Монах Симеон Афонский

ПТИЦЫ НЕБЕСНЫЕ

или странствия души в объятиях Бога

Любимому старцу и духовному отцу с благодарностью посвящается

ОТ ИЗДАТЕЛЕЙ

Братство «Новая Фиваида» на Святой Горе Афон издает рукописи иеромонаха Симона Безкровного (монаха Симеона Афонского) под названием «Птицы Небесные или странствия души в объятиях Бога», являющиеся дневниковыми записями прошлых лет. В первой части книги повествуется об удивительной истории жизни самого автора, о трудных путях поиска Бога в различные периоды жизни нашей страны и о становлении в монашеской жизни под руководством выдающегося старца и духовника архимандрита Кирилла (Павлова). Это повествование служит духовным стержнем нелегкого процесса преображения души — начала молитвенной жизни и обретения благодати.

Во второй части книги реально показано формирование души в Православии и стяжание непрестанной молитвы, а также, с искренним доверием к читателю, рассказывается о встрече с новой благодатной жизнью во Христе, с ее трудностями, ошибками, неудачами и обретениями. Рукописи во всей возможной полноте раскрывают нам сокровенное общение со старцем и с большой теплотой являют нам его мудрый и святой облик. Кроме этого, вместе с автором мы встречаемся с другими духовными отцами и подвижниками, чьи советы и поддержка помогли ему в трудные моменты его нелегкой жизни.

Третья и четвертая части книги «Птицы Небесные» знакомят читателя с глубоко сокровенной и таинственной жизнью Афонского монашества, называемой исихазмом или священным безмолвием. О постижении Божественного достоинства всякого человека, о практике священного созерцания, открывающего возможность человеческому духу поверить в свое обожение и стяжать его во всей полноте богоподобия, — повествуют главы этой книги.

Православному читателю будет полезно узнать о малоизвестных сторонах суровой школы уединения и отшельничества, описанных с подлинным реализмом, так, как они пережиты в действительности. В книге «Птицы Небесные или странствия души в объятиях Бога» интересно описано, как поэтическое творчество растет в целеустремленной душе и откликается на призыв вечной жизни — духовной свободы во Христе.

Жизнь, как молитва и поэзия, а вернее молитва, как жизнь и поэзия, — эти три составляющих принципа оживающей в благодати души суть проявления сердца, ума и слова, помогающие ей взлететь в Небеса духовного разумения и созерцания евангельских истин. Причем следует заметить, что поэзия необязательно должна проявлять себя в стихах. Это, скорее всего, — некоторая особая чуткость истинно православной души. Братство «Новая Фиваида», издавая настоящие рукописи, надеется, что они послужат практическим пособием к утверждению всех нас в основах Православия, в стяжании благодатной молитвы и духовного спасения.

ЧАСТЬ 1

ЧЕРЕЗ ТЕРНИИ К МОЛИТВЕ

В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков.

(Ин. 1:4)

Помяни, Господи, иже в пустынех, и горах, и вертепех, и пропастех земных. Помяни, Господи, иже в девстве и благоговении, и постничестве, и в чистом жительстве пребывающих.

Литургия святителя Василия Великого

Святая Гора Афон, 2012 год

ВВЕДЕНИЕ

Возлюблю Тя, Господи, крепосте моя, Господь утверждение мое и прибежище мое.

Литургия святителя Иоанна Златоустого

Уступая неотступным просьбам братства пустыни Новая Фиваида и духовных чад, сознавая свое крайнее убожество, не без робости отважилась душа моя на описание восхождения к Богу не столько самого себя, сколько, в целом, нашего поколения и особенно — любимого нами старца и духовного отца архимандрита Кирилла, а также всех, чьи судьбы пересеклись с личными не всегда прямыми жизненными путями.

Поскольку невозможно изложить полностью историю жизни даже одного человека, не удлиняя безконечно повествование, пришлось ограничиться теми фрагментами из драматических эпизодов близких нам людей, которые запомнились остротой и жаждой поиска Бога или посильным приближением к Нему, так как вся жизнь человеческая при пристальном рассмотрении, возможно, ценна именно этими возвышенными переживаниями.

Принимаю все укоризны и упреки за повествование этой долгой истории от первого лица, ибо не нахожу возможным изложить все события как-либо иначе, а также прошу простить несовершенство данного непосильного для меня повествования. Вследствие того, что многие лица чрезвычайно близки мне и дороги, были изменены их имена, за исключением отшедших в мир иной — вечная им память.

При описании случившихся событий я стремился показать, что жизнь всякого человека на пути к Богу — это одухотворенный гимн о героическом возвышении человеческого духа из глубочайшего падения к Божественной любви и соединению с Господом Иисусом Христом. В глубоком благоговении, изумляясь неисповедимым судьбам Божиим, смиренно склоняюсь перед немеркнущим сиянием премудрости Божией и ее непостижимым Промыслом.

Попытки понять умом этот дивный Промысл Творца, вечного Свидетеля и Сотаинника сердец человеческих, никогда не принесут успеха. Бог, будучи не отделим от ума, тем не менее, не постижим умом. Все, что можно сделать, это всецело прочувствовать и осознать открытым для благодати сердцем Божественное присутствие в нашем трудном движении из земного праха к Небесам. Это присутствие особенно ярко проявляется в духовных устремлениях человеческой души к истинной заветной цели — осуществить заповеданное Создателем преображение человека в новое существо во Христе.

Хотя события могут казаться вполне обыденными, за ними везде и всюду находится поддерживающая рука Божественной благодати — десница Небесной любви. В основе духовной жизни всегда лежит вечное и безвременное Евангелие правды Божией, призывающее человека незыблемо утвердиться на нравственности и самоотверженности Христовых заповедей. Всякая попытка уйти от Евангелия и сотворить жизнь по своему растленному образу и греховному подобию трагична.

В таком состоянии человеческий дух испытывает крайнее стеснение и отчаяние. Он приходит к пониманию недостаточности и неполноты своего пребывания на земле, в нем рождается жажда благодати и томления о Боге. Подобное томление — это ощущение одиночества собственного существования в тварном мире и стремление найти опору в Том, Кто самодостаточен в Своей Божественности, то есть — во Христе. Тем, кто желает устремиться всем сердцем к евангельскому совершенству, посвящается каждое слово этого повествования и покаяния души, прошедшей долгие и нелегкие странствования в объятиях вечносущего и человеколюбивого Бога. Пусть же через эти слова и искренние молитвы исполнится покоя и благодати жизнь дорогих моему сердцу людей, помогавших мне словом, делом и расположением души.

С благоговением и верою совершаю земной поклон Небесной Церкви — Пресвятой Троице и всем святым. С благоговением и смирением совершаю земной поклон Господу Иисусу Христу, Первосвященнику Небесной и земной Церкви. С благоговением и преданностью совершаю земной поклон земной Церкви — духовному отцу моему и старцу, архимандриту Кириллу, всем его верным чадам, монашеству и мирянам, и испрашиваю благословения и святых молитв.

Святая Гора Афон. Великий пост, 2012

ПЕРВЫЕ ГОДЫ

Для меня очень мало значит, как судите обо мне вы или как судят другие люди; я и сам не сужу о себе… судия же мне Господь.

(1 Кор. 4: 3–4)

Даже младенцы не чисты пред Тобою, Господи, ибо унаследовали грех. Я есть грех, ставший смертью, и от мгновения к мгновению смерть стережет меня. И все же верою ищет Тебя душа моя, Господи, а делами хочет славить Тебя в вечности. Ум хочет жить в прошлом, а сердце живет в настоящем. Дай мне, Боже, сил и способностей глубже понять прошлое, чтобы полнее постичь настоящее.

Первый вдох обжег мои легкие, и тело ответило криком. Первое прикосновение мира обожгло сердце и оно откликнулось учащенным сердцебиением. Первая встреча с миром пронзила болью душу и она ответила молчанием, потому что вышла из вечного молчания.

Любимая мать моя, которую Ты подарил мне, Господи, родила меня телом для мира сего, а сердцем, по вере ее, — для мира нетленного. По словам ее мне довелось родиться, как говорят, «в рубашке». Но не мое рождение было первым чудом Твоим, Боже, хотя рождение в мир каждого человека — несомненно одно из Твоих без-численных чудес. Чудом было то, как Ты премудро обратил первые горести и скорби человеческие в последующее благо.

Сразу же после рождения состояние моего здоровья было настолько слабым, что мать и отец отчаялись видеть меня в живых, хотя и прилагали все усилия, чтобы уберечь свое дитя от безжалостной смерти. Но Бог, умеющий неприметным образом входить во все обстоятельства наши, открывает нам, что нося с собой свою смертность, мы носим в себе и свидетельство Жизни вечной. В те скорбные дни Господь, в милосердии Своем, подвиг сердце моей бабушки посоветовать родителям крестить младенца. В послевоенные годы священников трудно было отыскать по разоренным станицам. Но родителям удалось найти старенького сельского священника, ездившего по хуторам с требами, и они пригласили его крестить новорожденного. Святое Таинство Крещения отогнало мою болезнь, укрепило здоровье и от прежней слабости не осталось и следа.

Младенцы говорят нам о себе больше, чем мы можем понять их. Они не полагаются на себя, но лишь на Тебя, Господи, потому что только Ты, как никто другой, хранишь дитя человеческое ради родителей его. Бог, милующий детей Своих в болезнях телесных, сохранил тогда слабое дыхание мое, чтобы оно, спасенное Им, могло славить Творца и Врача душ наших. А более всего славить Его за то, что Он дарует любящим Его не только телесное, но и духовное выздоровление.

Святая воля Твоя, Боже мой, определила родившемуся младенцу войти в мир среди безкрайних степей и нив и увидеть красоту пока еще неиспорченного людьми творения Твоего — высокое южное небо с трелями жаворонков в бездонной голубизне и неподвижно стоящим в ней коршуном, выбеленные известкой хаты с камышовыми крышами, крепко вросшие в землю пирамидальные тополя с лепечущей сверкающей листвой, лошадей, запряженных в скрипучие телеги, стаи голубей и воробьев, купающихся в пыли, наседок с выводками цыплят, которых никто не считал, огороды в золотом сиянии подсолнечников, мириады стрекоз, носящихся над ними, — и, кроме всего, вдохнуть в себя настоявшийся дух луговых трав в россыпях синего цикория, и благоухание цветущих яблонь с монотонным гудением пчел.

Прекрасный и лучезарный мир славил Бога мелодичными звуками, яркими красками и тонким ароматом своего благолепия, преисполненного чистоты и спокойного безмятежного счастья. И все это лишь потому было счастьем, что повсюду я видел склоненное надо мной прекрасное, с длинными вразлет бровями, улыбающееся лицо моей матери и любящий взор ее темно-карих внимательных глаз. Поэтому Ты, Боже, прежде всего научил меня постоянно призывать имя ее, ибо оно приносило необъяснимую усладу детскому сердцу. Имя отца моего и его образ тогда еще являлись для меня загадкой. Он виделся мне в виде таинственной фигуры, пропахшей дымом, соломой и глиной. Отец в то время своими руками строил дом. Моя старшая сестра уже училась в школе и росла миловидной девочкой, которую все звали Милочка.

Дед Алексей, горбоносый, как большинство казаков, присматривал за всем хозяйством. Он слегка прихрамывал, нося на себе отметины Первой мировой войны, поэтому всегда ходил с палкой. Резкий голос деда слышался повсюду и я немного побаивался его. Бабушка Мария, красивая даже в старости, излучала удивительную доброту, и рядом с ней я чувствовал что-то родное и уютное, исходившее от всего ее облика.

Когда я немного подрос, меня часто оставляли в доме бабушки, под ее присмотром. В этом доме мне запомнилась иная, строгая, не от мира сего красота, постоянно притягивавшая мое внимание. Это был большой иконный угол, украшенный вышитыми полотенцами, с мерцающей зеленой лампадой, озаряющей неведомые для меня, но милые сердцу ясноглазые прекрасные лики, глядящие прямо в душу из-за стеклянных рам, увитых причудливыми цветами, искусно сделанными из серебряной фольги. Помню еще часы с кукушкой и гирями, похожими на еловые шишки, и запах чистого выметенного и сбрызнутого водой глиняного пола.

— Бабушка, кто это за стеклышком? — однажды спросил я.

— Матерь Божия с младенцем Христом!

— А кто они?

— Это Бог, детка. Потом поймешь!

— Какие красивые…

— Тебе нравятся?

— Очень… — прошептал я.

— А если нравятся, то, когда смотришь на них, всегда крестись, внучек.

Но самые неизгладимые впечатления оставили в моем сердце посещения с мамой городского собора, потому что после репрессий против казачества большинство церквей в станицах было разрушено. Эти впечатления сохранились как самые светлые воспоминания моего детства. И здесь материнское влияние на мою душу стало определяющим. Чувствительное женское сердце, как и детское, острее ощущает потребность в помощи Божией.

Без Бога никогда нет покоя человеческому сердцу, ибо оно обретает покой только во Христе. Поэтому мама, выезжая рано утром по воскресеньям в город, всегда посещала городской собор, куда брала с собой и меня. Противостоя гордым и скрываясь от них, Бог открывает Свои объятия смиренным и Сам является им, пребывая в них и становясь ими. Кому, как не детям, Он открывает в невыразимом великолепии славу Свою, избрав для общения с их душами земную Церковь? Сладостен Твой земной мир, Господи, но если бы не возвышались на просторах земли православные храмы Твои, то никакая земная красота не смогла бы предстать без них такой несказанно живой и прекрасной для всякого чуткого сердца.

Даже город без церкви становится грудой кирпичей. Но в этой южной столице несколько храмов остались в неприкосновенности. Не припомню никаких переживаний от многолюдного города, от его улиц и зданий, но только отпечаталось в памяти нечто величественное, превышающее воображение ребенка своей возвышенной устремленностью. Как будто вверху этого необыкновенного здания не было свода, а переливалась синева безконечного неба, куда улетали чистые голоса певчих. По храму скользили люди, подобные святым Ангелам, в чудных облачениях, овеянные неземным благоуханием, словно святые лики с икон сошли на землю. Вернее, земля осталась где-то далеко, а душа поднялась к небесам и уже не хотела возвращаться обратно.

И все же мир с его чудесами неотвратимо влек душу мою, которая начала самозабвенно увлекаться его чарующей красотой. Все вокруг, на что устремлялся мой младенческий взор, представлялось душе совершенным в своей красоте и восхитительным: лица родителей и сестры, согбенные фигуры бабушки и дедушки с их шаркающей походкой, кудахтающие и разбегающиеся во все стороны при моем приближении куры всех оттенков, пугающий меня своим воинственным видом и голосом осанистый петух, величавые и степенные и в то же время страшно шипящие гуси, коровы с большими и добрыми глазами и умилительными телятами, а также загадочно прекрасные лошади, от которых я старался держаться подальше, потому что они казались мне ростом почти вровень с крышей нашего дома.

Память запечатлела шум и разноголосицу летнего утра. «Геть, геть, геть!» — это дед выгонял на пастбище быков, пускающих тягучую до земли слюну. «Цып, цып, цып!» — доносился голос бабушки, сыплющей зерно стремглав бегущим к ней курам. Блеяние коз, которых собирал пастух, ржание лошадей и медлительное мычание коров смешивались со звуками далеких паровозных гудков.

— А вот это нашему пострелу! — слышался голос деда, и он совал мне в руки ароматные семена сорванного подсолнечника.

— Да разве это угощение для ребенка, люди добрые? — вмешивалась бабушка.

— Иди, внучек, в дом, попей парного молочка!

Вечером с поля возвращалась мама, усталая, запыленная, и забирала меня домой. Умывая меня на ночь, она, бывало, смеясь, приговаривала:

— У тебя нос как у деда — с горбинкой!

— Мама, а я хочу, чтобы мой нос был как у тебя — уточкой!

Мне доставался легкий подзатыльник:

— Иди спать, умник! Выдумает тоже — «уточкой»!

От ее звонкого хохота у меня теплело в груди и я, счастливый, отправлялся спать.

Помню себя, неуклюже стоящего в зимнем пальтишке с туго завязанным шарфом, в варежках, прикрепленных веревочками к рукавам пальто, рядом с собой — любящего меня дворового пса, постоянно пытающегося лизнуть меня в нос, и ощущаю внутри не телесное, а душевное тепло, обнимающее весь этот удивительный мир. Вижу калитку, всю заиндевевшую от инея и железную щеколду, о которой мне говорили, что ее ни в коем случае нельзя лизать, потому что примерзнет язык. Потом память вызывает из глубины времени весенние теплые дождики с рябью от ветра в неглубоких лужах, серенький узор вишневых веток, унизанных дождевыми каплями, которые я тайком слизывал, настолько они были вкусными. Еще запомнились мои первые «конфеты» — кусочки подсолнечного жмыха с восхитительным запахом семян и самое лучшее мое лакомство — кусок свежего хлеба, политый подсолнечным маслом и посыпанный сахаром, слаще которого для меня не было ничего на свете.

Все увиденное в те годы всегда представало передо мной самым первым и особенным чудом — первая бабочка махаон, трепетно раскрывающая и закрывающая свои прозрачные в полоску крылья, присевшая на цветок белой ромашки, первые милые ласточки, со щебетом носящиеся возле лица, первые скворцы, распевающие серебряными голосами у нашего первого скворечника, первое цветение белоснежных яблонь и вишен, первая проба варенья, где моим угощением была вишневая пенка на блюдце, первый выпавший молочный зубик, который я должен был забросить за крышу дома, чтобы серая мышка принесла мне новый зуб.

Без качелей я не представлял себе детства. Моя старшая сестра и я качались на них без устали, сменяя друг друга. А если к ней приходили подруги, моей обязанностью было крутить веревочку, через которую они прыгали, изображать покупателя, когда они играли в «магазин», и больного при игре в «доктора». А когда в нашем доме появился патефон, то я должен был крутить для них ручку патефона (пока не сломал его пружину).

Постепенно я смог разглядеть своего отца: сероглазого, с широкими бровями, правильными чертами лица и гладко зачесанными назад волосами. Крепко сбитый и ширококостный, он казался мне самым сильным человеком на свете. Мне хотелось так же зачесывать волосы, и меня удивляло, почему они на моей голове упрямо торчат вперед, а назад их не зачесать никакими усилиями.

Отец, возвращаясь с работы, приносил в своем железном сундучке хлеб «от зайчика» и несколько кусочков сахара. Все это я съедал с большим удовольствием, искренно веря, что их мне передал зайчик из леса.

Вспоминаю первые слезы огорчения от того, что мне долго запрещали поднимать щеколду на калитке и открывать ее, и как меня впервые поразило то, что за ней мир не заканчивался, а, кажется, только начинался. Это было мое первое великое открытие. Еще была болезнь, по-видимому, корь, с большой температурой, когда я лежал в кровати и видел странные цветные сны — удивительные картины, безпрерывно сменявшие друг друга. Затем последовал первый выход в мир, за калитку, к доктору, живущему, как мне тогда казалось, на другом конце земли, где мне делали уколы, а взрослые безпрестанно норовили погладить меня по голове.

Игрушек у меня в коробке хранилось не очень много: железная заводная лошадка с тележкой и возницей, которую я сразу сломал, пытаясь увидеть, что у нее внутри, шарик на резинке, который сам возвращался в руку, деревянный человечек, вертящийся вокруг веревочной оси (его мне сделал отец) и самая любимая моя игрушка — плюшевый мишка с блестящими пластмассовыми глазами и прохладным носом. С ним я засыпал и просыпался, и мама сумела сохранить его до первой поры моей юности. Меня будило петушиное пение, засыпал я под лай близких и далеких собак. Откуда-то, с самого края земли, слышались паровозные гудки, и все эти разнообразные звуки внушали трепет перед необъятной грандиозностью мира, в котором довелось родиться.

Появившись на свет в таком прекрасном и чудесном крае, я был совершенно очарован своими первыми впечатлениям и переживаниями от соприкосновения с его загадочной и таинственной жизнью. Она словно говорила моей душе, что так было и неизменно будет всегда — столь же прекрасно и удивительно, как во время моего рождения. Однако история этого края и страшные события, происходившие до моего появления на свет, стали приоткрываться мне не сразу, а по мере взросления души и сердца.

Тем не менее, это неуловимое видение радостного и сияющего мира обрушилось на мои чувства всем великолепием цвета, звука, ощущений и непередаваемого переживания самого процесса таинственной и непонятной жизни. Еще больше взволновало и впечатлило детскую душу то, чего я еще не мог выразить словами, но что действенно и удивительно нежно обнимало ее и утешало загадочным ощущением невыразимого безсмертия, сущность которого не мог я понять и представить.

Господи, откуда я пришел? Из Твоей вечности Ты вызвал меня не на безсмысленное существование, но для преодоления ускользающего времени. Ты был моим утешением в утробе матери моей, когда незнаемое проникало в меня звуками и голосами. Я слышал биение сердца матери, но еще не сознавал ни себя, ни своего окружения. Ты дал мне это тело, наследие родителей моих, и подарил душу — Твое наследие и чудесный дар Твой.

Всю свою безмерную благодарность молитвенно приношу моей матери за первое свидание с неведомым Богом, живущим в рукотворных храмах человеческих. Но самую сокровенную благодарность возношу Тебе, Боже, сотворившему Своей обителью любящее Тебя сердце. Взываю к Тебе, Господи, и прошу, чтобы Ты умудрил меня, не ведающего пути Твои, в разуме Твоем. Если увижу Тебя вне себя, мне будет этого мало, ибо страшусь потерять Тебя. Если же увижу в себе, то верю, что только тогда обрету покой моему сердцу.

НЕВЕДОМАЯ ЖИЗНЬ

Пребывая всюду, Ты пребываешь и во мне, Боже. Но, пребывая всюду, более всего Ты избираешь сердце человеческое, ибо только оно одно жаждет любить Тебя и быть любимым Тобою. В то же самое время, находясь всюду и во мне, Ты остаешься единым и целым, без малейшего разделения или изменения. Входя в меня, грешного, Ты не уменьшаешься, а пребывая во мне, Ты можешь находиться всюду, не расширяясь. Никто не может постичь Тебя, лишь сердце человеческое может вместить постижение безчисленных тайн Твоих.

История сурово прошлась по югу России. Неумолимое время, в свою очередь, уничтожило уничтожителей жизни, затеявших революционную бойню и гражданскую войну. Но на смену им шли другие хищники, жаждущие удушить Дон и Кубань коллективизацией. Осенним хмурым ненастьем нагрянул голод.

Семья моего отца из двенадцати человек жила в ту далекую пору на своем хуторе, владея наделом пахотной земли в сто гектаров, из расчета десять гектаров на одного человека. Но весь быт и уклад этой семьи пошел прахом во время большевистского террора. Карательные отряды окружали станицы и хутора, пока они все не вымирали до последнего человека. Всей семье пришлось скрываться, чтобы спастись от уничтожения. На Кубани начался человеческий мор. Распухшие от голода люди лежали, умирая, вдоль железной дороги. Подавать милостыню запрещалось под страхом расстрела.

Отец рассказывал, что детям насыпали в тарелки мел и заливали водой. Эта вода с мелом называлась «молоком». Им чудом удалось выжить, но затем наступила страшная пора коллективизации.

Бабушка нутром учуяла беду и пыталась предостеречь деда:

— Алексей, бачишь, люди кажуть, шо надо в колхоз идти!

— А на кой он мне? Только трактор с Германии купили. Нет, Мария, не пойду!

И семья попала под раскулачивание.

Чтобы не угодить в концлагерь, братьям пришлось бежать из станицы. После долгих скитаний отец был зачислен моряком в Черноморский военный флот. Но во время очередной «чистки» выяснилась его принадлежность к «врагам народа», и угроза репрессий неотвратимо возникла снова. Бог же, видящий насквозь души людей, ведущий их по извилистым жизненным путям, растопил состраданием железное сердце комиссара, допрашивавшего молодого моряка. И комиссар позволил парню бежать, пожалев его молодость и прикрыв побег. Позднее весь Черноморский флот (в начале войны) трагически пошел на дно в течение нескольких дней во время воздушных бомбардировок.

На работу с клеймом «враг народа» устроиться было невозможно. Оставалась лишь тяжелая и изматывающая профессия, на которую мало кто шел, — кочегаром на паровоз, где нужно было за каждую поездку забрасывать в пылающую жарким пламенем топку несколько тонн угля. Благодаря сметливости, умелым рукам и тому, что «враг народа» не боялся грязной работы, перед молодым парнем со временем открылась возможность стать помощником машиниста товарных поездов, а затем и старшим машинистом на пассажирских линиях. Так железная дорога вошла в жизнь нашей семьи и во многом определила постоянные переезды с одной станции на другую.

Старший брат отца, Михаил, высокий, подтянутый, попал на фронт, воевал, был награжден орденами. После войны поступил в университет и, закончив его, стал профессором. Он запомнился мне пышными усами и молодцеватой выправкой. Младший брат Василий вырос любимцем семьи, мягким, скромным юношей. Вместе с родителями он пережил коллективизацию. Школа рабочей молодежи направила его в институт, после которого он работал инженером на вертолетном заводе.

Сестры отца слыли станичными красавицами. Одну из них, Анну, я видел на фотографии: пышноволосая черноглазая казачка с роскошной улыбкой. Во время Отечественной войны семья попала в оккупацию. В селе стояли итальянцы. Один из них, отступая вместе с немцами, вырезал на двери нашего дома сердце, пронзенное стрелой, и умолял Анну уехать с ним в Италию. Она отказалась. Другая сестра оказалась в Грузии. Остальные братья и сестры погибли во время коллективизации.

Из рассказов отца о жизни казачества в начале прошлого века мне запомнилось торжественное благоговение, с которым их семья, жившая на собственном хуторе, ходила на воскресные службы в дальнюю станицу. Принаряживались и одевались в новые одежды все домочадцы и работники, от мала до велика. Но так как путь был не близким, то обувь берегли, шли босиком, а сапоги несли на плечах, увязав их на посохи. На неделе вставали рано, в три-четыре часа утра, зимой и летом. Читали утренние молитвы, а затем расходились к лошадям, овцам, быкам, доили коров и выгоняли скотину к пастуху, который шел, хлопая длинным бичом и собирая стадо звуком рожка.

С малых лет дети помогали старшим в работах в поле и дома. Дедушка во время весенней вспашки брал с собой большую икону Спасителя и ставил ее в начале борозды, на возвышении. Отец мой, тогда еще маленький мальчик, ведя быков, тащивших тяжелый плуг, которым дед вспахивал борозду, часто оглядывался на икону, недоумевая, что означает благословляющая рука Спасителя. Наконец, мальчик решился спросить отца:

— Папа, а почему Господь на иконе так пальчики держит?

Он, добродушно усмехнувшись, ответил:

— А это, сынок, означает, что Бог всегда смотрит, как ты работаешь, а пальчиками показывает: хорошо, мол, трудись, Я все вижу!

Вся большая семья, вместе с работниками, обедала за длинным деревянным столом, который бабушка после еды окатывала кипятком и добела скоблила ножом. Если кто из детей капризничал или лез ложкой в чугунок с кашей прежде старших, получал от деда деревянной ложкой по лбу.

В жизни казачества той далекой поры в станицах и хуторах весь уклад определяли старики. Молодежь, проходя мимо них, всегда кланялась, а взрослые почтительно снимали шапки. Пьянства не было, пьянчуг наказывали розгами. А вот петь любили все. И эту любовь к пению довелось увидеть и мне. Даже колхозы не смогли отбить у казаков любовь к своим песням, в которых просилось на степной простор что-то манящее, родное и привольное.

Когда после потери хутора наша семья жила уже в станице, то в поля и с полей ездили в грузовиках, из которых всегда неслась веселая мелодия. А когда начинало закатываться солнце, то эти мелодии, казалось, перетекали с одного края станицы на другой. Помню, как догорающий вечер раскидывал над степью необъятный звездный купол и представлялось, что поет весь степной край песню несломленной свободы, песню чистой казачьей души. Думалось, что открывшийся мне мир добра и счастья навсегда останется со мной, как и то незабываемое любимое детство, которое стало частью моей души и вошло в плоть и кровь.

Наш дом одной стороной выходил на луг, называемый «выгон», где паслись коровы и лошади. Трава там росла низкая, от частого выпаса словно подстриженная. В период майских гроз как будто все весенние радуги спешили вспыхнуть над лугом, чтобы дать место покрасоваться и другим радугам. В луговых низинах стояла теплая вода, отражая высокие белые облака, по которым мы пробегали босиком, разбрызгивая сверкающие небеса. Но то, что пребывало внутри, было больше и важнее того, что находилось вне меня, ибо оно являлось главным, тем, ради чего существовало все остальное и даже я сам. Оно определяло все вокруг, то, что оставалось внешним и не имело этой жизни, которая жила во мне в великом молчании и покое, и к которой так трудно оказалось вернуться став взрослым.

Находясь постоянно среди сверстников, меня не покидало удивительное ощущение, подобное сокровенному пониманию, что нечто во мне безсмертно и будет существовать вечно. Что-то необыкновенное и предельно ясное окружало меня со всех сторон, но более всего пребывало внутри меня и, словно немеркнующий свет, ясно открывалось моему сердцу. Оно являлось мною и было безсмертно. Оно не могло умереть, ибо не ведало смерти. Тогда мне представлялось, что это ощущение, неотъемлемое как воздух, которым мы дышим, свойственно всем людям.

Находясь в этом безсмертном «нечто», похожем на сферу, не имеющую границ, мне было легко и свободно жить, потому что в этом пребывала сама жизнь или, точнее, оно само было жизнью. Это удивительное неведомое ведало жизнью и подсказывало детскому сердцу как нужно жить. Только много лет спустя мне удалось понять, что это состояние детства, неумирающее и вечное, есть переживание постоянного самообнаружения или откровение души, существующей в чистоте народившейся жизни, неразрывно связанное с Богом, сказавшим о детях удивительные и мудрые слова — что их есть Царство Небесное.

Первый умерший, которого мы увидели, не вызвал у нас, детей, чувства страха, а скорее удивление перед странным поведением взрослых, которые словно играли в неприятную игру, в истинность которой не верило детское сердце. Каждый раз после Пасхи сельчане, приготовив куличи, различные печеные изделия и набрав в сумки крашеных яиц, отправлялись со всей этой снедью на кладбище, где поминали своих близких. Так делала и моя мама, с которой я ходил среди могильных крестов, держась за ее руку. В то время она была глубоко верующей, на всю жизнь отказалась от мяса, и я часто видел ее молящейся. Помню огромное количество полевых цветов, сплетенных в венки, которые украшали деревянные кресты, горящие свечи, светлую печаль на лицах людей — и странное чувство овладевало мной, как будто мы находились среди живых, где не было тех, кого принято называть усопшими. Поэтому из той поры в памяти так сильно запечатлелись церковь и кладбища.

Вернувшись домой, я пытался представить себя мертвым: закрывал глаза и переставал на мгновение дышать. То, что мое тело существует, ходит, бегает, совершает разнообразные действия, я понимал, но в то же самое время не чувствовал, что оно имеет вес, чувство тяжести тела отсутствовало полностью. Состояние легкости и спокойного счастья не оставляло меня ни на миг. И даже когда я закрывал глаза, оно не менялось и наполняло всего меня ощущением полноты жизни, не имеющей ни перерывов, ни конца. Как же эта жизнь могла умереть? И почему взрослые так скорбят при виде мертвого тела, если жизнь умершего не прерывалась?

Ощущение того, что я никогда не могу умереть, наполняло сердце тихой радостью и пронизывало все движения моего тела. Это было чувство безграничной доброй свободы, которое трудно было сдерживать. Усидеть дома я не мог, потому что улица и дом для меня были одно и то же. Безпрерывно хотелось прыгать, чтобы достать головой до неба, или хотя бы до белых облаков, бежать, обгоняя не только соседским мальчишек, но даже ветер, и смеяться звонче всех птиц в округе.

— Вот непоседа растет… — улыбаясь, ворчала бабушка.

— Ну когда же ты угомонишься? — удивлялась мама.

А мне казалось, что я веду себя спокойно, что это только взрослые какие-то неуклюжие и замедленные, словно спят на ходу. Во все время детства мне не хотелось есть дома, потому что мои друзья, как и я, постоянно что-то ели по садам и огородам: недозрелые яблоки, с ужасным вяжущим вкусом, зеленые кислые абрикосы, страшно терпкие ягоды терновника, вишневую смолу, текущую из трещин древесной коры, зеленые вишни с белыми косточками, ароматные и душистые цветы акации, даже мел — и все это казалось необыкновенно вкусным, и толк в этой еде понимали только мы.

Домашние обеды, такие привлекательные на вид, есть абсолютно не хотелось. В тарелке супа я видел лишь острова из картофеля, разделенные суповыми проливами, с подводными рифами моркови и вермишели. Мой корабль — столовая ложка, отважно скользил по этим проливам, причаливал к неисследованным картофельным островам и даже тонул в суповом море.

— Отец, посмотри, что он творит в своей тарелке! — не выдерживала мама.

— Сын, если не будешь есть, не станешь сильным и здоровым! — строго внушал мне он.

Сильным и здоровым мне хотелось быть, но играть хотелось еще больше, и все начиналось сначала: огорчения быстро забывались, а детской впечатлительной восторженности казалось не будет конца.

Безсознательно вечность еще присутствует в детстве во всей своей открытости, пока душа, только что вышедшая, словно из Божественной колыбели, из вечности, и несущая ее в себе, не отуманена никакими домыслами и догадками. Именно это ощущение вечной жизни ценно в детстве любого ребенка, оно придает глубокий смысл и полноту этому периоду жизни. Если бы я тогда мог выражать свои переживания, я бы неустанно благодарил Бога за неизреченные радости этого неисчерпаемого мира. Днем и ночью сердце мое было наполнено дивным переживанием таинственного безсмертного бытия, смысл которого и слова для него пришли ко мне гораздо позже: «Если я существую, Господи, тем более существуешь, воистину, Ты — Создатель вечности и Спаситель от всех моих сомнений. И если Ты есть, Боже, то где же быть Тебе, как не во мне, грешном и во прахе лежащем? Ибо не для греха и праха Ты создал меня, а для того, чтобы преобразить меня и жить неразлучно в моем сердце!»

ПЕРВЫЕ ВОСТОРГИ

Ты, Господи, Сущий и Пресущественный, вечно юное и нестареющее Существо, будучи Создателем вечности, не старея, Ты рождаешь вечное, оставаясь вечно юным. Создавая и творя все новое и юное, Ты остаешься вечным, и даже сама вечность — всего лишь одно из безчисленных Твоих проявлений. Жизнь становится непреодолимой стеной для тех, кто пытается проломить эту стену своими усилиями. Но для чистых и кротких своих детей непостижимое Божественное бытие раскрывает любящие отцовские объятия, приглашая их в чудесный и светлый мир незабываемого детства.

Время в те незабвенные годы для детского сердца отсутствовало совершенно. Вернее, в нем не было никакого понятия о времени, потому что определять время по часам я научился уже в школе. Утро наступало просто, как факт, не имеющий никакого отсчета. По крайней мере, в нем не было никакой протяженности во времени. Если бы мне тогда сказали, что будет только утро и больше ничего, это было бы то же самое, как если бы сказали, что будет жизнь. Одного только утра хватало для целой жизни, имеющей начало, но не имеющей конца. Затем это вечное утро сразу же, без промедления, становилось полднем, настолько цельным и прекрасным, что его одного хватило бы на несколько жизней взрослого человека.

Игры сменяли друг друга, так как всегда кто-нибудь придумывал новую игру, и забавы продолжались без всякого отдыха. Больше всего нам нравилось играть в догонялки, увертываясь от ловких и цепких рук догоняющего, но все другие ощущения затмевало лазание по деревьям. Ведь нужно было, проявив всю свою ловкость и умение, вскарабкаться по стволу кряжистого дуба, упирающегося вершиной в небо, а затем спуститься по длинной горизонтальной ветке, растущей высоко над землей, чтобы она, сгибаясь, могла опустить на траву того, кто карабкался по ней.

