Лев Гурский

УЛЫБКА ГЕКУБЫ

С утра Саночкин провел давно задуманную реформу календаря и первым делом исключил весну и осень. Оба эти времени года раздражали Саночкина зыбкостью, слезливостью, интеллигентской переменчивостью, неясной формой одежды. Сам Саночкин уважал ясность. Летом — шорты и сандалии, зимой — шуба и утепленные ботинки, все строго, понятно, по-взрослому. Осень же с весной вечно требовали от людей выкрутасов, каких-то плащей, шляп, водоотталкивающих бот, которые даже в сухую погоду норовили испачкать пол мокрыми грязными разводами, словно внутри этих бот пряталось ржавое болотце. Поэт Пушкин хвалил осень, поэтому Саночкин не любил и Пушкина. «Дни поздней осени бранят обыкновенно»? Правильно бранят, и ты не выделывайся. Тоже мне цаца, петушок — золотой грешок. Заодно с поэтом Саночкин не любил и его киллера, этого козла-француза, считая его натуральным лохом, позором профессии: прежде чем взять в руки ствол, надо прикинуть все пути отхода, позаботиться о тачке и после акции быстро-быстро рвать когти. Если же ты засветился рядом со жмуриком, первым тебя подставит сам заказчик. Сдаст с потрохами — не ментам, так журналюгам. Мол, вот он, волчара позорный, загасил солнце нашей поэзии, ату его! Суки. Натуральные суки. Если бы поэта Пушкина заказали Саночкину, тот провернул бы акцию чистенько, гладенько, без свидетелей. Впрочем, так же чисто он бы сделал и того лоха-французика: вы только оплатите заказ, а уж мы расстараемся. Нам не привыкать.

Саночкин вычеркнул октябрь и приступил к ноябрю, когда запищал пейджер. Пейджеры Саночкин тоже не любил, но мобильников вообще на дух не переносил. Держать в кармане шпиона? Ищи дураков. «Позвони папе», — прочитал он сообщение. Выковыривать свою тачку с платной стоянки ради телефонного звонка было глупо. Пришлось надевать плащ, шляпу, хлюпающие боты, переться к метро, ехать до центра, покупать телефонную карту и искать свободный автомат. Дважды было занято. На третий раз трубку подняли.

— Привет, пап, — сказал Саночкин.

— Здравствуй, сынок, — ответили ему.

Человек в трубке не был Саночкину папой, они даже никогда в жизни не виделись. Обоим хватало голосов.

— Сколько? — спросил Саночкин.

— Двое, — объяснили ему. — Итальянцы, он и она. Пробудут здесь три дня, начиная с завтрашнего. Велено их только пасти, но не трогать.

— И все-е-е? — разочарованно протянул Саночкин. Вариант «только пасти» ему никогда не нравился: канительная тягомотина на весь срок. То ли дело акция. Пиф-паф — и свободен. Месяц назад «папа» заказал ему двух шотландцев, тоже мужика и бабу. Работы было часа на три, считая дорогу, а оплата королевская.

— И все, — строго сказали ему. — Этих не замай. А вот если кто будет на них наезжать, с тем разрешено по обстоятельствам, и даже поощряется. Оплата по факту.

Саночкин слегка приободрился. Хоть что-то.

— Двух-с-половинный гонорар, — потребовал он.

— Двойной — это понятно, а почему еще половина? — без удивления спросили в трубке. — Обоснуй.

— Потому что осень, — честно сказал Саночкин. — Противно. Грязь под колесами. Насморк. Листья. Ненавижу.

В трубке послышалось пение: пока один голос советовался с другим, Саночкину поставили Земфиру. Дрянь певица — ни голоса, ни нормальной жопы. Но все лучше, чем педик Киркоров.

— Твое обоснование принято, — сказали, наконец, в трубке. — Клиент поднял тариф. Фото, резюме и аванс возьмешь где всегда. Пока, сынок.

— Счастливо, папа, — проговорил Саночкин. — Не болей.

А про себя добавил: «Старая сволочь». По голосу «папе» было лет от шестидесяти и выше. Саночкин работал с ним последние два сезона. Заказы у него были — грех жаловаться. Одни иностранцы. Приходилось, конечно, выбрасывать деньги на словари и разговорники, но все траты окупались. К тому же Саночкин выучил слова «Молчать!» и «Тихо!» на пяти или шести языках, включая румынский. С тем старикашкой румыном пришлось, правда, слегка повозиться. Живучим оказался, гад. Но не бессмертным.

