Разумов Дмитрий

Любовь[СИ]

Дмитрий Разумов

ЛЮБОВЬ

Вчера во дворце культуры железнодорожников имени Феликса Дзержинского, на комсомольском собрании, случилась драка. Сразу после лекции о юных годах Ильича председательствующий Лев Косуля вынес на голосование вопрос об исключении из рядов комсомольской организации Батыра Убекова за то, что тот четыре раза подряд пропускал субботники. Случай в нашем городке вопиющий. Проголосовали. Почти все были за исключение, даже Зина. И только двое были против. Первым был сам Батыр, а вторым я. Я очень люблю Зину, но и Батыра я тоже в беде не бросил. Он — мой друг.

Как только голосование закончилось, все стали ругать Убекова и меня. Даже Зина ругала. Вот тогда то Батыр и подрался с Косулей. Разнимали их долго, что–то кричали о партийной дисциплине и поступках не достойных комсомольцев. Все шумели и были заняты, а я стоял на стуле заднего ряда, и смотрел на активную Зину.

Ее я полюбил два месяца назад, летом. Нас познакомил Гоша Зяблик, и я сразу понял, что это любовь.

Тогда в июле Батыр уехал вместе с отцом в Казахстан навестить свою бабушку. Я же остался один и если бы не полюбил Зину, то наверное умер бы от скуки. Каждый вечер я приходил к ее дому и садился на скрипучие качели, которые даже при легком покачивании издавали такой душераздирающий звук, что все кошки района обходили их стороной. Так я сидел и ждал, когда она пройдет мимо. И когда это все–таки случалось, я подбегал к ней и всегда спрашивал:

— Как дела, Зина?

— Хорошо, — отвечала обычно она.

— А куда ты идешь?

— По комсомольским делам, — следовал обычный ответ, и на этом мы расставались.

Но так длилось не долго. Однажды я не выдержал и признался ей в любви. Сначала она очень серьезно посмотрела на меня, а потом улыбнулась и сказала:

— А если любишь, докажи!

— Как?! — готовый срыть Эверест до основания и выпить стакан серной кислоты, закричал я.

— Вступи в комсомол!

И я согласился, потому что очень любил Зину.

На следующем собрании Лев Косуля лично вручил мне корочки комсомольского билета и со словами «в нашем полку прибыло» пожал мне руку. Все тогда зааплодировали и радостно закричали. А ко мне подошла Зина и сказала, что это самый счастливый день в ее жизни.

Очень скоро мне объяснили, что просто состоять в рядах комсомольской организации и ничего не делать никак нельзя. И мне было дано ответственное задание. Зина со всей серьезностью подошла к моему дебюту на сцене общественной деятельности и строго меня наставляла:

— Сегодня вечером, — говорила она, — ты пойдешь к Елисею Воробьеву, он живет на улице Свердлова, 21 квартира 3. Ему уже 87 лет и мы держим над ним шефство, приносим ему продукты, покупаем газеты и играем с ним в шахматы. Когда еще был жив Ленин, и шла кровопролитная Гражданская война, он был в самой гуще событий, то есть непосредственным участником.

Последние слова она сказала очень проникновенно, смотря мне прямо в глаза. И деловито поправляя воротник моей рубахи, она продолжала:

— Ты должен будешь порасспросить Елисея Михайловича о тех годах и к следующему собранию подготовить лекцию, в которой расскажешь о негативном влиянии царизма и его политики милитаризма на рабоче–крестьянские массы. Лекцию назовешь «Мечи и орала». Понял?

Я кивнул.

— Вот, возьми, — сказала Зина протягивая мне пятнадцатикопеечную монету, — купишь товарищу Воробьеву «Правду». А сдачу вернешь в партийную кассу.

После этого она почему–то по–пионерски отсалютовала мне и повернувшись ушла. Я тоже отсалютовал ей, но это приветствие вышло уже вдогонку моей любви.

Тем же вечером я отправился к Елисею Михайловичу, не забыв при этом купить по дороге газету. Двери мне открыл щуплый старичок с совершенно седой головой и впалыми щеками.

— Комсомолец? — спросил он, не впуская меня в квартиру и осматривая с ног до головы.

— Комсомолец, — ответил я.

Воробьев немного постоял в молчании и позволил мне, наконец, войти.

— А я Вам газетку принес, «Правду».

— Спасибо внучек, положи на комод.

Я положил газету в указанное место и, пройдя в комнату сел на диван.

— Ну, — глядя на меня прямо в упор, произнес Елисей Михайлович.

— Здравствуйте! Тут понимаете какое дело товарищ Воробьев, — начал я. — Это мое первое партийное задание, я ведь только вчера в комсомол вступил. Вот я и должен узнать у Вас, как Вы воевали за советскую власть в гражданскую войну.

Ожидая хоть какой–нибудь реакции ветерана, я замолчал. Но к тому вопросу, который мне задал Воробьев, я совершенно готов не был.

— В комсомол–то по убеждениям вступил? Или как?

От неожиданности я сказал правду.

— Нет, не по убеждениям. Из–за любви.

— Из–за любви?! — немало удивился Елисей. — Интересно. И как же это?

— Вы понимаете, я Зину полюбил.

— Ну, и что дальше?

— А она сказала, что если я ее действительно люблю, то я должен в комсомол вступить. Ну, я и вступил. А теперь мне задание дали, чтобы я про гражданскую войну и про милитаризм царский лекцию написал. Так что Елисей Михайлович расскажите мне пожалуйста, как Вы в те годы власть советскую защищали.