— Что за наказание растет? — вздыхала мама, зашивая мои порванные штанишки и рубашки. — Рвет все, что ни купишь…

Тогда же, Господи, Ты спас меня от гибели, подтвердив Свою неустанную заботу о всех нас, Твоих детях, чей неусыпный сторож — опасность, о которой я позабыл в своих играх. Как-то раз, сидя на тонких ветках на самой верхушке большого клена, я любовался окрестностями и время от времени сверху насмешливо поглядывал на двух мальчиков, сидевших пониже и не решавшихся вскарабкаться на ту высоту, где сидел я. Неожиданно ветка, на которой я восседал, хрустнув, сломалась, и мое тело стремительно полетело вниз, где угрожающе торчали острые прутья железной ограды. Не успев испугаться, я упал сверху на нижнего мальчика, который сидел на развилке ствола. Падение на него остановило мою гибель, вернее, Твоя милость, Господи, и Твоя нескончаемая любовь. Еще мы делились на две «армии» и с азартом играли в войну до полной победы одной из «армий». А летний полдень все не заканчивался и, может быть, не закончился бы никогда, если бы не голоса мам, доносившихся с каждого двора с призывом прекращать игры и поскорее спешить на обед.

Счастливчиками были те, кого днем не укладывали спать. Послеобеденный «отдых» казался настоящим мучением для детской души, о котором взрослые даже не подозревали. Мучением это представлялось потому, что приходилось лежать в затемненной комнате и ожидать, когда пройдут непонятные «два часа», томительные тем, что играть было нельзя, а лежать без сна становилось очень скучно. Наконец, послеобеденный «сон» заканчивался и объявлялось, что можно погулять вечером. Вечер для нас был нечто иное, представляя собой совершенно изумительную сказочную часть вечного дня. Мы самозабвенно играли в «казаков-разбойников» или в прятки, а так как спрятаться можно было повсюду, благо пахучая лебеда стояла стеной, то отыскать спрятавшегося было нелегко. Или же все дети усаживались на лавочке и с увлечением играли в загадки и ответы на вопросы. Помню удивительную считалочку: «На золотом крыльце сидели царь, царевич, король, королевич, сапожник, портной — кто ты будешь такой?» Глядя издалека, понимаю, что это наше детство сидело на золотом крыльце — цари, царевичи, короли и королевичи, сапожники и портные, с доверием вступая в сказочно прекрасную и волшебную жизнь… Над тихой улицей вспыхивали первые звезды, с «выгона», позвякивая колокольчиками, возвращалось коровье стадо, проезжала, пыля, по длинной широкой улице единственная машина «Победа», издалека неслись долгие протяжные казачьи песни без единой согласной, и наступала пора завораживающих и таинственных историй, которые нам рассказывали старшие братья и сестры, вызывая в наших сердцах холодок восторга и ужаса.

В окнах домов зажигались огни, стрекотание сверчков становилось сильнее, и сладкий запах фиалок, цветущих в палисадниках, стоял в теплом летнем воздухе. В свои дома, которые еще не знали телевизоров, мы бежали во всю прыть от страха, наслушавшись жутких и захватывающе интересных историй. В освещенной мягким светом слабой лампы комнате нас ожидал горячий ужин и сладкий чай, а также долгие разговоры взрослых о своем житье-бытье, от которых наши глаза начинали слипаться, и родители относили нас в кровать совсем спящих, поцеловав на ночь.

В детстве времена года для меня не существовали и представляли собой череду разнообразных перемен. Ранняя осень была пропитана ароматом собранных яблок и этот запах стоял во всем доме, потому что яблоки хранили в кладовке. Особое восхищение вызывали арбузы и дыни, которыми мы просто объедались. Когда надоедало сидеть за столом с медлительными скучными взрослыми, мы поскорей выбегали на улицу, у всех детей в испачканных соком пальцах были ломти или арбуза, или дыни. Желающий мог попробовать по кусочку лакомства у любого владельца этой изумительной сладости. Райское блаженство светилось в каждой перепачканной и счастливой мордашке. Но оно немного угасало, когда приходилось дома отмывать лицо и руки под строгим надзором мамы и бабушки.

Поздняя осень казалась самой длинной порой с безконечными дождями, низким хмурым небом, рябью воды в остывающих лужах, сидением у окна до темна, с разглядыванием воробьев и ворон, которых наискось через все небо гнал холодный северный ветер, и созерцанием единственной отрады осени — разноцветья ее быстро потухающих красок, оставляющих голыми ветви деревьев, унизанных дождевыми каплями. Осенние вечера пугали непроглядной темнотой и неожиданно возникающей перекличкой дворовых собак.

Зима поражала колючим морозом, от которого быстро стыли пальцы в теплых варежках, удивляла скрипучим снегом и устрашала завыванием степных метелей, но заодно радовала снежными горками, которые мы дружно поливали водой и скатывались с них кубарем, с хохотом валясь друг на друга. Она восхищала длинными сосульками, свисающими с крыш, которые можно было грызть, отламывая по кусочку, чтобы они таяли во рту, оставляя на языке вкус талого снега.

Много радости доставляло скатывание снежных шаров мокрыми от снега варежками или игра в снежки под медленно кружащимся снегопадом. Незаметно наступал волшебный декабрь, когда в доме появлялась пахучая колкая елочка, которую мы с трепетом наряжали сверкающими елочными украшениями из фольги, с восторгом ожидая Рождественских подарков — несколько мандаринов, орехи и конфеты, с их удивительно неповторимым вкусом чудесного праздника. Наконец, наступало блаженство от удивительной тайны счастья, сопровождающей встречу Нового года и Рождества, когда все люди становились необыкновенно добрыми, а мы, собравшись в веселые детские компании, ходили от дома к дому с рисовой кутьей, распевая под окнами колядки в обмен на домашние деревенские угощения:

* * *

Сеем, сеем, посеваем!

С Рождеством вас поздравляем

И хозяев прославляем!

Божьей милости желаем!

Щедрик-петрик,

Дай вареник,

Ложечку кашки,

Кольцо колбаски.

Этого мало,

Дай кусок сала.

Весной в садах густо цвели вишни и яблони, источая тонкий сладковатый аромат, смешанный с басовитым гудением пчел. В теплыни майских дней под деловитое жужжание шмелей душа росла быстро, как молодая травка на лугу. Мы собирали тягучий клейкий сок, текущий из стволов вишен, казавшийся слаще конфет. Без всякого перехода, совершенно неожиданно, наступало беззаботное лето, с ласточками над лугом, с недозрелыми сливами, яблоками и грушами, которыми мы объедались до урчания в животе. Всюду из-под камышовых крыш слышался неумолкающий щебет птиц, свивших там гнезда, и вскоре начинался трогательный писк птенцов. Лето дарило нам еще одно радостное чудо — теплую камышовую речку, с расходящимися кругами от всплеснувшей рыбы, с вязнувшим в ушах кваканьем лягушек, с сизым терпким терном на колючих кустах, густо зеленеющих по ее берегам, и роскошным громом, с треском разрывающимся в грозовых облачных башнях в бездонном окоеме небес. Плескание в воде продолжалось дотемна (ведь плавать я тогда еще не умел), когда над берегом, заросшим благоухающей лебедой и мятой, повисали красивые мерцающие огни, которые взрослые называли звездами. Так нарождался и становился реальностью тот удивительный процесс смены впечатлений, познание которых шло не через ум, а лишь через чувства и сердце, переполняя душу разнообразными и безконечными восторгами от развертывающегося перед глазами невероятного бытия, именуемого жизнью.

С особым, почти священным трепетом мы смотрели на идущих с портфелями детей: какими они казались нам недосягаемо взрослыми и серьезными! Снисходительно поглядывая на нас, малышей, они важно шествовали в школу. У нас восторженно бились сердца в ожидании того момента, когда мы вырастем и поступим в первый класс. А те дети, которые учились в пятом или даже седьмом классе, казались нам глубокими стариками и внушали боязливое уважение своими познаниями и почтенным возрастом.

Моя сестра тогда перешла в пятый класс и меня поражала ее осведомленность, кругозор и, особенно, умение говорить на немецком языке. Летом она уже ездила в детский лагерь на неведомое мне море, о котором я только читал в книгах, и даже написала небольшую заметку в местную газету о своем отдыхе и счастливом детстве. Мне же оставалось только мечтать о первом классе, о своей будущей жизни, и книги с готовностью помогали мне множить мечты и надежды.

Когда младенчество переходит в детство, то, как степень постепенного отпадения от Бога, приходит умение говорить. Звуки давали мне понятия о предметах, но сами предметы, вызванные к существованию Божественным бытием, никак не соотносились с этими звуками и, тем более, с их обозначениями — буквами. Каким удивительным открытием явились для моей детской души первые буквы! Каждая буква имела свой неповторимый облик, и все они общались со мной посредством звуков, несущих в себе загадочный смысл предметов, окружавших меня. Помню первый восторг от необыкновенной догадки, что эти разноликие символы, выстроенные в соответствующий ряд, содержат названия многочисленных вещей, большей частью пока еще незнакомых мне и потому таинственных.

Отчетливо запомнился тот момент, когда буквы слились в слова, а слова стали понятными предложениями. Не в силах сдержать восторг, я вбежал в гостиную, в которой находились гости, и закричал:

— Мама, папа, я уже могу читать!

— Ну-ка, прочитай что-нибудь из букваря, сынок! — сказал отец.

Первыми словами, прочитанными мной, оказались строки из детского стихотворения, казавшиеся живущими самостоятельно и независимо от букваря: «Сидит ворон на дубу, он играет во трубу!» Взрослые рассмеялись:

— Молодец какой! Теперь ты можешь читать романы!

Хотя они похвалили меня, но в душе осталось недоумение: почему взрослые не заметили, какой замечательный ворон и какая необыкновенная у него труба, издающая волнующие сказочные мелодии?

Жажда познания быстро привела меня к чтению «взрослых» книг, повествующих о далеких городах и странах, невероятных приключениях и путешествиях. Освоив букварь, первой книгой, за которую я ухватился в свои пять лет, оказался роман Жюля Верна «Дети капитана Гранта», и моя любознательность стала изводить родителей и взрослых расспросами о новых понятиях, которые мое сердце еще не могло вместить. Затем последовали другие книги такого же рода, пока родители не записали меня, еще до школы, во взрослую библиотеку, где мне самому разрешили выбирать книги о путешествиях и открытиях. С тех пор чтение стало любимым моим занятием. Библиотекарь, увидев в ребенке такую жажду к чтению книг, написала об этом случае в районной газете.

Особенно мне нравилось общение с книгой после того, как родители укладывали меня спать. Укрывшись с головой одеялом, при свете крохотной лампочки самодельного фонарика, я устремлялся в далекие путешествия вместе с Марко Поло, углублялся в неисследованные просторы Азии и Африки, следуя за отважными первопроходцами, переплывал океаны и моря с Магелланом и Колумбом и поднимался ввысь на воздушном шаре, покоряя небесное пространство. И это пространство удивительной незнакомой жизни звало меня тихим голосом ветра и шепотом звезд, начинаясь совсем рядом — за стенами нашего маленького домика, окна которого смотрели в безконечную вселенную, приглашая меня к открытию невыразимо загадочного мира.

Боже, Ты — жизнь моя, Ты любишь, но не испытываешь волнений, которые с детства испытывали мы, немощные. Ты творишь, но не имеешь привязанностей, которые закладываются в нас во время юности. Ты создаешь и остаешься спокоен иным спокойствием, которого мы не ведаем с самого рождения. Щедрый, Ты никому ничего не должен. Любящий, Ты никого не ограничиваешь в свободе. В Тебе все возникает и исчезает, но разве Ты когда-нибудь терял что-либо из сотворенного Тобой? Не потеряй же меня, вступившего на неизведанный путь жизненного странствия, не умеющего пока еще умолять Тебя о помощи так же, как впоследствии не умеющего молчать о неисчислимых Твоих благодеяниях.

ОТКРЫТИЕ МИРА

Господи, Ты Сам заповедал мне, недостойному, любить Тебя, как сокровенную вечную жизнь. Поэтому, когда я забываю любить Тебя, то испытываю невыразимые муки оставленности, муки ада, ибо нет ничего более горшего, как остаться подобно умершему, без любви к Тебе. Позови меня тихим гласом Своей любви и нежности, ибо для меня лучше умереть, чем никогда не знать Тебя и Твоей благости. Но даже если я буду обманут наваждением смерти, я верю, что жажда любви к Тебе поднимет меня из праха, в который низвергают меня мои грехи и ошибки, ибо умереть в Тебе, живом, невозможно! Ты подтверждаешь Свою неизменную любовь и за боту о всех нас безчисленными случаями избавления от близкой смерти, о которой я постоянно забываю, увлеченный завораживающим зрелищем мира сего. Прости меня, Боже мой!

Отсверкал улыбками, лепётом и смехом праздничный фейерверк младенческих восторгов. Детские игры переросли в потребность иного приложения растущих сил души и тела. За всеми этими беззаботными радостями детства незаметно подошли обязанности помогать родителям по хозяйству: собирать картошку в огороде, заодно объедаясь душистыми черными ягодами паслена, срезать тяжелые и липкие шапки подсолнечника, с долгим лущением семян под безконечные беседы и шутки взрослых, рвать блестящие вишни синими от сока пальцами, доставать с высоких веток ароматные краснобокие яблоки и заниматься утомительной прополкой безконечной бахчи, уходящей куда-то к самому горизонту со своими медовыми арбузами и дынями.

Вскоре, хотя мне не исполнилось еще шести лет, родители купили для меня школьный портфель, пахнущий свежей краской, учебники, тетради, ручку с пером и чернильницу, которую нужно было класть в мешочек. В то время в начальных классах мальчики носили школьную форму старого покроя: длинную рубаху из серого сукна с блестящими медными пуговицами, стягивающуюся ремнем с медной бляхой, и серые брюки. Мою чудесную форму — после волнующей примерки и многочисленных предупреждений не пачкать ее и не рвать — повесили на спинке стула возле кровати. В ту ночь я долго не мог уснуть и несколько раз вставал, ступая босиком по холодному полу, чтобы в темноте погладить свою новую непривычную одежду.

Первое сентября… Это был необыкновенный день, который начался со свежего, напоенного чистотой солнечного утра. Меня одели в полюбившуюся школьную форму, помогли застегнуть ремень и вручили в руки портфель с книгами и тетрадями, который был приготовлен еще с вечера. Мы вышли на улицу: мама несла букет роз и держала меня за руку, отец шел рядом, торжественный и строгий. На улице мы были не одни — нарядные родители, с мальчиками в такой же школьной одежде, как у меня, и девочки, в белых передниках, с большими белыми бантами в косичках, с лицами взволнованными и счастливыми, шли в ту же сторону, что и наша семья, где возвышалось загадочное здание со множеством окон, называвшееся новым и таинственным словом «школа».

Школьные годы… Годы, чудесные той новизной отношений с другими детьми, разноликими и разнохарактерными, чудесные легкостью учения, благодаря накопленным сведениям из прочитанных книг, новыми знакомствами, переходящими в искреннюю дружбу и привязанность, живостью души, находящей радость в веселости и шутках, заставлявших улыбаться старую, как мне тогда казалось, учительницу. И все же, за всеми этими радостными переживаниями, исподволь, началась неспешная порча невинного детского ума, внедренная в сознание настойчивым призывом обучения, ставшим вскоре неумолимым принципом педагогики: «Думайте! Учитесь думать!» Да, мы пытались думать, пытались расшевелить дремлющее сознание. У одних детей это происходило быстрее и считалось успехом, доставляя похвалу и развивая тщеславие. У других — медленно, и такое развитие считалось недостатком и вызывало поношения и насмешки окружающих. Началось однобокое развитие не души и сердца, не хороших и добрых навыков, а развитие и умножение неконтролируемых мыслей, мечтаний, воображения, подстегнутого школьным тщеславием и соперничеством.

До этой поры накопление знаний о безконечно разнообразном мире шло большей частью безсознательно, через скрытые влечения и неосознанные желания, оседая в душе безчисленными и зачастую противоречивыми впечатлениями. Впереди меня ждало долгое и трудное открытие мира, в котором я сам был для себя первооткрывателем и первопроходцем, так же как любой ребенок в моем возрасте. Но это открытие неизведанного уже не было столь радостным как ранее, так как многие (а порой ненужные) сведения прививались душе принудительно, по бездумной традиции взрослых людей, которую они назвали «школой», когда детская душа не столько открывала мир и саму себя, сколько закрывалась и отторгалась от чистой радости живого процесса познания безжизненными сведениями и мертвыми фактами.

Скучную таблицу умножения я выучил быстро, возможно, потому, что ей мой отец придавал особое значение в жизни и внушал мне, что я должен отвечать ее без запинки, даже если он неожиданно спросит меня о таблице ночью. Каждый вечер я готовился к ночному уроку, но отец так никогда и не сделал этого, хотя иной раз днем шутливо пытался поймать меня врасплох:

— Ну-ка, сын, сколько будет семью семь? Так… А сколько будет шестью восемь? Так… молодец.

К моим книжным увлечениям он относился снисходительно:

— Таблица умножения в жизни важнее, чем Лев Толстой!

Развив в школе до некоторой степени речь, я обнаружил, что кроме познания различных предметов и обстоятельств можно скрывать речью их взаимосвязь с нами, — так появился соблазн лжи. Научившись приспосабливаться к жизни, сердце обрело способность волноваться и переживать по поводу взаимоотношений ума и вещей. Ответом на эту взаимосвязь появились безчисленные безпорядочные мысли. Чем больше их становилось, тем печальнее и обременительней являлся накапливаемый опыт — как прямое следствие познания мира и последующей неудовлетворенности этим познанием. Это повлекло за собой возникновение мечтаний, коварного изобретения мысленной лжи.

Детские переживания от прочитанных путешествий стали неожиданно входить в мою жизнь, превратившись в увлекательные далекие поездки с моими родителями. Отец, как железнодорожник, мог ездить с семьей по всей стране. Так я оказался в Мурманске, который помню очень смутно. В памяти осталась сказочно прекрасная картина: поезд медленно двигался по узкой насыпи через безкрайние синие озера Карелии, словно плыл по небу, освещенному низким незаходящим солнцем. Мурманск встретил нас серыми низкими облаками, моросящим дождем и спешащими людьми на привокзальной площади, где я сразу же потерялся. Я долго шел один, разглядывая город, как вдруг знакомый радостный голос заставил меня остановиться: «Боже мой, да вот же он!» — и меня схватили крепкие добрые руки родителей. Как они нашли беглеца, не знаю. Затем была поездка в Ташкент, где пустыня предстала перед моими глазами необъятным песчаным океаном, по которому неторопливо плыли необыкновенные создания со странным названием «верблюды». Мне сразу захотелось их нарисовать. В тот же миг откуда-то взялись тетрадь и цветные карандаши. Возможно, их купили на большой станции мои родители, и я, пока мы ехали, все время рисовал.

Впечатления от пустыни разбудили во мне жажду рисования, и в школе оно стало самым большим моим увлечением. Душа открыла в себе возможность создавать собственный мир, населяя его дорогими людьми — родителями, деревьями, реками и лесами. Птицы, населявшие мои тетради для рисования, словно становились живыми, когда их касался цветной карандаш, и меня чрезвычайно удивляло, что взрослые не видели в них трепетания настоящей жизни. Простой лист бумаги превращался в безбрежную землю, которую я мог по собственному выбору заселять диковинными животными или заполнять камышовыми хатами, засыпанными снегом, с огоньками в окошках, с тропинками у калиток, с месяцем над крышами. Этот пейзаж отчего-то сильно трогал мое сердце и я мог надолго погружаться в созерцание сокровенной жизни, созданной мной на листе тетради.

Тогда душа моя еще настолько пребывала в себе самой, что никаких других впечатлений от дальних поездок не осталось, кроме ощущения тихой спокойной радости от живого и неуловимого бытия самой души. Но после окончания первого класса произошло событие, которое сильно изменило мое представление об окружающем мире. Душа нашла для себя то, что было ей в чем-то сродни своей необозримой протяженностью, непередаваемым оттенком искрящейся зеленой синевы с безчисленными солнечными бликами, ласковыми и нежными прикосновениями, таинственной пугающей глубиной и нескончаемым веянием безбрежного счастья: все то, что взрослые называли одним коротким словом — «море». Именно море подарило мне радость плавания, мои ноги наконец-то легко оторвались от дна и я — о чудо детства! — поплыл, сам не понимая как. Расстояние до самого моря, рядом с которым я жил тем летом в детском лагере, было не более нескольких сот метров. Во время шторма голос его долетал до моего слуха нескончаемым рокотом глубин, голосом несказанно обворожительного морского простора, в который я влюбился всем сердцем.

Еще мне понравился поход в невысокие прибрежные горы, поросшие густым лесом, с их таинственными тенистыми тропами, замшелыми валунами вдоль тихих ручьев, где маленькие крабики ловко прятались под камнями, рощами ореховых деревьев с листьями, источавшими терпкий запах йода, если растереть их пальцами, лугами с горным сладким ветром, наполнявшим легкие воздухом незабываемых кавказских гор…

Маме тяжело давалась станичная жизнь. На работах в поле она надорвалась и сильные боли мучили ее все дальнейшие годы. Она выросла в семье городского служащего и тяжелый сельский труд оказался ей не по плечу. Станичный говор был ей совершенно непонятен:

— Отец, что за язык здесь? «Шо цэ такэ», да «шо цэ такэ?» — удивлялась мама казачьему наречию.

— Лида, здесь тебе не город, — успокаивал он.

— Так давай туда переедем! — просила она.

— У меня работа военная, переведут — поедем!

Отец предпочитал не спорить.

Однажды к вечеру, в конце теплого августа, к нашему дому в станице, сигналя, подъехал грузовик, и родители начали укладывать в него вещи и грузить мебель. Погрузка продолжалась долго. Солнце уже начинало закатываться в степную даль, когда, наконец, все было упаковано и перевязано. Меня посадили среди матрасов, мама укутала мои плечи одеялом, и мы, попрощавшись с бабушкой, не одобрявшей наш отъезд, и нахмуренным дедушкой, медленно выехали со двора. Рычащий и гремящий грузовик унес нас в новую жизнь, в которой впоследствии один переезд сменялся другим. К радости матери отца перевели работать на более крупную станцию и к ней-то мы и мчались по пустынному шоссе под первыми мерцающими в прозрачной высоте звездами. Вдоль дороги неумолчно шелестели под ветром высокие тополя, полные вечернего воробьиного гомона. Волнистая степь с зелеными рядами полей убегала назад, в уплывшую за поворот станицу.

Тогда впервые сердце ощутило и восприняло в себя новый опыт — опыт захватывающей дух свободы от того, что было прежней жизнью, и устремленности в неизвестное и тревожное своей новизной нарождающееся будущее. В груди, казалось, все пело от счастья, от предвкушения самых лучших и прекрасных событий, которые ожидали меня за каждым новым поворотом.

Мы поселились неподалеку от железнодорожного депо, рядом с городком военных летчиков, где жили их семьи. Мне пришлось узнать иных детей, не выросших в станице, а живших замкнутой, отгороженной от остальных людей жизнью. Но дети везде остаются детьми, и наши игры ничем не отличались от игр сельских детей, только чудо единения с природой незаметно стало отдаляться от моей души. На окраине этого поселка находилось летное училище и располагался военный аэродром, поэтому самолеты с реактивными двигателями первого поколения, с их оглушительным грохотом, стали неотъемлемым фоном тех детских лет.

С немым восторгом, раскрыв рот, мы следили за их воздушными пируэтами, поэтому ничто не препятствовало страстному желанию стать летчиком овладеть моим сердцем. Это желание перешло в тихое мечтание о том, что когда-нибудь я обязательно пролечу над родительским домом на удивительной серебристой птице.

В этом поселке родители записали меня в большую местную библиотеку, и чтение книг продолжилось с еще большим увлечением. Книги открыли мне неповторимый аромат бумаги, краски и клея. Мне нравилось вдыхать запах книги, перед тем как я начинал ее читать. Здесь впервые в мою жизнь вошел Пушкин с его несравненными стихами, сказками и изумительно написанными повестями. На долгие годы поэзия Пушкина определила развитие моей души, научила более тонко видеть красоту в простых пейзажах южной России, а его сказочные поэмы надолго вошли в мою жизнь.

Из книг, прочитанных в этой библиотеке, меня поразили кругосветные путешествия знаменитых мореплавателей, а также исследования нашего соотечественника Пржевальского на просторах Азии. Для меня открылись захватывающие дух дали азиатского материка с его пустынями и величественными горными хребтами. Пустыню я уже видел из окна вагона во время поездки в Ташкент, а горы мне еще предстояло открыть и они пока оставались для меня мечтой, будоражащей воображение. Из книг я узнал о множестве разных стран и континентов и просмотрел безчисленное количество фотографий. Ни Северная, ни Южная Америка не заинтересовали меня, лишь слегка удивила Африка невиданным разнообразием зверей и птиц. А вот Египет с его величественными пирамидами, Средняя Азия с величавым Памиром и, особенно, многоликая Индия, восхитили меня непередаваемым обаянием таинственного Востока. Арабские сказки «Тысячи и одной ночи» покорили меня своим волшебством, но остались непонятными из-за незнания чуждого для меня быта и нравов. Сказки братьев Гримм оказались более близкими и понятными. Замки и дворцы с храбрыми принцами и прекрасными принцессами поселились надолго в моем воображении рядом с их несравненными обитателями. Вместе с отважными рыцарями я совершал удивительные подвиги и освобождал зачарованных принцесс от чар злых волшебников и колдунов. Фантастические повести и романы Беляева, Казанцева и других русских писателей-фантастов зародили в душе живой интерес к выдуманным мирам и их героям.

Тогда же пришла пора чтения русских народных сказок в сборнике А.Н. Афанасьева, открывших для меня новый мир говорящей природы, волшебных превращений и чудесных подвигов и приключений, мир прекрасных человеческих характеров, подвергшихся сказочным испытаниям. Прежде, перед сном, сестра увлеченно рассказывала мне различные сказки, а там, где не помнила их окончания, придумывала сама. Она умела удивительно точно передавать интонации и речь персонажей и могла живым языком увлекательно излагать сюжеты. Эти русские сказки, пересказанные сестрой, а затем прочитанные в замечательных и полных мудрого опыта книгах, не казались мне выдуманными. Почему-то стойко верилось, что все, о чем они сообщали, вполне возможно в этой самой жизни, где нам посчастливилось жить.

Незаметно подошел я и к чтению художественной классики, сначала русской, а затем и зарубежной, испытав буквально шок от фантастики Уэллса, а Том Сойер Марка Твена стал моим лучшим другом. Судьбы, красочно описанные в этих повестях и романах, а также в рассказах Тургенева, а затем и Куприна, увлекали своей страстностью, поисками и разочарованиями. Пытаясь говорить о добром, они вынуждены были описывать также и зло, которое начинало преследовать мое воображение. Со мной произошла та же ошибка, как и со многими моими сверстниками: упиваться лживыми историями, разжигающими воображение, проливать слезы над выдуманной жизнью литературных персонажей и в то же самое время не оплакивать собственную жизнь, которая бездумно растрачивалась на пустые мечтания. Все это, в свою очередь, закладывало основы для порчи души и развития в ней дурных наклонностей.

Внутреннее мое состояние отвращало от меня чистый и святой взор Твой, Господи. Но кто помог бы мне избавиться от греховного невежества моего, так как сил моих было недостаточно познать тьму мою? Только луч света Твоего был страшен моей тьме, ибо она могла оставаться тьмой лишь до тех пор, пока не вошел в душу мою свет Твоей любви. Не хочу и не могу лгать, Господи, ни Тебе, ни самому себе, ибо Ты зришь тайное мое и ведаешь все сокрытое. Настави меня и научи не судиться с Тобою, но открыться в Тебе во всей моей неприглядности, дабы Ты очистил меня от всякой скверны и порока.

ДУРНЫЕ НАКЛОННОСТИ

Ты видишь, Боже, что детство не заканчивается в нас, оно просто переходит на другой уровень сознательности — в начало понимания и познания земного мира. Хотя для нас проходят дни, месяцы и годы, для Тебя, Господи, не проходит даже этот миг, ибо Ты содержишь в Себе все времена. Ты даже Свою вечность превращаешь в «сейчас», так как Ты — «всегда один и тот же». Горько учиться «любви» к миру, не научась любви к Богу, учиться познавать временное и не учиться постигать вечное, учиться дружить с этим преходящим миром, не учась обретению отношений с Тем, Кто был, есть и пребудет вечно. Горько слыть у учителей и родителей успевающим в том, что отнимает у души жизнь вечную и скрывает от сердца непреходящую любовь Христову.

Наследуя при рождении определенные качества души, ума и тела и начиная совершать греховные поступки, мы приходим к бурлящей желаниями юности, где, собственно, у нас не остается выбора. Мы непроизвольно склоняемся к тем условиям существования, которые отвечают нашему сложившемуся устроению. Занавес детства постепенно распахивался, открывая взгляду новых действующих лиц подростковой поры взросления, ломающей напрочь всякие преграды для дурных наклонностей.

Высокий тополь-осокорь шумом листьев, похожих с изнанки на детские ладошки, приветствовал наш приезд. Улица, на которой мы поселились, и дом, в котором начали жить, мне очень понравились. Дом мне полюбился тем, что в пристройке отец сделал столярную мастерскую, где я мог вдоволь играть с инструментами отца, за исключением рубанка, который он приказал не трогать, чтобы я его не затупил. Заодно мне было поручено выпрямлять старые ржавые гвозди на маленькой наковальне. Я увлеченно трудился над этим поручением, стараясь заслужить похвалу отца, которой я очень дорожил. Со временем он научил меня работать рубанком, и когда под руками завилась первая стружка, это привело меня в совершенный восторг. В те времена дети занимались выпиливанием лобзиком узорных полочек и подставок из фанеры; не избежал этого увлечения и я. Запах сосновых досок и стружек мне запомнился навсегда чистым смолистым ароматом. Еще помню, что я сильно сроднился с огромным тополем возле нашего дома. Мне нравилось взбираться под самую макушку дерева, где, сидя на качающихся под ветром ветвях, я громко распевал строки из песен, услышанных по радио: «И снег, и ветер, и звезд ночной полет, меня мое сердце в тревожную даль зовет».

Учеба шла своим чередом, но интерес к занятиям начал ослабевать. Душа начала пленяться тем, что предлагал ей мир. Кино увлекло мою душу невероятным свойством потрясать ее до самых глубин отождествлением с вымышленной жизнью, сыгранной актерами. Тогда в кинотеатрах, в основном, шли фильмы о революции, гражданской или Отечественной войне. Но первый фильм, который я смотрел с родителями, оказался индийским, он с триумфом прошел по всей стране и назывался «Бродяга». Из зарубежных фильмов помню еще «Тарзана». Из наших фильмов мне запомнился фильм по сказкам Бажова «Каменный цветок», а также много раз с восторгом просмотренный «Чапаев».

Мальчикам из нашего класса нравилось мое умение рисовать, и вскоре я стал «профессиональным» рисовальщиком — изображал различные военные сцены из увиденных фильмов. На такие рисунки был большой спрос, и все эти военные эпизоды увлеченно разглядывали и комментировали заказчики и зрители.

Иногда, вполголоса, чтобы не слышали взрослые, во втором — третьем классах, мы пытались разобраться в трудных вопросах.

— Кто знает, откуда дети берутся? — задавал кто-нибудь трудный вопрос. Все затаивали дыхание.

— Говорят, что нас где-то находят!

— Вот, еще! Ерунда какая! — вступал в спор кто-нибудь постарше. — Я слышал, мы из женщин получаемся…

— Да из каких женщин? — возмущались остальные. — Мы сами по себе как-то появились.

Но не эти загадки волновали нас в ту пору. Душу неосознанно тянуло к добру, и эта тяга временами проявляла себя неожиданным образом. Находясь под большим впечатлением от одного детского фильма, я увлек местных ребят объединиться в команду, которая под прикрытием темноты делала бы добрые дела одиноким бабушкам и дедушкам на нашей улице, чьи близкие погибли на войне. Мы рьяно взялись за добрые дела, нас увлекло тайное совершение добра и удивление взрослых, получивших неожиданную помощь. Мы расчищали заросшие дорожки возле бедных домов, складывали разбросанные кирпичи, доски, убирали строительный мусор. Но потом это увлечение сошло на нет, побежденное сильной страстью к футболу.

Близкие и теплые отношения с ребятами этой тихой улицы перешли в долгую дружбу и сохранились даже после того, как наша семья переехала снова, поближе к железнодорожному вокзалу. Меня перевели в большую четырехэтажную школу в центре городка, где находилась небольшая спортивная площадка. Там моим идеалом сразу и надолго стал футбол. Эта игра настолько увлекла меня, что я готов был играть в нее с утра до вечера и, если оставалось время, играл с мячом еще у себя дома. Даже в школе кумиром всех школьных перемен был футбол. Как только звенел звонок, мы опрометью бросались вниз по лестнице, чтобы поиграть в мяч.

В наши футбольные битвы часто ввязывался переросток, худой, долговязый и нескладный, которого мы звали — «эй, дядя, достань воробышка!» Острым локтем он всегда больно толкал в бок, и этим, как ни странно, запомнился. Другого звали «костыль» — вместо мяча он больно бил по ногам. «„Костыль“ пришел, берегись ребята!» — предупреждали мы друг друга. Наибольшим уважением пользовался игрок, умевший запутывать других финтами в подражание знаменитому Пеле. Некоторым финтам обучился и я, чем немало раздражал нападающих, которые бурчали, следя за мячом, мелькавшим в ногах: «Финти, финти, дофинтишься у меня!»

Мою страсть к футболу смогло победить лишь одно увлечение — велосипед. Это был трофейный немецкий «взрослый» велосипед — необыкновенно легкий и прочный. Так как он был слишком большим для меня, мне пришлось изощриться, чтобы научиться кататься на нем, продевая ногу в раму и изгибаясь всем телом, чтобы достать педали. Этот велосипед стал моим самым большим другом на все время детства до начала юности.

Празднование Нового года в школе надолго запомнилось особым чувством душевной чистоты зимнего вечера с медленно кружащимся снегопадом и особым праздничным ощущением, непохожим на другие праздники. Изготовление и раскрашивание новогодних масок было веселым приготовлением к праздничному школьному вечеру. Мы сами вырезали из бумаги снежинки, звездочки, гирлянды и развешивали все эти украшения в школьном зале. А на центральной площади, рядом со школой, уже возвышалась городская елка, сиявшая множеством разноцветных лампочек. Из репродукторов звучала красивая мелодия: «А снег идет, а снег идет, и все вокруг чего-то ждет…» Светлое мерцание падающего снега, елка в праздничном убранстве, необыкновенно чистое состояние души говорили об иной, сокровенной благодати Рождества Христова, но, к сожалению, я тогда забыл эти слова, увлеченный блестящей мишурой искусственных, придуманных людьми торжеств.

Процесс учебы становился для меня все менее интересным, переходя в нудную обязанность. Гораздо интереснее было встречаться в школе с друзьями и проказничать на уроках. Часто мои шутки, сами собой слетавшие с языка, заставляли хохотать не только весь класс, но и самих учителей, что обычно заканчивалось выдворением меня за дверь.

