большинство пострадавших от воздействия высоких температур, пребывал в сознании и смотрел на дверь. Алексей заметил, что тело обитателя больницы пострадало значительно меньше. Во всяком случае из-под простыни высовывались вполне волосатые ноги, да и в специальной камеры, в которую помещают «тяжелых» обожженных не наблюдалось. Судя по всему, пациент больше страдал от скуки, чем от боли и ждал любого собеседника.

— Привет, ты откуда? — спросил он у Нертова.

— Я из конторы, которая хочет узнать, кто убил твоего шефа и его любовницу. Давай сразу договоримся: мы беседуем без диктофона и ручки, а ты больше не задаешь мне ни одного вопроса. Спрашиваю только я.

— Идет, — вздохнул Гантель. — Я не знаю, что со мной дальше будет. Мне одно понятно, сам я до того отморозка, из-за которого валяюсь здесь, не доберусь. Поэтому, слушай.

Нертов слушал внимательно, впрочем, не только потому, что было интересно, но и из сочувствия травмированному Гантелю. Благодаря недавнему разговору с Леной и прочитанной статье, он многое знал и так.

Заинтересовали его только подробности боя. Конечно, даже из здорового Гантеля рассказчик был не великий, но тема была интересна сама по себе. Нертов отметил: Тим и Том, сопровождавшие эшелон, действовали хладнокровно. Так работал и недавний убийца.

— А потом, года полтора спустя, когда уже почти все подзабылось, — продолжил Гантель, у меня с командиром произошел интересный разговор. Я как-то по пьяни его спрашиваю: «Слушай, какого черта мы в эту хрень ввязались. Понятно, поначалу думали, что эти мужики везут металл. Но когда мы про оружие услышали, дальше-то чего стали вы…бываться? Лучше было взять с них «бабок» и отпустить. Все равно, они нам коммерцию не портят». На это Стас ответил так: мне, дескать, дали конкретный приказ с ними разобраться, а поезд с оружием — угнать. Потому, что мой партнер, на которого я работаю, занят не только металлом. Оружие он тоже иногда через этот порт отправляет. И тех, кто влезает в чужую отлаженную цепочку, надо гасить на месте. Ну, ты сам понимаешь, пьяный разговор ничего не значит. Кто возит оружие, какое оружие, я не знаю. Только одно понял: нас туда гоняли не просто так. И в итоге подставили.

— Понял, — сказал Нертов. — Это все?

— Почти все, — ответил Гантель. — Ты куришь?

— Курю, — отозвался Нертов. — С тобой поделиться?

— Дай всю пачку, если можно. Все равно, навестят меня не скоро, дальняя родня не помнит, похороны близких друзей я не увижу… Дай зажигалку… Спасибо. Так вот, напоследок, будет тебе еще одна маленькая наколка. Тот день в порту я помню плохо. Да и в Озерках, когда нас подорвали, тоже был с бодуна. Но все же, скажу. И на поезде, и на бензоколонке, с дистанцией в руках, был один и тот же человек.

* * *

…Том сунул картонку с телефоном дяди Саши в карман брюк, засунул мешки со взрывчаткой в спортивную сумку, бросил сверху тренировочный костюм и зашагал к трамвайной остановке…

Через два дня один из городских телеканалов, в порядке мелкого прикола, сообщил перед прогнозом погоды о таинственном взрыве на пустыре, в результате которого было уничтожено кирпичное строение непонятного назначения, неизвестно кому принадлежащее.

Еще три дня спустя после этого, произошло происшествие, мимо которого не смог пройти уже ни один из каналов, и ни одна из газет. Президент фирмы «Гадес» был взорван в своей автомашине возле собственного офиса. Взрыв был мощным, направленным и он не только превратил «Вольво» в груду горящего металла, но и разрушил помещение охраны на первом этаже. Правда, никто не погиб, но травмы получили все.

Еще день спустя Том уже вылетал в Красноярск, имея при себе только телефон, переданный дядей Сашей и, разумеется, задаток. Все необходимые материалы, а также конкретное задание он должен был получить уже на месте.

Что касается Тима, то тот провалялся в больнице около двух недель. Как позже узнал Том, его друг тоже вышел на какого-то дядю Сашу, правда, рангом помельче. После этого, друзья почти не встречались. Как казалось Тому, поскольку, что каждый разговор о Войне обязательно вернулся бы к разговору о сегодняшней работе…

— Что ты хотел мне сказать? — поинтересовался Тим, наконец-то покончивший с «половым извращением» а ля антрекот.

— Да так, почти ничего, — Том уже вернулся в сегодняшний день. — Помнится, ты мне говорил, что намерен взяться за проблему, которая возникла у Азартовой.

— Ну да, говорил, что из того?

— Говорить-то все горазды. Можешь считать, проблема уже практически решена.

— И кто же ее решил?

— Кто-кто. Дед Пихто. Я, кто же еще…

* * *

«И на поезде, и на бензоколонке, с дистанцией в руках, был один и тот же человек» — сказал на прощание Алексею Гантель. А это могло значить лишь одно: версия, что покушение на госпожу Азартову и все крутящиеся вокруг этого события, скорее всего, связаны именно с незаконным экспортом оружия.

— Она же сама мне проговорилась, — размышлял Юрист, — что знала об операции в порту… Знала и разболтала. Кристина, покойница, знала. И тоже разболтала. И Баскин мог знать, и Сахитов — они же постоянно общались со своей патронессой… И Стас с его братками… впрочем, — оборвал себя Нертов, — это уже перебор. Последних троих могли убрать совсем не за оружейные дела.

Но эта версия выглядела не слишком убедительной, так как, во всяком случае, бригаду Стаса с Гантелем взорвал тот же человек, который был раньше в порту.

— Кто он? — Старался вычислить убийцу Юрист. — Одноклассник Азартовой? Один из ее погибших знакомых? Посторонний?.. А кто же тогда заказчик?..

«Кто-кто — дед Пихто», — Нертов зло сплюнул и отправился в тихий загородный домик на Карельском перешейке, где последние дни под неусыпным оком охраны находилась госпожа Азартова. С ней следовало немедленно поговорить со всей откровенностью…

Глава 5. Игра по правилам

— Итак, что мы имеем на сегодняшний день? — руководитель сыскного агентства уставился на хмуро сопящего в кресле заместителя. — Вокруг гора трупов, а ни причина, ни киллер, ни, главное, заказчик нам неизвестны. Мы опять оказались у разбитого корыта…

— Ну, почему, у разбитого? — Пробасил Юрий Александрович. — Во-первых, гибнут все-таки связи этой Азартовой, а не, прости Господи, нашего Юриста. Ивана Гущина я не считаю, тут, действительно, надо еще думать. Но и с ним беда приключилась лишь только он заинтересовался хозяйкой «Капители». А все ее связи мы, худо-бедно, практически отработали. Только муж остался. Кстати, когда он приезжает с Кипра, не помнишь?

— Помню. Он со вчерашнего вечера в Питере, — отозвался Арчи, — только почему об этом ты запамятовал? Кто должен был «наружку» организовать?

— Да, не волнуйся, Коля, — старый оперативник грузно зашевелился в своем кресле, — у меня все под контролем. Ребята задания давно получили и должны работать в автономном режиме…

— Если у них с памятью ни как у тебя, — вставил руководитель агентства, — ну, ладно, будем надеяться… Тем более что если мы ничего не упустили, заказчиком может быть только супруг нашей клиентки — остальные, увы, уже никого не тронут. А теперь поведай-ка свои идеи по поводу киллера, мне крайне интересно, что ты предлагаешь предпринять…

Александрыч снова заворочался в кресле и, пожевав губами, пробасил, что здесь ему все ясно: скорее всего на эту роль подходит бывший одноклассник Азартовой — некий Петр Тимофеев. Во всяком случае никто другой, посторонний, в последнее время возле клиентки не крутился, а некоторые факты биографии этого одноклассника, которые удалось раскопать Юристу, заставляли серьезно задуматься о потенциальной опасности Тимофеева.

— Я откомандировал пару человек поглубже покопать ситуацию с портом, — доложил старый оперативник, тем более, что бандюган этот, сожитель азартовской подружки, опять же в порту наследил. В общем, неплохо бы попытаться выйти на «Большого брата» — глядишь, у них что-нибудь есть….

— А Алеху ты предупредил? — Осведомился руководитель сыскного агентства и тут же сам ответил на поставленный вопрос. — Нет, конечно. Играем, понимаешь, по своим правилам, закладываемся на четвертого валета, думаем, а вдруг все-таки проблемы из-за Юриста, так, значит, незачем его волновать.

Александрыч лишь обиженно засопел вместо ответа…

* * *

Гоша Азартов (в «девичестве» — Хрюкин, сменивший фамилию при вступлении в брак на более благозвучную), вернулся накануне с теплого берега Средиземного моря, где до того благополучно грелся со своей любовницей Олюшкой. Но, появившись дома, он вместо супруги обнаружил лишь записку, мол, все осточертело, живи, как знаешь со своими бабами, а я, дескать, больше терпеть это не намерена. Сначала Гоша несколько огорчился — взыграло оскорбленное мужское самолюбие в виде известного психологам симптома «потерянной игрушки». Но потом, рассудив здраво, успокоился, решив, что в любом случае не пропадет: или Лена побесится, да вернется, или, в худшем случае, он, молодой, симпатичный мужик, проживет без надоевшей, начавшей без предупреждения полнеть и стареть жены.