На обратном пути Саночкин заглянул на почтамт, где взял из абонентского ящика толстый конверт с баксами и снимками своих новых подопечных. Честно говоря, ни тот, ни другая ничем не напоминали обычных гостей из Италии. Или, по крайней мере, тех двух других итальяшек, чернявого дылду-школьника и худую кудрявую пацанку, которых ему пришлось пасти три месяца назад. Тогда заказчику для чего-то понадобилось, чтобы эти сопляк с сопливкой расписались в загсе без проблем, — назло предкам. Так что покуда играли свадебный марш и пили шампанское, Саночкин отстреливал родственников жениха и невесты на дальних подступах к загсу. Пап-мам, конечно, не тронул, не было разрешения, но трех-четырех мелких и бесполезных дядей-кузенов обе семьи к концу свадебной церемонии не досчитались.

Нынешний мужик с фотки — крупный негр в мундире, увешанном золочеными побрякушками, — более всего смахивал на африканского царька. Его баба, блондинка с крупными титьками и тонкой талией, напоминала американскую кинозвезду, какие трясут ляжками в голливудских фильмах. На шее у нее был повязан яркий расшитый платок, который Саночкин принял сперва за пионерский галстук и слегка удивился. Дурацкая мода. Она бы еще комсомольский значок с бриллиантом привесила себе на грудь.

Саночкин не любил рослых негров и глупых грудастых блондинок, хотя, к примеру, низеньких индейцев и умных плоских брюнеток он не любил тоже, а всех азиатов и рыжих считал жлобами. Однако это никак не влияло на работу. Человеку его профессии платят не за любовь — платят за результат. А за любовь башляют другим, в другом месте, другие деньги. И, кстати, гораздо меньшие: Саночкин знал тариф путан и за мелочность запросов глубоко их презирал. Что, само собой, не помешало ему пару лет назад, когда он еще работал по русским заказам, выручить трех шлюх подряд. Одной — устроить побег из тюрзака накануне отправки в колонию. Другую — защитить от «кота» с во-от таким ножиком. Третью — буквально вытащить из-под вагона метро, куда дура кинулась сама, вообразив, будто хахаль ее не любит. За те же деньги, просто из привычки все доводить до конца, Саночкин полялякал с этим хахалем, и после беседы зубов у того стало меньше, а желания строить семью поприбавилось…

На другое утро Саночкин, оседлав свою «девятку», поехал в Шереметьево-2. Чартерный рейс из Венеции прибыл с задержкой в полтора часа. За это время Саночкин успел рассмотреть жиденькую толпу встречающих и наметанным глазом выделить четверых: телку за тридцать, которая, судя по лицу, обогатила не одну косметическую фирму, а также двух молодых смазливых раздолбаев и, наконец, подтянутого хлыща в иностранной военной форме с висюльками. Вот этот четвертый и был, похоже, самой большой гнидой. Едва чартер сел, едва негр в парадном мундире и с блондинкой показались на выходе «виповского» зеленого коридора, как хлыщ, еле кивнув блондинке, сразу кинулся обниматься-целоваться к негру — да так, что искры полетели от соприкосновения двух мундиров. Саночкин напрягся: неужели педик? Нет, вроде не похож. Тогда зачем эти охи-вздохи? Только человек, полностью лишенный интуиции, мог поверить в искренность резвых объятий. У Саночкина, слава богу, с проницательностью все было в порядке. Он взял подтянутого на заметку. И не ошибся.

Вечером того же дня, когда негр с блондинкой, нагулявшись по городу (Красная площадь, Манежная, Третьяковка, парк Горького, ВВЦ, балет в Большом), вернулись в гостиницу и заперлись в своем люксе, хлыщ — уже в штатском — вместе с одним из раздолбаев были замечены в пивном подвальчике на Тверском. Через пару кружек к этой компании присоединилась та самая баба в косметике, которая вручила хлыщу какой-то сверток и быстренько смылась. С расстояния в три столика Саночкину было отлично видно, как хлыщ разворачивает сверток, как достает яркую тряпицу, нюхает, закатывает глаза, передает ее молодому раздолбаю, оба смеются… Та-а-а-ак, интере-е-есно! Шейный платок блондинки!

Саночкин не любил Пушкина, блондинок, негров, шлюх, военных, французов, китайцев, журналюг, дикторов ТВ, швейцаров, официантов, мойщиков машин и еще много разного пестрого народа, но вот кого он просто ненавидел — так это извращенцев. Сама мысль о том, что взрослые мужики воруют или перекупают ношеные бабские колготки, трусики и прочие личные шмотки, вызывала у него тошноту. Сейчас даже пиво встало у него поперек горла и едва не отправилось вспять. Надо было действовать и быстро. Саночкин не собирался вникать, женой или там не женой приходится блондинка негру. Хватит того, что они живут в одном номере и поручены ему, Саночкину. По условиям договора он может отметелить всякого, кто наезжает на людей с фото. Извращенцы сперли у блондинки платок? Считай, наехали. Остальное его не колышет.