Из школьных лет пятых — шестых классов запомнились двое моих неразлучных друзей — Алексей и Юра. Национальности для нас не существовало. Лишь повзрослев, я понял, что один из них был грек, а другой — поляк, наверное, из семьи ссыльных. В это время гремела популярная песня «Бэсамэмучо», и это прозвище, данное мне Алешей, надолго прилипло к моему имени. Алексей нравился мне живостью характера. Тогда итальянские песни входили в моду, и он задорно горланил на школьных переменах: «Марина, Марина, Марина!» Еще этот непоседа хорошо изображал военную трубу в известной песне тех лет «Солдаты, в путь…»

Юрий держался скромнее и серьезнее. Он удивлял меня умением играть на семиструнной гитаре и петь «В глубоких теснинах Дарьяла». Кроме того, он любил книгу «Туманность Андромеды», как и я, и этим сильно меня привлекал. Оба друга являлись преданными почитателями моих многочисленных рисунков на тему военных сражений.

Запуски первых спутников, а затем полет Гагарина потрясли наше воображение. Увидеть спутник в ночном небе и показать его другим считалось невероятной удачей. Иной раз, после уроков, мы углублялись в дискуссии об устройстве Вселенной.

— Вы знаете, что находится в космосе? Кто скажет? — начинал, обычно, Юра.

— Планеты, звезды и галактики. — перечислял я.

— Правильно. А космос в чем находится?

В этих словах уже звучало некоторое ехидство.

— В вакууме. — припоминал я.

— А что такое вакуум?

— Пустота.

— Так. А пустота в чем?

— Как в чем? — вступал Алеша. — Пустота — это ничего. Значит, ни в чем!

— А как же это держится ни в чем? — торжествовал Юра.

— Падает, наверное, куда-то! — заключал Алексей.

— А мне кажется, что вакуум тоже в чем-то находится… — высказывал я предположение. И мы замолкали, потрясенные тайнами мироздания.

— Да хватит вам, заладили, космос — это космос. Айда в мяч играть! — задорно потряхивал Алексей большим чубом, пиная принесенный мяч.

Родители, заметив мое чрезмерное увлечение играми, стали более строго относиться к школьным занятиям, поэтому приходилось подавлять свое нерасположение к учебе и учиться ради хороших отметок. Только на уроках литературы душа оживала и словно пробуждалась. В это время произошло мое знакомство с рассказами Чехова, который стал мне очень близок тонким проникновением в характеры людей и еще потому, что его книги были у нас в домашней библиотеке. Глубокое воздействие пьес Чехова открылось мне гораздо позже. Гоголь был еще закрыт для меня, возможно, из-за того, что приходилось заучивать отрывки из его повестей. Достоевский был изъят полностью из всех школьных программ. О нем я прочел в энциклопедии, что это «мракобес» и «ярый реакционер».

На уроках литературы моего сердца коснулась трогательная нежность и мелодичность стихов Тютчева и Фета, которые надолго остались в моей памяти. Учительница литературы предложила всем попробовать написать стихотворение для прочтения в классе. Прибежав домой, я, ради вдохновения, уселся перед окном, за которым мелкий весенний дождик затянул мокрой сеткой мокнущие кусты цветущей сирени. Даже мама удивилась моему долгому сидению у окна и встревожилась:

— Что-то случилось в школе, сынок?

— Нет, мама, это я пишу стихотворение!

— Ах, вот как! — засмеялась она. — Вот и в нашей семье родился поэт!

Множество ощущений и мыслей нахлынули на меня, но сердце еще не владело словами, они не повиновались ему и я написал совсем не то, что чувствовал.

— Хорошее у тебя стихотворение! — похвалила учительница. — Но почему оно такое печальное?

В ответ я только пожал плечами. Как-то я услышал, что сестра вполголоса разговаривает с мамой о запрещенном поэте, спрашивая, можно ли почитать томик его стихотворений, который подарили ей подруги? Мама разрешила, а я подбежал к сестре и начал умолять ее дать и мне прочесть стихи, о которых она спрашивала у мамы. Этим поэтом оказался Есенин. Он увлек меня настолько, что вся моя юность прошла в подражании его творчеству, хотя впоследствии меня потрясли замечательные стихи Блока, а затем Заболоцкого. Но милее стихотворений Есенина о природе для меня не было ничего, за исключением, конечно, поэзии Пушкина и Лермонтова. Есенинская образность стиха не только заворожила меня, но и закрыла для сердца его неглубокое знание жизни и трагичность судьбы, о чем я узнал гораздо позже.

С малых лет мой слух всюду сопровождали песни: пела мама, пела и моя сестра, но больше всего песен неслось из громкоговорителей, установленных в те годы на столбах главных улиц и площадей. Передачи главной радиостанции из Москвы транслировались с 6 часов утра до 18 часов вечера, и песни тех лет буквально вдалбливались в наше сознание и надолго отпечатались в нем. Некоторые мелодии были удивительно красивы, но это открылось мне значительно позже, как и трогательные стихи Фатьянова. Школьные обязанности и общественные дела не увлекали меня, и это в преподавательской среде называлось «неактивный ребенок», хотя преподавательница неоднократно пыталась назначить меня старостой класса.

Моего отца, после того как я нечаянно разбил стекло в классном шкафу, она стала часто вызывать в школу, чему очень удивлялась мама, хотя я больше не бил стекол и не собирался этого делать. Заподозрив неладное, ей удалось отвадить отца от хождения на школьные беседы:

— Хватит тебе в школе водить шуры-муры, достаточно и работы, где проводниц полно, только позови…

— Тогда ты ходи в школу, когда вызовут, — добродушно посмеивался он.

— Я ни за что не пойду выслушивать всяких вертихвосток! — отрезала мама. Вот таким странным образом контроль родителей за моей учебой закончился.

Школьные друзья стали главными наставниками в моей жизни. Наша активность была направлена, в основном, на простые радости детства: для некоторых сверстников рыбалка стала пожизненным увлечением, мне нравилось бродить вдоль тихих степных речушек (называемых на Дону «ериками»), когда солнечным летним утром по воде расходятся круги от выпрыгнувшей с плеском рыбы, любоваться полетом реющих над сияющей поверхностью воды огромных синих стрекоз, слышать шорохи качающегося под ветром цветущего камыша, роняющего светлый пух, наслаждаться прохладой реки и купанием в ее прозрачных глубинах. Рыба у меня ловилась плохо, возможно, не хватало ловкости и чутья настоящего рыбака, которого всецело поглощает сам процесс ловли. Еще мы ловили раков по глубоким тинистым норам в берегах мелких речушек, которые во множестве оставались от весеннего разлива Дона, так как в то время еще не строили большие водохранилища.

За этот период наша семья несколько раз выезжала в Москву и Петербург. От Москвы осталось в памяти удивление от грандиозности Кремля, страх перед огромными магазинами и усталость от безчисленных толп людей. Петербург мне понравился строгой красотой и совершенно другими людьми, непохожими на шумных москвичей. Из поездок родители привозили пластинки и мы сообща слушали их, проигрывая на патефоне.

Однажды в нашу мальчишескую компанию пришла соседская девочка и попросила вынести патефон и поставить какую-нибудь пластинку. Когда раздалась музыка, кажется, «Рио Рита», эта девочка неожиданно пригласила меня на танец, говоря, что она научит меня танцевать. Не видя в ее просьбе ничего странного, я начал неуклюже танцевать с ней под ритмичную мелодию. Мальчишеская компания, посмеиваясь, во все глаза смотрела на нас. Вскоре на стенах школы появились надписи о нашей любви. Они меня особо не задевали, но в сердце острой занозой осталось будоражащее чувство девичьей близости.

Из всех времен года весна оказывала на меня неодолимое животворящее воздействие. Как я ждал прихода тепла! Еще в феврале я ставил в стакан с водой тоненькую веточку вербы и с трепетом следил, как незаметно совершается чудо преображения со спящими почками, рождающими трогательную нежно-зеленую завязь. Милое весеннее солнышко поднималось все выше, а на душе становилось светлее и радостнее. Слыша разговоры взрослых о церковных праздниках, я спрашивал:

— Мама, что такое Сретение?

— Зима с весной встречаются, сынок… — отвечала она с улыбкой.

Зачем родители скрывали от меня значение религиозных праздников? Со временем мне стало ясно, что люди, привязанные к миру, страшатся позволить какой-либо душе отделиться от них, тем самым выявляя всю тщету их земных надежд и упований.

В этот период в моей душе появились две сокровенные тайны, о которых я никому не хотел говорить: странные тревожащие сердце ощущения от общения с девочками и загадочная увлекательная тайна творчества. Мне захотелось стать поэтом и даже само слово «поэт» кружило мне голову. К сожалению, к этому творческому порыву примешалось ревнивое чувство первенства, которое портило душу и делало ее безвольной пленницей пустого сочинительства. Тогда мне было еще невдомек, что ничтожные стихотворные безделки и страсть к состязанию надолго уводят душу в томительные мытарства по пустыням тщеславия. Попавшись в соблазн сочинительства, мне предстояло многие годы брести по пескам и пустыням эгоизма и тщеславия, чтобы на личном опыте постичь химеры, созданные греховным умом и испорченными помыслами. Все вместе это называлось трудной порой «переходного возраста» или болезненным взрослением души, познающей убийственность собственной гордости и эгоизма.

То, чему мы можем учиться свободно и с пользой для души, без опасения потеряться в дебрях гордыни и страстей — это искренняя и чистая любовь к Богу, всякое иное приобретение знаний есть лишь порча ума и сердца. Страшно затеряться в юности среди лже-богов и идолов мирской жизни, которым поклоняется мир, и не заметить кроткого и любвеобильного Христа. Прекрасное занятие для человека — свидетельствовать о милосердии Божием, оберегающем его от недобрых путей, но самое лучшее — отдать всего себя Его милосердию и постигать, насколько это возможно, безпредельность Божественной любви.

ТРУДНАЯ ПОРА ВЗРОСЛЕНИЯ

Детство не может оставаться безгрешным, но оно может надолго сохранить свежесть и чистоту души, если человек остается кротким и смиренным, ибо таковых есть Царство Небесное. В эту пору доброе дело, даже сделанное без интереса и по принуждению, хотя и не приносит должных благих плодов из-за упрямства и своеволия испорченного грехом ума, тем не менее, удерживает душу в добре, помогая ей пройти невредимой опасный период взросления. Много скорбей приносит душе принуждение к благу, но именно оно помогает ей развиться в доброе, отсекая своеволие и не давая эгоизму укорениться в сердце.

Скрытое зло души — самолюбование и самовлюбленность, дающие начало росту эгоизма, страшного бича юности и всей последующей жизни. Этот эгоизм хочет жить, паразитируя на сокровенной жизни души и отчаянно сопротивляется малейшему принуждению, представляя себя как благо для людей тем, что греховно использует различные дарования души. Чем больше в душе дарований, тем сложнее ей пользоваться ими на пользу себе и ближним. Тем больше в ней самовлюбленности, тем опасней она для самой себя и для остальных людей.

Растущее молодое тело жадно требовало движения, и наши детские игры часто заканчивались борьбой, чтобы испытать свои крепнущие силы. Школьные уроки спорта становились для меня более увлекательными, чем остальные предметы, особенно удавались прыжки в высоту и акробатика. Наши игры иногда становились рискованными. Юная самонадеянность не чувствовала подстерегающей опасности. Мы начинали ощущать ее пьянящий азарт, преодолевая неприятное чувство страха. На запасных путях железнодорожной станции находились большие кучи песка. Нам нравилось прыгать на них с крыш вагонов, издавая победные вопли. В одном из таких прыжков мы столкнулись в воздухе с другим мальчиком, и меня отбросило в сторону от песка. Возможно, этот прыжок стал бы для меня последним. И вновь, Господи, Ты оказался рядом и Твоя заботливая рука опустила меня не на рельсы, куда я должен был упасть, а на другую небольшую кучу песка, рядом с вагоном.

Однако мне, нераскаявшемуся, полюбилось ощущение полета. Я начал поиски подходящих мест для своих опытов. За поселком проходил большой поливной канал с переходными мостиками через него, где расстояние до воды составляло около 4–5 метров. Хотя до канала было не близко, мне нравилось добираться туда на велосипеде с ватагой местных ребят, где мы и прыгали в воду разными способами: «солдатиком», «бомбочкой» или «головкой». Страшнее всего оказались прыжки вниз головой, от которых у меня захватывало дух, хотя неоднократно случалось сильно ударяться о воду, если угол вхождения был выбран неправильно. Один прыжок был особенно неудачным и мне показалось, что я разбился навсегда, потому что от удара при вхождении в воду потерял сознание. Господи, Ты отыскал меня в темных глубинах, вынес на поверхность воды и дал вдохнуть живительный воздух. Ныне оживи меня к новой жизни в Тебе, дай вдохнуть безсмертный воздух Царствия Твоего и безстрашно плавать в святых водах Твоей благодати!

Старый велосипед, любимый друг мой, был всегда со мной, и я с радостью устремлялся в степные просторы, любя отдавать себя свободному движению среди безпредельных морей пшеницы и подсолнечника, с дрожащими в дымке высокими степными курганами, во весь голос распевая песни под мелодичные трели жаворонков, купающихся в горячей синеве. Асфальтовое полотно дороги уходило к горизонту вместе со столбами линий электропередач, и мне представлялось, что за этим горизонтом, под сенью белоснежных кучевых громад, меня ожидает непременно что-то очень хорошее, чему я пока еще не мог придумать название. Душа грезила о чем-то непременно героическом и необычном…

Итак, трудная пора моей жизни соединилась с очередным переездом нашей семьи. Родители стали поговаривать о том, чтобы переселиться в большой южный город, красиво раскинувшийся на высоком берегу Дона. Переезд совершился быстро, когда я находился в школе. К новому месту меня привезли на электричке, потому что родители облюбовали себе дом неподалеку от железнодорожного вокзала. Рядом возвышалась большая четырехэтажная школа со своим стадионом и настоящими воротами, где с утра до вечера подростки гоняли мяч, с площадками для прыжков в длину и высоту, с беговой дорожкой, и это мне понравилось больше всего.

В районе, где жили, в основном, железнодорожники, многие подростки славились дурным поведением, и мне возбранялось с ними дружить. К сожалению, это было легко сказать, но трудно сделать. На новом месте у меня появилось много друзей, но еще всю весну мне пришлось ездить одному в прежнюю школу на электричке, чтобы закончить учебный год.

Такая ранняя самостоятельность волей-неволей воспитала во мне наблюдательность и развила способность определять характер людей, с которыми приходилось общаться в дороге. Отец постоянно наставлял меня и учил умению разбираться в людях, среди которых встречалось немало недобрых и нехороших. С другой стороны, такие самостоятельные поездки развили во мне склонность к гулянию по улицам и паркам, и это было гораздо интереснее, чем занятия в школе, которые я научился пропускать, ссылаясь на опоздания электрички. К пропускам школьных занятий примешивалось и нежелание находиться в мальчишеских компаниях, которые стали мне неинтересны. У некоторых сверстников началось быстрое взросление и проснулся безудержный интерес к телесным инстинктам и постыдным разговорам. Тем не менее, мне удалось благополучно закончить учебный год и перейти в новую городскую школу.

До осени я перезнакомился с новыми одноклассниками и сверстниками, так как всех нас объединял футбол, которому мы полностью посвящали свое свободное время. Они же познакомили меня с местными юношескими удовольствиями — теплой речкой, густо заросшей камышом, где мы срезали в букеты его бархатные коричневые головки. В той речушке мы купались и там я научился нырять, стараясь подольше оставаться под водой, — мое новое и долгое увлечение. Рядом с рекой находился огромный запущенный ботанический сад, с заросшими бузиной дорожками и холодными родниками, бьющими из известняковых пластов, с крутыми лесистыми склонами, с которых так захватывающе весело было спускаться зимой на лыжах. Велосипед мой доживал последние годы, потому что теперь мне больше всего нравилось на большой скорости носиться на нем по крутым лесным дорогам и тропам, не испытывая страха. В этом холмистом ботаническом саду я проложил для себя свои лыжные трассы, по которым стремглав мчался сверху через зимний лес, стараясь набрать как можно больше поворотов, чтобы погасить скорость. Лыжи дались мне удивительно легко, как и прыжки с небольших трамплинов. Это умение очень пригодилось мне в будущем, в горах Тянь-Шаня и Кавказа.

Зимой наша речушка замерзала, и в мою жизнь вошло еще одно увлечение — коньки. Хотя на ветру зимой было очень холодно, в хоккейных сражениях мы этого не замечали. Если же мороз начинал больно щипать за нос и щеки, мы устраивали большой костер из сухого камыша, запекая в горячей золе картошку, которая казалась необыкновенно вкусной. Вместо шайбы мы гоняли по льду самодельными клюшками небольшой речной камень. Но правила хоккея соблюдались строго. Однажды я делал вбрасывание, да так неудачно, что попал в голову слишком близко подъехавшему хоккеисту из команды соперников, рослому крупному парню, старше меня на два года. На его лбу мгновенно вздулся синяк. Все остановились, ожидая драку.

— Я не хотел, это случайно вышло, Валя! — сделал я последнюю попытку примирения.

— Играем, играем, это же хоккей! — добродушно ответил пострадавший, поглубже надвинув на лоб шапку.

Это был первый случай, когда я увидел такое мужественное поведение. Кинуться сгоряча в драку мог любой, а не связаться самолюбиво с младшим по возрасту мог только герой наших мальчишеских игр. Такие парни всегда вызывали у нас восхищение и пользовались непререкаемым авторитетом. В наших играх происходило всякое, но вот этот случай почему-то запомнился.

Много веселья доставляло катание по заснеженным улицам на больших санях, так как город располагался на высоких холмах и некоторые улицы отличались своей крутизной. По ним иногда ездили машины, но наши мальчишеские компании, не обращая на сигналы водителей никакого внимания, проносились по этим спускам со смехом и визгом вплоть до темноты, когда зажигались ночные фонари.

После знакомства с городом учеба в школе совершенно перестала интересовать меня. Родители с тревогой стали задумываться о моей дальнейшей жизни. Мой отец, как железнодорожник, хотел видеть меня машинистом электровоза, управлять которым он выучился, упрямо овладев как основами устройства этих сложных машин, так и толстым учебником «Электротехники», заменявшим ему в то время все книги. Закон Ома он знал наизусть и пытался убедить меня в его особом значении в жизни, заставив выучить: «Сила тока прямо пропорциональна напряжению и обратно пропорциональна сопротивлению».

Как-то незаметно отец начал открывать мне свои главные жизненные принципы:

— Скажи, сын, у тебя есть друзья?

— Много друзей, папа! — говорил я с гордостью.

— Это значит никого!

— Почему, папа?

— А вот почему: у тебя есть хотя бы один настоящий товарищ?

— Один есть… — отвечал я, подумав.

— Вот, это и значит — много! Понимаешь разницу?

— Кажется, понимаю…

— А знаешь основной закон мужской дружбы?

— Не знаю.

— Сам погибай, а товарища выручай! Запомнил? Пригодится в армии…

Это ложилось на душу лучше законов Ома.

Бурных ссор в нашей семье никогда не происходило. Если случались размолвки между отцом и матерью, то обычно в доме воцарялось молчание. Отец углублялся в газету, а мама — в какой-нибудь концерт балалаечников по телевизору. Как-то я спросил во время подобной размолвки:

— Папа, а почему мама молчит?

— Помолчит и успокоится. Молчание всем полезно.

Впрочем, примирение у них происходило быстро, обычно при обсуждении обеденных блюд.

Но пока я продолжал учиться в школе, произошли изменения в моих интересах; ум мой начал замечать удивительную красоту девочек, которые до этого мне казались существами из другого мира, непонятно зачем живущими рядом с нами, мальчишками. Я влюбился в самую красивую девочку из параллельного класса и она ответила мне взаимностью. После уроков я провожал ее домой, а вечером мы встречались для прогулок по тенистым улицам, причем она всегда брала с собой подругу. Нравившаяся мне девочка посещала дополнительные занятия, и поэтому после уроков мне приходилось подолгу ожидать ее, одиноко стоя на углу возле школы. Там меня как-то заметила мама и все поняла, но не стала мешать моим первым свиданиям. К весне мы уже встречались с моей избранницей без ее подруги, находя для встреч уединенные места. Мы подолгу сидели в парках на скамейках, среди цветущей акации, пребывая в счастливом состоянии близости наших душ.

Не обошлось и без соперников. Один из них начал препятствовать нашим свиданиям, выслеживая нас. Он подходил ко мне с угрозами вместе с группой угрюмых подростков, но драться почему-то не решался. Иногда между мной и этой девочкой случались ссоры. Тогда наши классы делились на две враждующие стороны, одна из которых хотела примирить нас, а другая — поссорить навсегда, потому что за перипетиями нашей любви следили все старшеклассники.

Незаметно подоспели выпускные экзамены и школьный выпускной бал, заставший меня врасплох, так как в этой школе было восьмилетнее образование. Тогда я впервые увидел, как, считая это обычным делом, пьют мои одноклассники. Помню отвратительное чувство, возникшее от проглоченного напитка, кажется, это была тминная водка, которую я выпил, чтобы не потерять уважение сверстников. От повторного глотка я отказался. Затем начались танцы, на которых учителя строго запрещали нам танцевать под проникающие с запада музыкальные новинки. После танцев последовали прогулки до утра по набережной Дона. Там мы поклялись с этой девочкой любить друг друга всю жизнь и никогда не расставаться. Несмотря на бурные клятвы, наша первая любовь закончилась в то же лето. Ее родители получили квартиру в отдаленном микрорайоне, куда я несколько раз ездил с пересадками на трамваях на свидания с моей любовью, но расстояние со временем погасило в нас пыл и интерес к повторным встречам.

Дома мне было строго наказано перестать дурить и немедленно сдать документы в железнодорожный техникум. Документы я сдал, но к вступительным экзаменам совершенно не готовился, уезжая с друзьями на противоположный берег Дона, где мы брали напрокат весельную лодку и уплывали путешествовать на остров, заросший ивняком и тополями. Неудивительно, что я провалил экзамены, хотя мы договорились с соседом по парте помогать друг другу. Сосед нашел свою фамилию в списках «счастливчиков», а мне пришлось забирать документы и сдавать их в другую школу, одиннадцатилетку, чтобы продолжить свое обучение.

К этому времени душа вошла, словно закрыв глаза, в свое нелегкое начало — начало порчи и разрушения ее нравственных критериев. Жадное ожидание юности сменилось непосредственной встречей с ее безчисленными искушениями. Наши одноклассницы изменились в одночасье и удивительно похорошели. У нас, подростковых компаний, словно открылись глаза. Когда повзрослевшие девушки проходили мимо дразнящей походкой, мы провожали их восхищенным свистом.

К тому же на неокрепшее чувство обрушилось знакомство с новой жесткой музыкой, возбуждающей душу дразнящими ритмами, в которых было что-то завораживающее и колдовское. Она прививала душе высокомерное отношение к жизни и чувство собственной значимости. Соответственно соблазну такой музыки пришел и вызывающий броский стиль одежды. В этом городе наша семья уже не выглядела столь обеспеченной, как в маленьком городке. Мои новые увлечения требовали расходов, которые родители не могли себе позволить. Это заставило вмешаться отца. Помню, как он строго взял меня за плечо и сурово сказал, глядя прямо в глаза:

— Сын, мы не принадлежим к богатым людям, поэтому не зарься на чужую жизнь, живи своей жизнью, которая по нашим средствам!

Пришлось примириться с тем, что у меня не будет такой стильной одежды и магнитофонов, как у некоторых моих сверстников. Однажды я упрямо попытался сам перешить свои брюки по новой моде, чтобы не отставать от товарищей. Но когда отец это увидел, то приказал снять брюки и разорвал их на моих глазах. Пришлось принять этот урок, раз и навсегда определив свое отношение к модной одежде.

Вспоминаю подобный случай с моей старшей сестрой. Когда она училась в десятом классе, у нее появились воздыхатели и начались вечерние свидания. Отец, взяв ее за руку, внушительно объявил:

— Дочь, если ты выберешь гулянки, то пропадешь, а если выберешь учебу, то с тобой останется наша родительская любовь и постоянная помощь!

Сестра подняла Задумчивые глаза и затем, прижавшись головой к его груди сказала:

— Да, папа, я понимаю…

Эти отцовские наставления, сказанные с большой любовью, укрепили ее выбор, и в итоге она закончила школу с золотой медалью. Несколько лет спустя моя сестра познакомилась со скромным одаренным парнем-студентом, учившемся на физико-математическом факультете университета, где он в дальнейшем стал преподавателем. Они поженились, их брак был очень удачным, а сестра закончила два факультета: географический и математический.

Мальчики, с которыми я познакомился в новом классе, были из городских рабочих семей, с навыками курения, выпивки, азартных игр и грубых выражений. Среди этих ребят уже ходили по рукам наркотики, о которых тогда говорили только шепотом и к которым я испытывал стойкое отвращение, тем более, что в нашей семье никто не курил. В этих подростках все еще оставалось что-то доброе, хотя развращение души уже делало свое порочное дело — убивало в них чистоту и совесть. Многие из них быстро исчезли из моей жизни и больше я их никогда не встречал.

Город, который мне в то время нравился больше всех городов на свете, увлекал меня неудержимо и я снова начал пропускать занятия в школе. Осталось в памяти морозное утро, заснеженные деревья в роскошном убранстве инея, ароматные запахи из кондитерских, афиши пришедших на советские экраны американских боевиков с выстрелами и оглушительной пальбой, рекламы больших магазинов — все это обещало удивительную жизнь, полную интересных приключений и которая, тем не менее, жестоко обманула душу своей пустотой. Вместо школьных занятий я шел на утренние сеансы в кинотеатр или, найдя единомышленников, уезжал бродить с ними на другой берег Дона. Помню еще катание в трамваях с обледеневшими стеклами, в которых нужно было пальцем протаивать дырочку, чтобы любоваться зимним городом. Учение шло все хуже и хуже, хотя двоек я боялся и старался не попасть в разряд неуспевающих, как остальные парни в классе. Лучше всего мне давался английский язык и учительница называла меня «светлым пятнышком» нашего класса. В то время школьникам прививали любовь к труду, поэтому два раза в неделю я стоял за прилавком книжного магазина в отделе поэзии, где зачитывался современными поэтами.

На выходе из детства буря искушений встречает юную душу. Эгоизм толкает ее к соперничеству и борьбе за превосходство над другими подростками, а гордость переходит в болезненное самолюбие, которое у одних развивается в стойкую робость и застенчивость, а у других переходит в агрессивную озлобленность и недоверие к миру взрослых. Мама пыталась образумить меня:

— Сынок, ты стал портиться! Куда ты катишься, подумай!

Я молчал, отвернув голову в сторону.

— Почему ты не слушаешь меня?

— Мама, ты ведь женщина! Как я буду тебя слушать? Мне хочется самому решить, как мне жить!

Долгий горестный вздох был мне ответом.

В эту трудную пору душа подростка мучительно ищет свой идеал, к которому ей хотелось бы пробиться через все препятствия и претыкания, воздвигаемые людьми и обстоятельствами. В подобный период вступил и я, боримый разнообразными привязанностями, болезненно самолюбивый и в то же время защищающий свое самолюбие бравадой и цинизмом. Мне очень хотелось быть добрым- не временами и от случая к случаю, а всегда и во всем видеть и чувствовать только добро. Но сделать это оказалось не так-то просто. Мне не хватало знаний и практического умения преодолеть в себе отрицание добра. Сердце мое продолжало тянуться к душевной чистоте и детской открытости отношений, а ум, испорченный дурными наклонностями, искал и не находил идеала, который он еще не умел для себя определить.

Ныне, оглядываясь назад, поражаешься одному — сколько сил и терпения вкладывается людьми в изучение безчисленных земных законов и правил, большей частью ненужных в этой жизни, и которые нам всем придется когда-нибудь оставить на земле. С другой стороны, сколько сопротивления и нежелания встречает душа на пути познания святых заповедей любви к Богу и ближним, в которых она может обрести безсмертие. Даже одно это обстоятельство прямо указывает на то, что зло желает изощренно скрыть от нас истинный источник Жизни, обещая душе все что угодно, только бы она не встретилась с Богом.

Вечная ошибка юности — искать счастье не в Боге, а в созданиях и творениях Его, в своих чувствах и переживаниях, в людях, в вещах, в природе, которые всегда остаются лишь свидетелями нашего несчастья. Далеко от Бога уводят ее страсти, в страну дальнюю и чуждую, помыкая душой и оставляя ее в забвении милости Божией. Слава Тебе, Господи, что к святому Лику Твоему нужно возвращаться не ногами, бредя по горам и долам, так как долго бы тогда пришлось еще блуждать моей душе в своем окаянстве. Возвращаются к Богу сокрушенным сердцем и искренним покаянием, и длительность этого возвращения зависит от решимости и горячности души.

ПОИСКИ ИДЕАЛА

Жажда идеала — это жажда сердца, запутавшегося в ложных ориентирах. Жажда Божественной любви — это жажда кающегося сердца, оставившего все мирские устремления и разочаровавшегося в идеалах, созданных людьми. Но пока произойдет этот разрыв с миром и крушение всех надежд и упований на ложные ценности, душе приходится на своем опыте изведать всю тяжесть и горечь первых ошибок — поисков счастья без Бога.

Нет ни одного земного идеала, который был бы неограничен и безконечен, кроме наивысшего небесного идеала — Бога. Но незрелая душа, устрашенная высотой цели, склоняется к мирским устремлениям, ограниченным и конечным, умерщвляя ими себя и погибая под их тяжестью.

И я страстно устремился к тому, о чем читал в книгах, видел в кинофильмах, слышал в песнях, к поискам понятного для меня идеала — добрых и хороших отношений в настоящей любви, как мы тогда называли дружбу с любимой девушкой. В параллельном классе училась славная и милая девочка, которая казалась мне самой лучшей в школе. Как получилось, что мы стали встречаться по вечерам, не помню. Ранней весной морозными лунными сумерками с постоянным свидетелем — тонким месяцем, плывущим за верхушками деревьев, мы подолгу бродили по узким городским улочкам и безпрерывно говорили: о неизвестном будущем, которое мы с нетерпением готовились встретить, о наших планах и надеждах, и о том месте нашей жизни, где нас непременно ожидает все самое лучшее, что люди называют счастьем.

Не знаю, чем бы закончились наши отношения, если бы родители, видя, что учение мое не приносит ничего хорошего, и тревожась о моей судьбе, не стали бы настойчиво советовать мне поступить в любой техникум, чтобы до армии получить диплом и иметь специальность. Большинство подростков нашего района учились в строительном техникуме. Туда я и отнес свои документы, поступив относительно легко, сдав неплохо экзамены и совершенно не ведая, как это получилось. Школа осталась в прошлом и с ней закончилась моя школьная влюбленность.

Учеба по-прежнему нисколько не интересовала меня и упрямо хотелось независимой жизни. Больше всего душу влекли развлечения с новыми друзьями, приходившими за мной после окончания занятий. Самые близкие из них были из благополучных семей, чистые и искренние мальчики, с румянцем и юным пушком на щеках. С ними я сблизился тем отношением к жизни, которое увлекало и меня — безпрерывные развлечения, игры в футбол, а теперь еще в баскетбол и настольный теннис, а вечером песни под гитару на любимой улице Пушкинской или поиски приключений по танцплощадкам и кафе. Поддался увлечению игре на гитаре и я, но, кроме нескольких аккордов и одной песенки, дальше дело не пошло. А мой новый товарищ по всевозможным развлечениям Сергей, пользовался успехом: он любил петь и неплохо играл. Его мягкий тембр западал в душу и трогал сердца местных девчонок.

Летом нам нравилось ночное купание в Дону. После двенадцати часов ночи мы шумной компанией спешили на набережную и с громкими криками прыгали с высокого постамента в темную, подсвеченную разноцветными огнями города воду. От погружения в не имеющую видимых очертаний черную глубину захватывало дух.

Во всех этих похождениях мне хотелось быть первым, и я жадно стремился перещеголять других во всем, что бы ни предпринималось. Стипендию, которую я начал получать, родители разрешили мне тратить на свои нужды, хотя у меня их, собственно, и не было. Появилась возможность хорошо одеваться, что в те времена было непросто, иметь карманные деньги, чтобы тратить их на веселые компании и развлекаться всем, что было тогда доступно. Самым доступным удовольствием являлось застолье, и как я ни избегал этих вечеринок, вино вошло в мою жизнь, отравляя душу и сердце обманчивым «весельем», со всеми вытекающими из него последующими страданиями. В компаниях приходилось встречать и других парней, с наглым и задиристым характером, почти всегда пропитанных табачным дымом и перегаром алкоголя и цедящих сквозь губы бранные слова. Почти все они закончили алкоголизмом, воровством и тюрьмой. Моя душа инстинктивно их сторонилась, но, ведя безпутный образ жизни, не сблизиться с ними, как и с вином, было невозможно.

Каждый вечер, проведенный дома, где единственным развлечением являлся скучный телевизор, казался мне нравственной пыткой. В дождь и в снегопад я уезжал к закадычным друзьям, разделявшим со мной безрассудную любовь к новой и, как мне тогда представлялось, интересной жизни, которой мы без остатка отдавали свою юность. Даже мысль о том, чтобы один день провести дома, представлялась мне невозможной. Перебирая все развлечения (кроме блуда), сердце мое, тем не менее, не находило в них удовлетворения, а встречало во всем мертвящую скуку, усиливающуюся до отвращения. Все нехорошее и дурное, что приходилось видеть, слышать и в чем принимать участие, а этого становилось все больше, откладывалось в памяти в виде навязчивых образов, представлений и очень надоедливых мыслей и вопросов: в чем смысл моего существования? Кто я вообще? Зачем я все это делаю? Уверенность, что повседневность временна и обречена на исчезновение, не покидала меня. Когда я обращался с этими сомнениями и раздумьями к сверстникам, редко кто не поднимал на смех мои попытки найти ответ на эти вопросы. Моим друзьям для счастья было достаточно погружения в развлечения (а потом, к сожалению, в пьянство) и поиск подходящей пары для создания семейной жизни. Те же из знакомых, кто женился и выказывал до женитьбы отчаянную влюбленность, после свадьбы менялись до неузнаваемости. Помню одну пару из нашей компании, неплохих в общем-то, симпатичного парня и милую девушку. Родители девушки не разрешали юноше встречаться с их дочерью, сочтя этого влюбленного молодого человека недостойным ее руки. Бедняга бросился под машину, чтобы покончить с собой. Он чудом остался жив и после многочисленных операций был выписан из больницы. Его возлюбленная, узнав о том, что он хотел убить себя из-за неразделенной любви, выпила яд, но врачи успели спасти ее жизнь. Родители этих страдальцев, видя, что молодые люди не могут жить друг без друга, согласились поженить эту несчастную пару. После веселой и шумной свадьбы некоторое время мы не видели молодоженов, а когда они появились, то первое, что поразило всех, — это их ссоры при посторонних до полного озлобления. Вскоре они развелись. Как этот случай, так и последующие наблюдения за отношениями недавних молодоженов привели к тому, что идеал семейной жизни значительно потускнел в моих глазах и не казался таким притягательным, как раньше. Это заставило меня глубоко задуматься — как жить дальше?

К этому периоду у меня сложился определенный набор авторов, книги которых стали идеалом в моей жизни. Самым близким из писателей, глубоко потрясших меня, стал Достоевский. На ту пору мне удалось приобрести только несколько из доступных тогда романов: «Преступление и наказание», «Униженные и оскорбленные», «Подросток» и «Бедные люди», которые я перечитывал снова и снова, хотя это и было нелегко из-за трагизма в судьбах их героев. Вместе с творчеством Достоевского мне наконец-то открылось изумительное дарование Гоголя в его юношеских повестях, искрящихся добрым юмором, проникнутых тонкой наблюдательностью и населенных прекрасными, хотя и идеализированными людьми. Достоевский на этом этапе определил для меня главную цель в жизни — нравственная чистота и поиски близкой по духу чистой души, понимавшей мои стремления, а Гоголь стал тем писателем, который вытаскивал душу из уныния и разочарования в обыденности с ее пустыми заботами. По-прежнему любимым моим поэтом оставался Есенин, вернее, некоторые его юношеские стихи, которые долгое время отогревали мое сердце в тяжелые периоды глубокого отчаяния. Хотя к этому времени я нашел для себя в поэзии много новых имен, но пока они не могли затмить мою пылкую любовь к его творчеству.