Азартов-Хрюкин не знал, что истинной причиной скоропалительного бегства жены были отнюдь не его выходки, а страх Лены за собственную жизнь и настоятельная рекомендация Юриста, от которой женщина не посмела отказаться. «Рекомендация» в лице двух угрюмых то ли сыщиков, то ли охранников прибыла в сопровождении Нертова к Лене, которой было велено немедленно садиться в машину и уезжать из города, не задавая лишних вопросов. Владелица «Капители» была столь ошарашена (да и перепугана) неожиданным напором, что, быстро написав записку для мужа, покорно проследовала на заднее сидение ожидающей «ауди» и затем исчезла в неизвестном для посторонних направлении.

Все эти дела, естественно, Гоше были неизвестны, а потому он, довольно быстро смирившись с отсутствием жены, позвонил Олюшке и, в результате, провел вместе с ней еще один прекрасный ночер. Правда, не на пляже острова Афродиты, а в квартире сбежавшей супруги. Но нынешним утром Хрюкину предстояло выполнить одну важную миссию. При этом он чувствовал себя кем-то, вроде Джеймса Бонда или другого героя шпионских боевиков, умело дурящего противников.

Гоша, отправив Олюшку по магазинам, переоделся в серую, не бросающуюся в глаза куртку, нацепил темные очки и высыпал в полиэтиленовый пакет мусор из ведра, стоящего на кухне. Затем он через щелку в занавеске внимательно осмотрел подходы к дому, после чего покинул свою квартиру и, несколько раз оглянувшись по сторонам, направился к неприметному дворику Между Херсонской и Пятой Советской.

Дворик, вроде, ничем особым не выделялся: посередине вытоптанный газончик с огромными тополями, закрывающими пыльными кронами и без того затемненные окна коммунальных кухонь; скелетики бесколесых «москвича» и «запорожца», на которых грелись местные кошки; помоечка у загаженной стенки из красно-бурого кирпича; земля и гравий с заплеванными асфальтовыми проплешинами; бомж, деловито изучающий содержимое мусорного контейнера…

Гоша остановился у входа во дворик и закурил, осторожно оглядевшись по сторонам. Но ни на тихой улочке, ни внутри двора никого подозрительного не заметил. Да и бомж вскоре, засунув в грязную авоську пару таких же грязных бутылок, извлеченных из помойки, отправился восвояси. Подозрительно оглядевшись еще раз по сторонам Азартов решительно направился к мусорным контейнерам. В кирпичной стенке, с трех сторон огораживающей помойку, он довольно быстро нашел заветное углубление. Тогда Гоша извлек из кармана куртки конверт и положил его в это углубление, придавив сверху обломком кирпича. Затем, еще раз оглядевшись, Хрюкин выкинул в контейнер пакет с мусором и, уже не задерживаясь, отправился домой, размышляя по дороге, сколь легко можно передавать любую, пусть даже шпионскую информацию.

Правда, если бы Гоша предварительно прошел соответствующую подготовку, то он бы не стал радоваться своим «подвигам», а при определенном везении смог заметить, что все его действия были под контролем. Один из двух мужчин, сидящих в припаркованных неподалеку от дворика «жигулях», по рации передал необходимую информацию своим работодателям, после чего спешно направился к помойке, извлек оттуда конверт и быстро вернулся к машине.

Вскоре послание было с предосторожностями вскрыто, а после ознакомления с содержимым также аккуратно заклеено вновь и возвращено в помоечный тайник. Этим же утром на столе руководителя сыскного агентства лежала копия гошиного письма, набранного на компьютере: «Обращаю ваше внимание, что заказ в отношении Е. А. должен быть выполнен незамедлительно. В противном случае вы расстанетесь не только с гонораром…»

Арчи, прочитав текст, в сердцах бухнул кулаком по столу: «Я так и знал! Это он свою бабу заказал и Ивана убил. Все, звездец, тебе, подлюга, пришел»…

* * *

Павел понял: больше ждать нельзя. Неделя, данная Тиму на выполнение заказа, истекла и теперь следовало ожидать немедленной расправы с невыполнившим свою работу киллером. «Конечно, — думал Томаков, — Петр может в последний момент выполнить заказ и спастись, но тогда погибнет Аленка. А этого допустить тоже никак нельзя».

Том был хорошо осведомлен, что за последние дни все потенциальные заказчики убийства Леночки Азартовой, а иначе говоря, ее постоянные связи, погибли при весьма странных обстоятельствах. Все, кроме Гоши Хрюкина, числившегося супругом Леночки. А это значило, что потенциальным заказчиком мог оставаться только он. Тома волновало также, что жена Хрюкина куда-то исчезла и ее одноклассник гнал от себя самые дурные мысли, связанные с этим. Он не верил, что Тим, Петр Тимофеев, лучший друг, чья верность была проверена не в похвальбе за бутылкой водки, а в бою, все-таки решился выполнить свое задание — гораздо страшнее казалась ситуация, что пресловутый заказчик решил обойтись своими силами или с чьей-нибудь другой помощью.

— Нет, падла, ты будешь играть по моим правилам, — решил Том, — я заставлю тебя играть. И перед тем, как сдохнуть ты все расскажешь. И про Тима, и про Аленку. И будешь Бога молить, чтобы он тебе поскорее смерть послал, если с ребятами что случилось.

С этими мыслями Павел стал собираться, чтобы отправиться по адресу Азартовой, где по его расчетам можно будет достать господина Хрюкина.

* * *

Киллер тоже не стал советоваться со своим бывшим одноклассником относительно дальнейших действий, но, независимо от Тома, пришел к такому же выводу, что заказчиком убийства мог быть только муж Азартовой, который (очевидно, чтобы обеспечить себе алиби) всю истекшую неделю грелся на Средиземном море. Кстати, именно этой поездкой Тим для себя объяснил и достаточно сжатые сроки для выполнения заказа: всего одна неделя. «И правильно, — рассудил киллер, — именно в это время муж имел стопроцентное алиби. Только теперь он вполне может оставить меня без работы, то бишь без головы. Поэтому, лучше, наведаюсь-ка я сам к нему в гости».

Тим успел выкурить еще пару сигарет, пока придумывал, каким образом лучше действовать и, наконец, пришел к весьма простому, как ему казалось выводу: просто так убивать мужа Леночки нельзя — тогда опасной становится сама вдова. А вот, если она будет вольной-невольной соучастницей, тогда…

«Тогда она уже никуда не денется и вынуждена будет во-первых, молчать — попробуй, поговори, если я тебе ствол в руку вложу и спуск твоими пальчиками нажму — в век не отмоешься… Во-вторых, у Ленки не останется аргументов, чтобы отказать мне в совместной поездке в какие-нибудь дальние страны», — решил киллер и начал накручивать номер трубки одноклассницы.

На жесткое требование Петра немедленно приехать на встречу, Лена пыталась что-то лепетать о загородной командировке и о невозможности вернуться домой, но Тим рявкнул, что это — вопрос жизни и смерти и Азартова вынуждена была пролепетать «да», после чего киллер удовлетворенно стал собираться на свидание с ее мужем.

Будучи уверенным в успехе, убийца не ожидал никаких подвохов, а потому не связал скоропалительное бегство одноклассницы с чьим-то приказом (мало ли, по каким делам решила поехать за город руководительница «Капители»). Но это было очередной ошибкой, так как Азартова скрывалась именно по прямому требованию Юриста, который во время ее телефонного разговора с киллером сидел рядом, уставившись на Лену так, что у той бегали мурашки между лопатками. Ее вымученное «да» прозвучало только из-за присутствия Нертова, которого последнее время несчастная женщина почему-то начала опасаться не меньше, чем одноклассника.

«Этот, со своими принципами, придушит и глазом не моргнет, — думала Лена, — а потом, поправив галстук заявит, что я просто совершила самоубийство. И, самое страшное, ему все-все поверят».

Лена вспомнила, как безоговорочно повиновались Юристу хмурые парни, вывозившие ее за город, как один из охранников, оставшийся присматривать за беглянкой, при расставании с Юристом мрачно хмыкнул: «Не боись. Ежели чего — всех тут и положим». И длинно, смачно сплюнул в сторону дороги. «Эти, точно, положат всех, — с ужасом думала Лена, — и меня заодно… Зачем я только связалась с ними… Ох, какая же я дура, сколько раз слышала о чекистских и ментовских «крышах» и, на тебе, попалась»!..

На самом деле страхи хозяйки «Капители» были абсолютно беспочвенными — сыщики и Юрист делали все, чтобы за короткое время, обезопасив строптивую клиентку, найти ее убийц. А эта самая строптивица только мешала работе, скрывая ценнейшую информацию о киллере. В результате количество трупов только увеличивалось.

И лишь сегодня, когда Нертов неожиданно нагрянул в загородный домик, Азартова была вынуждена заговорить. Последним аргументом, после которого несчастная сказала «А» и уже не смогла остановиться до конца рассказа, было заявление Юриста о происшествии в порту и о причастности к нему сожителя Кристины, труп которого сейчас благополучно гримировали в морге.

— …А вы, Елена Викторовна, если хотите, — придвинулся к женщине Алексей, — можете и дальше молчать. Но свидетелей кроме вас (он вдруг как-то нехорошо улыбнулся и подмигнул Азартовой)… Кроме вас и киллера (Леночка вздрогнула, решив, что и про Тима Юристу все известно) не осталось. А я через десять минут вывезу вас в город, где высажу возле вашего офиса… А вы знаете, как Они пытают?..

— А… п-при чем т-тут это? — Дрожащим голосом переспросила Леночка. — Кто меня будет пытать. П-почему?..