Старик внимательно выслушал мой монолог и с таким видом будто говорил «а гори оно все огнем» ответил:

— Да, никак я советскую власть не защищал. Даже наоборот. Я в белой армии служил. Я офицер армии барона Врангеля.

У меня тогда даже в глазах потемнело.

— Как же так, — говорю — Вы что же это за белых воевали и совсем даже не за красных?

— Точно, за царя батюшку и дрался.

В тот момент я готов был разрыдаться горючими слезами. Партийное задание было на грани срыва. «Так обосраться!», — совсем не по–комсомольски подумал я и хватаясь за последний шанс, давясь комком вставшим в горле, спросил:

— Ну, а Ленина–то Вы хоть видели?

— Ленина? — переспросил Воробьев. — Нет, Ленина не видел. Берию видел. Мельком совсем. Он по коридору проходил, а я в это время в кабинете на стульчике сидел. В Москве это было, на Лубянке.

— Но как же так, — взмолился я. — Как же мне теперь лекцию написать? Что я Зине скажу?!

— Будет тебе плакать, будет, — успокаивал меня Елисей Михайлович — это дело поправимое. Вот возьми эту книгу, — он протянул мне увесистый том — здесь все про гражданскую войну и написано. Есть и глава специальная про негативное влияние царизма. Мне этот талмуд ваши же и подарили. Комсомольцы.

Домой в тот день я летел как на крыльях. Теперь я точно знал, что обязательно выполню свое задание и что это понравится Зине. От этого мне было хорошо.

На следующей неделе моя лекция произвела фурор и я даже видел зависть в глазах многих ребят. Для меня же этот день был вдвойне счастливый, потому что из Казахстана приехал мой друг Батыр и тоже вступил в комсомол.

После собрания мы с ним пошли в парк и, спрятавшись в зарослях одного только нам известного куста, долго рассказывали друг другу новости. А потом Батыр достал из кармана лист папиросной бумаги и развернув показал мне, что там было завернуто.

— Это что петрушка? — спросил я.

— Какая же это петрушка, — даже обиделся мой друг. — Это совсем другая, для другого предназначенная трава. Вот смотри… — и с этими словами он очень ловко скрутил из бумаги две папироски.

Батыр чиркнул спичкой, и мы закурили.

— Это что табак? — опять спросил я.

— Нет, это «смешная трава», — объяснил мне товарищ. — Ты кури давай, затягивайся.

Я затянулся и, поперхнувшись дымом, начал кашлять.

— Что, пробрало? — улыбаясь и похлопывая меня по спине, спросил Батыр.

— Про–бра–ло! — разделяя слоги втягиванием воздуха, выдавил я.

— Кури, кури.

Через несколько минут мы почему–то начали смеяться по самым незначительным поводам. Сначала Батыр смеялся над тем, что мы стали комсомольцами, потом я смеялся над тем, что у него в носке была дырка, а потом нам обоим очень смешной показалась фамилия Льва Косули. — Ха–ха–ха, — раздавалось из нашего куста по каждому поводу. — Ха–ха–ха, — не умолкали мы до самого позднего вечера.

А утром состоялся субботник. Батыр не пошел на него и остался дома. А я пошел, из–за Зины. В тот день мы на славу потрудились вместе. Я держал большой мешок, а Зина с другими девчонками кидала в него всякий мусор. Труд и вправду облагораживает человека и делает его счастливым. Я тогда это понял точно.

А после потекли обычные комсомольские будни. Ответственных заданий мне больше не давали, зато почти каждую неделю гоняли на субботники и на собрания. И все было хорошо. Я любил Зину, она любила комсомол, и значит мы оба были счастливы. Ведь это же хорошо, когда твой любимый человек счастлив.

Но вот вчера случилась драка. Батыр, громко прокричав что–то на казахском языке, обидевшись, ушел, а я решил проводить Зину. Всю дорогу она ругала меня за несознательность и пыталась привить комсомольские ценности. Когда мы подошли к ее дому, она неожиданно попросила меня подняться к ней и помочь переставить тумбочку, которая уже давно мешала ей подходить к письменному столу. Я согласился и уже готовил приветственные слова для ее родителей, как обнаружил, что их и вовсе нет дома.

— А где твои мама и папа? — спросил я как после того, как тумбочка была переставлена на новое место.

— Папа в командировке, а мама поехала в деревню помогать бабушке.

— И ты, что же, одна останешься?

— Конечно, — удивилась Зина — ведь я уже достаточно взрослая. Вполне самостоятельный человек.

Вот тут–то я и сорвался. Такой она мне в тот момент показалась красивой, что я подошел к ней и поцеловал. Зина даже не знала, что ей ответить. Она стояла посреди комнаты с широко раскрытыми глазами, только и повторяя: Что же ты наделал, Егорка! Что же ты наделал!

А я совсем тогда обезумел. Схватил ее за плечи и на диван повалил. Повалил и махом лишил нас обоих невинности. А она только все повторяла и повторяла одно и то же.

А через некоторое время она встала и со слезами в больших серо–зеленых глазах сказала:

— Нехорошо ты поступил, Егор. Не по–комсомольски.

И действительно, вид у меня был совсем не комсомольский. И мне стало стыдно.

— Извини, — сказал я тогда Зине, — просто я очень сильно тебя люблю.

Но она ничего не ответила и мне пришлось уйти. А на следующий день, то есть сегодня, мы встретились опять и она как ни в чем ни бывало задорно поздоровалась со мной. Так вот мы и живем. Я люблю Зину, она любит комсомол и мы оба счастливы.

Москва, 2002

Content

Разумов Дмитрий Любовь[СИ]

Дмитрий Разумов ЛЮБОВЬ