Боже, лишь теперь понимаю я Твою безпрестанную заботу обо мне. Когда в моей памяти всплывают прошлые грехи и ошибки, то это Ты приводишь меня к глубокому раскаянию и покаянию в них, а когда вспоминаются удачи и победы над различными грехами, то это Ты делаешь для того, чтобы еще больше возлюбить Тебя и этой любовью неустанно благодарить Тебя за все Твои знаемые и незнаемые благодеяния.

Итак, передо мной стоял неотступный вопрос: в чем смысл моей жизни? Для меня тогда было несомненно, что нужно искать такую же душу, стремящуюся к чистоте и искренности в наших отношениях, надеясь найти вместе с ней ответ на свои метания. Но как встретить этого единственно нужного для счастья человека? Глядя на огромный, протянувшийся на десятки километров вдоль берега Дона и расцвеченный вечерними огнями город, красиво отражающийся в темной воде, я мечтал о том, что, конечно же, есть в этом городе окно, которое светится для меня одного и зовет меня тихим светом любви. Мечты уверяли меня, что это будет внешне случайная, но многозначительная встреча с чудесной скромной девушкой, как бы из романов Достоевского, когда мы по глазам поймем, что созданы друг для друга. Случайные встречи происходили часто, но, к сожалению, многозначительными в моей жизни они не стали. Одна песня Г.Ф. Шпаликова из кинофильма той поры отвечала моему настроению: «На меня надвигается по реке битый лед. На реке навигация, на реке пароход…» Мне казалось, что если бы я писал стихи, то, наверное, словами этого поэта.

Сомнения отягощали мою душу, убивая ее помыслами, что в семейной жизни вряд ли возможно что-либо надежное, а сердце испытывало сильные стеснения от желания телесных наслаждений. Тело страдало от разжжения и меня удерживало от падения лишь опасение того, что в случайных связях многие мои знакомые, потеряв целомудрие, получили взамен заразные болезни. Но воображение безудержно устремлялось к желанным образам, рисуя будущие встречи и последующую семейную жизнь. Оно без конца придумывало эти образы и утомляло ум своим нескончаемым кружением в одном и том же — мечтательных поисках счастья, которые стали моим еженощным кошмаром. Безымянные чувства толкались в груди, будоража кровь.

Пустые развлечения и ночные грезы о неизведанной любви стали переходить в плотские мысли, пугающие меня своей агрессией и натиском. В этом состоянии уныния и томления даже яркий солнечный день казался тусклым и мрачным. Ощущение того, что я не могу справиться со своим внутренним разладом, терзало меня: что такое мои мысли, которые не подчиняются мне и от которых я уже начал уставать? Как справиться с ними и возможно ли это вообще? Я понял, что запустил свой собственный механизм уничтожения. Тот внутренний и сокровенный мир мыслей и воображения, который я считал самым близким и верным другом, предстал передо мной как безжалостный враг и убийца, который не знал пощады и не давал передышки ни днем, ни ночью. Все внутри ныло от неосознанной боли. Мне стало страшно спать без света, потому что по ночам мое ощущение самого себя, мое внутреннее «я» растворялось совершенно и представление о теле в темноте исчезало полностью. То пространство, без границ и края, в котором я себя находил, устрашало своей непознаваемой глубиной, из которой поднимались безпорядочные волны мыслей, неожиданно принимавших злобный облик и источавших ко мне смертельную ненависть.

Если я не хочу думать дурных и гадких мыслей, почему они возникают во мне? Если мне нравится думать и мечтать о добром и чистом душевном состоянии, почему моим мыслям нравится совершенно противоположное? Мне очень хотелось сохранить в себе чистоту, свежесть юности, чистое видение жизни, но что же тогда во мне яростно сопротивляется этому и пытается навязать свою злобную сущность? Где оно, томительное счастье? Безпомощность и страх перед непознанностью своего внутреннего мира начали все больше овладевать мной. Стало совершенно ясно, что если мне не удастся найти выход из этого мысленного кошмара, то все остальные попытки найти счастье в этом безжалостном мире будут совершенно безсмысленными.

Когда я смотрел вокруг и видел беззаботные лица людей, занятых своей жизнью и погруженных в работу или удовольствия, то пытался подражать им, стараясь забыть о своих внутренних проблемах. Но когда я оставался один, то вновь мучительный вопрос поднимался из неведомых глубин души: кто я? Кто это мыслит, говорит, слушает и смотрит внутри меня? То, что находилось во мне и что казалось мной, при пристальном рассмотрении исчезало, и я терял всякую опору в самом себе. Меня внутри не было, и в то же время я находился там, но каким-то иным образом, не так, как прежде представлял себе. И на этом совершенно непредставимом пространстве внутри меня происходило движение мыслей, которые не являлись мной и внушали страх своими непредсказуемыми и злобными нападками, перед которыми я оказался совершенно беззащитен. Я решил осторожно высказать свои мучительные недоумения дома:

— Мама, возможно я заболел! Мне почему-то очень плохо…

Она внимательно посмотрела на меня:

— Да ну тебя! Ты выглядишь нормально, не выдумывай чепухи!

Не желая больше огорчать ее, я замолчал, и мне стало понятно, что собрав все свои силы, придется биться одному за себя, чтобы выжить. Господи, Ты увидел, что я запутался, запутался тяжко и не находил выхода. С родителями говорить о своих мучениях оказалось стыдно, друзья иронизировали, а сердце непрерывно стонало и горело от нескончаемых страданий, причиняемых ему необузданными дикими помыслами. Прости меня, Боже, ведь я знал, что есть Церковь Твоя и есть храмы Твои, которые я посещал в детстве. Но теперь, одурманенный своей безрассудной юностью, я приходил к храму Твоему лишь на Пасху и только из любопытства, для того, чтобы посмотреть на Пасхальный крестный ход и послушать пение певчих. Хотя душу инстинктивно влекла благодать Твоя, но жажда развлечений была еще очень сильна во мне, а неверие в то, что в Церкви я смогу найти себе помощь и поддержку, препятствовало соединению с ней.

До последнего предела сердце человеческое, стремясь к истине, которую еще не знает, но которая единственно ему и нужна, не хотело оставить ложь мира сего, ибо привыкло к ней, пусть даже зло убивало это сердце, опутав его привязанностями. Душа моя тонула в безпорядочных мыслях, то прекрасных, то отвратительных, но какими бы они ни представлялись, все они, безплодные и безблагодатные, отравляли ее, словно ядом. Здравый смысл понуждал меня отречься от всех этих мыслей и искать то, что находилось за ними, но нелепая и страстная привязанность к умственным фантазиям и мечтаниям, которые я считал мысленными «утешениями», держали душу мою в плену заблуждений. Душа пыталась оставить воображение и мечтательность, но, к своему ужасу и омерзению, увидела, что эти дурные привычки запутавшегося ума сами начали удерживать ее, страшные, безпринципные и отвратительные, не давая вере в Божественную помощь найти место в моей мятущейся душе.

Словно светлый луч с небес, пришло в сердце разумение, что новая жизнь никогда не родится там, где властвуют дурные мысли и испорченное воображение, и что этот переход в область веры и благодати лежит через полный отказ от мысленных фантазий, чего бы мне это ни стоило. И мне всей душой захотелось постичь эту иную, благодатную жизнь, а не только строить догадки о том, что она собой представляет. Поэтому все свое внимание и волю я обратил к тому, что таинственно существовало за пределами мыслей, куда позвала мое сердце покаянная молитва, где не возникало мысленных фантазий и их нелепых призраков, где, пусть пока еще тускло, брезжил свет иной жизни — духовной, где мне пока еще предстояло биться в одиночку.

То, о чем я пишу Тебе, Боже, возможно будет смешным и нелепым в глазах людей, что же, я потерплю это с Твоей помощью. Но если найдется в целом мире хотя бы одна душа, которая поймет и примет мои скорби, скорби мучительных поисков Бога, как свои собственные, пусть помолится обо мне Твоему милосердию, Христе мой, ибо души наши знают, что ищем мы в Тебе, Единственном, ценою наших жизней, ибо Ты — истинный Владыка и Господь наших сердец.

БИТВА В ОДИНОЧКУ

Обыденность засасывает душу в болото дурных привычек, но постоянное устремление души к Богу наполняет ее благодатью, в которой обыденность исчезает, как утренний туман под лучами солнца. Если неугомонное сердце хотя бы минуту пребудет в покое от тревожащих и возмущающих его мыслей, оно не может не уловить отблеск сияния славы Твоей, Господи, а уловив его, не может не устремиться к Твоей благодати и в ней уподобиться Тебе, Святый Боже, — Твоей святости, Святый Крепкий, — Твоей крепости, Святый Безсмертный, — Твоему безсмертию. Глас Божий, пробуждающий душу человеческую из духовного усыпления, всегда приходит к ней отрезвляющим глаголом Небес: «Покайся!» А душа ничем не может ответить Богу, кроме слов, идущих из самой ее глубины: «Господи, помилуй!»

Из умиляющего пения церковных певчих в моей памяти осталось это часто повторяемое и щемящее душу трогательное прошение, а из давних советов бабушки, доверительно сообщавшей мне свои молитвенные познания, я запомнил, что у этой молитвы есть удивительная сила, сродни заклинанию. Когда это пришло на ум, мне показалось, что в моей душе блеснул лучик надежды. Я сразу же принял твердое решение ухватиться за одну эту молитву и никогда не оставлять ее, чего бы мне это ни стоило. Когда я мысленно произносил: «Господи, помилуй», мне становилось легче, но как только я рассеивался, разрушительные помыслы сильной тоски и уныния вновь начинали овладевать мною. Мне казалось, что в Церкви я вряд ли смогу найти ответ на свои вопросы, а глубоко верующие люди пока еще не встретились в моей жизни, хотя кто-то из случайных знакомых говорил мне, что где-то под Минводами живет великий святой. Это сообщение тогда лишь удивило меня тем, что есть еще святые люди, но не приблизило ни на шаг к выбору собственного пути.

Покаяние, как ревность души к полному изменению, тоже не было известно моей душе, хотя желание отстать от греха начало все более в ней утверждаться. Молитва казалась спасительным заклинанием, а смысл молитвы, в которую я вкладывал все свое сердце, пришедшее к пределу отчаяния, состоял примерно в следующем: «Господи, Исцелитель души моей, Святыня моя безмятежная, в Которой нет никакого зла, изгони из меня дурные и скверные страсти, убивающие мою душу, и вложи в нее светлую и чистую любовь к Тебе! Ибо лишь такой любви жаждет мое сердце и лишь ею хочет жить каждое мгновение!» Так началась долгая и изнурительная битва со своим злом, которому я допустил укорениться в себе и которое не желало оставить плененную им душу.

Значительно позднее, с накоплением жизненного опыта, когда разумение мое немного прояснилось, пришло понимание, что всякие мирские желания неизбежно приводят к страстям и привязанностям, а пределом страстей и привязанностей является полное разрушение души, сердца и ума. Если одним людям достаточно находить простое удовлетворение в еде и развлечениях, то другим недостаточно даже приобретение всего мира, так как только Бог может насытить безконечную жажду познания сотворенной Им души. Избравшие наслаждение страстями добровольно избирают скорби мира сего, ведущие к смерти, а возлюбившие чистоту в Боге добровольно идут на душевное мученичество, обретая Жизнь вечную.

С молитвой жить стало значительно легче, тем не менее душевное одиночество продолжало меня очень сильно угнетать. Чем более мне было одиноко, тем больше я пытался найти опору в друзьях, не подозревая, что истинный друг и действительная опора могут быть только во Христе, Который по-прежнему оставался для меня неким абстрактным понятием. С друзьями периодически приходилось разлучаться и уныло добираться в последнем дребезжащем трамвае домой, куда возвращаться не хотелось совсем, потому что я не представлял, чем заняться дома, где чувство одиночества и полной оставленности становилось невыносимым. В этот тяжелый период мне вспомнился один мой хороший друг, который раньше никогда не подводил меня — это было мое любимое море, всегда утешавшее мою душу своей ласковой безбрежностью и покоем. Я уговорил моего неразлучного товарища на поездку, взял сэкономленные из стипендии деньги и мы, не предупредив родителей, уехали поездом в Анапу. Первое время ночевать пришлось на берегу моря на пляжных деревянных лежаках. Хотя ночи стояли прохладные, мы были счастливы. Сердобольные поварихи из детской столовой кормили нас гречневой кашей и компотом.

В Анапе как-то само собой произошло знакомство с местными ребятами, любителями подводного плавания с масками и трубками. Ничего более красивого чем подводный мир, я не мог себе даже представить! Избыток сил и молодости, казалось, нашел свое применение. Море осыпало нас водяными искрами и ласкало прохладой. При взгляде вниз, через стекло маски, на далекое волнующееся дно, сквозь прозрачную толщу воды, во мне возникало ощущение полета над прекрасной незнакомой планетой, где возвышались причудливые, обросшие водорослями скалы, с прячущимися в них стаями кефали и морских окуней, и ползавшими по песчаным дюнам огромными неуклюжими крабами с чудовищными клешнями. Наши новые друзья, свободно ныряя в глубокую синеву, ловко хватали их за спину и выбрасывали на берег.

В этом виде ныряния они оставались непревзойденными мастерами и от них я заразился страстью к глубоким погружениям, которым я отдавал себя, сколько сил было в теле и насколько хватало воздуха в легких. Позже в одиночку я начал нырять с самодельного плота, нагрузившись тяжелым камнем, оставляя его на дне после достижения нужной глубины. Иногда при погружении я испытывал сильную боль в ушах, но прохлада и волнующий восторг от встреч с таинственной бездной моря облегчали мою душевную боль от запутанности в глубинах собственной души.

Между тем постижение изнанки мирской «дружбы», не сдерживаемое никакими правилами, шло своим чередом. Пришлось на личном опыте узнать, что полная потеря стыда наступает тогда, когда становится стыдно не быть безстыдным, как и полная потеря совести начинается тогда, когда совестно не быть безсовестным.

Ведь и я, валяющийся в грехах и уже соблазненный в помыслах, должен был стать следующей жертвой, отданной на заклание злу и разврату! Тогда во мне рождался мучительный вопрос: почему Ты, Господи, жалел меня и отводил от моей души то страшное зло, о безжалостности которого я даже не подозревал? Неисповедимое человеколюбие Твое, Боже мой, устыжает меня! Прости, Боже, всех нас, соблазненных и соблазняющих других падением в ненасытное зло, именуемое «развлечением» ослепленными и заблудшими людьми, признающими «нормальность» мира сего…

В своих страстях мы уходили все дальше от Бога, но уйти от бича Его невозможно никому, ибо это — бич милосердия Божия, и оно настигает нас внезапно, возвращая наши сердца и души в Его всепрощающие отеческие объятия. Господь мой, Ты — поздняя радость моей души, выплывшей с Твоей помощью из безумных пучин юности! От действия простенькой молитвы становилось все легче и легче, но она требовала полного сосредоточения, всего внимания ума и забирала много душевных сил, что раз от разу побуждало меня к поискам уединения. Такое отделение от дружеских компаний, в то время как я слыл веселым и компанейским парнем, вызывало недоумение и непонимание, но юношеский возраст и веселый нрав покрывал все недостатки моего общения, а покладистый характер проявлялся в теплых и дружеских отношениях со всеми людьми. Продолжая учебу в техникуме курс за курсом, я становился старше, по-прежнему учась лишь ради того, чтобы получать стипендию и тратить ее на свои прихоти, которыми я уже не восторгался с той радостью, которую испытывал прежде.

Чтобы не казаться родителям «прожигателем» жизни и доказать им, что никакой физический труд нисколько не пугает меня, я стал разгружать вагоны со щебнем на железнодорожных складах. Вместе с одним спортсменом-сокурсником мы по воскресным дням периодически зарабатывали свои карманные деньги, разгружая один вагон щебня на двоих. В этих добытых своими мозолями деньгах было что-то особенное. Именно с этого трудового заработка мне нравилось покупать подарки родителям. Тогда отец понемногу начал посматривать на меня с интересом, а мама с тихой радостью обнимала меня, благодаря за подарки, но общение со сверстниками вновь и вновь уводило меня из дома.

Порой мама доставала старую шкатулку, где хранила красивые цветные открытки, которые я дарил ей в школьные годы на восьмое марта. Их я долго выбирал, стоя у стеклянной витрины на почте. На обратной стороне я рисовал какую-нибудь небольшую картинку цветными карандашами, надписывая ее множеством различных пожеланий. Перебирая открытку за открыткой, мама говорила, улыбаясь:

— Какой ты был хороший тогда, сынок!

— А сейчас, что — плохой? — спросил как-то я.

— Сейчас ты гулевой! — и поникла над ними седеющим пробором. Еще она часто просила меня:

— Не обижай девушек, сынок, у них и так тяжелая доля! Как бы я хотела родиться мужчиной! Я бы обязательно прожила интересную жизнь, а не такую, как сейчас — у плиты и у кастрюль…

Самообольщенные и властные личности ищут себе подобных, но, не уживаясь с ними, соблазняют на «дружбу» с собой наивную и доверчивую душу, убивая ее развратом и полной властью над нею, ненавидя ее за непохожесть. Как часто целомудрие мое было предметом извращенной злобы, спрятанной под личиной ложного «товарищества», соблазняющей простаков испытанием новых «удовольствий», несущих в себе замаскированную месть. Помню, как разгульные лживые друзья опоили меня какой-то дурной смесью, которую сами не пили, а лишь сделали вид, что вместе со мной разделили «по-дружески» предложенное ими зелье. Заметив, что мне стало хуже, они бросили меня одного. Теряя сознание, я рухнул на скамью возле здания городского цирка. Какая ирония жизни! В самом деле, разве не цирком была наша юношеская «дружба»? Дыхание в моей груди стало останавливаться. Задыхаясь и шатаясь, собрав остатки сил, я встал и побрел по трамвайным путям, а когда прошел совсем немного, последние силы оставили мое тело. Я упал на рельсы, уже не слыша трезвонящего трамвая, несшегося на меня.

Прошу Тебя, Боже, отблагодари того человека, который успел остановить мчавшийся трамвай и вызвать скорую помощь! Отблагодари и тех милых и заботливых медсестер в больнице, промывших мне, лежавшему без сознания, внутренности мои от страшного яда, окруживших меня заботой и состраданием, и буквально вытащивших меня из рук безжалостной смерти! Прости, Боже, тех предателей-«друзей», встретивших меня через несколько дней и недоумевающих, как я остался жив? Прости им, Господи, их заблуждения. Им тоже я приношу свою благодарность за то, что открыли мне цену мирской «дружбы», которая, не будучи наполнена Богом, становится смертью для доверчивых душ, верящих в ее призрачные отношения, ведущие в бездны безысходного разочарования и отчаяния.

Неведомыми путями жизнь вскоре сблизила меня с двумя тридцатилетними парнями, чей кругозор был гораздо шире и выше моего и моих сверстников. Оба они закончили историко-филологический факультет университета. Один из филологов работал журналистом и писал стихи, а другой подвизался в должности заведующего каким-то отделом в облисполкоме и имел статус литературного критика для своего друга-поэта. Их объединяло, помимо квартиры, которую они снимали на двоих, и периодических шумных пирушек, сильная и глубокая любовь к поэзии. Журналист тогда печатался в различных городских изданиях и готовил свой первый сборник стихотворений, за которым последовало много других томиков его успешного творчества. Впоследствии, переехав в Минводы, он стал уважаемым писателем и поэтом на Северном Кавказе. Его друг, критик, удачно женился, но потом следы его затерялись.

Моим новым друзьям удалось приободрить меня, уверив, что в жизни есть светлая сторона, которая зовется — поэзия. Вновь стало истово вериться в нежданное счастье. К ней они и приобщили меня. В чем-то я был с ними согласен, ведь стихи помогали мне жить и после молитвы являлись для меня путеводной звездой в моих исканиях. Я пообещал своим друзьям, что тоже начну писать стихи и отдавать им для просмотра. Тогда я еще не понимал, что для тех, кто живет вымыслом, этот вымысел может стать дороже Бога, ибо становится стеной между душой и Самим Богом. Душа, обманутая зрелищем быстро преходящего земного мира, начинает любить свои жалкие копии жизни больше самой Истины и начинает поклоняться мертвым идолам земного счастья, переставая искать единственную опору в истинном Подателе жизни и вечного блага — Христе.

Прежде чем окунуться в творческую жизнь, я задумался: нельзя говорить чужим языком, даже языком стихов Есенина и Блока. Нужно писать свое и о своем, а самым близким для меня тогда были Кубань и Дон, казачество и его трагическая судьба, открывшаяся моему сердцу в гениальном романе «Тихий Дон». Отец часто говорил мне, что это единственный роман, в котором есть половина правды! Я обратился к казачьим песням Кубани и Дона и у меня кое-что стало получаться. Наставники одобрили мои первые творения, показав их какому-то таинственному мэтру поэзии, худому, в круглых очках, похожему на поэта Хлебникова. По его словам, эти стихи были близки к народным песням, и посоветовал отдать их местным композиторам. Некоторые стихотворения переложены были на музыку и их исполняли местные оркестры, другие песни попали на танцплощадки, отдельные песни отослали на пробу в Москву известной тогда певице, но там, кажется, ничего не вышло.

Из своих песен на тему казачьего фольклора мне запомнилась только одна. Смутно помню несколько строк, хотя стихов набралось довольно много. Какой-то профессиональный критик отметил, что в отдельных песнях есть некоторые удачи на основе народного творчества Дона. Кажется, это было что-то в таком роде:

* * *

По бережку сыпучему,

С колючею осокою,

Слезу пролив горючую,

Я провожала сокола.

Пряча в сердце боль-тоску,

Я бежала к мил-дружку.

Слезы капали в песочек,

Где со мной стоял дружочек.

Родна матушка звала.

Дом постыл мне не со зла.

У досчатого причала

Я колечко потеряла.

Потеряла, бедная,

Где с милым распрощалася.

Мечта моя заветная

С осокой повенчалася…

Обрадованный первым успехом и подстрекаемый жаждой тщеславия, я засел за сочинительство, считая его творческим процессом и не понимая, что это разные вещи. Сочинял долго и упорно, исписав большую стопку листов. Свои творения с большим волнением я отнес, по совету друзей, в редакцию журнала «Дон» известному городскому критику. Он наугад просмотрел стихи и сказал, после некоторого молчания: «Неплохо, похоже на Смелякова…» Что в этих стихах было похожего, не знаю, но до профессионала Смелякова мне было, конечно же, далеко. Услышав просьбу зайти в редакцию через две недели, я почувствовал, что первая попытка издать свои стихотворения официально, кажется, потерпела фиаско.

Поэзия сильно сблизила меня с двумя филологами, которые приняли новоиспеченого поэта в свою компанию, как равноправного друга. Мы часто встречались по вечерам у них на квартире. Я слушал стихи, которые они читали, и чувствовал, что эти люди стали более близки мне, чем все, кого я знал до сих пор. С критиком-филологом мы сдружились, он до слез трогал меня чтением на память стихов Есенина, которого очень любил. Через вечность посылаю ему свою дружескую улыбку и сочувственную молитву! Жаль, что на этом жизненном распутье мы не заметили кроткого Христа, о Котором писал Есенин, и буквально кричал в наши глухие уши и сердца Достоевский. Не заметив протянутую руку Бога, мы потеряли тогда возможность опомниться от своих многочисленных заблуждений…

Как ни искал я утешения в поэзии и как ни пытался найти в ней смысл своей жизни, эти попытки не принесли никакого успеха, потому что душа, для которой лишенное смысла существование становилось омерзительным, не смогла найти для себя опоры в поэтическом творчестве, и об этом я горько рыдал на квартире у поэта, пытаясь пересказать ему всю боль, измучившую мою душу. В это время я сильно увлекся творчеством Бунина, возможно созвучным с той болью искореженных жизней, которые мучились и страдали в его произведениях.

Те, кто отворачивается от Бога, мечтая идти без Него прямыми путями, куда могут прийти? В самые бездны богооставленности, куда ведут кривые пути, истоптанные безчисленным множеством таких же отчаявшихся, как и я сам. Часто зло привлекает ослепленную им душу не своей мерзостью, а личиной тщеславия перед другими, и успех в мерзости зла — жалкая награда за потерю чистоты души.

Кто не замечает ограждающей и спасающей Твоей, Боже, благодати, зачастую, по невежеству своему, исполняется презрения даже к голосу своей совести. По глупой гордости он надменно попирает совесть, но, выйдя на «просторы» беззакония, быстро погибает, не имея в себе Защитника и Покровителя. Тот, кто удаляется от Тебя, Господи, падает безконечно, подобно камню, падающему в пустоту. Он гаснет, не имея в себе Твоего огня, подобно тлеющему и чадящему углю, и перестает отражать Твой свет, подобно развеваемому ветром пеплу. Но приближающийся к Твоему сиянию сам становится светом, подобно солнечному лучу, возвращающемуся к своему источнику. Боже, услышь меня в пустыне жизни моей и отпусти грехи мои! Ныне отказываюсь навеки от всяких догадок и домыслов о Тебе, дабы научиться видеть и созерцать Тебя только лишь в свете Твоей истины.

АРМИЯ И ВСЕ ОСТАЛЬНОЕ

И вновь Ты, Боже, Спаситель мой, отвел меня от врат смерти, именуемых юностью. В премудрости Своей Ты решил исцелить расслабленность моей греховной воли строгостью новой жизни и армейской дисциплины, в которые Ты вверг меня и которые мне предстояло отведать сполна. Если бы не армейские годы, вряд ли мне пришлось бы еще любоваться прекрасным миром Твоим, Господи, созданным для любящих Тебя душ, а не для таких заблудших как я, все время уклоняющегося от прямых путей Твоих. В армии Ты премудро открыл мне настоящие отношения между людьми, указав верные критерии мужской дружбы и взаимопомощи, приведя к скромным, но богатым душою преданным служителям Твоим, которые и есть истинная соль земли.

Только теперь мне стали намного яснее нерушимые вовеки святые заповеди Твои, Боже, подвергший меня суровой закалке, чтобы смог я усвоить их в той мере, в какой Ты открыл их моему сердцу. На своем собственном опыте пришлось познавать, что критерий любви к ближнему — это отречение от себя и искреннее служение, основанное на полном самопожертвовани, а критерий любви к Богу — отречение от мира и самоотверженное служение святой воле Его, до полного забвения себя в Божественной любви. Предел любви к ближнему — готовность отдать свою жизнь ради спасения его во Христе, предел любви к Богу — готовность всецело соединиться с Ним во Святом Духе.

Не мог я, одурманенный юностью своей, уразуметь добровольно пути Твои, Господи, поэтому милосердие Твое, имеющее в запасе суровые школы для исправления таких своевольников как я, пригнуло мою упрямую выю под тяжелую, но благую десницу Твою армейской дисциплиной. Ты Сам научил меня, неразумного, постигать, в поте лица своего, кроткие наставления Твои, дабы уразумел я, что если мы любим ближних больше Бога, то теряем и Бога, и ближних. А когда мы сами хотим быть любимыми и получать любовь от близких людей, мы дерзко попираем Евангелие и превращаемся в законченных эгоистов. Возлюбив же Бога всем сердцем, мы открываемся Его истинной любви, и такое сердце любит ближних, не губя ни их, ни самого себя своей глупой привязанностью.

Повестка о призыве на воинскую службу застала меня в Белгородской области на последипломной практике. В военкомат я явился с пустыми руками — без чемодана и вещей, окруженный сослуживцами с гармошкой и плачущими старушками, жалеющими одинокого прзывника без отца и матери. Военком был тронут и честно поделился со мной стоявшим перед ним выбором: первый набор призывников, в который поначалу меня записали, следовал в Забайкалье, а следующий имел назначение в Крым и был приписан к Черноморскому флоту. Сжалившись над моим одиноким положением, капитан переписал меня во вторую команду — так я оказался в Севастополе. Нас поместили в матросскую казарму, и среди призывников прошел слух, что если нас определят во флот, то придется служить три года. Такой срок службы в юности казался приговором, подобным тридцатилетнему заключению. Набравшись терпения, мы ожидали решения нашей судьбы. Утром всех нас выстроили на плацу и зачитали приказ, объявив, что наш призыв определен к прохождению службы в строительных частях Черноморского флота сроком на два года. Это был первый набор на двухгодичный период военной службы.

Всех новичков повели на склад, где «салагам» выдали солдатскую форму, сапоги и портянки. С этими сапогами у меня сразу вышла неувязка. Они оказались узкими и сильно жали. На просьбу заменить их, я получил ответ, что нет времени подбирать другой размер, так как пора рассаживаться по автобусам, которые один за другим отъезжали, увозя призывников к месту прохождения службы. «Ничего, растопчешь как-нибудь!» — услышал я вдогонку. В тесноте автобуса ногам стало невмоготу от сильной боли, снять же сапоги из-за тесноты оказалось невозможным, и я приготовился терпеть. Тут-то пригодилась молитва, в которой я понемногу научился устранять ум от ощущения неудобств и боли. Пришлось настроиться на самое худшее, а в армии самое худшее — это начало службы, так тогда называли «курс молодого бойца», что в солдатском обиходе означало «гонять салаг». Собравшись с духом, я приготовился вытерпеть две недели этой подготовки, надеясь, что мне попозже все же заменят сапоги.

Вечером нас разместили в казарме, уставленной двухъярусными койками. Мне досталась верхняя койка. Сержанты объявили, что подъем будет в шесть утра, на одевание отведено тридцать секунд. Подъем оказался чем-то похожим на ад: крики приставленных к каждому взводу сержантов, суматоха и страшная неразбериха с одеванием, возня с сапогами и портянками. Если кто-то не укладывался в отведенное время, следовал приказ снова раздеться и забраться в койки, после чего по команде «подъем» та же процедура повторялась снова. Не знаю как и почему, но у меня эта «подготовка» не потребовала длительного привыкания, а больше всего я пострадал от строевого шага.

На плацу, под жарким солнцем, приходилось впечатывать каждый шаг в горячий асфальт и всякий удар стопы острой болью отдавался в мозгу. В конце недели я уже начал хромать и на вопросы сержанта ответил, что не могу больше ходить из-за невыносимо узких сапог. Сердобольный сержант обещал помочь и посоветовал еще немного потерпеть. Нужного размера на складе не оказалось, сапоги обещали подвезти в ближайшее время, а пока: «Терпи, солдат!» — услышал я снова.

Терпение — сколько в этом слове скрыто тайны и сколько силы. Без терпения все наши усилия превращаются в ничто: физические неудобства представляются непереносимыми, а душевные утеснения кажутся непреодолимыми. Мне в моей ситуации оставалось терпеть и присматриваться к тем парням, которые рядом, бок о бок, терпели сами себя и других, и тех, для кого такое терпение оказалось не под силу. Именно терпение стало той суровой проверкой на стойкость души, проверкой на прочность, которой подвергла нас армия. Некоторые юноши вступили на путь уклонений от солдатской муштры и различными хитростями избавлялись от нее. Другие пошли на открытый ропот и неповиновение. Им пришлось хлебнуть немало горя, в то время как слабые духом впали в отчаяние, из которого лишь немногие нашли для себя правильный выход. Но крепкая и здоровая душой часть призывников решила для себя выжить в новых условиях не за счет хитрости и изворотливости, а опираясь на сохранившуюся в них нравственную прочность и мужество характера.

Одиночество и тяготы армии вначале представляются непосильными. Поэтому люди начинают отыскивать земляков, и это облегчает им службу, уменьшает чувство уныния и оторванности от дома. Я попал в Белгородский призыв, где у меня не нашлось земляков, тем более что призывников с Дона и Кубани отправляли служить или на Север, или в Сибирь. Поэтому мне не оставалось ничего другого, как надеяться на то, что, может быть, удастся встретить среди похожих внешне новобранцев простых надежных парней, чтобы с ними бок о бок выдержать новую нелегкую жизнь и устоять в ней, не лицемеря и не подличая ради своей выгоды. Когда люди поставлены примерно в одинаковые условия, одинаково одеты и внешние различия между ними стерты, тогда они начинают различаться по внутренней сути, которую скрыть невозможно. Душа, желающая сохранить в себе крупицу добра, начинает развивать в себе скрытое умение видеть сокровенную сущность другой души и выявлять ее добрые наклонности, ибо только за них и можно держаться в непростых армейских буднях.

Муштровавшие нас сержанты, вначале казавшиеся неумолимыми исполнителями солдатской казенщины, в жизни открылись как простые скромные парни, которые всего лишь на полгода были старше меня. Застенчевые и неиспорченные, красневшие от любого грубого слова, они стали мне близки, я подружился с ними и с грустью провожал своих друзей, когда подошла к концу их солдатская служба. Запомнился командир роты, пожилой старший лейтенант, молдованин, немногословный, со строгим усталым лицом. Он оказался настоящим солдатским отцом, заботившимся о нас, как о своих собственных детях.

— Мне нужно вернуть вас матерям целыми и невредимыми! — часто говорил он, расхаживая перед строем и цепким взглядом осматривая нас. — Они доверили вас армии, чтобы вы стали настоящими мужчинами! Что такое настоящий мужчина? Тот, кто подтянулся двадцать раз на турнике? Пробежал десять километров? Нет! Тот, кто помог подтянуться слабому и добежать усталому. Вот что такое настоящий солдат! Понятно всем?

Мне он очень понравился. Не знаю, чем я тронул его сердце, но он незаметно приблизил меня к себе и откровенно, без всякого устава, рассказывал о своей жизни, когда мы сидели у него в кабинете после отбоя.

Труднее всего оказалось найти близкую душу среди солдат, потому что все ребята поделились на землячества. Вдобавок, наш призыв был в основном сельский и сильно сказывалось различие в миропонимании. Это затрудняло наше сближение. Мне полюбился белгородский добродушный богатырь по фамилии Деревлев, снисходительная доброта и покладистость которого привлекли меня, к тому же наши койки были рядом. Правда, храпел он по ночам ужасно. Я часто пытался с ним в шутку бороться, желая повалить его каким-нибудь приемом, но он со смехом подавлял всякое мое сопротивление, нисколько не злобясь и не гневаясь. Все призывники моего возраста были владимирские и белгородские добродушные парни из сельских механизаторов и трактористов. Остальные солдаты считались «стариками» и мы смотрели на них с почтением — они отслужили почти три года и слово их было законом.

Через полгода к нам в часть прибыл младший лейтенант, выпускник Харьковского института, лет на восемь старше меня, назначенный заместителем командира роты. Добрый, тактичный и заботливый, он привлек мое внимание скромной красотой души. Глядя на него, я постепенно начал понимать главную ценность этого человека — необыкновенно привлекательные, очень добрые черты его характера и мудрость его отзывчивого сердца. Именно этим хорошим качествам я захотел подражать и поставил целью моей солдатской жизни воспитание в себе таких свойств характера.

Благодаря этим внешне неприметным людям, незаметно помогающим другим и облегчающим их солдатские будни, армейская жизнь не превратилась для меня в безсмысленную муштру, а стала непростой, но полезной школой взросления души.

Определившись в своей конкретной цели — помогать ребятам, с которыми пришлось служить бок о бок, оторванным, как и я, от дома и испытывавшим различные душевные тяготы, я принял твердое решение провести эти два года армейской службы с пользой для души. Лишь впоследствии мне стало понятно — кто, как не Ты, Господи, вложил в мое сердце желание помогать хорошим парням, трудно привыкающим к нелегкому распорядку армии и тосковавшим о своих домах и невестах, чтобы до некоторой степени облегчить им жизнь? Возможно, это и почувствовал во мне мудрый молдованин, когда согласился с моими предложениями. Благодаря установившимся хорошим отношениям со старшим лейтенантом и его заместителем, появилась прямая возможность сделать что-то полезное для сослуживцев. К этому времени, а прошло уже больше полугода, часть пополнилась новым призывом из Москвы и Одессы.