— Ну, был бы человек хороший, а исполнители всегда найдутся. — Хмыкнул Алексей и вдруг, сменив интонацию, опять набросился на собеседницу. — А вы что, думаете, Им не интересно точно знать, кому и что вы успели наговорить? А где гарантия точности? — Только ваша боль. Долгая и безнадежная… Вы тут неделю мне лапшу на уши вешаете. А за это время, посчитайте… (Юрист резко выбросил перед лицом Азартовой растопыренную руку и Леночка рефлекторно, отшатнувшись, отвела глаза в сторону)… Нет, не отворачивайтесь, считайте вслед за мной, считайте, сколько людей погибло. Из-за вас! Иван Гущин. — Раз. Это вы его убили. Кристина. Подружка — Два — Вы!..

Нертов яростно загибал пальцы, каждый раз тыкая рукой в сторону лениного лица. Она, сидя на неудобном стуле, не могла отогнать, убежать от этого кошмара, от несправедливых упреков. Как было объяснить этому толстокожему, ничего не желающему понимать громиле с яростными глазами убийцы, что она, Леночка Азартова, ни в чем («Вы же понимаете, ни-и в че-ем!») не виновата. Ее саму до смерти запугали, а смерти, о которых так громко кричит этот… все вокруг нее. Но она («Правда же! Честное-пречестное-е!..») ни в чем…

Лена едва сдерживалась, чтобы не закричать, не разрыдаться, а голос Нертова все бил и бил в уши, превращая собеседницу в маленький безвольный комочек нервов, который вот-вот не выдержит страшной нагрузки последних дней… Кровь все сильнее пульсировала в висках, мокрые пальцы судорожно вцепились в край стула, обламывая ногти, противно дрожали ноги, которые Лена пыталась спрятать под стул, во рту солонело от до крови закушенной губы («Это не я! Я ни в чем»…)…

— …Баскин — тоже ваших рук дело! — Три. Сахитов!.. Софья Сергеевна!.. Даже Стас этот — все на вашей совести. Вы из всех заказали. Своим молчанием. И вас…

— Не-ет! Это не я! Это Тиму меня велели убить!.. И его тоже убьют!.. Он мне сам сказал…

Лена уже почти не контролировала себя. Крича и захлебываясь слезами, она сбивчиво рассказывала Нертову всю историю прошедших дней, с того самого момента, когда неожиданно встретила на улице бывшего одноклассника. Юрист уже давно сменил тон, он внимательно слушал собеседницу и лишь изредка просил уточнить кое-какие детали.

К тому времени, как на трубку Азартовой позвонил киллер, женщина уже была относительно спокойна (во всяком случае, она, к удовлетворению Нертова, уже смогла более-менее вразумительно поговорить с одноклассником по телефону).

Алексей решил, что теперь самым лучшим для Азартовой может быть только покой и сон, поэтому велел ей выпить пару таблеток элениума и проследил, чтобы она легла в кровать.

Терять время было нельзя. Киллер, у которого руки в крови по самые локти, был известен. Видимо, с заказчиком — мужем Елены Викторовны — тоже все ясно. Но, учитывая, что срок для выполнения заказа истек, убийца неспроста назначил встречу в квартире своего работодателя. С одной стороны, этот самый Тим мог вполне выполнить заказ в самый последний момент — не зря же он велел Азартовой срочно приехать на встречу. Но, с другой стороны, ликвидировать «объект» в квартире заказчика просто так киллер бы не стал.

«Следовательно, — рассуждал Юрист, — нельзя исключить, что он хочет повязать кровью самого работодателя, обеспечив тем самым себе относительное спокойствие… Или, может, этот подонок хочет избавиться одним махом от обоих супругов?»…

Как бы то ни было, но ждать, пока кто-то кого-то еще убьет, Нертов не собирался — в его игре таких правил не было. Поэтому следовало немедленно ехать домой к хозяйке «Капители». Прихватив с собой одного из двух охранников Азартовой и попутно пытаясь дозвониться до конторы Арчи, Нертов спешно направился в город, обгоняя по пути неспешные машины возвращающихся с садовых участников дачников.

* * *

Гоша Азартов, после гениальной закладки в секретно-помоечный почтовый ящик конверта, в мечтательном настроении возвращался домой, предвкушая продолжение весьма приятного времяпровождения с Олюшкой. Его опасения, что влечение к любовнице после недели совместного общения пропадет, оказались напрасными: и сейчас он предвкушал, как яростным, но нежным зверем набросится на свою пассию, срывая с округлых плеч шелковый халатик, в котором Олюшка появится после ванной. Затем перед мысленным взором Гоши мелькали кружевные трусики любовницы, которые бы он стаскивал с аппетитной попочки, покусывая от страсти это сокровище. После этого…

Что произойдет дальше замечтавшийся Хрюкин представить не успел, так как рядом с ним противно завизжали тормоза и, высунувшись в окно машины, водитель какой-то иномарки не менее противно и, главное, грубо выкрикнул Гоше в лицо все, что думает о разгильдяях — пешеходах, которым надоело жить, о Гоше лично, о его покойной мамочке и прочей родне. Выкричавшись, водитель резко надавил на газ и умчался прочь, оставив растерявшегося Азартова запоздало выкрикивать ему вслед все то, что пешеход думает о лихачах — водителях…

Олюшка тоже управляла машиной, но водила ее аккуратно и, упаси Господи, не материлась, даже, если кто-то из пешеходов пытался пробежать перед самым носом ее автомобиля.

«Сейчас она, наверное, уже поставила машину на стоянку и скоро появится у меня», — вдруг сообразил Гоша и, постаравшись забыть о грубом шофере, снова заспешил к дому, чтобы успеть к Олюшкиному приходу набрать для нее в ванную теплой воды с душистой, переливающейся всеми цветами радуги пенкой.

Мечтательный любовник не знал, что идея Ольги о необходимости парковки ее авто была продиктована не только надеждой на нескорое возвращение за руль из страстных объятий в квартире. На самом деле ей просто позарез требовалось позвонить, причем, как настаивал абонент, не из дома Азартова. И девушка, отлучившись под благовидным предлогом от Гоши («Я так боюсь угонщиков, Пупсик!»), с точностью выполнила данную ей инструкцию.

Сунув в уличный автомат таксофонную карту, Олюшка по памяти набрала начинающийся с девятки номер: «Это я, Котик. Я все сделала, как надо. То письмо, о котором ты говорил, он понес… Все, как ты говорил. Я передала точно… Скоро вернется домой. А когда мы встре…». Но ни до конца сформулировать вопрос, ни, тем более, услышать ответ, девушка не успела — абонент, буркнув: «Хорошо. Я сам позвоню», прервал связь. Олюшка лишь обиженно хмыкнула…

Гоша торопился к дому, чтобы приготовиться к встрече с подружкой и ни сном, ни духом не ведал, что кроме него, милого «Пупсика», вероломная Олюшка мурлыкает с каким-то «Котиком». Продолжая пребывать в приподнятом настроении, Хрюкин даже не стал ждать, пока кабина лифта спустится вниз, а лихо и даже почти не запыхавшись, вбежал на свой четвертый этаж, по дороге достав из кармана ключи. Также споро он сунул ключ в замок и, распахнув дверь, собирался пройти внутрь квартиры. И он, действительно попал туда, только гораздо быстрее, чем рассчитывал: сильный толчок в спину заставил Гошу буквально влететь на середину прихожей и, не удержавшись на ногах, распластаться там на полу. Следом за хозяином в квартире появился киллер, прежде терпеливо ожидавший возвращения Азартова на лестничной площадке чуть повыше заветной квартиры.

Неожиданное падение не принесло Гоше ощутимого вреда. Быстро вскочив на ноги, он попытался повернуться к двери, чтобы выяснить, кто это так по дурацки шутит. Убийца, не ожидавший такой прыти, не успев тщательно запереть дверь, вынужден был снова заняться жертвой, быстро толкнув хозяина квартиры дальше, в комнату.

— Вы!.. Ты!.. Что ты здесь делаешь? Сейчас милицию вызову… — Начал было Гоша, но осекся, заметив в руке непрошеного гостя пистолет с длинным глушителем. — Ты что-о?..

«Хрен тебе, а не милиция». — Киллер сильно ткнул концом глушителя в грудь жертвы и одновременно нажал на спусковой крючок.

Негромкий хлопок раздался почти одновременно с таким же негромким последним всхлипыванием Гоши, тело которого, словно куль, рухнуло на ковер.

— Ну вот и ладно. — Убийца осторожно вложил рукоятку пистолета в ладонь трупа, сжал ее в мертвых пальцах, а затем кинул ставшее ненужным оружие рядом с трупом. — Теперь тупые менты дело решат, что этот придурок сам застрелился… Ох, черт, как это я умудрился рукав-то кровью запачкать… Ничего, время еще есть, сейчас быстренько замоем, а потом хозяйку подождем… Где тут у нас ванная?..

Вскоре киллер, включив воду, уже наскоро замывал рукав куртки, размышляя, что очень правильно сделал, не оставив пистолет в руке «самоубийцы» — Когда-то Тим вычитал, что оружие при выстреле в себя всегда выпадает из руки и опытные менты ни в жизнь не поверят в суицид, если покойник будет крепко сжимать пистолет — явная инсценировка.

— Как там сыскари говорят? — «С целью скрыть следы преступления» — Хрен тебе, а не преступление. Не докажете…

Из-за шума воды убийца не услышал, как в квартиру проскользнула любовница жертвы. Девушка, заметив, что входная дверь не заперта, решила неожиданно подскочить сзади к ожидавшему ее Гоше, напугать, прокричав что-нибудь громкое, а потом повиснуть на его шее и («В ванную потом!») немедленно заняться любовью тут же, как говорится, на месте преступления («Будешь знать, как не запирать двери! Считай, что ты изнасиловал меня два раза!.. Да-да, не спорь, а то скажу «Три!»…).