Саночкин вышел из подвальчика раньше, чем эти двое, чтобы занять самую выгодную позицию, — в ближайшей темной подворотне, мимо которой не пройти было невозможно. Получасом позже раздались шаги. Они. Саночкин вышел из тени наперерез, нетрезво качаясь, как клен из песни.

— Гас-па-да… — задушевно проблеял он и двинулся им навстречу. Руки он расставил в стороны. В левой перчатке пряталась килограммовая гирька.

Извращенец помоложе, сделавший брезгливую попытку уклониться от объятий, абсолютно случайно угодил челюстью под левую руку. Кррак! — и раздолбай, способный теперь уже только мычать, влип в ближайшую стену и по ней тихонько поехал вниз.

Хлыщ оказался проворнее. Отпрыгнув назад, он выхватил откуда-то длинный тонкий кинжал — что-то среднее между устричным ножом и морским кортиком — и разразился длинной непонятной фразой. Ни одного из десятка слов на итальянском, выученных по словарю, в этой фразе не было.

— Пиано, дурак! — скомандовал ему Саночкин. — Давай престо-престо, но очень легато клади на землю свою железяку, если хочешь жить. Дольче вита хочешь, говорю? Тогда брось. А то я тебе устрою виа долороза.

Хлыщ, однако, решил поиграть в крутого и нагло попер на Саночкина, размахивая своим дурацким холодным оружием. Ну и зря. Кто к нам на Русь с ножиком придет, от него и погибнет. Особенно если напорется на профи. Первый выпад извращенца оказался последним — оружие вернулось к хозяину, только лезвием внутрь и рукояткой наружу.

— Сам виноват, — злобно проговорил Саночкин. — Итальянским же языком ему, мудаку, предлагали по-хорошему. Для чего, он думал, я слова учил? Чтобы в опере петь?

Саночкин затащил обоих поглубже в подворотню, обхлопал карманы, вытащил у раздолбая бабский платок и у них обоих — паспорта. Ментам не обязательно сразу знать, что эта пара алкашей — иностранцы. Хлыщ уже больше ничего не скажет, а раздолбай пусть говорит, когда придет в себя и починит сломанную челюсть. К этому времени его подопечные уже улетят…

Два оставшихся дня Саночкин честно бдил, следуя контракту, но больше у негра и блондинки никаких проблем не было. Злополучный же платок Саночкин на следующий день незаметно сунул в блондинкину сумочку, которую эта раззвява открывала настежь в каждом магазине и в каждом третьем подолгу забывала захлопнуть.

В последний день в Москве платок вновь оказался у нее на шее. С ним она и поднялась на борт самолета, под руку со своим негром.

Дождавшись взлета, проводив глазами лайнер, Саночкин облегченно вздохнул и поехал из аэропорта домой. Дело было сделано. По возвращении он отогнал свою тачку на стоянку возле дома и за пятьдесят метров пешком до подъезда успел вымокнуть и зачерпнуть полные боты холодной воды из лужи. Ну что за дрянь эта осень! «Очей очарованье»? Нет, все-таки Пушкин — редкостный сукин сын.

Дома Саночкин первым делом разулся, сбросил мокрые носки, влез в самые теплые домашние тапки — и лишь затем позволил себе скинуть верхнюю одежду и заварить чаю. Согревшись, он ткнул пальцем в телевизионный пульт, чтобы посмотреть прогноз погоды: не ожидается ли завтра опять какой-нибудь атмосферной мерзости вроде дождя?

Однако вместо барышни-синоптика на экране возник высокий сивобородый и длинноволосый придурок, одетый в черные с перхотью брюки и свалявшийся болотно-зеленый свитер. Нижняя половина этого помоечного гардероба крепилась к верхней траурными подтяжками. За спиной сивобородого полыхал ярко-красный фон, словно телестудию подпалили с четырех сторон.

— …ремейки, ремейки! — сердито орал придурок. — Вот что губит на корню нынешнюю культуру! Пойдите в книжный магазин и плюньте наугад в любую книгу — гарантирую, попадете в ремейк. У этих умственно отсталых дегенератов, по недоразумению называющих себя современными писателями, сегодня полностью атрофирован орган, который отвечает за фантазию! Они не умеют что-либо придумывать своими дырявыми извилинами, они способны только красть у мировых классиков. И ладно бы они только крали, но нет! Эти варвары еще норовят совершить насилие над великими сюжетами, вырезая главное — трагические финалы. Прямо к кровоточащим обрубкам знаменитых фабул они пришивают без наркоза пресловутые хэппи-энды… Тьфу!