Одесский призыв стал наиболее трудным для командования части. Начались уклонения от службы, бегство из армии, поиски пропавших солдат или отправившихся за «приключениями» в ближайшее село, что называлось «самовольной отлучкой» или, попросту, «самоволкой». Вновь прибывшие были помоложе меня, и я начал потихоньку помогать им: слабых мы с младшим лейтенантом устраивали в лазарет или упрашивали командира роты предоставить им освобождение от нарядов. Для нашего призыва мы придумали писать от имени части благодарственные письма родителям добросовестных и работящих парней, хлопотали об увольнительных разрешениях для поездок в город. Так как наша военная «площадка» находилась недалеко от моря, мы уговорили командира части, доброго неплохого человека, выделить машину для оздоровительных поездок солдат на море, чтобы хоть чем-то порадовать их. Это по тем временам было неслыханно.

Одним из забавных видов помощи сослуживцам являлось составление писем по их просьбам для любимых девушек. Обычно мои друзья начинали письма строкой «Привет из солнечного Крыма!», а заканчивали свои послания всегда так: «Жду ответа, как соловей лета!» Между этими двумя предложениями мне нужно было вставить описание разбитого страданиями влюбленного солдатского сердца и ожидание будущей радостной встречи с любимой девушкой после демобилизации.

Всех нас сделали строителями станций космической связи, так как тогда шло быстрое освоение космоса. Заодно пришлось строить лунодром, имитировавший лунную поверхность, для испытаний советского лунохода. За все это нам платили жалованье в сто двадцать рублей, что тогда составляло немалые деньги. Большинство солдат отправляло зарплату домой, но мне родители написали, что им высылать деньги не нужно. К концу года на моей сберегательной книжке скопилось около полутора тысяч рублей. Нам с младшим лейтенантом пришла идея создать в части музыкальный ансамбль, что тогда воспринималось в новинку. Наша затея вызвала энтузиазм среди солдат и мы быстро собрали в складчину довольно большую, как нам казалось, сумму на музыкальные инструменты. Этим новшеством заинтересовался даже замполит части, разрешив закупить на собранные средства аппаратуру и инструменты. За покупками мы отправились в Симферополь с сержантом, помощником замполита. Музыкальные инструменты оказались страшно дорогими. Мне пришлось выложить дополнительно все свои сбережения, чтобы купить несколько простых гитар, барабаны, электроаппаратуру и еще очень дорогую гавайскую электрогитару, потому что эстрадных гитар еще не было в продаже. В роте, состоявшей из москвичей и одесситов, подобрались неплохие музыканты с хорошими голосами, и вскоре ротный ансамбль выступил со своим первым концертом. Неожиданно к выступлениям присоединились жены офицеров и прапорщиков из театральной группы, что весьма украсило концерт.

Вся эта деятельность сблизила меня с удивительным чистосердечным парнем, старше меня на полгода, сержантом и помощником замполита, вместе с которым мы ездили в Симферополь. Родом из Одессы, сын учительницы литературы, он стал моим лучшим другом за все время службы и немало облегчил мою тоску по дому и об оставленной жизни. Этот скромный юноша был по-настоящему талантливым поэтом. Он уже писал серьезные стихи и любил декламировать их наизусть, хотя они казались мне непонятными из-за сложных сравнений, в которых я не находил завершения. Тем не менее он завораживал мелодичностью своих стихов и самозабвенной интонацией настоящего поэта. Мой друг так увлек меня своей поэзией, что я тоже решил начать писать нечто в этом роде. Я уходил в уединенную комнату, клал на стол чистый лист бумаги, брал в руки авторучку и нахмуривал лоб, но слов, наболевших и выстраданных, тогда еще не было.

Пришлось узнать поближе и некоторых деревенских хитрецов, быстро попавших на работы на склады или дежурными по кухне. Некоторые из них открыто мечтали о сержантских нашивках и даже подумывали о сверхсрочной службе. С одним из таких изворотливых парней мне пришлось даже подраться вечером в коридоре казармы. Мы инстинктивно чувствовали непримиримость друг к другу и схватились не на шутку из-за какой-то ерунды, разодрав гимнастерки, пока нас не растащили «старики». Этот неприятный для меня тип уже заведовал вещевым складом роты и, надо отдать ему должное, выдал мне после драки новую гимнастерку, а сержанты замяли этот скандал.

Попадали в часть и парни из разряда «сорвиголов», которые могли спокойно угнать офицерскую машину и уехать за пятьсот километров домой. Некоторые тайком покидали казарму, их поиски длились месяцами и доставляли немало неприятностей командованию и всему нашему отряду. Из-за сокрытия одной из таких самовольных отлучек, связанных с угоном армейской машины, подал в отставку командир части, неплохой человек сложной судьбы. Когда после года службы мне удалось съездить домой в отпуск на две недели, это сильно выбило меня из армейской колеи и в результате начался спад в отношении к службе.

Между тем в отряде появилось пополнение. Командиры переключились на новобранцев, а у нас, прослуживших год, появились некоторые послабления в солдатском распорядке. Терпение постоянной боли от первых моих узких сапог закалило мою душу, но пальцы ног, особенно мизинцы, оказались испорчены навсегда. Хотя мне давно уже заменили не одну пару солдатской «кирзы», я продолжал хромать и избавился от хромоты лишь после особого распоряжения командира части, когда мне разрешили носить кеды, что вызывало удивление у окружающих.

К этому времени мои сверстники начали частенько самовольно уезжать по вечерам на попутном транспорте в женское общежитие сельскохозяйственного техникума, расположенного где-то по дороге в Евпаторию. Я тоже присоединялся к ним, чтобы в веселой компании забыть тоску о доме и немного украсить приключениями и крымским самодельным вином однообразную солдатскую жизнь. Мы тайком выбирались из расположения части и «голосовали» на трассе проезжающим автомашинам. Один из наших друзей, большой поклонник женского общества и вина, поздним вечером «проголосовал» на трассе и угодил прямо в машину командира части, отделавшись ночным сидением в комнате штрафников и внеочередным нарядом на чистку картошки на кухне.

На утреннем построении пришлось выслушать краткую, но сильную речь командира части:

— Тут некоторые солдаты настроились совершать самовольные отлучки в женское общежитие и походы за вином в соседнее село. Все это мы будем строго пресекать! — командир сделал небольшую паузу. — Особенно, если выпивоха будет лежать головой в сторону села! А если найдем его лежащим головой в сторону части, — простим! (на солдатских лицах появились улыбки). Все это пока шутка, но если еще раз дойдет до того, что подвыпивший самовольщик будет просить командира части подвезти его в свою роту, то простой отсидкой в карцере не отделается, загремит в штрафбат по полной, понятно говорю?

Из политических моих казусов запомнился случай с чтением передовицы газеты «Правда» на политзанятиях. Обычно такие статьи перед собравшимися солдатами читал командир роты. Как-то однажды его срочно вызвали в штаб части и он попросил меня прочитать первую страницу газеты с докладом какого-то очередного партийного съезда. Там были призывы к досрочному выполнению новой пятилетки и перечислялись планируемые цифры роста производительности труда и доходов на душу населения. Видя, что аудитория зевает от газетной трескотни, я решил изменить содержание газетной статьи и начал пересказывать ее своими словами, добавив от себя юмористические комментарии. Такой веселой передовицы солдатам вряд ли приходилось когда-нибудь слышать, и слова мои неоднократно прерывались солдатским хохотом. Добравшись почти до конца газетного листа, я увидел, что дверь в комнату для политзанятий приоткрылась и командир роты пальцем манит меня к себе. Когда я вышел в коридор, он страшным шепотом прошептал:

— Ты что, под суд хочешь угодить? А если кто донесет? Немедленно прочь с моих глаз!

Не представляю, как и чем он закончил этот политчас, но никто не донес и дело замялось. Последние месяцы службы пронеслись очень быстро, хотя мне тогда казалось, что время словно замедлило свой ход. Нашу роту перераспределили в Евпаторию, а мы, небольшая группа солдат вместе со старшим лейтенантом, попали в окрестности этого приморского городка. Там мне очень нравилось бродить в свободные минуты по пустынному зимнему пляжу, озаренному неярким и мягким солнечным светом, вдыхать йодистый аромат моря, следить за стаями дельфинов вдали и тихонько напевать строки из полюбившейся мне песни: «Море позовет и мне пропоет свой любимый мотив. Первая любовь придет и уйдет, как прилив и отлив…» Да, море как будто само пело мне о своей красоте и безпредельности, о дальних неведомых берегах, утопающих в бирюзовой дымке. Смутные надежды на новую прекрасную жизнь, которую я обязательно начну по возвращении из армии, теснились в моей груди.

Большой и разнообразный опыт вынес я из солдатских будней, но самым главным было открытие истинной опоры в жизни, опоры нравственности и добра, а не ложных и предательских форм выживания за счет ближних. Знания эти были оплачены соленым солдатским потом. Горький опыт показал мне на деле, что плод греха — неправда, вкус его — преступление, зрение его — слепота, а состояние — полное отчаяние души. Вкушающие ядовитый плод греха не могут видеть красоту неба и земли, не слышат чистого голоса лесов и полей и не чувствуют свежего аромата луговых трав и цветов. Им недоступно очарование неоглядных морских просторов, а еще больше, и это самое трагичное, — им недоступны таинственные просторы человеческой души, живущей Богом. Ибо они не ведают благодати и не имеют сил к духовным изменениям, происходящим на основе опыта жизни в добре и нравственности, которые невозможны без Христа. Но отыскать Христа в повседневной жизни оказалось очень непросто, для этого понадобилось не несколько лет, понадобилась вся жизнь, чтобы душа пришла в себя и возжаждала духовного роста и постижения Бога.

ПЕРВЫЕ ВНУТРЕННИЕ ИЗМЕНЕНИЯ

Истина не может быть чьей-то собственностью и это — единственное богатство, которое никто не может отнять у человека, возлюбившего ее. Намеревающийся удержать истину лишь для себя одного, далеко отпадает от нее, уносимый ветром тщеславия и мутными водами лжи, ибо говорящий ложь говорит свое, желая извлечь свою корысть. Мужество смирения далеко отстоит от дерзости гордыни, хотя они бывают внешне схожи, но первое рождается из благодати духовного возрастания, а вторая — от спеси мирского знания и самообольщения грехом. Тот, кто избежал греха, любит Бога за то, что Он сохранил его от зла. Но тот, кто впал в грех и вышел из него, любит Бога еще больше за исцеление от греха, за дарование ненависти ко греху и совершенного неприятия зла.

Встречи и прощания — это начало и завершение полученного нами жизненного урока, а также начало и завершение неподкупного Божественного экзамена. Самым незабываемым в ту последнюю весну нашей службы для всех нас был волнующий марш «Прощание славянки», который всякий раз играл духовой оркестр увольняющимся солдатам и сержантам. Под этот вдохновенный марш я провожал домой друга-поэта. Вскоре моя служба также закончилась этой трогательной мелодией. Я прощался с ласковым крымским побережьем, с полюбившимися мне людьми, в которых мне довелось увидеть свет добра, свет чистых и неиспорченных злом душ.

К этому спасительному свету я решил пробиваться сколько хватит сил. Вместе с этим во мне произошло еще одно удивительное изменение. Наконец я перестал считать окружающий меня мир друзей и товарищей главным и определяющим критерием в своей жизни, когда только их воззрения и увлечения являлись для меня безусловной истиной, а слова самых близких и дорогих мне людей — матери и отца — казались устаревшими и совсем не соответствующими ни нашим представлениям о жизни, ни нашим увлечениям. Через все эти заблуждения незаметно в душе сформировалось новое истинное понимание, что никого дороже и ближе матери и отца у меня никогда не было и не будет, и именно их жизненный опыт и понимание есть мое исконное наследие и главное богатство в жизни.

Приехав домой в конце июня и порадовав родителей своим видом в военной форме, я немедленно отнес документы для поступления на филологический факультет университета. Приемная комиссия по каким-то новым законам отказалась их принять на дневное отделение, так как я еще не отработал последипломную практику техникума. Скрепя сердце, я сдал документы на вечернее отделение филфака и решил готовиться к экзаменам. Но сидеть дома за книгами оказалось трудным делом после армии, и я брал их с собой, наивно предполагая, что смогу заниматься учебой на пляжах Дона или на квартирах у товарищей.

Что касается бывших друзей, когда-то с чистыми, свежими лицами и румянцем на щеках, которым удалось уклониться от армии по фиктивным справкам, я встретил спивающихся обрюзгших людей, из которых некоторые женились, некоторые развелись, другие вообще исчезли из жизни, кто по болезни, кто от разврата или воровства. Не сдавался еще мой верный друг по поездкам на море, Сергей, который, увидев меня в городе, от радости бросился мне на шею. Мы вновь оказались вместе, окруженные новой компанией, бродящей по кафе и пляжам. В таких ежедневных «занятиях» быстро приблизились дни вступительных экзаменов, на которые мой верный товарищ сопровождал меня, ожидая результатов в коридоре. Не знаю как, но экзамены мне удалось сдать на «отлично», получив только одну четверку, оставалось только ждать решения экзаменационной комиссии. Вскоре университет вывесил списки поступивших, где находилась и моя фамилия.

Пока я «готовился» к экзаменам, мама готовила мою женитьбу. Случайно я услышал, как родители тихо беседовали в своей комнате:

— Надо бы сына к делу приставить! — басил отец.

— Какому делу? — доносился приглушенный голос матери.

— Как, к какому? Женить его надо, вот и все дела! Тут много слов не требуется… Они перешли на шепот, обсуждая различные варианты моей женитьбы.

Мама переговорила с заведующей аптекой, где сама работала фармацевтом. К этой заведующей часто приходила на работу ее дочь, только что закончившая школу, приятная простая девушка. С ней две мамы сообща устроили мне свидание. Не став отказываться, я купил букет цветов и приехал в назначенное место. На троллейбусной остановке толпились люди, поэтому пришлось отойти в сторонку, стесняясь своего букета и делая вид, что я читаю какую-то афишу на рекламном щите. Краем глаза мне удалось увидеть, что девушка рассматривает меня, стоя вверху на переходе над автострадой. Когда она спустилась вниз, мы оба рассмеялись, догадавшись о взаимной слежке друг за другом. Моя новая знакомая поблагодарила меня за цветы, которые я вручил ей со вздохом облегчения, и мы отправились гулять по набережной Дона. Девушка понравилась мне и мы договорились встречаться без предварительных переговоров наших родителей. Мы встретились еще несколько раз, но после армии такое чинное гуляние по набережной и паркам мне показалось скучным занятием. Как раз подошла пора экзаменов и наши встречи прекратились сами собой, несмотря на недовольство моей мамы, которую я поставил в неловкое положение, и отца, который, тем не менее, не попрекнул меня ни одним словом. На этом эпизоде закончились попытки родителей сделать из меня семьянина.

Однако мир все еще продолжал удерживать меня своими привлекательным сторонами. Во время вступительных экзаменов мне пришлось на ходу дочитывать учебник по истории рядом с высокой девушкой со светлыми волосами, одиноко стоявшей в углу с книгами и заметно отличавшейся от шумных абитуриентов. Видя ее смущенный вид, мне захотелось приободрить ее. Оказалось, что в городе она совсем одна и приехала поступать на филфак с Северного Кавказа. Мы познакомились и договорились держаться вместе, чтобы помогать друг другу поддержкой и советом. Несколько экзаменов она сдала успешно, но последний, к нашему общему огорчению, провалила. Она заливалась слезами, и мне не оставалось ничего другого, как проводить ее до квартиры, которую ей приходилось снимать вместе с подругами на период экзаменов.

Милая и приветливая, мне она пришлась по душе, а из наших бесед выяснилось, что она дочь какого-то первого или второго секретаря обкома одного из городов на Северном Кавказе. Все оставшееся время до ее отъезда мы провели вместе, и она понравилась всем моим друзьям. Провожая ее на вокзале, я пообещал писать ей письма, что аккуратно исполнял до весны, когда наша переписка оборвалась из-за моих летних планов. С пылким усердием я сочинил для этой девушки свое первое стихотворение после армии, начальная строка которого, кажется, звучала так: «Когда в твой желтый одинокий вечер струится дождь из водосточных труб…» и так далее. Об этом стихотворении хорошо отзывалась ее мама, как потом написала мне моя знакомая. Ей же я посвятил и второе стихотворение, которое мне самому нравилось своим лаконизмом:

* * *

На улице легко и бело.

Две черты — трамвайное кольцо.

В воротнике искристо-индевелом

Прячешь ты счастливое лицо.

Метель ушла. Деревья рады.

В окнах блики голубиных крыл.

И облака, летящие над садом,

Говорят о том, кто сердцу мил…

Хотя оно было небольшим, всего два четверостишия, но дало ощущение, как будто душа проговорила свои первые заветные слова.

К осени в деканате факультета потребовалась справка с места работы для вечернего отделения Университета, поэтому пришлось заняться поисками такой работы, которая не отнимала бы много сил и времени. Встретив в городе знакомых выпускников из нашего техникума, я рассказал им о своих трудностях, и они пригласили меня в свою исследовательскую лабораторию при инженерно-строительном институте. Так я неожиданно стал лаборантом. В сентябре начались занятия в университете и мне поневоле пришлось присматриваться к сокурсникам вечернего отделения. Все они оказались неплохими ребятами и девушками. Многим из них из-за большого конкурса пришлось сдать документы на вечернее отделение. Парни все работали, кто в газете, кто на телевидении, а кто на заводе. Некоторые девушки попали на это отделение сразу после школы и сильно робели, стесняясь взрослых парней. Но все эти студенты произвели на меня приятное впечатление и были совсем непохожи на испорченных ребят, проводивших все свое время на улицах.

Университетская библиотека поразила меня обилием книг и, что особенно ценно, обилием действительно редких и старинных изданий. Как выяснилось, книжные фонды библиотеки были основаны на базе Варшавского университета, все книжные запасы которого были перевезены в наш город после подавления польского восстания в XIX веке. Видимо поэтому на многих факультетах университета училось много польских студентов. Учеба увлекла меня тем, что открылась возможность прочитать всю русскую и зарубежную классику, включая и современную русскую литературу. На несколько лет Хемингуэй и Ремарк захватили меня своим мужественным стилем. Помню, мне почему-то стали близки немецкие средневековые романтики с их сказочностью и народной образностью, особенно сказки Гофмана. Гете, Шиллер, а затем Данте, Петрарка и, наконец, Шекспир открыли мне новый мир трагизма человеческих страстей и столкновений мятущихся душ.

О Гомере хотелось бы сказать особо. Мне нравилось его не только читать. Я стал жить жизнью его созданий — Одиссея, Ахиллеса, Патрокла и других героев гомеровского эпоса. Вместе с ними мое сердце погружалось в битвы и сражалось рядом с Одиссеем против коварных врагов его домашнего очага. На несколько лет Гомер стал для меня непревзойденным эталоном писательского мастерства. При этом мне было еще неведомо, что всякое мирское страстное любопытство подобно дурману, ибо портит чистоту души, привнося в нее чуждые ей страсти, и отрезает ее от благодатной жизни в Боге, становясь, в конце концов, разрушающим комплексом душевных противоречий.

Незаметно прошла зимняя сессия, причем в декабре мне, так уж само собой получилось, выпал случай съездить в командировку на Северный Кавказ и повидаться с любимой девушкой. Мы долго гуляли в старом парке под голубыми елями, опушенными сверкающим снегом, и проговорили до звезд, строя прекрасные планы на будущее, которым не суждено было исполниться. Несбыточные услужливые мечты волновали нас, и мы надеялись на лучшие перемены в нашей жизни. Однако весна захватила меня учебой, а затем и сдачей экзаменов. Выйдя как-то из аудитории после последнего экзамена, я оторопел: предо мной молодой и свежей зеленью сияло и пело на все птичьи голоса свежее и чистое утро начала июня, а я должен был работать и ждать отпуска до такой неблизкой, далекой и холодной осени.

Работа, на которую я устроился, не слишком утомляла меня, давая возможность учиться и заниматься в библиотеке. Работать я начал в одном из отделов лаборатории у доцента строительного института, мягкого и покладистого человека, выбранного вскоре парторгом института. Он очень благоволил ко мне, прощал опаздания на работу и ранние с нее уходы, только бы выполнялись в срок его задания, к которым я относился со всей искренностью и старанием. В этих заданиях мне помогала одна девушка, лаборантка, учившаяся в институте на вечернем отделении. Миловидная и умная, она самоотверженно взяла на себя все расчеты, а экспериментальная сторона опытов была возложена на меня. Незаметно мы сблизились, и наши отношения застряли где-то между дружбой и влюбленностью. Но море звало меня неодолимо и я решил уволиться, сильно огорчив этим своего шефа. Он с большой неохотой подписал мое заявление об уходе.

За зимний период удалось собрать кое-какую сумму для поездки на море. Не очень довольные родители согласились отпустить меня, взяв обещание писать им письма. Они добавили немного денег, что позволило взять с собой и моего друга. Мама сделала на внутренней стороне брюк маленький кармашек, положила в него деньги и заколола этот тайничок булавкой, наказав мне не спускать с него глаз. Я был готов к путешествию и радовался предстоящей свободе от хождения на работу. То же самое чувствовал и мой верный товарищ, которого родители отпустили со мной на все лето.

Наконец мы уселись в плацкартном вагоне поезда, идущего на юг, и, сидя у окна, любовались южными холмистыми ландшафтами в кудрявой прозелени буковых лесов. За окном, как и в наших сердцах, сияло солнце радости, молодости и самых лучших надежд — солнце обманчивой душевной свободы. Этот обман неотступно преследовал нас, представ перед нами в облике двух навязчивых парней грузинского типа. Подсев к нам, они достали карты и спросили, не хотим ли мы поиграть? Я твердо ответил, что мы с другом не играем в карты на деньги.

— Мы тоже никогда не играем на деньги, — усмехнулся один из них. — Просто скучно, дорогой, сидеть весь день в купе. Поэтому мы ищем кого-нибудь, чтобы как-то убить время!

Уговорив нас, наши попутчики объяснили нам правила игры, при которой для полного выигрыша нужно набрать тридцать одно очко. Поиграв с нами минут десять, они заявили, что без денег все-таки скучно играть. Но так как они никогда не играют на деньги, то можно чисто символически ставить на банк по копейке, так, для простого интереса. Началась игра на копейки, в которой я выиграл несколько рублей.

— Поздравляю с выигрышем! Ты неплохо играешь, молодец! — польстил мне один из игроков. Игра продолжилась снова, пока старший из картежников не достал со вздохом рубль и не сказал:

— Эх, была не была! Ставлю рубль!

Пришлось и нам ответить тем же. Мне выпали карты, в сумме составившие тридцать очков, и я собрался не сдаваться, о чем и шепнул другу, у которого карты были похуже. Постепенно общая сумма в банке перевалила за несколько сотен рублей, отступать было некуда. Мне пришлось извиниться и выйти в туалет, чтобы достать из маленького карманчика, застегнутого маминой булавкой, остальные деньги.

Выйдя из туалета, я увидел, что наше купе окружила группа парней, внешностью похожих на наших игроков, и догадался, с кем мы имеем дело. Принеся деньги, мне пришлось их все поставить на выигрыш, который составлял крупную сумму по тем временам. Мы открыли свои карты, то же сделали и наши соперники: у них было тридцать одно очко, у нас — тридцать. В полном молчании мы смотрели, как грузинские картежники сгребали деньги со стола. Обратив внимание, что мы сидим в совершенном оцепенении, один из них заметил:

— Что, денег у вас совсем не осталось?

— Нет, — выдавил я из себя.

— Ну ладно, вот вам на пирожки! — и он, уходя, кинул на столик трешку.

Оставшись без денег, мы молча легли спать, а утром вышли из поезда с тремя рублями. К игре в карты было полное отвращение. Море шумело рядом и играло огнями и бликами, словно смеясь над нами, отражая восходящее летнее солнце. Мы купили на подаренную нам трешку пакет пирожков, запили их водой из крана и медленно пошли по набережной, не зная, что предпринять дальше. Мир земной красоты готов был принять нас, но мы не были готовы принять его таким, как он есть.

Чем больше слепота испорченной и горделивой души, тем больше в ней спеси и самодовольства и, что страшнее всего, неприязни и ненависти к честности и кротости смиренной души. Встречаясь с разными людьми, мое сердце инстинктивно начало избегать злых и испорченных людей, но своего собственного зла — скрытой гордости и своей испорченности еще не могло видеть, потому что глаза сердца оставались еще слепы. Для их полного прозрения Бог иногда попускает весьма неприятные встречи, подобные горькому лекарству. Чем дальше мы удаляемся от Христа, тем сильнее в нас искажается образ Божий, но чем ближе мы ко Христу, тем яснее становится для нас, какими мы должны быть. Грех — это искаженное подобие свободы человеческого духа, ищущего наслаждения в своем рабстве греху. Уходя от света истины, мы уходим в мир теней, а став тенью, трудно вернуться в мир благодати, ибо истинная Жизнь пребывает лишь в ней, избрав благодать Своей обителью. Совершение греха зачастую требует сообщников, но совершение добра нуждается лишь в одном Боге.

МИР ЗЕМНОЙ КРАСОТЫ

Каждый значимый для души опыт дается нелегко, но именно он и есть лучшее ее приобретение. Смиренная душа естественно высока в Боге, а гордая душа — жалкая имитация этой смиренной высоты. Ревнующим о своей славе мешает жить слава Божия. Жаждущим власти становится помехой владычество Бога. Внушающим страх ненавистно могущество Божества. Ищущие телесных наслаждений отвергают любовь к Богу и кощунствуют над ней.

Любопытствующие жаждут познать никчемные вещи мира сего, но стремящиеся к Богообщению почитают это тщетой и безсмысленным занятием. Невежество желает притвориться простотой. Глупость прикидывается проницательностью. Лень хочет казаться спокойствием. Мстительность желает предстать праведным гневом.

Все это делается ради того, чтобы не потерять этот тленный мир и накопленные в нем богатства, которые точит червь и пожирает тля. Лишь в Тебе, Боже, ничего не теряется и все обретает свой истинный смысл, ибо только в Тебе, Господи, полнота всего во всем!

Жизнь снова, как бы шутя, приоткрыла свою смеющуюся маску, показав суровый непреклонный лик. Мы уныло шли по набережной вдоль шелестящих под ветром пальм, углубленные каждый в свои мысли. «Не зарься на чужое, — говорил я себе, — не потеряешь свое! Как это меня угораздило погубить всю нашу поездку? А ведь как хорошо она начиналась…» Мне было стыдно перед Сергеем, которого, похоже, не особенно смутили эти обстоятельства. В это время незнакомый голос окликнул моего приятеля. К нему подбежал скромно одетый паренек и они радостно обнялись, смеясь и тормоша друг друга.

— Кто это? — спросил я у своего неунывающего спутника, невольно улыбаясь, хотя на душе было довольно мрачно.

— Это мой старый товарищ по учебе и он приглашает нас к себе в гости, в горы!

Я искренно поблагодарил за приглашение нового знакомого, который оказался эстонцем, чья семья жила в эстонском горном селении. Мне пришлось рассказать ему о нашей беде, заодно попросив найти для нас работу в горах.

— Ну, это можно устроить! — успокоил нас отзывчивый доброжелатель. — У меня есть знакомые на турбазе, у них наверняка найдется работа на летний сезон!

— Вот здорово! Это как раз то, что нам нужно!

Радость снова вернулась в мое сердце. Сергей счастливо насвистывал какую-то веселую мелодию. Наши горестные думы мгновенно рассеялись, от уныния не осталось и следа.

Дорога в горный поселок увлекла нас своей живописностью. Она пролегала по скальным обрывам вдоль белопенной горной реки, грозно шумевшей глубоко внизу на порогах. Когда мы подъехали к турбазе, то буквально замерли от красоты раскинувшегося пейзажа. Лесная долина широко распахнулась перед нами, открывая далеко уходящие в направлении Главного Кавказского хребта голубые, все в солнечных пятнах, лесные вершины. Густой воздух, казалось, можно было пить как целебный настой, насыщенный ароматом хвои и высокогорных лугов. Несколько дней мы прожили у нашего знакомого в простой и приветливой эстонской семье, а затем рано утром пришли на турбазу. После того как мы ответили на все дотошные расспросы в отделе кадров и рассказали, что мы студенты и хотели бы устроиться на работу в горах, мне предложили до осени поработать заведующим горным туристическим приютом на самом удаленном маршруте, неподалеку от большого горного озера. Отказываться мы не стали, настолько неожиданным было это предложение. Итак, вместо долгожданного моря наш путь лежал в горы — неведомые мне, незнакомые и все равно прекрасные!

Прохладным росистым утром небольшой автобус, полный поющих под гитару туристов, забивших рюкзаками все проходы, скрипя и покачиваясь, помчал нас по безконечным поворотам горного ущелья в сторону моря и далее по трассе в Абхазию. Когда мы въехали в нее, местность, как по волшебству, преобразилась: перед нами хребет за хребтом, маня душу безконечными просторами, дышала ветрами и туманами самая прекрасная, по моему убеждению, республика бывшего Советского Союза. Дорогу осеняли высоченные белоствольные эвкалипты и пирамидальные кипарисы, возносящие свои главы к небесам необыкновенной синевы. Справа, отражая белоглавые облака, сверкало и переливалось лазурью в струях теплого воздуха безкрайнее море. Слева тянулись живописные хребты с широколиственными лесами, откуда из каждого окутанного туманной дымкой ущелья вырывался грохочущий горный поток. После ночевки в живописных Гаграх, миновав приморские поселки, мы свернули в скалистый каньон. Дорога серпантином стала подниматься к большому высокогорному озеру Рица, ласкающему глаза всеми небесными оттенками. Слепя глаза яркими бликами, оно широко раскинулось у подножия протяженного кряжа с полосами лавинного снега. Через час автобус прибыл в палаточный городок, полный жизнерадостных туристов. Неподалеку прямо из земли били нарзанные источники, около которых толпился народ. Отсюда нужно было подняться на лесной перевал, за которым и располагался наш приют на реке Мзымта.

К такому переходу мы были совсем не готовы, поскольку не имели никакого представления ни о горных тропах, ни о перевалах, а рюкзаки увидели только сейчас, на плечах у туристов. Для перехода у нас имелись две хозяйственные сумки с теплыми вещами, а на ногах — обычные городские туфли, так как в отделе кадров турбазы в спешке нам забыли выдать туристское снаряжение и одежду. Когда мы, запыхавшись, втащили наши сумки на перевал, нас встретил хохот туристов, в штормовках и с рюкзаками, расположившихся там на краткий отдых: «Что, на базар собрались, ребята?»

Мы поставили свою кладь на траву и огляделись. В мерцающей дымке лежала лесистая долина Мзымты с васильковой голубизной быстрой реки, которая терялась в далеких ущельях. Слева громоздились ниспадающие ледники пика Агепста, справа, поражая безбрежными альпийскими лугами, вздымались громадные склоны Кавказского хребта. Именно с этого перевала через месяц, когда мы на лошадях вместе с абхазами-пастухами одолевали его, один пожилой абхаз протянул руку вдаль, указывая на синеющие на горизонте вершины, и сказал, обращаясь ко мне: «Там — Псху!» Что он хотел этим сказать, не знаю, но слово запомнилось и осталось в памяти как семя будущих событий, брошенное в подходящую почву.

Отдохнув, мы начали спускаться с седловины, оступаясь в туфлях на камнях и скользя на сырых глинистых участках. Пройдя еще полчаса сосновым лесом, мы вышли на просторную лесную поляну, заросшую папортником-орляком и пахучими зонтиками бузины. На поляне возвышалось круглое строение, похожее на разрезанную вдоль большую бочку. По сторонам его ровными рядами стояло около десятка вместительных брезентовых палаток с живущими в них туристами из очередной маршрутной группы. Здесь нам предстояло провести почти три месяца и мы считали, что нам невероятно повезло. Отсюда с туристами я отправил домой письмо и очень порадовал своих родителей тем, что как будто стал поближе к правильной жизни.

В мои ежедневные обязанности входило размещение по палаткам прибывающих с маршрута туристов. Мой верный помощник помогал в выдаче спальных мешков и продуктов. За поляной под обрывом говорливо шумела на перекатах стремительная река, искрящаяся голубизной, которую она, казалось, забрала из большого высокогорного озера, расположенного в ее истоках, у подножия могучего хребта. На противоположной стороне долины в белоснежные клубящиеся облака уходили просторные альпийские луга в разноцветных россыпях горных цветов, каждую неделю меняющих свою окраску. Вдалеке, на возвышенном ровном плато виднелся дымок и темнело строение, где жили абхазские пастухи-сыровары с побережья Гудауты.

Живя рядом с этими приветливыми и простыми людьми, невозможно было не подружиться с ними. Мы одалживали им керосиновые фонари и теплые спальники, а они приносили нам сыр «сулугуни» и чудесное кислое молоко «мацони», поэтому вскоре между нами установились хорошие дружеские отношения. На абхазских лошадях мы совершали поездки по горам и там, благодаря подсказкам пастухов, хороших наездников, я научился ездить на лошади самостоятельно, хотя ноги мои после таких длительных поездок поначалу с трудом подчинялись мне и норовили стоять колесом.

Помню прекрасные летние дни, когда мы поднимались пешком по горным тропам, заросшим цветущей желтой азалией и кустами кавказского рододендрона, к прозрачным озерам Ацетуки, над которыми грозно нависали снежные лавинные выносы с вытаявшими в них ледяными пещерами. Оттуда с шипением и грохотом били струи холодной воды — истоки горных рек. Эти изумительной красоты горные озера, расположенные по склону хребта, покорили мое сердце пронзительной небесной синевой, глядящей из каждой озерной чаши, и таинственной тишиной высокогорья, где безпредельные дали, казалось, беззвучно таяли в объятиях горных просторов. Загадочные зеркала горных озер притягивали своей молчаливой глубиной, от которой по спине шел холодок восторга.

Там вновь я вспомнил о молитве, которая сопровождала мою жизнь в годы юности, но теперь ощущение счастья от созерцания земной красоты переполняло душу так же, как раньше ее переполняло страдание. Но от страданий сердце быстрее переходило к поискам молитвенной помощи и поддержки, а молитвы благодарности еще не были известны мне, и я не представлял как это делать. Созерцание гармонии окружающего мира погружало душу в любование красотой трепещущего светом и несопоставимого ни с чем горного пейзажа. Такое созерцание всецело увлекало внимание вовне, заставляя забывать о душевных проблемах, которые, тем не менее, оставались нерешенными и требующими ответов на все накопившиеся вопросы. Не понимая этого, я полностью отдался наслаждению и любованию невиданным ранее зрелищем — открывшейся мне красоты мира, и это чувственное созерцание значительно перевесило тягу к городским увлечениям и интересам, которые не шли ни в какое сравнение с истинностью и значимостью для души этого нового переживания.

До большого озера Кардывач от нашего приюта было около часа ходу, и за этот час мое мировоззрение полностью изменилось. Город, с его манящими развлечениями и суетой, остался далеко в прошлом, и даже это городское прошлое в горах стало казаться вымышленным и нереальным, а все мои привязанности к его «красотам» — просто смешными. Настоящая реальная красота горного ландшафта не шла ни в какое сравнение с городскими пустыми увлечениями и их ложными «ценностями».

Берег открывшегося озера, окруженного зарослями горных берез, уходил сразу глубоко в воду и я, не удержавшись, на ходу сбросил одежду и прыгнул в набегающие облака и дрожащее за ними в глубине слепящее горное солнце. Вода обожгла горячим очищающим холодом, и я выскочил в шоке на берег. Изломанные зимними снегами березы упрямо тянулись к небу молодой листвой. Серебро озера дробило отражающиеся в нем вершины. Чувство молодости и восторга от соприкновения с живым радостным миром чистой и безмятежной природы взволновало сердце неизведанным прежде ощущением полноты бытия… Я присел в тени невысоких берез и погрузился в размышления о том, что никогда уже не смогу уйти от этих озер и такой удивительной и прекрасной жизни.