Только все мысли о шутке моментально вылетели у девушки из головы, когда увидела распростертое на ковре тело Гоши, на груди которого расплывалось алое кровавое пятно. У Оли задрожали губы, ноги вдруг стали словно ватными и девушка безвольно опустилась на ковер, уперевшись о него рукой, чтобы не упасть. Перед глазами было только страшное кровавое пятно на груди убитого.

«Мамочка, что же теперь делать? Что делать?» стремительно проносились в голове мысли… В этот момент Ольга почувствовала боль в руке. Переведя взгляд на ковер, она увидела, что опирается на черный пистолет с длинным толстым стволом. Машинально она подняла оружие. «Мамочка моя, за что?»…

* * *

…-Это уже не шутки, Коля, — Юрий Александрович грузно навис над сидящим в кресле руководителем сыскного агентства, — здесь нас всех положат и ты об этом прекрасно знаешь. Надо срочно связываться с Юристом и вызывать его сюда, пока он не влип в очередное дерьмо.

— Надо-надо, — Арчи, чуть пригнувшись, проскользнул под рукой коллеги и, встав, нервно заходил по кабинету, — а вчера мы не знали, что дело связано с поставкой оружия? Не догадывались, скажешь? А когда Леха вышел на этот чертов порт, кто, спрашивается, ему аплодировал? Кто послал людей в таможню и даже умудрился найти выход на ГВП? Не ты ли? (Старый сыщик угрюмо засопел). Так вот, отступать сейчас некуда. Не Юрист, а мы все в дерьме по самые уши. И, если что «мочить» будут, то всю контру… Короче, так: давай, звони на трубу нашим друзьям, сливай чекистам остатки информации, пусть подключаются. А я ищу Нертова. Да, ребят всех разгони. Пусть залягут по норкам на недельку. Отпуск за счет фирмы… Прямо сейчас…

Переполох, который начался в сыскном агентстве, был связан не только с тем, что сотрудник, вышедший на фээсбэшников, получил довольно прозрачный намек, чтобы в дело, связанное с группировкой покойного Стаса, частные сыщики даже не думали соваться. Речь шла об эшелоне с оружием, по оперативным данным из-за которого уже исчезло не только несколько человек, но и целый корабль достаточно приличного водоизмещения.

«Ты понял? — Идет зачистка. Сведения уже и в прессу просочились. Так что, вали, пока не поздно. А за дополнительные сведения — спасибо, но я ничего не слышал. Ляг на дно», — вместо прощания посоветовал бывшему коллеге, подвизавшемуся нынче в сыскном агентстве, офицер ФСБ.

«Как подводная лодка «Курск», — с горечью подумал сыщик, прощаясь. Но его бывший коллега большего он сказать не мог. На самом же деле, ситуация с незаконным экспортом оружия и воинской техники была значительно хуже, о чем к своему несчастью умудрились прознать не только сотрудники ФСБ, у которых служба была такая, но и частные сыщики, слишком активно начавшие вмешиваться в чужие игры при расследовании дела о покушении на Елену Азартову.

Если бы получателями стволов да патронов были только свободолюбивые сербы — это бы еще пол беды. Но эпизод с портом, разворошенный Юристом и его товарищами из сыскной конторы, оказался далеко не последним в огромной, хорошо налаженной цепи.

Выяснилось, что некоторое время назад на Северо-Западной таможне был задержан следовавший с какого-то тмутараканского завода пластмассовых изделий в США груз патронов довольно редкого калибра — 7,92. Количество патронов измерялось миллионами штук, реальная стоимость — соответствующим количеством долларов. По документам значилось, что якобы боеприпасы непригодны для стрельбы и предназначаются на переработку. Правда, контрольные стрельбы показали, что пулемет, снаряженный этими патронами очень даже стреляет и при том практически не дает осечек.

Довольно быстро установили, что американская фирма — липовая. А действительно существующая контора с похожим названием, как говорится, ни сном, ни духом… Тогда чекисты попытались выяснить, для чего же мог понадобиться столь редкий по нынешним временам калибр патронов и пришли к весьма неутешительным выводам: они прекрасно подходят к немецким пулеметам МГ-34 и МГ-42, модификации которых по сей день используются в ФРГ. И, самое печальное, таких пулеметов не счесть у албанских сепаратистов.

Через непродолжительное время удалось задержать партию американских патронов калибра 11,43, тоже следующих (естественно на переработку в связи с непригодностью!) за границу. Эти боеприпасы как нельзя лучше подходят к пистолетам-пулеметам «Кольт» и «Агран». Также естественно, что контрольные стрельбы показали боеспособность задержанного груза, который явно не тянул на «металлолом».

Документы, которыми были снабжены обе партии боеприпасов, витиевато украшали подписи, весьма напоминающие росчерк начальника управления тыла Минобороны России генерал-полковника, с как нельзя больше подходящей для Балкан фамилией, Косованич. Вторая подпись сильно смахивала на каракули бывшего начальника генштаба России генерал-полковника Колесова, прославившегося прежде тем, что бравый генерал умудрился загнать партию танков в дружественную Армению. Правда, прознав о сгинувшей бронетехнике, попытался пошуметь другой генерал — Лев Рохлин, но его (естественно, случайно!) вскоре застрелили.

По сравнению с танковой армадой эпизоды с исчезновением груженого оружием судна после ухода из порта Ленинградской области или, даже продажа за один (!!!) доллар крупнейшего военного спасательного буксира в Грецию (вечная память погибшим на «Курске»!) уже не казались такими чудовищными…

Прознав про некоторые эпизоды описанных операций, за головы схватились даже пронырливые фээсбэшники, за которыми как-никак стояла вся мощь государственной карательной машины. Что уж тут говорить о частных сыщиках, которые ввязались в чужую игру, толком не разбираясь в ее правилах…

* * *

…Переведя взгляд на ковер, Ольга увидела, что опирается на черный пистолет с длинным толстым стволом. Машинально она подняла оружие. «Мамочка моя, за что»?

В этот момент в комнате неожиданно появился мужчина, одетый в серую неприметную куртку, один из рукавов которой был мокрый. Заметив девушку, незнакомец шагнул к ней, протягивая руку.

— Отдай пистолет, детка, не балуйся…

Может быть, приняв мужчину за сотрудника милиции, Олюшка бы выполнила его требование, но гость допустил ошибку. Как-то недобро улыбнувшись, он сделал еще шаг вперед:

— …Не балуйся, а то ляжешь рядом с ним, коза!

— Н-не подходи! — В испуге взвизгнула Олюшка, направляя оружие в сторону незнакомца. — Я буду стрелять! Честное слово…

«Не будешь!» Убийца прыгнул вперед, стараясь выбить оружие из рук девушки, но не рассчитал. Она рефлекторно отшатнулась назад, упав на спину и ударившись затылком о толстый ковер. В то же время ее пальчик также непроизвольно нажал на спусковой крючок. Девятимиллиметровая пуля со стальным сердечником стремительно вошла под подбородок киллера, пробила язык, небо, разворотила мозг и, дробя кости черепа, выплеснула наружу из района темени буро-серую смесь крови, осколков костей и мозгов.

Незнакомец, откинувшись назад, рухнул на ковер рядом с трупом Гоши Азартова.

Олюшка, для нервов которой увиденного было более, чем предостаточно, почти теряя сознание от ужаса и запаха смерти, с трудом села, а затем поднялась на ноги, чтобы поскорее убежать от всего кошмара, который ее окружал. Она недоуменно смотрела на пистолет, который продолжала сжимать немеющими пальцами, не смея верить, что только сейчас она из этого невзрачного предмета убила человека. В этот момент входная дверь с грохотом распахнулась, в квартиру стремительно вскочил еще один незнакомец, в руках которого холодно блеснул вороненой сталью «ТТ»…

* * *

…Прознав про некоторые эпизоды операций поставок оружия и боеприпасов, за головы схватились даже пронырливые фээсбэшники, за которыми как-никак стояла вся мощь государственной карательной машины. Что уж тут говорить о частных сыщиках…

Где-то в кулуарах больших кабинетов дело хотели было замять, обдумывая, куда бы девать не в меру ретивных оперативников, но просчитались: видимо, кто-то из оперов не захотел плавать где-нибудь в болоте с привязанной к шее железякой. Во всяком случае, пошла утечка информации и в газете «Калейдоскоп» одна за другой появились две сенсационных статьи некоего Юрия Нерсесова, в которых рассказывалось о весьма любопытных подробностях экспорта патронов для «Аграна» и МГ-42.

Буквально за полчаса до того, как Юрист дозвонился до руководителя сыскного агентства, один из его сотрудников, работавший по делу, успел доложить о результатах своих поисков. Выяснилось, что журналюга подстраховался и умудрился передать весь имеющийся в его распоряжении компромат в Гос. Думу Виктору Илюхину. Идея была, прямо скажем, неплохая: журналист опасен только до тех пор, пока он не успел написать материал и избавиться от компромата. Вышла газета в свет — писака может спокойно идти получать гонорар, а что касается компромата — это уж головная боль его очередного обладателя.

Как сообщил своему руководству сыщик, Юра Нерсесов продолжает жить, здравствовать и писать всякие гадости. Что же касается Илюхина, то вскоре после передачи компромата в этого депутата попытались стрелять, впрочем, к счастью, менее успешно, чем в генерала Рохлина…

Из всего сказанного Арчи выводы сделал очень быстро и, когда удалось соединиться с Юристом, руководитель сыскного агентства потребовал, чтобы тот немедленно прекращал самодеятельность.