Сивобородый злобно закашлялся, пропал из кадра и вернулся уже со стаканом в руке. Тем временем на красном фоне нарисовались два других придурка, сидящие поодаль, — один кратко стриженный, сушеный, джинсовый и очкастый, а второй совсем безволосый, вельветовый и розовомордый, наподобие пупса. Почуяв паузу, в разговор влез очкастый сухарь.

— А что вы имеете против хэппи-эндов? — с гнусной ухмылочкой спросил он и подмигнул в камеру: щас я, мол, его раздразню. — Народ, знаете, любит хорошие душевные концовки. Это так очевидно, это так естественно… это так высоконравственно, в конце концов. Если ваш друг отнимет у живодеров щеночка, вы его похвалите за благородный поступок, верно? Так чем же хуже писатель, который, например, возьмет тургеневский рассказ и спасет собаку Муму от смерти?

— Всем хуже! Всем! — заверещал сивобородый. — Не смейте передергивать, не смейте путать литературу с жизнью! Литературным персонажам должно быть, обязано быть ПЛОХО! Искусству до зарезу необходимы страдания, необходимы трупы любимых героев в последнем акте, необходимы плохой финал, реки крови и море слез. Без страданий нет очищения, нет катарсиса, и вместо литературы, пробуждающей чувства добрые, мы получаем более-менее занятные историйки для дебилов… — Придурок отхлебнул из своего стакана и провыл нараспев: — «Что ему Гекуба? Что он Гекубе, чтоб о ней рыдать?» Рыдать, вы поняли меня? Рыдать, а не радостно хихикать!.. Вы, конечно же, согласны со мною, коллега?

Вопрос был адресован вельветовому пупсу. Тот заерзал на месте.

— Ну, в принципе, да, пожалуй, — промямлил он. — С точки зрения композиции или, допустим, законов сюжетосложения, логики фабулы… — Лысый замолчал и внезапно, словно набравшись смелости, добавил: — Но в детстве я всегда мечтал спасти Муму… и Чапаева… и Эвридику… и еще устроить свадьбу Дубровского с Машей Троекуровой… Извините.

— Браво! — зааплодировал очкастый, наслаждаясь видом отвисшей челюсти у сивобородого. — Браво!! Прекрасный финал для нашей передачи! Итак, дамы и господа, вы смотрели очередной выпуск ночного литературного ток-шоу…

Саночкин громко, в три этажа, непечатно обложил всю эту вшивую троицу и обрубил болтливый телек на полуфразе. Бездельники, с важным видом толкующие о жизни и смерти, о книжках и прочей белиберде, всегда его ужасно злили. Про жизнь и про смерть сам Саночкин знал уж наверняка поболее этих умников, а художественную литературу искренне ненавидел со школы, употребляя ее теперь только по обязанности — когда, например, сидел на толчке или когда старался побыстрее заснуть.

Кстати, сегодня следовало получше выспаться, чтобы с утра вплотную браться за новый «папин» заказ. Такой большой группы интуристов у Саночкина раньше не было. Конверт с их фотками и авансом он прихватил из ячейки абонентского ящика еще по дороге в аэропорт. «Папа» посулил ему за них ломовые бабки, но и работа предстояла непростая, выборочная, аккуратная. Одного старого бугая требовалось мочить в обязательном порядке, но жену его не трогать, а племянника с девкой и вовсе беречь, словно каких-нибудь наследных прынцев. Зато насчет остальных — двух дружков племянника, братца и мордатого папаши девки — четких указаний не было. Можно действовать по обстоятельствам. Очень хорошо. Значит, весь завтрашний день он, Саночкин, посвятит изучению их распорядка дня, маршрутов, привычек, после чего найдет самое удобное место для парковки тачки рядом с гостиницей, обследует все подворотни, две ближайшие крыши и примерно определится в выборе ствола. В рядовых случаях он работал простым ПМ с глушителем, но теперь, вероятно, придется подстраховать себя 9-миллиметровым снайперским «винторезом».

Впрочем, винт — это так, на всякий пожарный, если не получится подойти поближе. Обычно у Саночкина все нормально получалось…

Да, и вот еще что: не забыть купить русско-датский словарь.

2006

Content

Лев Гурский
УЛЫБКА ГЕКУБЫ