Чистота природы и особенно открытие того, что можно так легко и реально жить в ее простоте, без всякого удобства и комфорта, — все это наглядно предстало передо мной в спокойной неторопливой жизни абхазских пастухов. Сидя в гостях у абхазов возле потрескивающего красноватыми угольками очага, со сладковатым дымком сосновых поленьев и ароматом мамалыги из котла, стоящего на огне, слушая неторопливые беседы сыроваров, я словно возвращался к чему-то давно забытому и утерянному, еще не совсем ушедшему в темные бездны памяти, к тому, что до сих пор жило очень глубоко в моей душе. Не городская жизнь, не безтолковая уличная «дружба», заводящая в житейские тупики, не шум и музыка городских улиц и бульваров, а простая, удивительно прекрасная и спокойная жизнь раскрывала мне свое ни с чем не сравнимое очарование. И в ответ на ее тихие призывы мое сердце откликалось живым и горячим откликом, оно реально оживало и возвращалось к чистоте и свежести самой лучшей юности — юности души.

Отдельно от новых горных ощущений сильно потрясли и всколыхнули все мои детские страсти изумительно изящные и совершенные существа — скаковые лошади! На вольном выпасе в лугах откармливались лучшие скакуны Северного Кавказа, породистые и тонконогие, ослепительно красивые — они буквально заворожили меня. Когда-то, в станице, у дедушки в конюшне стояло несколько лошадей, и во мне смутно жило воспоминание о большеглазых густогривых созданиях, облик которых навсегда отпечатался в душе. Встреча в горах с такими невероятно красивыми творениями, словно пришедшими на землю из другого мира, возродила в душе эту безсознательную тягу к лошадям, переданную мне от прошлых поколений. Не в силах удержать свое нетерпение, я умолил пастухов поймать для меня одного из полудиких красавцев, прося разрешения хотя бы посидеть на нем. Отзывчивый молодой пастух с готовностью поймал для меня молодого жеребца, который, фыркая, мотал головой, пытаясь освободиться от уздечки, и перебирал ногами.

— А ездить умеешь? — с усмешкой спросил пастух.

— Умею! — боясь, что мне откажут, поспешил сказать я, имея в виду, что ездил немного на рабочих лошадях.

Пастух помог мне вскочить в седло и отпустил уздечку: конь мгновенно встал на дыбы и я инстинктивно прильнул к его шее. И тут же горячий жеребец пошел вскачь, кося на меня темным глазом. Такой радости, не испуга, а именно радости, я не испытывал ни разу. Безсознательно я привстал на стременах, и конь понесся по цветущему разнотравью, разбрызгивая сок молочая и смятой бузины. Чувство полной слитности с полетом над землей этого благородного существа овладело моей душой. Наверное, так можно было бы скакать по лугам целую вечность, если бы не крики обезпокоенных пастухов, зовущих меня вернуться и опасающихся неприятностей, как бы норовистый конь нечаянно не понес меня к речным обрывам. Пронесясь галопом еще раз мимо восторженно кричащих и размахивающих руками абхазов, я повернул обратно: сердце мое выскакивало из груди от восторга. Вплоть до позднего вечера я, словно в забытье, чувствовал под собой молодую дрожь мчащегося скакуна и вдыхал медовые ароматы горных лугов. У моего друга лошадь тоже сразу встала на дыбы, а затем резко нагнула шею, норовя сбросить седока, и он попросил побыстрее снять его с седла — лошади не были его стихией. Еще много раз пастухи разрешали мне прокатиться на скакунах, но та первая скачка к далеким синим горизонтам навсегда запомнилась мне. Добавлю, что, как это ни странно, лошади еще долго сопровождали меня по жизни, словно верные и преданные друзья.

Понемногу в горах стало прохладнее. Первая желтизна окрасила листву берез, оголила ольховые рощи. На вершинах забелел снег. Наступило начало сентября и нужно было возвращаться домой, где ожидала учеба и работа. В горном поселке, где располагалась турбаза, Сергей встретил свою судьбу — девушку-гречанку. На ней он вскоре женился и остался жить в этом селении. Я один уехал поездом домой, пообещав навещать их семью. Не в силах забыть пролетевшее, переполненное невероятными впечатлениями лето, с его бирюзовыми просторными озерами, лугами и жизнерадостными простыми людьми, глядя в темное ночное окно поезда с мелькающими огнями станций, я говорил сам себе: «Прекрасные мои горы, благодаря вам сердце мое ожило и потянулось к чистой и здоровой жизни среди полюбившейся мне вашей возвышенной красоты! Только среди величавых и безмятежных вершин оно впервые нашло покой и простую человеческую радость. Я вернусь к вам обязательно, обещаю вам! Не забывайте меня!..» Эти переживания еще не стали прозрением Бога, но тихий и пока еще слабый свет покаянной зари коснулся моей души, и забыть его уже было невозможно.

Боже, Спаситель мой, пытаясь повернуть мою блуждающую по широким дорогам запутавшуюся душу к Твоему ясному и благодатному свету, Ты вывел ее в чистый мир земной красоты, чтобы в нем она пришла в себя и начала искать Самого Тебя — Источника всякого счастья и благодати. Пока же душа моя впервые с ненасытной жадностью впитывала в себя лазурное сияние заоблачных небес и дышала полной грудью благоуханным чистым воздухом, стекающим с горных вершин. Сердце мое стало оживать и заново видеть мир. Оно реально ощутило иную жизнь, незримо пребывающую среди земной красоты. Только в горах я открыл для себя, вернее, Бог впервые дал мне увидеть, как изумительно прекрасно ночное небо, волнующее душу своим полыхающим звездным пламенем, такое близкое в горах и такое непостижимо безпредельное. Ошеломляющий калейдоскоп горного разнотравья и луговых цветов, сменяющих друг друга, со всеми оттенками цветовой гаммы, раскрыл глаза мои и научил их благоговейно созерцать чудесный Божественный мир, как совершенное творение, лишенное грязного покрова греха. Больная душа ищет в грехе сладости, но находит в нем лишь ядовитый настой смерти, который горек в устах идолопоклонников греха. Душа, начавшая выздоравливать, ищет чистые истоки веры, учась узнавать ее в тонкой красоте земной природы и затем открывая ее в своих сокровенных глубинах.

Поистине, кому близка жизнь безмятежная и чистая, тот инстинктивно ищет спасение от греха и попадает или в горы, или в монастыри. Кому близко распутное существование, ищет разврат и попадает или в больницы, или в психиатрические лечебницы. Стремящиеся ко греху и желающие найти в нем самоудовлетворение, подобны тем, кто перебирает пустую шелуху, пытаясь отыскать в ней зерно. Отвратившиеся от безсмысленных поисков самоудовлетворения в наслаждениях, обращаются к чистой и целомудренной жизни и находят в ней нетленную пищу Небес — святую веру и Божественную благодать.

НАЧАЛО ВЕРЫ

Господи, как близок Ты к тем, кто осознал свою немощь и потому Ты животворишь их Своей силой и даешь причащаться в Тебе Самом Твоей вечной нескончаемой Жизни. Уйдя в страну далекую, туда, где в Тебе ни у одной души нет нужды, а есть лишь жажда к пойлу мирских страстей и заблуждений, мы видим, что даже к этому мерзкому пойлу не протолкнуться робким и слабым, в то время как Ты кротко зовешь всех к Себе и приглашаешь их на званый пир духовного озарения и спасения с обильным угощением Божественной благодатью.

Убегая от малых скорбей, мы встречаем большие скорби. Смиренная душа спешит припасть к Богу. Самолюбивая душа уходит в бездны неверия. Смиренной душе Ты, Боже, открываешь иную жизнь, а самолюбивой остается лишь одно: строить о ней нелепые догадки. Больше всего на свете мне хотелось постичь эту неведомую жизнь, а не только лишь догадываться о том, что она собой представляет. Воспоминания о горной жизни переполняли мое сердце. Стало понятно, что с горами я уже связан навсегда крепкими и прочными узами, но в глубине души оставалось стремление к чему-то самому главному, а самым главным после гор могло быть только одно — неведомый и пока непонятный таинственный Бог. Ненавязчиво войдя в мою жизнь неисповедимыми путями Ты, Боже, вывел меня к верующим в Тебя людям, добрым и искренним, слава Тебе за Твою помощь и участие!

Мир настойчиво не желал выпускать меня из своих рук, запутывая безпощадно разнообразными делами и обязанностями. Опять начались поиски работы для справки на вечернее отделение университета. Однокурсник, работавший на телевидении оператором, предложил зайти к нему в телестудию, обещая свою помощь. Он переговорил с кем-то и меня взяли постановщиком декораций для телевизионных передач. Неприглядная сторона актерской жизни неприятно поразила меня своим несоответствием с поведением людей этой профессии перед телекамерой и в повседневной жизни и навсегда отбила интерес к театральным кругам.

Для всех телепередач требовались соответствующие декорации, которые по заявкам режиссеров готовили художники телевидения. Художников было трое, всем немного за тридцать. Поначалу только двое привлекли мое внимание: первый — одаренный и ироничный творческий парень, который принимал участие в различных выставках, имел награды и премии; он жил с семьей и для семьи, был обаятельным и остроумным человеком. Второй имел прекрасный художественный вкус, интересно экспериментировал, пользуясь трудами древнегреческих философов. Он заинтересовал меня не только картинами, в которых добивался тончайших оттенков цветовой тональности, но и удивил особой значимостью слов, которых мне не доводилось слышать раньше:

— Умей заглянуть в самого себя! Это стоящее дело, Федор, — убеждал он, доверительно приблизив свое лицо к моему лицу.

— Страшновато заглядывать внутрь себя, неизвестно, что можно увидеть… — высказывал я свои сомнения.

— Еще две с половиной тысячи лет назад китайцы говорили, что самое достойное в жизни — уединение. Хоть раз поздоровайся с собой наедине! Какой глубокий смысл! Вникни в него, и не бойся, это принесет тебе пользу.

— Ну, что это за уединение на телевидении? — мне показалось смешным такое утверждение.

— Ты не смотри на меня, а попробуй сам это сделать, тогда и поговорим… — обижался мой знакомый. — Знаешь, как сказано: вынь прежде бревно из своего глаза…

— А кто это сказал?

— Христос сказал. Достань Евангелие и почитай. Пригодится…

— А у тебя оно есть?

— К сожалению, нет. Книга ведь запрещенная!

Художник блистал широкой начитанностью в переводах различных китайских трактатов, а также в греческой философии, то есть в тех областях знания, которые оставались для меня terra incognita.

— Знаешь, какие надписи были высечены на фронтоне храма в Дельфах? «Познай самого себя» и «Ничего сверх меры». Греки знали что написать! — убеждал он меня.

Я попросил его дать мне список литературы для прочтения, по которому мог бы найти эти книги в университетской библиотеке. Сочинения древних греков — Демокрита и Аристотеля показались мне скучными, а китайские философские трактаты — туманными для понимания, и я отложил их в сторону. Благодаря этому художнику я впервые увидел, что книги по христианству полностью закрыты для советского читателя, но в некоторых разрешенных для прочтения изданиях я впервые прочел цитаты из Евангелия, которые оказали удивительное воздействие на мою душу.

Наиболее тонко и мудро привел меня к вере во Христа третий художник, Анатолий, молчаливый, скромный и всегда сосредоточенный, глубоко верующий человек из верующей семьи. Услышав как-то мои высказывания о современной музыке, которая уже начала утомлять меня своей безсодержательностью и минутным эффектом, он посоветовал мне обратиться к классической музыке. Но в ней я ориентировался плохо и спросил его, как более опытного человека, что бы он мог мне посоветовать.

— Если хочешь, — сказал художник, — зайдем к моей маме, где я храню свою коллекцию пластинок, и я дам тебе послушать музыку Баха.

Я немного слышал об этом композиторе и знал, что он писал органные произведения, но в музыкальных магазинах того времени трудно было достать хорошие пластинки, тем более настоящую классическую музыку.

Принеся домой пластинки с записями органных прелюдий и фуг Баха, я взял напрокат проигрыватель. Как только прозвучали первые аккорды невероятно прекрасной музыки, мне стало понятно, что в моей жизни начался переход к новому, более содержательному этапу, в котором классическая музыка может стать серьезной опорой.

Затем я взял у моего друга «Бранденбургские концерты», Кантаты, а также «Страсти по Иоанну» и «Страсти по Матфею». Вокальные Кантаты мне очень понравились, хотя тексты оставались непонятными, а вот записи Страстей подняли в душе моей что-то такое глубоко покаянное, что без слез слушать их было просто невозможно.

— О чем поется в Кантатах и в Страстях? — поинтересовался я, возвращая пластинки.

— В Кантатах содержатся тексты из Священного Писания, а в Страстях рассказывается о страданиях Христа, которые описаны в Евангелии.

— А как мне прочитать Евангелие? — задал я вопрос, не надеясь, что это возможно.

В университетской библиотеке мне дали понять, что Евангелие и Библия студентам на руки не выдаются, только «специалистам», имеющим специальный допуск.

— Я дам почитать тебе Библию, в которой есть Евангелие, оно называется Новый Завет, только ты верни мне эту книгу, пожалуйста, когда прочитаешь.

Художник вынес мне Библию, завернутую в платок, и с благоговением вручил ее мне.

Слава Тебе и хвала, Господи Иисусе Христе, за любезное сердцу Евангелие, источник жизни, силы и благодати! Своим святым словом Ты изменяешь дурное устроение души и она отвращается от зла и греха, как от мерзости запустения, куда успела впасть по причине прочно укоренившегося в ней невежества. Когда я пришел с Библией домой и вошел в свою комнату, мне показалось, что я принес самое драгоценное сокровище, которое Бог сподобил держать в моих руках. Открыв первую страницу Нового Завета, Евангелие от Матфея, я с головой погрузился в чтение…

Нет, это было не чтение, это был слезный поток, безостановочно струившийся из моих глаз. Никогда еще не приходилось мне так сладостно рыдать над книгой. Если и возникали у меня прежде горькие рыдания о безысходности непонятной и непонятой мною жизни, то теперь все существо мое извергало реки сладких слез, слез облегчения от страшной тяжести, долгое время угнетавшей и убивавшей его. Душа разрешилась горячими рыданиями, избавившись от гнета своего одинокого существования. Наконец, сердце мое нашло истинный свет, пока еще являвшийся для меня светом знакомства и сближения с высочайшей Истиной, словами действительной правды, оставленными Самим Богом на нашей земле, политой слезами безчисленных поколений страдавших и страдающих людей, подобных мне, — заблудившихся сынов человеческих.

Рыдания очистили мою душу, успокоили, и до некоторой степени просветили ее. Она чутьем ощутила истинность евангельских слов, и в нее вошло нечто иное, заставившее ее трепетать неизведанной мною до сей поры чистой радостью от присутствия живой веры, которая осязаемо начала жить в сердце и уже не покидала его. «Боже, неужели я стал верующим?» — шептал я в своей комнате и слезы снова орошали мое лицо. Затем я попробовал читать Ветхий Завет и поразился силе его высказываний и художественной мощи повествования, но понял, что эта книга требует неспешного чтения и порождает множество вопросов. Поэтому я вновь вернулся к Новому Завету, читая и перечитывая живительные слова и притчи Христа.

Когда я встретился с художником, то взволнованно сказал ему, с огромным чувством благодарности:

— Знаешь, Анатолий, мне кажется, я становлюсь верующим!

— Вот и слава Богу! — порадовался он. — Как бы там ни было, идею добра остановить невозможно, как тьме не остановить свет. Если в человеке возникает идея стать добрым, то ее ничто и никогда уже скрыть не сможет. Ты, вот что, приходи ко мне в сад, там и поговорим, и добавил: — Тебе нужно начать ходить в церковь…

— А к церкви я еще как-то не готов… — признался я в смущении.

— Что же, значит нужно еще некоторое время, чтобы стать готовым… — заметил мой первый наставник во Христе.

Художник подробно объяснил, как найти их домик: он жил с женой на садовом участке, расположенном на холмах, рядом с Ботаническим садом.

Вечером я отправился искать дом моего друга. Огромная садовая застройка представляла собой лабиринт улиц с маленькими строениями, в которых никто не жил. Благодаря подробным объяснением Анатолия, найти жилье оказалось нетрудным. Их убогий домик оказался совсем крохотным: он состоял из маленькой кухоньки и одной жилой комнаты. По стенам висели картины художника, в основном, очень неплохие пейзажи русской природы. Он представил меня своей жене, худенькой и скромной женщине, вышедшей встретить меня с младенцем на руках. Пораженный их бедностью, я принялся хвалить красоту окружающего вида. Мой друг расспросил меня, как и где я живу, что читаю, но так как самым сильным для меня впечатлением стало Евангелие, то только об этом впечатлении я и говорил.

— Старайся постоянно читать Евангелие, — посоветовал мне Анатолий. — Но нужно еще уметь молиться…

— Молиться я умею! — не удержавшись, похвастался я.

— А как ты молишься?

— Говорю «Господи, помилуй!»

— Этого мало, нужно обязательно выучить молитву из Евангелия, которая называется «Отче наш». Ее дал людям Христос.

Я пообещал это сделать непременно. Наставник задумчиво посмотрел на меня, как бы испытывая мое расположение:

— Есть одна сильная православная молитва, мы с женой читаем ее, когда нам бывает трудно. Она называется Иисусовой молитвой…

— Расскажи мне о ней, прошу тебя! — загорелся я.

— Тогда слушай внимательно и запомни эти слова на всю жизнь: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя!» — раздельно и четко выговаривая каждое слово, произнес мой учитель.

— И это все? — удивленно протянул я.

— Да, все. Но сила у этой молитвы великая, со временем ты сам это узнаешь! Эту Иисусову молитву дал мне один старый монах, он скрытно живет в миру в затворе и ни с кем не встречается. Об этом, прошу тебя, никому не говори…

Я поклялся хранить тайну, взволнованный услышанным.

Мы помолчали. Мой друг углубился в себя. Видно было, что он хотел поведать мне еще что-то, но не знал, можно ли мне доверять. Наконец, он заговорил, строго глядя мне в глаза:

— Помнишь мой совет тебе, что нужно ходить в церковь?

— Да, помню. Но чем она может мне помочь? Ведь там такие же люди, как и я! — высказал я свое недоумение.

— Вот об этом мне и хотелось с тобой поговорить. Без Церкви невозможно стать по-настоящему верующим, потому что в ней живет Сам Христос. Хотя там есть свои сложности… — Анатолий замялся, не зная, как подойти к тому, что он хотел мне сообщить. — В общем, при каждом храме есть уполномоченный от КГБ, который контролирует всех священников, а они обязаны доносить о всех прихожанах в их церкви. И даже среди самих священников есть агенты КГБ, разрушающие веру людей. Мой совет такой: в церковь ходить нужно, а с батюшками, пока не узнаешь достоверно, что они искренне верующие, сближаться опасно, чтобы не сломать свою жизнь…

Я задумался, затем спросил:

— А как поступает твоя мама? Как посещаете церковь вы с женой?

— Мама ничего не боится. Она постоянно ходит в храм, исповедуется и причащается. А мы с женой ходим в разные храмы, то в один, то в другой, чтобы нас не запомнили… Чтобы быть верующим, нужно иметь свободу духа, это как вода, ее сжать нельзя, она отвергает всякое насилие. Когда люди хотят получше устроиться в этом мире за счет свободы духа, пытаясь ограничить ее, эта духовная свобода сметает все ограничения. Если хочешь стать действительно свободным, нужно иметь решимость!

— А что делать мне?

— Живи по совести и с молитвой, — очень серьезно ответил мне Анатолий, посмотрев на меня строгим взглядом. — А к церкви ищи свой путь.

Мы распрощались, и я, раздумывая об услышанном, неторопливо шел домой, чтобы хорошенько все осмыслить. Догадываясь о полном контроле над людьми со стороны КГБ, кое-что помня из рассказов отца о трагедии нашей семьи и об уничтожении казачества, хорошо зная, что большевизм — это самый жестокий режим на планете, я был полностью согласен с художником. Эта настороженность к священнослужителям и нежелание вручить свою душу неизвестному человеку на долгое время стала препятствием для серьезного и полного воцерковления моей души.

Оставив все недоумения и вопросы об отношении к Церкви на потом, я полностью отдался новому ощущению. Тихо и незаметно вера оживала во мне и оживляла душу и сердце. Куда бы я ни шел, ее мягкое и кроткое тепло всегда согревало меня. Теперь мне сильно хотелось отстать от всего дурного и непременно начать жить по совести, хотя я все еще плыл по течению, и мне было очень стыдно. Но что значит жить по совести? Это представлялось невыполнимой задачей, превосходящей мои силы. Тем не менее, вера возродила угаснувшее было желание пребывать в молитве, которую я узнал. Другие молитвы, кроме Отче наш и Иисусовой, мне не были известны. И все же самое главное — понимание необходимости серьезно заняться молитвенной жизнью уже созрело во мне, и этот путь виделся моему сердцу, как самый естественный для меня, а остальное, верилось мне, Господь приложит.

Пока же классическая музыка вела меня своими запутанными путями. Кроме многогранного творчества Баха, к которому привел меня художник, я самостоятельно познакомился с произведениями Моцарта и полюбил многие его музыкальные сочинения, особенно «Волшебную флейту», «Реквием», а также различные его симфонии. Узнал пленительную музыку Вивальди, а его «Времена года» стали для меня любимым произведением из его скрипичных концертов. Остальные композиторы запомнились отдельными произведениями: Григ, Чайковский, Гендель, но Бетховена, с его потрясающей страстной музыкой, я не мог слушать подолгу. Слишком сильным было нервное напряжение от его симфоний. Тогда же я начал посещать местную филармонию, если в ней бывали концерты классической музыки. Хотя я скучал на фортепьянных концертах, но терпеливо прослушивал их до конца.

В чтении остальных книг у меня не было никакой последовательности, и я метался из одной крайности в другую. Многие книги приходилось с трудом доставать на «черном рынке», отпечатанными на пишущей машинке, иногда с еле видимым текстом, размноженном под копирку. Один из художников, тот любитель греческой философии, увлек меня Платоном, особенно «Диалогами Сократа». Он познакомил меня с переводами философских китайских трактатов, отличавшихся крайне темным содержанием, а также заинтересовал чтением некоторых европейских мистиков и философов, которые не оставили в памяти особого следа.

Незаметно подкрался соблазн узнать о восточной философии из двухтомника, взятого в библиотеке, и дореволюционных изданий индийских мистиков с их экзальтированной влюбленностью в странные и жутковатые божества; возбудил мое любопытство и причудливый мир древнеиндийской мифологии. Хотя учение этих аскетов настораживало и внушало сомнение в их психической адекватности, книги по восточной мистике легко можно было купить из-под полы, но совершенно невозможным оказалось достать книги христианских авторов, особенно православных, или прочитать жития святых. Поэтому я брал в библиотеке все разрешенные книги, где было слово «Бог», и выписывал любые цитаты, в которых давались разъяснения и комментарии по этой теме. Даже атеистическая литература снабдила меня множеством цитат из Евангелия и различных христианских писателей, которые я усердно собирал и записывал для себя в общую тетрадь.

В один из зимних дней, рано утром, в мою комнату донеслись стоны матери:

— Мама, тебе плохо? Ты заболела? — спросил я из своей комнаты.

— Да, сынок, болит что-то внутри…

— Может, вызвать врача на дом? — разволновавшись, вскочил я на ноги.

— Не нужно, сынок, спасибо, я потерплю… — слабым голосом ответила мама, но тихие и с трудом сдерживаемые ее стоны разрывали мое сердце. Я встал на колени, прижал к груди Библию и с сердечным воплем взмолился: «Прости меня, Господи Иисусе Христе, но если истинно вера в Тебя проникла в мое сердце, исцели мою маму!» Я прислушался: стоны матери прекратились, и было тихо.

— Мама, как ты себя чувствуешь? — с замиранием сердца спросил я, подойдя к ее двери.

— Спасибо, сынок, все прошло, не понимаю, как это получилось…

«Боже мой, — тихо заплакал я, глотая слезы. — Неужели так скоро Ты помогаешь? Слава Тебе за все, дай же мне сил никогда не разлучаться с Тобой, чтобы быть с Тобой вечно! Как неизмеримо Ты превосходишь все, что написано о Тебе, и как близок Ты к тому сердцу, которое любит дыхание слов Твоих, молится Тебе и кается во всех своих грехах!»

На следующее лето мне очень захотелось устроиться на ту же работу в горах, что и раньше. Я даже уговорил на поездку в горы своего бывшего товарища по техникуму, любителя игры на гитаре, который собирался в это время жениться. Он был непрочь подзаработать денег на природе. Но, увы, повторений в жизни не бывает: все места на турбазе оказались заняты еще с весны. Мы тщетно попробовали устроиться на конфетную фабрику на побережье, но для оформления оказалось необходимо сдать столько справок о состоянии здоровья, что нам не хватило бы на это даже всего лета. Нас взяли, в конце концов, дорожными рабочими в Адлере, где само море уже радовало нас. Пришлось удовлетвориться тем, что есть. Дополнительно мы еще подрабатывали на железнодорожной станции, где разгружали вагоны-холодильники, таская мерзлые коровьи туши на мясную базу. Несколько ночей я поработал в ночную смену на консервном рыбном заводе, трудясь днем дорожным рабочим, пока не устал до того, что бросил это зарабатывание денег, махнув на все рукой. Вместе с моим другом на турбазовском автобусе мы уехали на Рицу, а затем на Ауатхару, к нарзанам. В итоге лето прошло сумбурно и стало ясно, что нужно что-то менять в своей жизни. Обо всем этом пришлось крепко задуматься.

Господи, Ты дал духу моему облик и вид для жизни в созданном из ничего Твоем мире, чтобы я, смотрясь в него, видел свою греховность. Но вместо своих грехов я прежде всего увидел греховные действия и поступки ближних и, по неразумию своему, осудил их. Хотя, вот, предо мною плоть моя, которая есть образ грехов моих и плод дурных помышлений, тем не менее, я снова забываю об этом, мой Боже. Я покоряю землю и небо в грехах моих, ибо сам земля и в землю отыду, а помышления мои развеются, словно ветер, в пустом пространстве. И все же сердце мое, Господи, как Ты дал мне это постигнуть, шире просторов земных и небесных, ибо только оно может вместить безпредельные небеса благости Твоей, когда отречется от своих грехов.

ПРОЗРЕНИЕ

Когда прозревает душа моя и соприкасается с неизмеримым и непостижимым Духом Твоим, Боже, восхищается сердце мое, словно певчая птица, в небосвод Божественной любви Твоей, Сладчайший Господи! Лишь рожденное от Духа, видит и постигает Дух в безмерной славе Его! Потому вопиет душа моя Духу Твоему преблагому: «Увеличь, прибавь, расширь Себя в душе моей, ибо вот — вся она во власти Твоей блаженнейшей любви, восхищающей меня вместе с трепещущим сердцем моим в неизследимые пространства светоносной истины Твоей, Боже!»

Откуда-то, словно исподволь, я начал чувствовать, что отныне я уже не один, и Бог незримо сопутствует каждому моему шагу. День за днем вера в Христа и Иисусова молитва напоминали о себе в моей душе и не оставляли ее, даже когда я находился на лекциях в университете или был занят работой на телевидении. Как-то весной, повторяя молитву, я спешил ранним утром по привокзальным городским улицам к телевышке, возвышающейся над городом. Маленькие желтые домики, словно цыплята, выглядывали из-под начавших покрываться нежной зеленью пышных куп тополей и кленов, освещенных чистым золотистым светом утреннего солнца. В это время необычное сияние наполнило весь воздух и затопило все пространство передо мной. Необыкновенная тишина разлилась вокруг. Стало непривычно тихо и все звуки нарождающегося утра словно исчезли и растворились в этом трепетном безмолвии. Это живое молчаливое сияние было повсюду — на домах и деревьях, на городских холмах, с рассыпанными по ним многоэтажными зданиями, во всем необъятном небе и на тонких розоватых облачках, неторопливо плывущих над телевышкой. Оно струилось внутри меня и очень тонко и необычайно нежно как будто говорило мне беззвучно своим невыразимым смыслом, напрямую общаясь с моим сердцем: «Я — вера твоя, береги меня…» Молитва словно ожила в нем с удивительной силой, хотелось жить и дышать всей полнотой души со Христом и во Христе. Пока я шел на работу, это состояние продолжало пульсировать во мне, хотя все окружающее постепенно вновь приняло свой обычный вид: по улицам спешили люди, над крышами домов кружились голуби, в ветвях деревьев шумели воробьи, трезвонили и громыхали проходящие мимо трамваи. Это удивительное ощущение, незаметно слабея, продолжалось до позднего вечера и, даже засыпая, я еще чувствовал в себе затихающие волны этого ни с чем несравнимого мира и покоя. Но мне было отчетливо ясно и понятно, что все в моей жизни изменилось и возврата к прошлому не будет никогда.

«Нет, все же Бог — это самое лучшее, что есть на свете! — радовалась моя душа, реально ощущая удивительное соприкосновение с чудом иной, чистой и одухотворенной жизни. — Наверное, это и есть истинное счастье — быть с Богом, которое невозможно ни сравнить, ни сопоставить ни с чем другим, что может найти человек…» И теперь эта жизнь, не имеющая в себе совершенно никакой нечистоты, пульсировала и текла в своих непонятных границах совсем рядом, но все же еще как будто отделялась от меня тонкой невидимой пеленой личного существования, которое не хотело уступать место тихому и спокойному счастью — невероятному и в то же время самому естественному счастью жить и дышать Богом.

Когда вера мягким ровным светом затеплится в сердце, нашедшем опору в Евангелии и молитве, оно встречается с ловцами душ, горделиво толкующими вкривь и вкось евангельские истины и переворачивающими с ног на голову апостольские изречения. Эти толкователи, пространно рассуждающие о вере и истине, не умеющие на деле применять их для своего же спасения, подобны ржавым разбитым кораблям, которые никуда не приплыли. С одним из таких толкователей, который подторговывал на «черном рынке» редкими книгами и сам был большой книгочей, всеядный, без разбора приобретающий любые книги с мистической окраской, мне, к несчастью, довелось встретиться, и он сильно поколебал чистоту моей нарождающейся веры. Книгочей тут же предложил мне различные книги, больше оккультного характера, где переплелись ложь и выдумки восточных культов.

Меня больше заинтересовали альбомы с картинами Рериха, особенно его умение передать дух горных пейзажей, чем многочисленные книги, вышедшие из-под его руки, а также его последователей. Книголюб усиленно рекомендовал мне Ромена Роллана с серией его биографий, а еще больше Льва Толстого. Однако из всего творчества этого автора, не ставшего близким моей душе, только последние его повести и рассказы поразили меня своей жизненностью и силой, доведя даже до слез. Но его философские измышления и своеобразное понимание Евангелия оставили равнодушным мое сердце. И все же торговец книгами сбил меня фантастикой, в которую я впился и глазами, и разгоряченным сердцем. Искусительные вымыслы фантастов словно живые предстали предо мной в книгах Брэдбери, Кларка и Лема. Остальных авторов я прочитал залпом и забыл, но книги этих писателей я купил и оставил себе. Библию мне тогда, к сожалению, не удалось приобрести. Ее не было даже на книжном подпольном рынке, поэтому оставалось только ждать и надеяться на удачу. Так я тогда понимал Божественную помощь.

Из серьезных книг, взятых в университетской библиотеке, остался в памяти Кант, который заинтересовал меня анализом и критикой чистого разума. Удивительно, но когда тома Канта увидела моя мама, а она читала все книги, принесенные мною из библиотеки, именно Кант ей понравился больше всего. Она часто цитировала в беседах со мной запомнившиеся ей высказывания этого немецкого философа. Каюсь перед мамой, что ни одну из любимых ее книг — «Грозовой перевал» и «Джейн Эйр» я не осилил до конца и они так и остались недочитанными. У Куприна маме нравилась особенно повесть «Гранатовый браслет» и даже впоследствии в своих письмах ко мне она заканчивала свои послания строкой: «Да святится имя Твое…»

Помню еще книги немецких мистиков, которые запутали меня своими «откровениями». Несколько сбитый с толку обилием прочитанной информации из различных книг, я отложил в сторону решение своих проблем, надеясь, что когда-нибудь найду время поразмыслить и разобраться со всеми противоречивыми сведениями, почерпнутыми из псевдорелигиозной литературы. И все же сердце более всего верило Евангелию, чутьем угадывая в нем непреложность Божественной истины. Кроме того, Христос не мог не породить в сердце глубокой и преданной любви к Нему, как к удивительному Богу и как к необыкновенному Человеку. Пустые измышления плодовитых авторов, никого не насыщающие, но питающие лишь тщеславие, становятся миражами на пути спасения, увлекая искренних и зачастую наивных искателей истины в дебри псевдоучености, где обитают неискорененные страсти.

Неопытный ум, впервые столкнувшийся с мистической разноголосицей, начинает думать, что любые теоретические выдумки, где встречается слово «Бог», несут в себе истины о Боге, но все они подобны пище, которую человек ест во сне. На этом этапе, когда душа обращается к евангельским заповедям, ее подстерегает коварная ловушка — увлечение философией и ее напыщенным теоретизированием. В эту опасную ловушку угодил и я. Жизнь по философским принципам на опыте показала, что все философские увлечения, которые уводят от Христа, есть ров смертный, наполненный доверху трупами их создателей и последователей. Толкования Священного Писания теоретиками мира сего, несмотря на обилие цитат, без Духа Святого, становятся еще одной скрытой формой заблуждения и являются рупором диавола, ибо передают не Дух Боговдохновенного текста, а дух самого толкователя.

Тому, кто начал проникать душой в сокровенное чудо евангельских заповедей, встречается другая опасность — презреть мудрую простоту изложения глубочайших духовных понятий, содержащихся в притчах и изречениях. Ум, испорченный ложным блеском философского остроумия, слепнет от простоты и ясности Христовых слов, как человек, привыкший к игре теней, не может видеть яркого солнца. Философия не требует роста души, ей достаточно развратить душу. Только Евангелие зовет к возрастанию души в Божественной благодати и к совершенной зрелости ее видения и постижения.

В это же время, благодаря дружбе с художниками, во мне возникло желание попробовать себя в живописи. Задумываясь о своей дальнейшей жизни, я ужасался будущей перспективе — уныло ездить день за днем на опостылевшую работу и находить в этом однообразном пресмыкании единственный смысл своего существования. Положение художника в советском обществе мне виделось более свободным от искусственных ограничений, и это было основной побудительной причиной моих творческих исканий. Я поступил на заочное отделение Народного университета искусств в Москве, так это, кажется, тогда называлось, и начал старательно выполнять задания, присылаемые преподавателем. Хотя отзывы по выполненным работам от преподавателей были хорошими, мои друзья-художники воздерживались от похвал. А любитель греческой философии, внимательно просмотрев мои труды, выполненные в карандаше и акварели, снисходительно заметил:

— Ну, что же, и так можно рисовать… — заметив мое огорчение, он принялся растолковывать мне: — Мы все говорим словами, а художник говорит красками. Рисовать можно, а порисовывать время от времени — нельзя. Творчество не терпит фальши! Если этого чутья нет, браться не стоит. Если можешь не писать, не пиши… — вспоминая совет этого художника, я бросал рисование и стихи, погружаясь с головой в шальную жизнь.