— Леша, все гораздо серьезнее, чем мы считали. Немедленно бросай все и дуй ко мне! — Кричал в трубку Арчи в то время, как Нертов пытался объяснить необходимость срочно ехать домой к Азартовой. Чтобы там задержать киллера. — ты слышишь? Немедленно!..

— Коля, я не могу. Там убийца, пришли кого-нибудь из ребят, чтобы подстраховали, — пытался гнуть свое Нертов, — мы с коллегой тоже скоро подъедем.

— Послушай, Леша, я тебя никогда ни о чем не просил. А сейчас прошу. Прошу первый и последний раз: не езди туда сам. Ну, что мне, на колени перед телефоном бухнуться?..

Нертов был очень озадачен поведением друга и его крайним волнением. Поэтому, не желая вступать в дальнейшие дискуссии, он пообещал, что приедет в агентство. «Но я же не сказал, что сначала все-таки не загляну к Азартовой, — рассудил про себя он, разъединив связь, — значит, не соврал. Поэтому быстренько едем к господину Хрюкину»…

* * *

Олюшка недоуменно смотрела на пистолет. В этот момент входная дверь с грохотом распахнулась, в квартиру стремительно вскочил еще один незнакомец, в руках которого холодно блеснул вороненой сталью «ТТ».

Держа оружие перед собой в вытянутых руках, незнакомец шагнул в комнату и чуть не споткнулся о труп киллера. «Тим!.. Друг…». Пистолет чуть дрогнул в руке вошедшего, но тут же снова замер, уставившись прямо между глаз несчастной девушке.

— Ты его убила? — Ты. — Сам себе ответил мужчина. — Значит, я просчитался. Это ты, маленькая сучка, заказала Аленку. Ты решила устроить семейное гнездышко на чужой крови…

Олюшка отрицательно замотала головой и попыталась что-то пролепетать в свое оправдание, но незнакомец грубо прервал ее.

— Молчи, дрянь, пока тебя не спрашивают. Ты уже сделала все, что могла: хотела убить женщину, которую я люблю. Ты пыталась сделать это руками моего лучшего друга, а потом застрелила его, когда поняла, что он хотел спасти Аленку. Но ты, мелкая и подлая дрянь, просчиталась. И больше из-за тебя никто не погибнет…

Павлу показалось, что в этот момент девушка попыталась выстрелить в него, хотя, на самом деле, ее рука, судорожно сжимавшая пистолет, лишь предательски дрогнула. Но Том не стал разбираться в нюансах поведения «заказчицы». Ему было и так ясно, что перед ним — хищница, готовая на все ради собственного спасения. Поэтому, не ожидая, когда Олюшка нажмет на спуск, Павел выстрелил первым. Промахнуться с метрового расстояния было невозможно и через мгновение тело Олюшки уже распростерлось с простреленной головой на ковре.

Том, опустив оружие, некоторое время опустошенно стоял, уставившись на погибшего друга. Он все еще не мог поверить, что опоздал, ведь за последние дни он столько успел сделать для спасения Петра и Леночки Азартовой. Это он, Томаков Павел, сумел принять на себя то бремя, которое не решилась взвалить на одноклассников Аленка: из-за недостатка времени на поиск конкретного заказчика ликвидировать всех потенциальных врагов Азартовой. Да, некую Софью Сергеевну убили и без него, но это была лишь случайность: Том заранее успел облюбовать уютный чердачок во дворе дома, где жила компаньонша Леночки. Из окна этого чердачка, находившегося не более, чем в сорока метрах от противоположной стены дома, было плевым делом пустить пулю в потенциальную заказчицу убийства. Но тогда Тома опередили. За то все остальные…

Как бы сильно не задумался Том, но он услышал тихий звук осторожно открываемой входной двери. Моментально собравшись, Павел шагнул в сторону, укрывшись за платяной шкаф. Практически одновременно он взвел курок своего «ТТ»…

* * *

…В то время, как машина с Нертовым и охранником мчалась по новенькой Ушаковской развязке по направлению к центру города, осиротевший олюшкин «Котик» тоже размышлял о делах насущных. Он правильно рассчитал: частные сыщики заглотили наживку с письмом.

«Теперь вы будете разбираться с Хрюкиным, как миленькие, — думал «Котик», — на Олюшку, которая дала этому придурку поручение бросить письмо («Ах, у меня влюбленная подружка! Ах, у нее ревнивый муж! Ах, Ромео и Джульетта»…), они выйти уже не успеют, так как будут играть по моим правилам. А вот свидетелей событий в порту скоро совсем не останется. Совсем. Я, естественно, не в счет, потому что не свидетель, а скромный труп». И «Котик» беззвучно рассмеялся…

— Да перестань же мелькать перед глазами, — пробурчал Юрий Александрович, смотря на своего шефа, нервно расхаживавшего по кабинету, — сядь и жди спокойно. Сейчас Юрист подъедет и все вместе свалим отсюда.

— Подъедет, — задумчиво отозвался Арчи и вдруг, прекратив расхаживать, быстро повернулся с своему коллеге, — а ты знаешь, куда он подъедет? — Не знаешь? Так я тебе скажу: он сейчас где-то в районе дома этой самой Азартовой и вот-вот начнет разбираться сам со всеми киллерами и заказчиками. Неужели ты еще не понял нертовский характер?..

Последние слова руководитель сыскного агентства произнес уже выскакивая из кабинета и чуть ли не бегом направляясь к выходу, чтобы немедленно ехать на выручку друга. Следом за Николаем грузно запереваливался и старый оперативник, по пути проклиная «молодых да горячих», которым, дескать, спокойно не живется…

А в это время Нертов, добравшись, наконец, до заветного дома, указал спутнику на пожарную лестницу во дворе — колодце.

— Видишь ее? Слева, на четвертом этаже два окна. Это — та самая квартира. Я иду наверх, а ты страхуй здесь. Если что — действуй по обстановке.

Убедившись, что спутник все понял правильно, Алексей не спеша направился к парадной.

Убедившись, что Юрист не торопится, охранник решил, что до того, как напарник поднимется в квартиру, вполне можно успеть справить малую нужду. Рассудив таким образом, он подошел к пожарной лестнице, благо внизу от большей части двора ее прикрывал навес над запертым на огромный замок входом в подвал.

«Кайф, вечный кайф!» — вспомнил охранник старый анекдот, обильно смачивая стену дома. Но все удовольствие оказалось испорченным криком какого-то жильца с пятого или шестого этажа, явно находившегося если и в трезвом, то в весьма неблагодушном настроении.

— Ты чо, падло? Ссать больше негде? — Возмущенно проорал лысоватый мужчина в застиранной майке. — Я, блин, сейчас тебе устрою орошение!.. — И в растерявшегося охранника полетела трехлитровая банка с водой, до того, очевидно, стоявшая на подоконнике квартиры любителя порядка, рядом с цветочными горшками. — Получи, фашист, гранату!..

Охраннику удалось увернуться от летящей банки, но, тем не менее, отскочившие от асфальта осколки стекла и вода попали на светлые брюки незадачливому сотруднику сыскного бюро.

— Ты что, козел? — закричал парень на гражданина. — Тебе жить надоело? Блин, сейчас поднимусь — рыло тебе начищу!..

Но «бомбометатель» оказался не из робкого десятка и следом за трехлитровой банкой в окно один за другим полетели два горшка с цветами. А следом за ними — увесистый том какой-то энциклопедии и флакон с дихлофосом. Последний при падении взорвался, вызвав новый приступ энтузиазма защитника порядка и поспешное отступление охранника («Я, блин, сейчас тебя достану»!)…

Дальше слов дело не пошло, так как сотрудник сыскного агентства должен был работать во дворе, а не разбираться с его обитателями. Поэтому парень просто отошел подальше с глаз негодующего «бомбометателя» и затаился под аркой, продолжая наблюдать за указанными ему окнами.

* * *

…Услышав тихий звук осторожно открываемой входной двери, Том шагнул в сторону, укрывшись за платяной шкаф и взвел курок своего «ТТ». Через короткий промежуток времени он услышал, в прихожей крадущиеся шаги. Потом в комнату ступил незнакомый Павлу мужчина. Он, вроде бы, не был вооружен, но плотное телосложение и манера поведения не порождали иллюзию безопасности. Поэтому, когда незнакомец сделал очередной шаг, Том, быстро отскочив чуть подальше от шкафа и, направив оружие на вошедшего, потребовал: «Стоять! Спокойно. Дернешься — убью».

Дальнейшее поведение незнакомца подтвердило опасения Тома в его опасности, но, в то же время, не давало оснований стрелять.

Услышав повелительный окрик, вошедший не дернулся перепугано, как бы на его месте поступило большинство граждан. Он плавно остановился, медленно повернул голову в сторону Тома и, улыбнувшись, негромко, чуть нараспев произнес концовку известного анекдота:

«— Стой, стрелять буду.

— Стою.

— Стреляю…». Держу пари, что в армии вы не раз слышали этот изумительный анекдот… Только умоляю, не уподобляйтесь чурке-часовому и не держите так судорожно палец на спуске, а то и правда, ненароком пальнете… Вы, как я понимаю, Тим? — Так у меня для вас большущий привет от Леночки Азартовой. Она, кстати, очень волнуется о вашем здоровье…

Внешне казалось, что говоривший очень миролюбив и спокоен. Но, на самом деле, он был крайне собран и лишь ожидал подходящий момент, чтобы, успокоив убийцу и притупив его бдительность, сделать то, за чем пришел сюда. «Пришел, но опоздал и, к тому же, влип. — С горечью подумал он про себя. — А киллер — вот он, живой и здоровый. И следующая жертва — я».

Тем не менее, последние слова незнакомца заставили Павла отказаться от своего намерения выстрелить или, по крайней мере, оглушить вошедшего, чтобы спокойно улизнуть из квартиры.

— К-какой привет?.. От какой Леночки?.. Впрочем, что тут придуриваться? — Я не Тим, а его друг. Мы опоздали. И вы тоже. Петр, вон он, справа от вас. А левее — его убийца, подлая дрянь. Кстати, к вы кто такой?

— Я-то юрист госпожи Азартовой. Меня Алексеем зовут. А с чего это вы взяли, что убийца — эта девушка? Она же, по-моему, любовница покойного Гоши и последнее время благополучно жила с ним на югах…

— Я же сказал, что опоздал, — ответил Том, — а она… Она стояла тут, посреди комнаты. И ствол у нее в руке чуть ли не дымился. Что, не чувствуете гари?

— Почему же, чувствую, — согласился Нертов, поглядывая на пистолет в руках собеседника, — только, простите, не от вашего ли «ТТ»?.. Не думаю, что девушка сама себе между глаз из пистолета засадила. Пусть даже она и была хоть киллером, хоть заказчиком.

— А-а, — медленно протянул Том, — значит, об этом вам тоже известно? О том, что Аленку заказали? (Нертов неопределенно пожал плечами). Ну, и если вы такой умный, то, спрашивается, какие у вас есть идеи?..

Идеи у Нертова, конечно, были. Самая заманчивая из них — резко уйдя в сторону, из-под направления выстрела, переломать шейные позвонки человеку с пистолетом, до которого было теперь не более трех шагов. Правда, тут мог помешать стоящий посреди комнаты стол, ограничивая маневр и поэтому Алексей все еще выжидал. Была и другая мысль: поговорить с убийцей. Успокоить его. Получив заодно максимально возможное количество информации, а потом… Потом, опять же, бросок с уходом с линии огня и удар… Но, естественно, о сокровенных желаниях Юрист рассказывать не стал.

— Идеи у меня есть, безусловно. Самая основная, что вам не плохо было бы убрать ствол и сдаться… Нет-нет, — заметив, как напрягся собеседник, постарался успокоить его Алексей, — я не собираюсь тягаться с вами силами. Только, извините, внизу — машина с моими коллегами. А они вас так просто не выпустят. Если не верите, — продолжал блефовать Нертов, — выгляните осторожно в окно. Только не здесь — тут двор, а на улицу, из другой комнаты. Лишний труп вам ни к чему, прыгать в окно не советую — четвертый этаж, понимаете, асфальт внизу — жестко и неприятно…

— А про пожарную лестницу напомнить забыли, да? — Том недобро улыбнулся и, перейдя на «ты», добавил, — Послушай, парень, я не знаю, какие у тебя отношения с Аленкой, но я уйду, когда и куда захочу. А если кто-нибудь встанет на моем пути — пусть пеняет на себя. Кстати, давай-ка, аккуратно и медленно снимай пиджак и бросай его на пол, а я посмотрю, где у тебя может быть ствол…

Нертов повиновался, тем более, что оружия у него не было. Затем, по команде Тома, приподнял брюки, демонстрируя отсутствие «наножной» кобуры и показал спину (сзади, за ремнем брюк, посторонних предметов не оказалось).

— Так, — удовлетворенно констатировал Том, отходя к окну и продолжая держать Нертова на мушке, — один — ноль в мою пользу. Мочить тебя, пожалуй, я не стану в память о дружбе с хозяйкой квартиры, но и рисковать не буду. Сейчас ты будешь спокойно стоять. Намерения проверять, не блефуешь ли ты с машиной у меня нет. Поэтому, я уйду по пожарной лестнице. И не вздумай заорать — тогда уж я не промахнусь…

— Иди, — вздохнул Нертов, — только сколько ты еще сможешь пробегать после всех дел… Я имею в виду твои приключения в порту и стрельбу из «мухи»…

Том, который уже успел взобраться на подоконник и, высунув руку в открытое окно, нащупать металлическую лестницу, на миг задержался: «Ну-ка, объясни, не понял»…

Но объяснить ничего не удалось. С грохотом распахнулась входная дверь и в квартиру, громко топая, ворвался Арчи в сопровождении Юрия Александровича, за спинами которых Нертов успел заметить еще какие-то фигуры в тот момент, как убийца начал судорожно нажимать на спуск «ТТ».

Последнее, что успел сделать Алексей, до того, как прозвучал первый выстрел — броситься вперед, к убийце, но без ухода в сторону, прямо по линии огня, закрывая своей грудью товарищей. Удар и резкая боль в груди задержали бросок, Нертов попытался было еще шагнуть ближе к стрелявшему, но последовал очередной удар и сознание померкло.

Том, увидев ворвавшихся в комнату вооруженных людей, сделал несколько выстрелов в их сторону, но попал только в бросившегося на пистолет безоружного Юриста. Не теряя больше ни секунды времени, убийца схватился руками за пожарную лестницу и попытался поставить на нее ногу, чтобы немедленно спуститься вниз. В этот момент с подоконника квартиры, расположенной двумя этажами выше, прямо на голову Тома рухнула тяжелая тумбочка, отправляя его в свободное падение на дно двора-колодца.

«Не хрен ссать под окном!» — Удовлетворенно заметил лысоватый мужчина в застиранной майке, разглядывая внизу на асфальте распростертое тело и остатки выкинутой мебели, а затем пошлепал к столу, на котором уже начал выдыхаться откупоренный портвейн…

Эпилог. Сам дурак!..

— Пойдем отсюда, ребятам уже ничем не поможешь, а тебе жить надо. — Мужчина, до того молча стоявший чуть позади Лены, осторожно, но настойчиво взял ее под локоть. — Пойдем, милая.

Женщина молча кивнула головой и, опираясь на руку спутника, медленно двинулась по полутемной кладбищенской аллее, скрываемой от мирских сует узловатыми ветвями лип, взросших на прахе усопших. Уходя, она последний раз бросила взгляд на две свежие могилы одноклассников, с которых предприимчивые бомжи или служители кладбища еще не успели утащить букеты умирающих на могиле цветов, усыпавших желтоватый песок, под которым теперь покоились в ожидании грядущего Судного дня Петр Тимофеев и Павел Токмаков — Тим и Том, апостолы и убийцы, вместе выросшие, любившие и погибшие.

В нескольких десятках метров за могилами одноклассников, осталось еще одно свежее захоронение, на которое Лена чуть раньше тоже положила четыре цветка. Каким бы он ни был, ее супруг, но это был ее крест и вдова не могла поступить иначе.

Трое людей, бывшие когда-то очень близкими для Лены Азартовой, теперь никогда не вернутся к ней стараниями ненавистного Юриста.

«Как же он ответил тогда? — Думала Лена, безучастными, полными слез глазами провожая кресты и обелиски, видневшиеся у кромки аллеи. — «Перед законом все равны». Но почему же он сам уровнял понятия «закон» и «смерть»? Кто ему дал право, будто Господу Богу, распоряжаться судьбами близких мне людей? Почему он возомнил себя вершителем их судеб? Почему-у?» — И до того едва сдерживаемые слезы покатились по Лениным щекам.

— Ну, не надо, милая, не надо… — Спутник Азартовой подал ей чистый носовой платок. — Все уже кончилось, поверь мне.

— Нет, нет, ничего не кончилось! — она уронила голову на грудь мужчины и, уже не сдерживая себя, разрыдалась в полный голос. — Это он. Это все он! Юрист!.. Я не хотела!.. Они же любили меня-я!.. А у него только зако-он на уме… Он их всех уби-ил!.. У меня теперь никого нет!.. Никого, кроме тебя… Слышишь, же ты, Фома, ты же должен понять, что нико-ого-о!..

У Лены могла начаться самая настоящая истерика и мужчина попытался остановить ее, тряхнув спутницу за плечи: «Ну, прекрати сейчас же! Я с тобой. И с Юристом вопрос уладим. Все будет хорошо. Ты мне веришь?»

— Ве-ерю, — глотая слезы выдавила Лена, — но я боюсь. Боюсь, потому, что… потому, что люблю тебя и, если ты… если ты тоже уйдешь, я это не переживу!..

Фома, осторожно положил ладони на щеки женщины и, приподняв ее лицо, начал сначала осторожно, а потом все исступленнее целовать соленые от слез глаза, носик, губы: «Я с тобой. Все будет хорошо, поверь»… Первое время она еще пыталась всхлипывать, но неожиданная страсть теплой волной прокатилась по телу, скатываясь к низу живота. Лена начала мелко дрожать и, отчаянно сжимая в кольце рук такого близкого и единственно верного человека, уже ни о чем конкретном не могла больше думать.

А одноклассник не имел права забыться. Чувствуя, как трепещет под его властными губами и объятьями женщина, и позднее, когда они, сев в джип, ехали домой, Фома очередной раз обмозговывал события последних месяцев, соображая, все ли правильно было просчитано. Он так и так прикидывал, но не находил ни одной ошибки в задумке, завершившейся достижением вожделенной цели — близостью с любимой одноклассницей, Леночкой Азартовой.