Тем не менее я решил так: пусть мои способности в живописи и невелики, но, благодаря учебе на оформительском отделении, в будущем я смогу работать художником-оформителем и заниматься любимым видом творчества — поэзией. Поэтому я с головой ушел в изучение всех видов живописи, подолгу просиживая в университетской библиотеке над альбомами русского и зарубежного искусства. По советам художника-философа, я перешел к изучению персидской и индийской миниатюры. Я надолго застрял на этой теме, восхищенный тончайшим набором искусно подобранной цветовой гаммы, пока, в конце концов, не открыл для себя изысканный лаконизм и изощренную технику древних художников Китая и Японии. Лишь впоследствии знакомство с Файюмской портретной живописью, а также монументальной мощью зодчества и неповторимой скульптурной интуицией древнего Египта значительно потеснило прежнее увлечение. Этот длительный процесс растянулся на годы, пленив меня не только живописью, но и возвышенными стихами восточных поэтов, откуда меня окончательно вывело лишь творчество Рильке и Сэлинджера. После этого мой интерес к литературе постепенно угас и стала понятна ограниченность любого вида искусства в глубоком постижении реальной жизни, тем более в поисках Бога. Помню, что весь тот год я находился под сильным впечатлением от Уитмена и даже развесил по стенам своей комнаты строки из его стихотворений.

Этой же зимой случилось одно происшествие, которое на всю жизнь утвердило меня в новых нравственных ориентирах не только в отношении к самому себе, но и в отношении к ближним — не предавать ни в чем ни свою совесть, ни совесть близких. Приближалась обычная новогодняя лихорадка и на телевидении среди сотрудников увлеченно обсуждалось будущее совместное застолье, от которого я отказался наотрез.

— А как же ты будешь отмечать Новый год, дома что ли? — с издевкой спросили недовольные сослуживцы.

— Нет, не дома! Я уезжаю на Кавказ, в горы! — сами собой вырвались из меня эти слова. Поразмыслив, я увидел, что такое решение действительно будет самым лучшим, ведь мой старый друг по-прежнему живет в горном поселке и я смогу навестить его, как когда-то обещал, в эти праздничные дни. Сердце мое забилось от радости: неужели я наконец-то начал освобождаться от этих надоевших новогодних застолий, из которых мои знакомые сделали своего рода культ?

Это был мой первый Новый год в горах, под огромными зимними небесами, мягко переливавшимися лучистым светом Млечного Пути над заснеженными пихтами и горными вершинами, уходящими в безконечность. У моего друга уже родился ребенок, и мы порадовали его жену и родителей подарками для младенца, успев купить их в закрывавшемся на выходные поселковом магазине. Его семья приветливо приняла меня, поселив в комнате с видом на синеющие в окне горные дали. Эти дни и ночи стали для меня первым настоящим праздником, праздником тихой и спокойной радости, посетившей меня в горах. Первый мой серьезный и решительный выбор — выбор в пользу своей совести, оказался тем здоровым ростком, на котором стала расти и утверждаться вся моя дальнейшая жизнь, несмотря на последующие ошибки и заблуждения.

Вернувшись домой, я продолжил, по привычке, дружеские свидания с девушкой-лаборанткой из строительного института, продолжая хранить чистые отношения и расстраивая ее неопределенностью своего отношения к ней и к ее жизни. Собравшись поздним вечером навестить эту девушку, жившую недалеко от филармонии, я шел вместе с двумя друзьями в тени многоэтажных домов по баскетбольной площадке. В темноте мы не заметили, что она заканчивается обрывистой стенкой, высотой метра полтора. Увлекшись беседой, мы оступились и упали все вместе, но сломал ногу в лодыжке только я. Друзья, взяв меня под руки, вывели на трассу и на такси отвезли домой. Из дома скорая помощь забрала меня в больницу, в отдел травматологии, где я провалялся две недели и был выписан в гипсе и на костылях.

Этот случай заставил меня глубоко задуматься над причинами травмы и показал мне, что Господь таким суровым способом останавливает мои блуждания по кривым путям, пожертвовав моим здоровьем ради исправления души. Так жить, как я жил до сих пор, безалаберно и бездумно плывя по течению, дальше стало невозможно.

«Просто так ноги не ломаются, — думал я. — Ведь у Бога на все есть своя причина! Что такое мои ноги? Это движение. А если это движение в неверном направлении, причем исполненное безрассудного упрямства?.. Похоже, Богу более всего дорога душа человека, если ради нее он идет на то, чтобы через боль смирить и исправить такого грешника, как я…». В ответ на эти горькие размышления что-то во мне смиренно и кротко подтверждало правильность этих выводов.

От всего сокрушенного сердца, лежа на больничной койке, я просил у Бога прощение за все дурное, что творил и продолжаю творить. Сильное желание полностью изменить свою жизнь окончательно утвердилось в моей душе. Встревоженная девушка, узнав, что я в больнице, пришла навестить меня. Я искренно попросил у нее прощения за свое поведение, сказав, что теперь же, не откладывая, начинаю новую жизнь, где никаким семейным отношениям нет места. Еще два долгих месяца мне пришлось передвигаться на костылях, а затем еще месяц ходить на занятия, опираясь на палку. Но, как бы там ни было, лодыжка срослась хорошо и к весне моя нога стала здоровой, как прежде. В университете пришлось наверстывать упущенное и сдавать экзамены по всем тем предметам, которые я не посещал, пока был болен.

Благодаря прямому вмешательству Божественного Промысла, мне пришлось на личном опыте усвоить простую истину, что людям, живущим без Бога и без совести, конец один — наказание от Бога и от людей. Но тому человеку, который в ладу с Богом и со своей совестью, не грозит никакая опасность. Кроме того, ему помогают и Бог, и люди. Мне очень хотелось стать таким нравственным человеком, который всегда прислушивается к голосу своей совести и согласовывает все свои поступки с заповедями Священного Писания. Господь ясно дал мне понять Своей затрещиной, что, совершая грех, я развращаю не только себя, но и ближних своим непорядочным отношением. Бог недоступен для греха, но также и та душа, которая отстала от греха и соединилась с Богом. «Свобода» нераскаянности человека — это не что иное, как демоническая «свобода», но истинная свобода в Боге есть спасение от всякого греха в покаянии и благодати Святого Духа.

Однажды ребята из последней старой компании, которых я однажды встретил на улице, затащили меня к себе на квартиру:

— Что, Федор, забыл старых друзей? Почему ты к нам не заходишь? — посыпались на меня вопросы. Как говорится, бросил пить, стал одеваться? — среди присутствующих послышался смех. — Хочешь послушать новые записи? Посидишь с нами?

— Мне такая жизнь перестала нравиться, к тому же у меня нет свободного времени, а музыку я слушаю другую…

На мои объяснения раздались протестующие возгласы:

— Какую еще можно слушать музыку, кроме современной? И разве можно жить иначе? Так все живут!

— Нет, не все. Я точно знаю! Кроме того, существует живопись, книги, классическая музыка, наконец…

— Классическая? Скажешь еще — опера? Да от нее одна муть в голове! Такую музыку каждый день по радио крутят, надоело!

— Есть очень хорошие оперы. А из классики можно слушать, например, Баха. Мне, кстати, по душе его музыка…

— А принесешь что-нибудь для знакомства?

— Принесу! — пообещал я и, попрощавшись, вышел, понимая, что наши пути разошлись окончательно.

Баха я им действительно принес, но услышал равнодушные реплики: «Да, неплохо звучит…» Это был мой последний визит в прошлое.

В связи с давним общением с этими веселыми компаниями мне запомнился удивительный случай. До армии я иногда забредал в гости к одной семейной паре из их числа: муж учился в высшей партийной школе, его жена работала в торговле. Помню, что как-то этот парень, подвыпив на шумной пирушке и, желая меня поразить, во всеуслышание признался, что он верует в Бога, и в знак правдивости рассказанного несколько раз перекрестился.

— А дальше что? — спросил кто-то.

— А дальше… — замялся «верующий». — Дальше ничего…

— Ну, так мы все веруем! — засмеялись присутствующие.

А вот дедушка его был действительно глубоко верующим человеком. Он отдал молодоженам свою единственную комнату, а сам жил в прихожей, где у него стоял узенький тюфячок и висело несколько бумажных иконочек. Лицо у дедушки было всегда светлое и доброе, а терпение безграничное, потому что молодожены часто ссорились и ссоры их были довольно громкими, переходившими в бурные сцены. Чтобы с улицы не были слышны их размолвки, они включали музыку на полную громкость и ею пытались заглушить свои скандалы. Когда я бывал в их компании, старичок ласково подзывал меня, расспрашивал о жизни и пробовал говорить со мной о Боге, всегда проявляя ко мне непонятное участие, чем удивлял внука и его жену. На молодоженов он никогда не гневался и никто не видел его раздраженным и несдержанным. Когда он был в состоянии ходить, то часто бывал в церкви, а когда ослабел, то тихонько молился в своем уголке, не обращая никакого внимания на шум и музыку.

— Ты не смотри, Федор, — говорил он мне, шепча, чтобы не услышала родня, — что супруги часто дерутся. Внучок-то у меня хороший. Где побил, а где, гляди, и пожалел. Чтобы с людьми жить, надо человеком быть. Ты Богу молишься?

— Молюсь немного…

— А я всегда молюсь, пока силы есть. И ты молись! Ну, ступай к своим дружкам…

Спустя некоторое время я оказался в армии и забыл об удивительном старичке… Встретившись с этой семейной парой после армии, я узнал следующее. Дедушка серьезно расхворался и долго лежал неподвижно, отказываясь от еды. Затем, подозвав внука, слабым голосом признался, что ему явился Христос.

— А что же Он тебе сказал? — с иронией спросил внук.

— Господь сказал мне вот что: «Василий, Я терпел, и ты терпишь, поэтому скоро возьму тебя к Себе…» Но супруги не поверили дедушке, а все родственники решили, что Василий от старости заговаривается. Когда этот старичок скончался, то началось самое непонятное. Врачи констатировали его смерь, а родственники наотрез отказывались его хоронить, уверяя всех, что Василий живой. Как можно хоронить живого человека? Тело его было теплым и не имело никакого запаха, хотя он лежал в доме уже больше трех дней. Руки и ноги его были мягкие и сгибались, как у ребенка, а лицо все время оставалось светлым и теплым. Так прошло больше недели. Наконец, власти уговорили родственников похоронить Василия, но все остались в убеждении, что похоронили праведника.

Весной мне пришлось писать реферат на тему «Притчи в творчестве декабристов», куда я включил в качестве примеров некоторые притчи из Ветхого и Нового Завета. Преподаватель, ведущая мою работу, удивилась: «Неужели вы ради реферата прочитали всю Библию? Похвально! Обязательно сделайте доклад на Университетской конференции». Благодаря этому докладу, мне удалось до весенней сессии получить отличные оценки, и я был свободен уже в конце мая.

За всеми моими хлопотами, болезнью, выздоровлением, учебой и расчетом на телевидении, незаметно наступило лето. На моих руках оказалась некоторая сумма денег, на которую можно было экономно прожить в горах три летних месяца. У меня созрел план посвятить все летнее время молитве в Абхазии. Еще мне очень хотелось приобрести Библию, так как мой друг-художник, узнав, что я собираюсь в горы, попросил вернуть ему полюбившуюся мне книгу. Мама поразилась моему решению снова провести лето в горах. Но когда я сказал, что хочу потом поехать в Одессу и посетить Духовную семинарию, чтобы разузнать о возможности поступления в нее, она успокоилась. Заодно мне хотелось навестить своего армейского товарища-поэта, в общем, планы были большие. Отец отнесся к этим намерениям спокойно. Душой моей овладело предвкушение чудесной поездки в любимую Абхазию и жажда помолиться и пожить в уединении на полюбившемся мне прекрасном озере Рица.

Мои робкие шаги в сторону Церкви начались в том же городском соборе, в котором я бывал еще ребенком, и теперь начал время от времени посещать, стоя в самом конце храма. Жизнь свела меня с пожилым, недавно рукоположенным дьяконом, добрым, но очень осторожным и недоверчивым человеком. Тем не менее он участливо отнесся ко мне и как мог наставлял меня в Православии:

— В жизни пустоты не бывает, Федор. Так и в душе. Все равно она чем-нибудь заполнится. Если душа выбирает Бога, то начинает накапливать добро. А без Бога в ней собирается всякий мусор. Это тебе ясно?

— Вроде бы ясно.

Заметив в моем голосе неуверенность, дьякон усилил свои доводы:

— Глупо делать из своей жизни разбитое корыто. Так?

— Ну, так. — соглашался я.

— А раз так, то также глупо строить свое счастье без Бога.

С этим я был совершенно согласен. О том, чтобы купить Библию, в то время невозможно было и мечтать, но все же я попытался спросить совета у своего доброжелателя.

— Может, купишь ее на Кавказе, там с религией посвободнее, не то что здесь… — посоветовал мне на дорогу дьякон, глядя искоса пытливым взглядом. — Вообще, ты уже прибивайся к нашему берегу…

— К какому берегу? — не понял я.

— А к церковному! Ты еще молодой, бросай свой университет, поступай в семинарию. Может, священником станешь, почем знать?

Эти беседы заставили меня задуматься и обратили мое сердце к семинарии. А пока желание испытать себя в уединении звало меня в горы Абхазии, волнуя и тревожа душу предстоящей встречей с ее сокровенными уголками.

Дух Божий, не имея ни малейшей связи с грехом, ищет душу, решившую уподобиться Ему, и делает ее незапятнанной, ибо чем меньше в душе греха, тем чище ее видение и тем большей она может сподобиться благодати. Пустые размышления о Тебе, Боже, не что иное, как игры заблудшего разума, в которые впадают все, имеющие горделивый ум. Верую и исповедую, Господи, чистейшую любовь Твою, пребывающую незапятнанной ни единым греховным помышлением, словом или действием внутри сынов человеческих. Если же я недостоин ее, благо и то, что жил, дышал и трудился ради Твоей вечной истины — чистой и блаженной Божественной любви.

Ты, Боже, Сам для Себя — блаженство и счастье, а мы, сами для себя, — мучение и скорбь. Ты творишь от полноты благодати Твоей, а мы творим от недостатка этой благодати в нас, грешных людях, тщетно пытаясь восполнить ее своими усилиями в вещественном мире. Когда Ты даруешь нам благодать Свою, это значит, Ты даришь нам покой в Тебе, потому что страдаем мы от неимения покоя, пребывающего в Твоей благодати.

МАЛАЯ РИЦА

Боже, Ты готовишь нас для вечности, чтобы мы пребывали с Тобой в неизмеримости Твоей. Какова же скорбь Твоя о тех, кто отпадает от Тебя и уходит в бездны тьмы? Призываю Тебя в душу мою, забывая о том, что Ты пребываешь в ней от рождения моего. Исцели меня, Господи, от греха невежества моего! Если Ты сотворил нас духовными существами из света Твоего, значит, поистине мы духи, облеченные в свет, но ставшие тьмой по грехам нашим. Оттого мы страдаем, что отпали от святости Твоей и мучаемся в слепоте нашей, потому что не исполняем заповеди Твои — не становимся Твоими святыми. Ты единственный, Боже, просто есть и Твое «есть» суть вечное блаженство. Мы же страстно желаем жить и наше «жить» не что иное как непрестанное мучение, вызванное неукротимым страстным желанием эгоистической жизни, корень которой — заблуждение. И прикоснуться к вечности нам дано лишь в целительном уединении.

Горизонт манил прозрачной небесной голубизной и играл солнечным светом. Он, казалось, звал за собой, обещая самое невозможное. Автобус турбазы, радостно урча, мчался по трассе вдоль берега моря. Мне было чрезвычайно радостно снова увидеть ставшие мне родными горы Абхазии. На Рице я купил хлеб и зеленый горошек в стеклянных банках, больше в магазине ничего из продуктов не нашлось. Взвалив на плечи тяжелый рюкзак с позвякивающими в нем банками, я двинулся вверх по тропе, петляющей среди лабиринта больших, обросших мхом валунов. Я часто сбивался, теряя тропу из виду в густом рододендроне с крупными фиолетовыми цветами и снова находя в буйных зарослях молодого нежно-зеленого папоротника. Благодаря стрелкам, нанесенным красной краской на стволы пихт, удавалось вновь отыскивать правильный путь. Начал накрапывать мелкий дождь, зарядивший на весь день. К вечеру, продрогший и усталый, я вышел сквозь облака тумана к красивому озеру, проглядывавшему сквозь мелкую дождевую сетку в разрывах туманной пелены. Она стлалась по воде, белесая, словно мокрая овечья шерсть. Отыскав небольшое ровное место на пологом лесном склоне подальше от тропы, я поставил палатку и, ощущая как по телу бегут струйки воды, втиснулся в нее, не став разводить костер из-за сильной усталости. С последними усилиями я прочитал несколько молитв и, поужинав размокшим хлебом с холодным зеленым горошком, мгновенно уснул под уханье филина, доносившееся из леса, и мерный шорох непрекращающегося дождя.

Утром меня разбудил звонкий пересвист птиц. Дождь уже прекратился: мириады искр усыпали зеленую крону леса. Над неподвижной серебристой гладью, озера поднимался молочный туман и тут же рассеивался под яркими лучами солнца, которые били сверху прямыми столбами золотого света. Я сразу решил установить для себя правило ежедневно совершать утренние, обеденные и вечерние молитвы. Так как о четках у меня не было ни малейшего понятия, то молился по часам, начиная от получаса и больше. Впервые мне довелось молиться одному в лесу, не испытывая никаких помех. Тонкие побеги папоротника, играя под ласковым дуновением утреннего ветерка, вспыхивали и роняли сверкающие шлейфы осыпающейся росы. Чистый густой воздух обдавал лицо и легкие свежестью и благоуханным сосновым ароматом. Сердцу хотелось безпрерывно благодарить Бога за то, что Он поселил меня среди такой первозданной красоты, но очень хотелось есть, а так как хлеб и горошек составляли весь мой рацион, то завтрак, оставивший меня голодным, оказался недолгим.

Прежде всего я начал знакомиться с окрестностями. Солнце уже полностью разогнало туман и озеро открылось во всем своем великолепии. Моя палатка стояла на небольшой полянке, выходящей на пологий песчаный берег, на котором примостился громадный камень, рухнувший, по-видимому, с гигантского обрыва, возвышающегося слева отвесной стеной над палаткой и лесом. Сразу за камнем скальные склоны круто уходили в воду, а высоко в небе нависала над озером плоская столообразная вершина Пшегишхва. Над ней реяли стаи стрижей и стояло большое белое облако, похожее на башню. Тропа, по которой я поднимался вчера, подходила к озеру справа и заканчивалась на большой поляне, где виднелись остатки кострищ и канавки для отвода дождевой воды на месте стоявшего когда-то туристского бивуака. Противоположный берег находился примерно метрах в пятистах, и пихтовый лес темно-зелеными языками взбегал на перевальную седловину, куда пологим серпантином поднималась хорошо видневшаяся тропа. На самом озере царили покой и тишина. Сильный ветер раскачивал лишь верхушки пихт, уходящих на перевал, не ломая их отражений в кристально чистой воде. Голоса людей и сигналы экскурсионных автобусов с озера Рица здесь совершенно не были слышны, лишь иногда барабанная дробь красноголового дятла разрывала густую тишину озерного безмолвия. Полное отсутствие людей для меня пока еще не стало привычным, и я то и дело поглядывал в сторону тропы, ожидая увидеть идущих туристов. Но никто не появлялся, и я снова переводил взгляд на чарующую красоту нежащегося под летним солнцем укромного горного озера.

Сначала человек приходит в ужас от других людей, а когда остается один, то приходит в ужас от самого себя. Пришлось и мне пережить шок от своего собственного поведения. Наступил непроглядный безлунный вечер и на горы опустилась плотная осязаемая темнота. В густых кустах притаилась пугающая тишина. Ко мне подступил такой страх, сковавший все тело, что мне стало не по себе. Никогда раньше я даже не подозревал, что могу так бояться. Моя слабая молитва тут же улетучилась, как вспугнутая охотником птица, и я остался один на один со своим страхом. Лежать без сна в палатке, затаив дыхание, и с колотящимся сердцем прислушиваться к ночным звукам, было невыносимо, поэтому оставалось лишь одно — взывать к Богу изо всех сил.

Когда я начинал говорить молитву, страх, парализующий ум и тело, ослабевал, хотя дыхание его, подобное ознобу, обдавало холодом все сердце, а по телу шли колючие мурашки. Чем дольше я говорил молитву, тем ощутимей ослабевало чувство страха. Этот страх как бы отодвигался от меня все дальше и дальше, ослабляя свою мертвящую хватку. Внутри, в себе, я увидел сердечное пространство, где страха не было. Тихая радость шевельнулась в душе. Оказывается страх не являлся моим состоянием. Он навязывал себя моему сердцу как нечто внешнее, вынуждая его испытывать чувство страха. Так, борясь с набегающими волнами этих ощущений, вызывающих безсознательный страх, который отбегал прочь, когда я усиливал молитву, и вновь оказывался рядом, когда я рассеивался, прошла невероятно долгая ночь, пока я, вконец утомленный, не заснул.

Душевная тьма состоит в том, что скрывает от нас не свет, ибо скрыть его не может, а скрывает лишь нашу возможность достичь света. Свет благодати есть наша внутренняя правда, неистощимая вовеки, и это есть свет Святого Духа, говорящего с нами голосом совести. Дух этот, если видит решимость в сердце к познанию Его, открывает Себя человеку в Божественном даре нетленной жизни, не имеющей в себе никакого страха.

Всю первую неделю я жил на озере совершенно один, привыкая отражать натиск ночной паники. Постепенно в душу стало проникать успокоение. Чем больше успокаивалась душа, тем больше открывалась ей совершенная красота окружающего мира. Днем я взбирался на огромный камень на озерном берегу, резко уходящем в глубину. С высоты мне было отчетливо видно, как отвесные лучи полуденного солнца сияющими стрелами погружаются глубоко в воду, не достигая дна. Вода оказалась не слишком холодной, а на вкус — сладкой и мягкой. Когда к полудню стало достаточно жарко, я рискнул прыгнуть в озеро вниз головой с этой каменной глыбы. Глубина не обожгла холодом, а подарила ощущение прохлады и свежести. Когда под водой я открыл глаза, вокруг меня танцевали солнечные лучи, освещая безконечную таинственность подводного мира, не имеющего никаких очертаний. Вынырнув, я попытался доплыть до противоположного берега, но он оказался слишком далеким. Сомневаясь, что у меня хватит сил вернуться, я поплыл обратно.

Присмотревшись внимательно к скалам, обрамляющим озеро, я заметил под ними какое-то плавающее сооружение, издали похожее на плот. Подплыв поближе, я чуть было не захлебнулся от восторга: удивлению моему и радости не было предела. Это был действительно плот из старых шпал, неведомо как попавших на озеро и скрепленных расшатавшимися железными скобами. Отбуксировав его к берегу, я попрочнее вбил камнем все скобы, затем из длинной ветки перочинным ножом выстругал довольно сносное весло и с ликованием отправился в первое путешествие по озеру. Большая часть озерного берега представляла собой скальные обрывы, лишь в одном месте на противоположном берегу я обнаружил место, где можно было причалить и выйти на уже знакомую мне перевальную тропу, которая была видна из палатки. Заодно в этом плавании удалось открыть удивительное свойство малой Рицы. В нее не впадала ни одна речушка, но вода в озере, сгоняя упавшие листья в дальний правый угол, медленно двигалась по кругу, и по спирали неторопливо закручивалась в воронку, уходя в скальные породы.

До конца недели я оставался в одиночестве. Молитва день ото дня укреплялась, ночной страх совершенно исчез. Но следующее открытие стало причиной новых опасений и большой тревоги. С гигантского обрыва, когда-то образовавшегося из-за грандиозного обвала и ставшего плотиной для образования большой Рицы, по ночам с сильным грохотом сыпались камни, вызывая в воображении засыпанные обломками дома и погребенных под обвалом людей. Исследовав обрыв, я с облегчением увидел, что камни скатываются в глубокое ущелье, отделенное от малой Рицы скальным гребнем, так что камнепады для моей палатки не представляли никакой опасности, и я успокоился.

Подошла суббота. К вечеру с перевала донеслись голоса и смех. Это спускалась группа туристов, человек двадцать, идущих по маршруту, пролегающему через озеро. С криками и шутками они поставили палатки, разожгли костер и занялись приготовлением ужина. Вначале туристы не заметили мою палатку, но те, кто отправились собирать валежник для очага, стали поглядывать на нее издали, влекомые любопытством. Вечером, освещая путь фонариками, ко мне приблизилась делегация с приглашением разделить с ними ужин у костра. От застолья я отказался, но пообещал прийти к костру попозже. Вскоре, не дождавшись моего прихода, заинтересовавшиеся туристы опять пришли звать меня не вечернюю беседу. Как ни отказывался я под разными предлогами от шумной компании, с бряцавшей у костра гитарой, пришлось присоединиться к ожидающим меня туристам, которые оказались студентами мединститута.

За чаем начались вопросы: кто я, и почему живу в лесу один. Так как я принял решение всегда говорить по совести, то пришлось сказать, что живу в лесу один ради того, чтобы испытать самого себя. Возникло недоуменное молчание, и кто-то проговорил: «Да он, кажется, современный отшельник!» Как только прозвучало это определение моего статуса, возникшее напряжение сразу разрядилось и настороженность всей компании исчезла. Посыпались шутки, зазвучал смех. Сославшись на свой распорядок и извинившись, я ушел в свою палатку, где с трудом завершил свои молитвы, постоянно отвлекаясь на шум и песни.

Утром туристы принесли мне продукты, которые им уже были не нужны, так как их маршрут заканчивался на Рице. Они оставили возле палатки вермишель, картофель, хлеб, консервы, варенье и затем столпились у входа.

— А можно задать вопрос? — из толпы собравшихся выскочила бойкая девушка.

— Можно.

— Скажите, а как вы пришли к прозрению?

Пришлось ответить, как подсказывала совесть:

— Постепенно пришел к выводу, что жизнь в уединении — это именно то, что мне нужно.

— Понятно… — протянул чей-то голос, хотя в нем не было уверенности. — До свиданья, отшельник! — попрощались студенты хором.

С этого времени каждая группа туристов, раз в неделю, приносила мне продукты и задавала те же самые вопросы. Как-то один из туристов проговорился, что инструкторы на турбазе предупреждают все группы этого маршрута, чтобы они не обижали «отшельника».

Живя у горного озера и делая наброски горных пейзажей в альбом, у меня снова возникло желание писать стихи, но почти все они были надуманны и неудачны. Помню только часть одного стихотворения:

…А в это время в роще месяц юный

Тайком серебряную дудочку ковал

И только он в нее тихонько дунул,

Как тут же елочку и лес околдовал…

Так как слава об «отшельнике» уже распространилась и среди местных жителей, на озеро начали наведываться любопытные экскурсанты с большой Рицы. Иногда они останавливали меня, встречая на тропе: «Скажите, где здесь живет отшельник?» На эти вопросы я пожимал плечами: «Не знаю никакого отшельника…» Чтобы прекратить слухи, я начал объяснять приходящим туристам и экскурсантам, что учусь на художника, а здесь делаю наброски красивых горных пейзажей, и даже показывал свои рисунки особо любопытным инструкторам. Но это не рассеяло их убеждение в том, что я верующий и поселился на озере как отшельник.

Видя, что все мои попытки изменить сложившееся мнение полностью провалились, я стал подолгу уходить в лес, как только слышал голоса людей. Это доставило мне уйму неприятностей. Комаров в сырых и тенистых местах оказалось неимоверно много, и молиться среди их непрекращающихся атак и укусов у меня пока еще не хватало сил, а лазание весь день по скалам и обрывам вызывало сильную усталость. Поэтому вечером сон одолевал меня, и я часто засыпал, даже не раздеваясь. Но все же мне удалось отыскать по обрывам среди сосен небольшие полянки, где меня обдувал легкий ветерок и я не испытывал мучений от комаров. Прижавшись спиной к гудящему под ветром стволу огромной пихты, уходящей в небо, я отдавался молитве, охваченный острым и щемящим чувством счастья, благодаря Бога за то, что живу в таких прекрасных горах и могу свободно молиться. Пока еще мое внимание оставалось очень рассеянным и часто я, увлекшись полетом бабочки или ползущим у ног жуком-древоточцем с длинными усами, забывал обо всем на свете и терял молитву.

Правда Божия всюду одна и та же, но условия для ее обнаружения отличаются друг от друга. Только ложь всюду разная, поэтому обстоятельства для ее существования не имеют особых различий. Где бы мы ни оказались, всюду возможно возлюбить Бога всем сердцем и всей душой и ближнего, как самого себя, а ложь везде приспосабливается к обстоятельствам и поэтому постоянно меняет свое обличив. Истина во всех условиях всегда цельна и неделима, но все же постичь ее в полноте возможно только в уединении.

Впадший во зло грешит постоянно, но вынужден иногда против воли совершать и добрые поступки, как утопающий иногда выныривает из воды, чтобы глотнуть немного воздуха. Перешедший на сторону добра стремится постоянно жить в нем, вынужденный против воли иной раз совершать греховные поступки, влекомый сохранившимися с юности дурными привычками, как идущий по тропе время от времени сбивается с нее. И в жизни часто бывает, что первых люди хвалят, видя их редкие добрые дела, а вторых осуждают, замечая в их поведении ошибки. Но перед Тобою, Боже, открыты сердца наши, и Ты видишь все наши деяния, вольные и невольные! Ты не замедлил испытать меня, чтобы увидеть, утвердился ли я в добре, и нашел для этого подходящую причину.

В один из летних дней, когда я сидел в палатке и упорно пытался удержать внимание на словах молитвы, мне послышалось, как будто кто-то осторожно ходит рядом. Убегать в лес уже было поздно, а отвлекаться на чьи-то приглушенные голоса не хотелось. Я остался сидеть внутри, решив — будь что будет. Через мгновение в палатку просунулись две взъерошенные головы с угрюмыми лицами. Это были два абхазских парня, вороватого облика, с ружьями, похожие на охотников и на бандитов сразу. Они молча, не здороваясь, смотрели на меня. Я молчал тоже. Затем они отошли в сторону для совета:

— Ну, что? Ограбим или побьем? — негромко, с акцентом, спросил один из них своего товарища.

— Э, брось, пусть сидит! — решительно ответил его напарник. Они перешли на абхазский язык, словно спорили друг с другом, затем послышались удаляющиеся шаги и все стихло. Страха перед этими людьми и неприязни к ним у меня не было, а в сердце жила уверенность, что ничего плохого не произойдет, потому что оно уже твердо верило в Твою, Боже, защиту и помощь!

Еще у меня осталось в памяти первое в жизни восхождение на ближайшую вершину, высотой около двух тысяч метров. Ее отвесный, срезанный обвалом склон закрывал полнеба над палаткой, откуда сходили, вместе с грохочущим эхом, каменные лавины, так пугавшие меня вначале. К туристской тропе, пролегавшей на противоположном склоне, я подплыл на плоту, а затем поднялся на перевал, обдуваемый сильным ветром. Отсюда начался пологий подъем на плоскую вершину по необозримым лугам из голубых колокольчиков. Вершина горы походила на огромный стол в небесах, покрытый зеленой тканью и украшенный цветами всех оттенков. Безбрежные луга наполнял ускользающий шелест ветра. Глубоко внизу синела изогнутая подкова большой Рицы. Дальше на севере серебрился снежниками Кавказский хребет. Слева громоздились дымящиеся тучами ледники Агепсты. Густой и пьянящий воздух тек через вершину. Над головой с огромной скоростью, со свистом пронзая проплывающие облака, стремительно носились стрижи.

Стоя на краю обрыва, пьянея от счастья жизни, я понял тогда, Боже, что поистине начал жить! Начал жить с Тобой, Господи, всем обновленным сердцем, хотя еще не в Тебе, но все же рядом с Твоей добротой, щедрый и человеколюбивый мой Бог! Эта встреча с милосердием Твоим, Христе мой, произошла там, на горном озере, и Ты взялся учить меня по-новому видеть людей и быть готовым к иным удивительным встречам и открытиям.

Душа, созерцая Божественный свет, становится светом, а созерцая адскую тьму, становится тьмой. Поэтому да убережет она душевное зрение свое, ибо лишь оберегая глаза свои, может приблизиться к Источнику всякого света, не имеющего никакой тьмы. Господи, да войду я в чистый и совершенный град Твой, который Ты поместил в сокровенной глубине человеческого сердца, где свободно и непоколебимо сияет чистым светом Твоя премудрость — неисповедимая любовь! Кроме этой любви, изливающейся в сокровенности сердца, не найти иной любви в целом мире, испорченном нашими грехами, в котором безчисленные привязанности тусклым отраженным мерцанием обманывают и сбивают с толку души людей.

ВСТРЕЧИ

Когда мы понимаем, кто мы есть в наших заблуждениях, горе нам, если Ты, Господи, только справедлив, но Ты милосердный и человеколюбивый, и поэтому сердце живет доверчивой надеждой на Твое милосердие и человеколюбие. Самостоятельна и самодостаточна только истинная любовь во Христе, ибо привязанности никогда не имеют самостоятельного существования. И только тот, кто постиг святую любовь Твою, Боже, способен взирать на светлейший Лик Твой, никогда не насыщаясь этим видением. Нет в чистой любви ни изменения, ни перемены, ибо она живит душу неугасимым и неиссякаемым теплом своей благодати. Привязанности же опутывают душу мраком и холодом, погружая ее в тоску и разочарование.

Цель развития всего сущего в Господе — чистая любовь, которая есть полнота блаженств Царства Небесного, и надежда не оставляет без благого плода тех, кто устремляется в самоотверженности и искренности в неведомые просторы Божественной любви. Те, кто стяжал любовь Твою, Боже, не могут не любить друг друга, поскольку сама эта любовь есть объединение всего во всем, если сердца человеческие жаждут именно ее, не желая ничего в суетном пустом мире. И Ты премудро соединяешь их по мере готовности этих жаждущих сердец устремиться в неизведанное.

Перестав упорствовать в достижении эгоистических целей, ошибочно предполагая обрести в них счастье, которое есть не что иное, как умиротворение души, мы находим его там, где не ожидаем: в смиренном подчинении самих себя Божественной воле. Прекрасные дни мелькали за днями, складываясь в месяцы, и мне казалось, что я давно уже живу на малой Рице, и эта жизнь стала неотъемлемой частью моей души. Позднее, на турбазе, мне рассказали краеведы, что неподалеку от озера в начале двадцатого века стоял небольшой монастырь. В лесу сохранились даже фрагменты их монастырской дороги, остатки которой мне удалось отыскать во время прогулок по окрестностям.

Тихий теплый август незаметно приблизился к завершению. У перевала по верхушкам буков и грабов запестрели первые охристые пряди осени. По ночам стало холоднее, начались продолжительные дожди. По озеру стлался туман. Палатка стала отсыревать и провисать. Я постоянно подтягивал крепления и придавливал их к земле тяжелыми камнями, пока чрезмерно натянутая ткань не разорвалась в потолке над входом, где образовалась большая дыра, в которую заливал дождь. Меня сильно огорчало, что я испортил выданную напрокат хорошую палатку, и было досадно, что от попадавшего в дыру дождя стал намокать и отсыревать мой ватный спальник.

Рядом с палаткой мне пришлось по вечерам разжигать костер и греться у огня. Низко стелющийся по земле дым уже не улетал в сторону, а обволакивал меня удушливым едким облаком. От постоянной промозглой сырости и долгого сидения в промокшем спальнике, однажды меня пронзила резкая боль в пояснице, и она была такой сильной, что я не мог даже пошевельнуться. Боль не отпускала меня около получаса, так что я уже начал отчаиваться. Она причиняла мне продолжительные мучения, словно испытывая мое терпение, и затем постепенно прошла. Но такие приступы стали повторяться все чаще и чаще. Чтобы от пропитанной дождями земли не тянуло сыростью, я натолкал под днище палатки побольше хвойных лап. Все же постоянная сырость и приступы боли стали меня сильно донимать, приводя в полное отчаяние.