Еще тогда, умирая в вонючей македонской больнице после ранения, полученного в аэропорту Скопье, он вдруг яростно понял: никому он не нужен и никто, никогда не будет радоваться его возвращению. Именно поэтому, Фома ничего не сообщил в отряд о своем ранении. Впрочем, командира и не очень-то искали. Один из бойцов, откомандированный в Македонию, чтобы попытаться отыскать следы начальника, выяснил, что какого-то русского «зарезали» прямо у здания аэровокзала. Более подробно выяснить судьбу пострадавшего не удалось, так как бойцом неожиданно заинтересовались местные полицейские, забрав того в ближайший участок, откуда парень счел за благо бежать, при первом же удобном случае долбанув головой о стену зазевавшегося конвоира. Впрочем, что тут еще вызнавать: зарезали, так зарезали — все ясно — не повезло русскому.

Когда Фома немного окреп, ему хватило ума не возвращаться в Сербию, он лишь связался со своими российскими работодателями и, получив их благословение, вернулся в Питер с «железными» документами на чужое имя. Попадись теперь Тим или Том на какой-либо работе — ни один, пусть даже самый настырный, оперативник не сумел бы восстановить всю цепочку, по которой поставлялось оружие.

Но для Фомина его мнимая смерть была и очередным звеном в другой цепи — собственного плана. Зная характер Леночки Азартовой, он точно рассчитал, что пока рядом с ней будет находиться хотя бы один конкурент — проблема близости с любимой окажется весьма проблематичной: с мужьями, известно дело, расстаются как правило, неохотно; что же касается друзей — апостолов, так им вообще не гоже было знать о чудесном воскрешении ни под каким предлогом, а, тем более, в виде любовного треугольника. Командир не питал иллюзий насчет своих одноклассников. «Тим, — думал Фомин, — психопат натуральный. Замочит и глазом не моргнет, тем более, что я в покойниках и так числюсь. А Том — этот тоже еще тот фрукт: или за кореша своего заступится или, еще хуже, сам начнет клинья к Аленке подбивать».

Но сойтись с Азартовой, избегнув контакта с бывшими одноклассниками, было невозможно. Тогда Фома решил действовать издалека. Он тщательно изучил окружение одноклассницы и обратил внимание на руководителя юридической фирмы, некоего Нертова. По имеющейся информации парень был не промах: некоторое время назад он работал начальником службы безопасности в достаточно солидных фирмах, имел неплохие навыки телохранителя. Именно с помощью этого юриста, используя его «в темную», можно было попытаться устранить всех конкурентов.

Затем Фома очень удачно «вычислил» эту Олюшку, любовницу мужа Лены. У Олюшки был недостаток в виде явно куриных мозгов, за то она обладала и несомненно положительными качествами — упрямством и хваткой бультерьера. Девочка готова была идти к своей цели любым путем, пусть даже высланным трупами. А цель проста: главное, чтобы денег побольше и работать не надо.

Сначала Фома, сблизился с Олюшкой, которая здраво рассудила, что два спонсора лучше одного. Затем подкинул ей идею, как она сможет разбогатеть. Для этого ей лишь следовало жениться на муже, точнее, вдовце, Азартовой. Олюшка долго хлопала накрашенными глазками, соображая, когда же успела сгинуть ее соперница, но Фома объяснил, что сие — дело поправимое. С некоторыми трудностями и предосторожностями он организовал «выход» Олюшки на киллера и помог материально, что рассеяло последние сомнения любовницы. Естественно, хищная девица в глаза никого не видела, но добросовестно положила в указанное ей место толстую пачку денег, ссуженную Фомой и передала все свои пожелания. Как бы то ни было — заказ был принят.

В том, что убрать Азартову не удастся, главный заказчик не сомневался: он слишком хорошо изучил окружение своей избранницы, подобрал срок и способ для «убийства» именно так, чтобы нормальный телохранитель, каковым небезосновательно считал Нертова, смог предотвратить покушение.

Естественно, предотвратив первое покушение, телохранитель должен был начать активную игру. На случай, если это не удастся, Фома готов был и снять заказ, но, к счастью, это делать не пришлось — неожиданная смерть одного из друзей Юриста заставила последнего заняться делом Азартовой вплотную.

Следующий шаг был более рискованным, но тоже оправдал себя: зная, что все вот-вот завершиться, Фома потихоньку «воскрес» перед Томом и последний, как и следовало ожидать, откровенно поведал бывшему командиру обо всех проблемах. Подать идею верному оруженосцу, что выручить друга и любимую женщину можно только самостоятельно убрав нескольких ненужных свидетелей (понимай: возможных заказчиков убийства Азартовой), оказалось довольно просто. А дальше…

Дальше вышло все так, как и рассчитал Фома: все «ненужные» поубивали друг друга или сгинули по воле благоволившей к претенденту на Леночкино сердце судьбы; сама Леночка осталась одна-одинешенька и, когда перед ней в самый трагический момент ее жизни появился Вадька Фомин, ни о чьей другой жилетке, в которую бы хотелось плакать, не нашлось.

«Тоже мне, возомнили себя вершителями судеб, — думал он, — идиоты! И юрист этот такой же. Если, конечно, выживет»…

Теперь у него было все: и любимая женщина, и отсутствие конкурентов, и деньги, и, главное, абсолютно чистая биография, которую бы не смогли испортить никакие очевидцы — покойники, как известно, разговаривать не умеют…

Джип плавно затормозил у шикарного японского ресторана, где Фома предложил спутнице поужинать в честь их встречи. Лена, выходя из машины, осторожно оперлась на мужественную руку, единственную, на которую она могла положиться в этой жизни.

* * *

«Все больницы похожи друг на друга, словно близнецы — братья, — думал Алексей Нертов, глядя в белый потрескавшийся потолок старинного здания, — шаркающие шаги по коридорам; сестры, деловито снующие со шприцами: «ну-ка, попами кверху!»; дребезжащий недовольный голос какого-то больного, раздающийся из-за дверей: «Ну, почему здесь курить нельзя?»; застиранные — перестиранные пижамы; тапочки, пронумерованные белой краской; неопрятные женщины из соседнего отделения, словно тени перемещающиеся по длинным кафельным коридорам, напрочь забывшие, что с утра надо умываться и причесываться не только перед выходом на работу; вечные помидорно-апельсиновые передачки на тумбочках, грязные «судна» и «утки» по соседству; вывезенная из палаты кровать с покойником, ожидающая санитаров морга рядышком с раскладушкой, на которой стонет доставленный вчера по «скорой» и пока еще живой бедолага»… Даже более-менее прилично выглядевшая по сравнению с остальными реанимация не вызывала положительных эмоций… «Бежать. Бежать отсюда поскорее»…

Но последним мыслям юриста, по крайней мере, в ближайшее время, сбыться было не суждено: врачи категорически заявили, что после «Тако-ой!» операции необходимо лечиться только в стационарных условиях. Правда друзья — сыщики клятвенно пообещали организовать перевод в какую-нибудь клинику «поприличнее», но едва отошедшему от наркоза Нертову, честно говоря, было не до переводов — все, кроме начавшей накатывать боли, казалось нереальным.

Сегодня он уже чувствовал себя лучше, был переведен из реанимации в общую палату, отличавшуюся, впрочем, от других «общих» плотностью населения — не двадцать, а всего две кровати, одна из которых, к тому же, пустовала, ожидая своего часа.

Александрыч и Арчи, вздумавшие навестить раненного, ввалились практически одновременно, шумно и неожиданно для медсестры, не успевшей закрыть от непрошенных посетителей грудью дверь. Впрочем, мельком взглянув на широкие спины и короткие прически сыщиков, медсестра предусмотрительно решила сберечь грудь для последующего получения конфет от каких-нибудь других посетителей.

— Ну, как тебе, наш подарок? — Буквально с порога забасил Александрыч, одновременно роняя подвернувшийся под ноги стул и протискиваясь к тумбочке, чтобы водрузить туда объемистый пакет с пресловутыми апельсино-помидорами, которые Нертов терпеть не мог. — Ну, герой, говори, как тебе наш подарок?

— Спасибо, — улыбнулся Алексей, покосившись на лежащий неподалеку пейджер, — только он все равно не работает. Ну, по крайней мере, мне никто сообщений не шлет. Вы же знаете…

По тому, как Арчи взглянул на вмиг стушевавшегося Александрыча, раненый понял, что вина старого сыщика безгранична. Очевидно, именно ему было наказано время от времени желать выздоровления другу по мобильной связи. В глубине души, правда, Алексей надеялся получить хотя бы короткую весточку от Ани. Ради нее, честно говоря, и была придумана вся затея с пейджером: от девушки скрыли, что Нертов ранен, на разговоры по трубе не понадеялись (не известно еще было, когда и, главное, как закончится операция). Потому, коротко посовещавшись, решили сказать Ане, что Алексею пришлось срочно уехать в командировку, где кроме пейджинговой, другая связь отсутствует, во всяком случае, в одну сторону, на вызов. Может, затея была и дурацкая, но сыщики рассудили, что техника и женщина, как гений и злодейство — вещи несовместные (значит, подвоха не заподозрит), а потому перед самой поездкой в больницу наведались на Загородный проспект и под весьма недовольным взглядом старого чекиста торжественно вручили его внучке пейджер, попутно объяснив, какие нужно нажимать кнопки и передав записку с номером пейджера Юриста.

Средство связи Аня взяла, но про себя решила: как только Алексей объявится живьем — она все ему выскажет о мужских мозгах — не можешь или не хочешь некоторое время встречаться — так и скажи. И нечего подсылать тут всяких… Коллег…

А «коллеги», меж тем, закрыв поплотнее двери, извлекли из принесенного пакета хрустальную бутылку «Ахтамара»: «Начнем лечиться». Затем, не смотря на робкие протесты Нертова, из недр того же пакета были извлечены три одноразовых стакана и апельсин, живо распавшийся на дольки в ловких руках руководителя сыскного агентства. «Ну, будь здоров»! Юристу все же удалось убедить гостей не лечить его с помощью коньяка. Впрочем, сыщиков это не смутило. Александрыч, пробасив, мол «и правильно, нам больше достанется», убрал один из стаканчиков назад в пакет…

— …Нет, Коля, прибор все-таки надо проверить, — извлекая очередную, третью, бутылку «Ахтамара» из-под полы пиджака пятьдесят шестого размера, заявил Александрыч, — а вдруг мы Лехе какое-нибудь г… подсунули?

И старый сыщик начал нажимать кнопки на телефонной трубе, декламируя: «Девушка, здравствуйте, как вас звать, Тома? Семьдесят вторая, жду, дыханье затая» … Очевидно на другом конце линии он услышал заветное: «Килопейджинг», здравствуйте, номер абонента, пожалуйста», так как забасил на всю палату, выкрикивая номер Аниного пейджера. На просьбу, высказанную руководителем сыскного агентства, не орать так громко, Александрыч лишь отмахнулся: «Слышно плохо», а потом снова забасил.

— Передайте абоненту: «Я тебя люблю. Точка. Алексей»!.. Повторяю: «Я тебя люблю…»… «Я!»… «Тебя!»… (Ну, что за дура такая, ни фига не слышит!..) Повторяю по буквам: «Яков… Тимофей, Елена, Борис, Яков…»

Алексей хотел было сказать, чтобы Александрыч перестал названивать и кричать о том, о чем его не просили или, хотя бы, набрал еще раз номер пейджинговой кампании — вдруг слышно будет лучше, но старый сыщик уже разошелся во всю, то выкрикивая слова послания, то ругаясь на непонятливую операторшу.

— Повторяю последний раз, передайте: «Я! ТЕ-БЯ! ЛЮБ-ЛЮ!..» (Дура ты, непонятливая!.. — Дура, говорю!) «ТОЧ-КА! А-ЛЕК-СЕЙ!»…

Наконец, сообщение было передано и Александрыч облегченно заглотил очередную порцию коньяка: «Ну, кто там таких глухих на работу нанимает? Я бы, блин, всех поувольнял» — и вытер огромным носовым платком выступившую на лбу испарину.

Буквально через пару минут неожиданно противно запищал лежащий на тумбочке пейджер. Александрыч, резво схватив его, нажал зеленую кнопку и сунул в лицо раненому: «Работает, ешкин кот, работает! Читай, Леха!»…

По вдруг округлившимся глазам Алексея старый сыщик понял, что со связью возникли какие-то проблемы и поднес пейджер к собственным глазам. Очевидно, что операторша слишком буквально восприняла текст, подлежащей передаче и отправила в адрес Анечки все, что просил разбушевавшийся сыщик («Я тебя люблю, дура ты непонятливая. Алексей»). Во всяком случае, теперь во весь мерцающий экранчик пейджера красовался лаконичный ответ: «САМ ДУРАК!»…

Аня, отправив ответ Нертову с находящегося в прихожей телефона, тихо проскользнула в свою комнату. Там она также тихо, чтобы ненароком не побеспокоить больного дедушку, легла на тахту, укрывшись с головой пледом и только тогда, не в силах больше сдерживаться, беззвучно расплакалась, прижимая к лицу теплые ладошки. Она даже не услышала, как дверь в комнату слегка приоткрылась и в образовавшуюся щелку протиснулся мокрый холодный собачий нос, следом за которым показалась большая черная голова с рыжими подпалинами над янтарными глазами.

Убедившись, что на нее никто не обращает внимания, ротвейлерша Маша, вошла в помещение и, негромко процокав когтями по паркету, приблизилась к безнадежно плачущей девушке. Собака села у тахты, осторожно положила толстую переднюю лапу на ее край и попыталась дотянуться до Ани, но это ей не удалось — тахта была слишком широкая, к тому же мешал плед. Тогда Маша полностью взгромоздилась на тахту, поочередно поставив на нее все четыре лапы и махнув напоследок в сторону двери толстой попой, увенчанной кленовым листом рыжеватой шерсти под куцым остатком хвоста. Затем она осторожно улеглась, прижавшись теплым шелковым боком к пледу и, после нескольких неудачных попыток, наконец, просунула внутрь нос, ткнув им в мокрые от слез ладошки девушки. На смену холодному носу пришел теплый розовый язык, которым собака принялась старательно залечивать Анины переживания, обслюнявливая ее буквально по самые уши.

Девушка слабо и безуспешно попыталась отстранить незваную утешительницу, но была вынуждена при этом убрать руки от лица, в результате чего вылизанными оказались и подбородок, и заплаканный носик, и глаза. Аня, понемногу начала успокаивться, но еще всхлипывала. Потом что-то тихо шептала на ухо Маше, поверяя словно ближайшей подружке самые сокровенные мысли, а та лишь сочувственно вздыхала, выражая полное согласие очередной попыткой лизнуть лицо девушки. Незаметно для себя Аня так и уснула, обняв большую черную собаку, бдительно следившую, чтобы никто не посмел нарушить этот мирный сон…

Некоторое время после поспешного ухода сыщиков Нертов молча лежал, уставившись в белый больничный потолок, стараясь справиться с обжигающими волнами боли в правом плече и в груди. На лбу выступили мелкие бисеринки холодного пота, раненого лихорадило, но он усилием воли заставлял себя не думать об этом, готовясь к дальнейшим действиям, которые непременно следовало совершить.

Перед глазами вдруг начали поочередно появляться образы ушедших женщин, с которыми он некогда был близок: несостоявшейся киллерши Марины, доброй, но беспутной экс-супруги Светы, чудом спасшейся от убийц хозяйки «Транскросса» Нины Климовой, все понимающей Милы … Потом эти образы тускнели, таяли, а вместо них между приступами боли появлялось лицо той единственной, о которой Алексей думал все последние дни. Аня грустно смотрела откуда-то издалека своими огромными и грустными, как на иконе, глазами, потом ее губы беззвучно шептали «Сам дурак» и видение исчезало, чтобы появиться вновь и снова неожиданно исчезнуть, оставив только безысходность и невозможность оправдаться…

Нертов понял, что больше не может ждать и, чуть не вскрикнув от резкой боли в ране, поднялся с кровати. С трудом он оделся в полосатую больничную пижаму, сунул в карман несколько крупных купюр, вытащенных из тумбочки и, нетвердыми шагами направился к выходу из клиники. На его счастье дежурная медсестра куда-то отлучилась со своего поста, а потому не смогла задержать раненого…

…На углу Загородного и Социалистической остановился старенький «москвич», из которого с видимым трудом выбрался пассажир — высокий парень, в полосатой застиранной пижаме и в кожаных шлепанцах с белыми инвентарными номерами на носках. Пижамная рубашка была даже не одета, как полагается, а наброшена на плечи, частично прикрывая перебинтованную грудь и правую руку пассажира.

— Может тебя проводить до дома, — несмело осведомился водитель, засовывая в карман крупную купюру, которой парень рассчитался за проезд, — а то вдруг свалишься по дороге?

Но тот лишь выдавил: «Спасибо, я сам» и, слегка пошатываясь, направился к ближайшей парадной. «Ну, смотри, как знаешь»… — запоздало произнес водитель «москвича», отправляясь в дальнейший путь.

…Неожиданно Аня проснулась. Нет, ее разбудил не короткий звонок у входных дверей (он прозвучал лишь через несколько секунд после того, как Мэй — Маша вскочила с тахты и бросилась к выходу из квартиры) — девушке вдруг показалось, что она немедленно должна бежать, спасать только недавно обидевшего ее человека, которого, тем не менее, она так сильно любила.

— Мэй, ты куда?.. — Не поняв толком, что происходит, воскликнула Аня и в этот миг услышала трель «Сольвейга». — Подожди, я иду…

«Внучка, не смей!»… — запоздало прогрохотало из соседней комнаты предупреждение Николая Григорьевича. Но девушка уже распахнула дверь…

«Прости… Я люблю тебя»… — сквозь розоватую пелену боли только и успел прошептать Алексей, после чего, теряя сознание, начал медленно сползать на пол, цепляясь здоровой рукой за косяк. Единственное, что он успел услышать, стремительно улетая куда-то по длинному тоннелю с манящим вдалеке ярким светом — плачущий вой большой черной собаки с рыжими подпалинами и Анино безнадежное «Не-ет!»…

«Сам дурак»!.. — Запоздало мелькнула в голове последняя мысль…

Конец

Content

Воробьев Андрей и др Дело диких апостолов

Андрей ВОРОБЬЕВ, Михаил КАРЧИК ДЕЛО ДИКИХ АПОСТОЛОВ (Дело друзей детства)

Пролог

Часть 1

Глава 1. Здравствуй и прощай!

Глава 2. Тринадцатый апостол

Глава 3. Козни диких «сверхзверей»

Глава 4. «Хлебное» дело

Глава 5. Террорист из Верховной Рады

Часть 2

Глава 1. Танец гопака

Глава 2. Десерт с кондомом

Глава 3. Верный Марат

Глава 4. Дер шлеп, дер шлеп, дер шлеп…

Глава 5. Большие шкафы громче падают

Часть 3

Глава 1. Как убивают оборотней

Глава 2. Собачий день

Глава 3. Конец предателя по любви

Глава 4. Дед Пихто

Глава 5. Игра по правилам

Эпилог. Сам дурак!..