В один из таких дождливых дней к моему пристанищу добрались насквозь промокшие парень и девушка, по виду молодожены.

Извинившись, они попросили разрешения поставить свою палатку неподалеку от моей, объясняя свою просьбу тем, что им страшно ночевать одним в глухом лесу. Мы вместе поставили палатку и развели костер. Во время беседы выяснилось, что эти простые и скромные супруги — преподаватели Одесской консерватории. Муж был пианистом и участвовал в различных музыкальных конкурсах. От знакомых они узнали об отшельнике на озере и решили прожить две недели рядом с этим любителем уединения.

Мы быстро подружились и теперь вечерами вместе грелись у костра за горячим чаем, обсуждая различные волновавшие нас вопросы. Между нами возникло полное взаимопонимание. Супруги тонко чувствовали красоту природы и иногда с удовольствием присоединялись к моим пешим прогулкам по окрестностям озера. В один из вечеров, сидя у костра, мы разговорились:

— А вам, как верующему, какая больше музыка нравится? — спросил пианист.

— Классика, конечно! — я назвал своих любимых композиторов.

— А из русской классики кто вам ближе?

— Чайковский, безусловно. Еще, может быть, Бородин. Слушал концерты Рахманинова в филармонии, но, правда, иногда скучал…

— А Скрябин вам знаком?

— Только по фамилии. В отделах музыкальных магазинов мне не приходилось видеть пластинок с записями его музыки…

— Ну, это не удивительно! Там трудно что-либо подыскать стоящее… А я очень люблю Скрябина. Ему посвящали свои стихи Бальмонт и Пастернак. Я тоже написал стихотворение о музыке Скрябина. Оно не столь удачно, тем не менее, чтобы меньше говорить, хотите, я прочитаю его?

Из этого взволнованного чтения мне запомнилось несколько строк:

Я погружаюсь. Средь клавишей нервной ряби,

Чувствую — это Скрябин.

В нервном рокоте фортепьянного океана

Я постигаю — это нирвана…

Мы помолчали, слушая, как потрескивают в костре смолистые сосновые ветки.

— Мне понравилось ваше стихотворение, хотя в нирване я не знаток! — проговорил я, нарушив молчание.

— Тогда постарайтесь по возможности познакомиться с его музыкой…

Супруга пианиста, смущаясь, сказала:

— Мы еще не пришли к пониманию Христа, но чувствуем, что Он где-то совсем рядом… Пока музыка для нас — нечто сродни религии.

Прожив рядом со мной две недели, они начали собираться в обратный путь, потому что их отпуск подходил к концу. Эти приветливые и милые люди очень обрадовались, узнав, что я собираюсь навестить в Одессе своего друга и уговорили меня обязательно пожить у них на даче у моря, которая располагалась неподалеку от монастыря. Эта новость вызвала в душе радость — все складывалось как нельзя лучше. Мы обменялись адресами, я проводил их по тропе до автобуса на большой Рице. Тепло распрощавшись, они расстались со мной, взаимно утешенные нашей встречей и совместной жизнью на прекрасном и ставшем таким уютным для нас горном озере.

Подошло время и моих сборов. С грустью я прощался с полюбившимся мне уголком Кавказа, не зная, придется ли еще когда-нибудь побывать здесь. Но Бог уже тогда располагал вернуть меня в Абхазию и много раз впоследствии мне пришлось проезжать мимо этих удивительных мест, но жить там уже не довелось. Приехав на турбазу, я со стыдом попросил прощения за испорченную дорогую палатку, ублажив подарками добрую заведующую турбазы, сдал на склад рюкзак и спальник, испросив разрешения временно остановиться в филиале турбазы в Гаграх, где я намеревался разузнать о своем дальнейшем маршруте. В этом чудесном городке Черноморского побережья Абхазии, приютившем меня, я сразу постарался выяснить, где находится церковь, чтобы с нее начать поиски Библии.

Ночью мне приснился необыкновенно яркий сон, который настолько врезался в мою душу, что утром я сразу записал его в виде стихотворения. Мне приснилось, что я нахожусь в храме и ко мне подходит удивительной, строгой красоты женщина с очень добрым лицом, на котором сияли, или, вернее, мерцали и лучились тихим светом кроткой неземной любви прекрасные глаза. Сердце точно знало, что это Божия Матерь, я с огромным волнением и благоговением услышал Ее ласковый нежный голос: «Слушай монахиню…» Я проснулся со слезами на лице, исполненный с головы до ног светлой радости, всей душой ощущая уверенность в том, что сегодня встречусь с чем-то очень хорошим и очень важным в моей жизни. Сразу же, боясь забыть это переживание, я записал его в стихах:

* * *

На рассвете родилось мерцание

Строгих глаз — два светлых откровения,

Возвещая скорое свидание

Для души, возжаждавшей спасения.

Торопился я по сонным улицам

И молился полудетским лепетом.

И душа, измученная узница,

Пробуждалась, исполняясь трепетом.

С вами в здания входил я узкие,

Был я нем и неуклюж, как чудище.

Возвещенное скрепилось узами,

Замкнут круг, но прошлым или будущим?

Не без труда отыскал я маленький храм, спрятавшийся среди вечно зеленых цветущих магнолий, и вошел внутрь. Служба уже заканчивалась и мне удалось протиснуться к священнику через толпу обступивших его прихожанок. Благословив меня, он сказал, что Библии на продажу у него нет, но недавно к нему приезжал его друг, священник из Батуми, вот у него есть лишняя Библия и владелец, возможно, уступит мне свою редкую книгу. Услышав это, я возрадовался всей душой, так как в те времена книги по христианству достать было невозможно, а если они появлялись на черном рынке, то стоили огромных денег.

В раздумье я вышел на церковный двор и заметил в углу, под высоким кипарисом, кольцо верующих женщин, тесно кого-то обступивших. Подойдя поближе, я увидел, что женщины окружили престарелую, сухонькую, с добрым лицом монахиню, с любовью отвечающую на их многочисленные вопросы. Она подняла глаза и мир поплыл передо мною. Они излучали что-то такое родное, что я начал плакать, стыдясь своих слез и вытирая их руками. Монахиня взяла меня за руку, перекрестила и четко, строго сказала:

— Слушай внимательно: на дурное не ходи, делай доброе. А лучше иди в монахи, — и спасешься…

Я молча кивнул головой. Но обступившие нас женщины запротестовали:

— Молодой человек, ты лучше сделай так: и на земле поживи, детей заведи, и Богу угоди!

— Не слушай их, сынок! — строго и непреклонно повторила наставница. — Ищи прежде всего Царство Небесное и иди в монахи, не ищи мирского… Иди к Богу налегке.

— Так это же нужно от всей жизни отречься? — ее пожелание поставило меня в тупик.

— Да какая это жизнь? Вся жизнь — это пока детство длится, а потом — мертвые хоронят своих мертвецов… Ты молиться умеешь?

— Немного умею… — смущенно ответил я.

— Вот тебе четки, читай «Господи Иисусе Христе, помилуй мя!»

И она, благословив, вручила мне стертые от долгого употребления четки, которые я с благоговением сжал в руке. Помню, еще эта благодатная молитвенница рассказала мне, что по происхождению она гречанка, долго жила в Киево-Печерской Лавре, а сейчас паломничает по святыням Абхазии.

— Да пребудет с тобой милость Божия, дорогой мой! — попрощалась она со мной и снова перекрестила меня.

Здесь женщины заговорили все разом, и я выбрался из толпы. Весь день я провел под впечатлением этой удивительной встречи и к вечеру всей душой влюбился в эту старенькую монахиню. Хотелось видеть ее доброе лицо, слышать ее ласковый голос и смотреть в ее лучистые молодые глаза. Я кинулся на базар, накупил яблок, слив, абрикосов, кажется, даже арбуз, чтобы утром отблагодарить ее за необыкновенную встречу. Едва дождавшись утра, я приехал в церковь, но службы в этот день не было, а сторож, подозрительно глядя на меня и на мои подарки, сказал, что монахиня уехала в горы. Оставив все покупки оторопевшему сторожу, я с грустью побрел на вокзал, чтобы там разузнать, как добраться до Батуми. Мне посоветовали лететь вертолетом из Адлерского аэропорта — полет займет немного времени и можно вдоволь полюбоваться всем побережьем. Это было решено. Я вернулся в свою комнату на турбазе, упал на кровать и горько разрыдался, глубоко сожалея о том, что больше вряд ли увижусь с полюбившейся мне старушкой-монахиней.

В Адлерском аэропорту мне удалось взять билет на вертолет, раз в день вылетавший в 14.00 на Батуми. И вот подо мной поплыли густые леса и села, привольно раскинувшиеся по изумрудно-зеленым холмам. Время от времени за окном вспыхивали и гасли осколками солнца безчисленные реки, текущие к морю с заснеженных вершин. Внезапно фантастически прекрасное строение проплыло за окном вертолета. На склоне лесистой горы возвышалось грандиозное здание золотисто-охристого цвета, возносящего к небу голубые главы, увенчанные крестами. Я не верил своим глазам. Мне довелось увидеть первый в своей жизни монастырь, — до чего же он был красив и величествен!

— Что это за здание? — через шум двигателей прокричал я бортпроводнице.

— Это Ново-Афонский монастырь!

Неземное видение глубоко запечатлелось в душе и я наказал себе непременно в нем побывать. Батуми встретил меня парной духотой и густой синевой морской дымки. Наступал мягкий южный вечер. С небольшой сумкой на плече я отправился искать ночлег. Увидев в одном уютном дворике симпатичных старика со старушкой, сидевших на открытой веранде маленького домика, я обратился к ним с вопросом, не пустят ли они меня переночевать?

— А ты один?

— Один.

— А где же твои вещи?

— Я путешествую.

Этот ответ почему-то удовлетворил хозяев и за рубль они предложили мне маленькую комнату и койку. Утром, расспросив у старичков дорогу, я поспешил в храм. Отстояв службу, стал дожидаться батюшку, представительного грузина, ушедшего переоблачаться в алтарь. Меня окружили женщины:

— Что ищите, молодой человек?

— Хочу купить Библию. Меня благословил сюда приехать священник в Гаграх.

— А вы семинарист?

— Нет.

— Тогда вам лучше сказать, что вы семинарист, потому что наш батюшка любит семинаристов!

Я пожал плечами, не зная, что ответить. Наконец, батюшка вышел из алтаря и, после того как он благословил меня, женщины наперебой начали объяснять ему, что я семинарист, хочу купить Библию и что у меня такое благословение от гагрского батюшки.

— А вы в какой семинарии учитесь? — спросил священник.

— Я еще не учусь, но хочу поступить в семинарию!

— А читать на церковно-славянском умеешь?

— Умею, — ответил я, потому что на первом курсе в университете у нас преподавался старославянский язык.

Батюшка вынес мне Библию, старого, еще елизаветинского издания и, раскрыв, протянул мне:

— Читай!

Я бойко прочитал небольшой отрывок.

— Хорошо, — удовлетворенно сказал священник.

Он назвал какую-то очень умеренную цену, и я вышел с Библией в руках, счастливый и блаженный от радости.

Мои старички жили рядом с морским вокзалом. Оставив в комнате Библию, я поспешил к вокзальным кассам, где стояла огромная очередь за билетами на рейс Батуми-Одесса. Несколько часов пришлось выстоять в очереди, досадуя на тех, кто то и дело с важным видом подходил к кассе. По-видимому, это без очереди брали билеты местные богачи. Наконец я оказался у маленького окошка кассы и, просунув в нее голову, попросил билет в каюту на верхней палубе. Но выяснилось, что остались билеты только на нижнюю палубу.

— Это что, в трюм? — упавшим голосом спросил я.

— В трум, в трум… Слушай, берешь билет или не берешь? — послышалось из окошка.

Раздумывать было нечего. С билетом пассажира в трюм корабля я выбрался из толпы и вернулся к милым старичкам, чтобы отдохнуть, забрать Библию и свою дорожную сумку. К вечеру огромный белый теплоход уже возвышался над морским вокзалом, который казался маленькой лодкой рядом с белоснежной громадой корабля с названием «Нахимов» (спустя несколько лет он затонул под Новороссийском).

Меня действительно поместили в трюм, в глухую тесную каюту без окон, где стояли три двухъярусные койки. Среди пассажиров в каюте находились и женщины. Удрученный тем, что в таком помещении у меня совершенно не будет возможности молиться, я решил все дневное время проводить наверху, на открытой палубе. На носу теплохода находилась большая бухта толстого корабельного каната, где я облюбовал себе уединенное место. Там я сидел, укрывшись от людей и пробуя молиться по четкам все время нашего плавания, кроме холодных ночей, вынуждавших меня спускаться в трюм, в душную и тесную каюту. Одна из женщин, когда мы случайно остались одни, неожиданно обратилась ко мне:

— Скажите, молодой человек, вы что, верующий?

— А разве это видно? — недоуменно спросил я.

— Да уж, видно… — усмехнулась она.

По пути наш теплоход заходил в большие порты: Сухуми, Сочи, Новороссийск и Ялту, поэтому плавание продолжалось, кажется, почти неделю. Днем в Одессе я поспешил на поиски моего друга-поэта по его старому адресу, который привел меня в один из больших одесских микрорайонов. На мои звонки из квартиры никто не выходил, и мне пришлось довольно долго ожидать у подъезда ее хозяев. К вечеру мимо меня прошла пожилая женщина, похожая на учительницу, и внимательно на меня посмотрела. Услышав, как на втором этаже хлопнула та дверь, в которую я звонил, я решил подняться. Мне открыла дверь та самая женщина, черты лица ее напоминали лицо моего друга. Разузнав в чем дело, она пригласила меня подождать сына в его комнате, сплошь уставленной полками с книгами и пластинками с классической музыкой. Пока она поила меня чаем и расспрашивала о нашей армейской дружбе, пришел и мой поэт, кажется, немного навеселе. Для него было полной неожиданностью, что я помнил его и сумел разыскать. Чрезвычайно обрадовавшись, он предложил мне остаться у них и никуда не хотел отпускать, призвав на помощь свою маму. Поблагодарив их за гостеприимство и сославшись на то, что времени на Одессу у меня мало, я остался у радушных хозяев, признательный за такое великодушие с их стороны, намереваясь долго не задерживаться.

Стихи мой друг читал также самозабвенно, как и раньше, но, как и тогда, я опять не понимал сути его стихотворений. Стихи писала и его мама, учительница литературы. Они не печатали своих стихотворений, а писали для себя и своих знакомых. Мой друг, как и я, учился на филологическом факультете, но в Одесском университете. Я показал моим друзьям свои стихи, написанные в горах, кроме стихотворения о монахине. Большинство из них поэт раскритиковал, не находя в них поэзии, а «серебряную дудочку» он прочитал вместе со своей мамой, восторгаясь мелодичностью стиха. Я рассказал о покупке Библии, что очень удивило их, а еще больше поразило то, что ради одной книги мне пришлось поехать в Батуми. Поэт пообещал повести меня утром на книжный рынок: «Там тоже попадается разная религиозная литература…»

Утром мы немного потолкались на подпольном книжном рынке, где нам предлагали даже Библию, но цена на нее оказалась для меня недоступной. Пользуясь моей неосведомленностью, мне всучили какие-то невразумительные перепечатки «о Боге», как сказал верткий продавец, ощупывая нас глазами.

— Если о Боге, то я возьму… — согласился я.

Мы приехали с покупками домой и все вместе начали просматривать купленные книги, которые оказались обыкновенной оккультной макулатурой.

— Зря деньги потратили! — сокрушался поэт, а его мама заметила:

— Странный у вас вкус, молодой человек, какой-то мистический…

Купленные нами книги действительно пришлось выбросить. На следующий день друг повел меня знакомить со своей девушкой, студенткой медицинского института. На нашу встречу пришли и другие медики из лаборатории, разрабатывающей новые средства против опухолей. Им всем мой друг читал свои стихи и они очень понравились собравшимся студентам. С большим сожалением я заметил, что самому поэту местное вино, поставленное на стол для угощения, теперь нравилось больше стихов. К вечеру он уговорил меня посетить Одесский театр оперы и балета, где, заявив изумленной кассирше, что мы моряки, вернувшиеся из дальнего рейса, сумел обеспечить нас двумя контрамарками на оперу «Аида», в которой пел какой-то известный болгарский тенор. Опера и музыка Верди мне очень понравились, а солисты поразили своей необъятной толщиной и несоответствием с обликом героев пьесы, которых они представляли.

Оставшиеся дела требовали попрощаться с гостеприимными друзьями-поэтами. Мне еще нужно было разыскать музыкантов, с которыми пришлось коротать бок о бок две недели на малой Рице. В Одессе, судя по их объяснениям, они жили неподалеку от монастыря, где находилась семинария. Она-то и была конечной и главной целью моего приезда в этот приморский город. Тепло попрощавшись с давним товарищем и его мамой, я уехал на поиски моих знакомых. Эти славные люди приняли меня на своей даче гостеприимно и ласково. Разузнав дорогу, я поспешил от них в Одесский монастырь и там, поплутав немного, мне удалось найти семинарию. По поводу поступления меня направили к ректору, который любезно выделил мне несколько минут, рассказав вкратце о правилах приема, под конец благословив для знакомства присмотреться к семинарии и к монастырю. Но вид розовощеких упитанных парней в монашеских рясах сильно обезкуражил меня, сердце мое упало. Пока еще я никак не мог представить себя среди них: «Нужно самому получше разобраться в Православии!» — сделал я вывод. Именно там, во время осмотра святой обители, мне пришла в голову идея перевестись этой же осенью на дневное отделение филфака, чтобы иметь больше времени для молитвы и чтения духовных книг, а после окончания университета обязательно поступить в семинарию.

Пианист с женой ожидали моего возвращения.

— Помните, мы говорили о Скрябине? Послушаем пластинку?

— А что это?

— «Божественная поэма».

— С удовольствием!

С первыми звуками этого произведения я понял, что, не услышав этой музыки, что-то в моей душе осталось бы невосполненным. Мелодия проникала в самые ее глубины, заставляя трепетать сердце. Заметив, что «Божественная поэма» произвела на меня сильное впечатление, пианист сел за фортепьяно:

- «Прелюдия и ноктюрн для левой руки»! — объявил он.

Тот последний вечер я провел на балконе с четками, долго смотря на опускающееся в море солнце. Даже в самолете прекрасные аккорды еще продолжали звучать в моей душе.

Дома я с порога рассказал встретившим меня радостным родителям о своем посещении семинарии и монастыря и о том, что узнал о правилах поступления на учебу.

— Хотя эта семинария мне как-то не приглянулась, но к окончанию университета, возможно, я узнаю побольше о других семинариях. — сообщил я. — Думаю, что пока нужно перевестись на дневное отделение филфака и жить на стипендию!

Пришлось заодно объявить родителям о своем решении.

— Главное, что живой вернулся, сынок, и то хорошо! Но как это ты один жил в горах, ума не приложу… И это меня пугает больше всего… — задумчиво проговорила мама. — А с учебой — смотри сам, как тебе лучше, хотя всегда мечтала о том, чтобы ты учился в семинарии… — добавила она.

Отец долго молчал, затем произнес:

— Знаешь, мать, если он начнет креститься и молиться, с ним уже ничего не поделаешь…

Милосердный Господь, настигающий нас в наших блужданиях и бегстве в никуда, находящий безчисленные способы обращать сердца наши к Его безграничной любви, продолжал вести меня по безпредельным дорогам жизни, из которых лишь один узкий путь самоотречения и молитвы был заведомо определен для меня Богом еще тогда, когда я ничего не понимал в духовной практике. Именно к ней Он, не торопясь, направлял мое сердце.

Все, что, возникнув, остается простым, — крепнет и приходит к покою. Все, что в своем существовании усложняется, — впадает в хаос и приходит к разрушению. Всякая душа, которая в простоте смиряется пред волей Божией, — обретает совершенный мир и безсмертие. Всякая горделивая душа — обуревается безпокойством и находит гибель в одержимости своим непокоем. Несчастным плач — сладок и утешителен, согрешившим — горек и целителен, гордые не имеют плача, а потому — и утешения. Все, что не есть Бог — нищета и безраздельное нищенство заблудившегося ума. Но если Ты, Боже, утверждаешься в душе, то в великой радости обретает она свое истинное богатство, неистощимое в Твоей Божественной безпредельной неистощимости.

ПОБЕГ В НИКУДА

Куда ни посмотришь без повязки малодушия на глазах, всюду явственно проступают лики неумолимой смерти, скрывающие себя за пестротой и нарядностью мира. Родной город оказывается темницей демонов, отчий дом — местом мучений, друзья — искусителями нравственного падения, доводящего до отчаяния. Все существующее безпрестанно проявляет признаки порчи и разложения, на глазах превращаясь в миф и мечту. Без Бога результатом такого видения становится отчаяние, его плодом — ненависть к собственной жизни и, страшнее всего, — полная неизвестность и неведомость целей и смысла самого бытия, мучающих душу вопросами, поднимающимися из бездны сознания — кто же такой я сам и для чего я существую?

Если бы не Ты, Господи, если бы не Твое милосердие, в какие бы еще муки впала моя душа, всюду натыкаясь на глухой барьер безысходности? Во всех моих мечтаниях Ты неприметно окружал ее Своим безпредельным состраданием и даровал ей, истомленной противоречиями вопросов и недоумений, целительные слезы в облегчение от страданий и в утешение от скорбей, как Твой ответ на ее искренние устремления, чтобы душа слезами и плачем начала искать Тебя и стремиться к Тебе.

После свежего глотка незабываемого воздуха свободы невозможно вернуться к прежнему унылому существованию, не начав убивать в себе то новое, что изменило твою жизнь. Сразу после Кавказа мне пришлось с головой погрузиться в учебу. Удивительно быстро меня перевели на дневное отделение филфака, взяв обещание в течение полугода доедать учебную программу по тем предметам, которые не преподавались на вечернем отделении. Теперь я начал получать стипендию и ее вполне хватало и на книги, и на классическую музыку. Заодно я продолжал учиться на заочном оформительском отделении художественных курсов в Москве, откуда мне присылали учебники и задания. Несмотря на то, что во мне не обнаружилось творческой жилки художника, чтобы найти себя в живописи, тем не менее пока еще я продолжал считать, что работа художника-оформителя сможет в будущем дать мне независимость и возможность свободного существования при полном контроле и слежке в тот период советской власти.

В это время во мне пробудилось желание приобрести для молитвенной комнаты хорошие иконы, которые изредка появлялись на книжном рынке. Собирание старинных икон становилось тогда модным увлечением. Мне удалось познакомиться с коллекционерами, через которых я постепенно приобрел несколько икон довольно слабого письма. Но и этим иконам я был очень рад и с трепетом молился пред ними дома. К сожалению, родителям такой быстрый переход к жизни верующего человека не пришелся по душе:

— Вот, мать, скажу тебе, — как-то заявил при мне отец, обращаясь к ней. — Если он еще начнет кланяться на иконы, то пиши пропало…

— Не знаю, как этому помешать, а остановить сына нужно! — решительно ответила она. — Слишком он за свои молитвы взялся, это не к добру!

Я сильно огорчился, услышав, что мама поддержала отца и еще более замкнулся, когда она разными путями принялась убеждать меня не уходить полностью в религию, а сначала закончить «школу», как она всегда называла университет, сколько я ее ни поправлял.

— Сынок, когда я умру, делай что хочешь, а пока не нужно так усердствовать в религии… — этой фразой всегда заканчивались ее уговоры.

— Мама, неужели мне теперь нужно сидеть сложа руки и ожидать, когда ты умрешь? Я даже в мыслях такого не могу допустить! А моя вера никому не мешает…

Мама лишь вздыхала и часто мне было слышно, как она плакала в своей комнате, не оставляя лелеять в душе надежду на то, что моя блажь скоро пройдет, я угомонюсь, и моя женитьба не за горами.

Так чуть было и не случилось, если бы не вмешательство некоторых обстоятельств, которые внешне выглядели как простая случайность. Под воскресенье, задержавшись допоздна у товарища-студента, с которым меня связывало наше общее увлечение стихами и литературой, я остался у него ночевать в общежитии, причем этот самоотверженный человек постелил себе на полу, а мне оставил свою койку, хотя я уговаривал его этого не делать. Когда утром я вернулся домой, расстроенные родители сообщили, что меня искала девушка, приехавшая с Северного Кавказа, с которой я переписывался какое-то время. Она разыскала наш дом и допоздна беседовала с моими родителями, рассматривая вместе с ними семейный альбом. Матери она не понравилась, и потому, собравшись с духом, мама, в конце концов, решительно сказала огорченной гостье, что я в командировке и вернусь не скоро. Родители проводили ее до трамвая, всю ночь сомневаясь, правильно ли они поступили? Так вопрос о женитьбе и связанные с ней проблемы навсегда ушли из моей жизни, удивительным образом совпав с тем, что для моей души молитвенный путь стал к этому времени главной и окончательной целью. «Видно, не судьба тебе пока еще жениться…» — испытующе глядя на меня покачала головой мама, заметив, что мне до боли жаль ушедшую девушку, которая в тот же вечер уехала поездом домой. Я промолчал, не желая начинать ссоры, но крепко задумался: догадывалась ли моя мама или сердцем чувствовала, что меня ожидает в жизни еще много крутых и рискованных поворотов?

Что-то глубоко потаенное, словно наощупь, пыталось пробудиться в моей душе. Это чувство еще не вполне проявило себя, но превосходило полнотой своей жизни все то, что я в то время чувствовал и понимал. Оно звало меня идти дальше земного счастья обычной семейной жизни, обещая нечто совершенно иное и непредставимое и полностью несопоставимое с семейным уютом и его заботами. Дух искал выхода и жаждал молитвенной свободы, для которой дом, и даже город становились препятствиями. Но так вышло, что мама, сама не зная этого, дала мне возможность окончательно укрепиться в своих духовных ориентирах. Жажда Бога все больше утверждалась в сердце, и то, что произошло теперь, словно подвело окончательный итог всем возможным вариантам уловить душу соблазнами семейной жизни.

Благословенны, Боже мой, души, отнятые Тобой у греха и спасенные от убийственной человеческой привязанности, чтобы жить в безопасной святости Твоей чистой Небесной любви. Связанный по рукам и ногам привязанностью родителей, не имея душевной самостоятельности выбрать пути Твои, Господи, я держался тогда лишь одной верой в Тебя, надеясь, что Ты Сам укажешь мне путь, которым пойду. Пока же я продолжал учиться и откладывал стипендию на будущее лето. Учеба шла своим чередом, открывая новые, не очень приятные стороны. Нам старались привить интерес к науке, к научным исследованиям, закладывали умение сделать правильные выводы и изложить их наукообразным языком. Большинство студентов, мучаясь и потея, старалось преуспеть в этом направлении и не отстать от других. У немногих из них научный поиск был в крови, и поэтому им не доставляло большого труда продолжать линию своих ученых предшественников, ставших профессорами и написавших сотни никому не нужных монографий.

Тот, кто спешит поддакивать ученым обманщикам из трусости или лести и упрямо противится и спорит с кроткой простотой Евангельской Истины, в конце концов, подобно маньякам славы и корысти, теряет свой разум, о чем свидетельствует множество биографий известных ученых и писателей. Но спешащий отвратить душу свою от обмана псевдоученой лжи и приникнуть к чистому источнику Богопознания, постигает в прямом опыте, что есть дух Божий, ясный и безпримесный, и сам становится подобным Ему, находя всецелую свободу в благодати Божественной любви.

Когда я полностью отдался учебе, во мне началась серьезная и опасная своей непредсказуемостью борьба за сохранение веры и душевной независимости. В студенческой среде я избегал тесного общения с однокурсниками, не участвовал в их компаниях и вечеринках, что вызывало недоумение у многих студентов. Иногда, особенно на лекциях по философии или экономике, я не мог удержаться от колких замечаний к некоторым объяснениям преподавателей, настолько философские или экономические выводы казались мне очевидной нелепостью. Рядом с собой все чаще я стал замечать очень одаренного юношу, впоследствии ставшего профессором филологии в Варшавском университете, которого разбирало любопытство, чем я живу и какое у меня личное мировоззрение.

«По-видимому, объективный идеализм?» — допытывался он, а мне приходилось отвечать шутками или вообще уклоняться от ответов. Он уверенно шел проторенной дорогой ученого, и наукообразная терминология была его стихией, от которой меня выворачивало наизнанку. Тем не менее, я был благодарен ему за дружескую поддержку и такт. С признательностью вспоминаю, как бережно он сохранил недополученную мной стипендию за несколько месяцев, отыскал моих родителей и привез им эту сумму.

Соблазны заблуждений, носящих обманчивое название науки, обернулись разочарованием в носителях и творцах сбивающих с толку теорий и домыслов, этих изменивших свое обличив современных колдунах и жрецах псевдорелигии — «научного прогресса», ставших, скорее, ее жертвами, чем создателями. Больше всего испытывалось мое терпение нападками и злобной иронией, звучавшей из уст запутавшихся в жизни циников, которые нутром ощущали нашу полную противоположность в душевном устроении. Когда у таких людей нет очевидных доказательств своей правоты, они прибегают к злобной иронии и ожесточенной язвительности, глумясь над чужим убеждением, невольно проявляя скрытую ненависть. Тот, кто еще не оставил своей гордости и не пришел к смирению, признав свое безсилие в устроении жизни без Бога, что еще может породить, кроме злой иронии и желчи? Господи, вот, я стою пред Тобою, гордый и несмиренный, и навеки отказываюсь от своей пустой гордости ради обретения безчисленных щедрот Твоих, которые Ты изливаешь на преданные Тебе души, вышедшие из среды торящих широкие пути, ведущие в бездны отчаяния!

Лекции по русской и зарубежной литературе призывали нас к бездумному чтению художественных текстов, которые мы не были в состоянии осилить, поэтому иногда приходилось на экзаменах говорить о содержании и сути книги, зная только ее название. И все же я искренно прилагал все свое старание, чтобы перечитывать горы книг, прилежно делая из них выписки, в расчете на то, что все эти цитаты когда-нибудь мне пригодятся. Но все эти многочисленные тетради достались всепожирающему огню, когда я, спустя несколько лет, сжигал их с горькой усмешкой на лице. Вымыслы литературы обернулись пустотой, на которую невозможно было опереться. Все они были далеки от реальной жизни, сообщая душе лишь греховное и порочное понимание событий и человеческих поступков, обусловленное не знающим Бога умом создателей этих «творений», которые обольщали наивные души ложными идеалами неутоленного плотского сладострастия. Не постигающие в своем ничтожестве жалкого и надуманного полного отрицания Бога и смеющиеся над теми, кому Он дороже самой жизни, такие люди превращают в абсурд собственную жизнь и жизнь читающих их произведения доверчивых людей.

В это же самое время, хотя сам едва стоял на ногах своей слабой веры, я поддался соблазну поучать других, пользуясь скудными теоретическими познаниями, которые удалось выудить из книжных трясин, увлекшись мелочным тщеславием. С другой стороны, скрупулезное процеживание антирелигиозной литературы принесло печальное открытие, что все, относящееся к православной религии, было тщательно спрятано и надежно закрыто от любознательных душ. Но именно это и возбуждало любопытство: если от людей прячут определенное религиозное знание, то, возможно, оно и является самым необходимым?

Встретившись с Анатолием, я поведал ему о своем разочаровании отыскать крохи истины в художественной и философской литературе.

— Зачем ты взялся перелопачивать горы книжной макулатуры? — посочувствовал он. — Вообще, если хочешь стать православным, читай Достоевского!

Я перечислил ему то, что прочитал, поделившись своими переживаниями и сказав, что особенно мне понравился роман «Подросток»…

— Ну, этого мало… А «Братья Карамазовы»? А «Идиот»? «Записки из Мертвого дома»?

— Нет, не читал… — смущенно признался я.

— Особенно обрати внимание на роман «Бесы», там все написано о том, что случилось с Россией. Обязательно разыщи в библиотеке эти книги, если тебе их выдадут. Прочитай все, что можешь достать, непременно.

Я отыскал в каталоге университетской библиотеки книги Достоевского, но оказалось, что их выдают только в читальном зале. Несколько дней я упрашивал девушек из окна выдачи литературы позволить мне прочитать выписанные мной книги дома. Наконец, сжалившись и строго наказав не задерживать эти романы дольше указанного срока, библиотекарши нагрузили меня целой стопой увесистых книг. Когда мама увидела меня, она изумилась:

— Кого ты принес домой, сынок?

— Достоевского! — с радостью ответил я. — Еле выпросил, чтобы дали дома почитать…

— О, так ты «Идиота» принес, это мой любимый роман, хотя очень тяжелый для чтения…

Достоевский ошеломил меня: прочитать его романы и остаться прежним было невозможно. После Евангелия эти глубокие книги на долгое время стали для моего сердца живым источником евангельской жизни, произведя переворот в моей душе. В ней словно всколыхнулось и укрепилось все то, что таилось в сокровенных глубинах — стремление к молитве и монашескому пути. Роман «Братья Карамазовы» определил окончательно мое направление — неустанный поиск Бога и ведение целомудренной жизни, чтобы жить пусть и не в монастыре, но монахом. Князь Мышкин надолго стал моим идеалом, хотя для себя я желал другого конца, не столь трагичного. После того, как я вдоволь нарыдался над этими удивительными книгами, в романе «Бесы» мне открылось во всей полноте все то, о чем намеками и недомолвками рассказывал отец и о чем я читал в «Тихом Доне». Серьезное знакомство с творчеством Достоевского подарило новое мироощущение — словно я стал взрослее в понимании жизни и благоговейнее к тем остаткам детскости и чистоты, которые еще сохранились в моей душе.

С сожалением сдав книги, я все же составил себе целую общую тетрадь различных выписок и заметок из прочитанного, решив время от времени перечитывать записи, чтобы не потерять то необратимое изменение в сторону добра, которое произошло во мне как результат признательности и любви к творчеству этого гениального писателя. Однако, несоответствие моего нового мировозрения и продолжающегося однообразного существования в большом городе с унылой перспективой зарабатывания далекой пенсии удручало и угнетало меня, лишая всяких надежд и погружая в уныние.

Отрезвляющим ударом явилось еще одно удручающее открытие. Мне стало понятно, что в университете я попал на неверный путь, и вся моя учеба предстала в новом свете в самом начале педагогической практики. Нашей группе выделили школу недалеко от филологического факультета, в начальных классах которой нам надо было проходить практику преподавания русского языка. То, что мне пришлось увидеть, повергло меня в полное недоумение. Славные милые дети с испуганными лицами выслушивали на каждом уроке потоки учительского раздражения, перемежаемого оскорблениями и угрозами, которые извергали им на головы учителя. Причем некоторые из них имели явно неустойчивую психику. А ведь эта школа была одной из лучших в городе! Как мне было жаль и тех, и других! Невозможно было посещать такие занятия, не испытывая мучительного стыда за усталых учителей с издерганными нервами и собственной жалости к измученным детям, вдобавок к этому примешивалось и презрение к самому себе, не осмелившемуся решительно вмешаться и выступить в защиту детей. Это и многое другое побудило меня прекратить хождения на учебную практику. Но самым главным было другое! В душе родилось твердое убеждение, что профессия учителя — это совершенно не мой путь. Я понимал, что, конечно же, есть талантливые и одаренные учителя, как есть одаренные прирожденные врачи, наделенные интуицией и врачебным чутьем, а не только памятью и эрудицией, но пока в жизни, к сожалению, я их не увидел, как и не встречал чутких настоящих учителей, потому что без Бога, как показал опыт, стать подлинным учителем невозможно. Это подобно нелепому утверждению, что можно быть добрым человеком без Христа.

Вспоминаю с удивлением, как в те годы мой настороженный слух ловил слова или названия, вроде бы сказанные собеседником случайно, но они несли в себе сокровенный смысл, имеющий какую-то скрытую связь с будущими обстоятельствами моей жизни. Во время посещения лекций приходилось по разным поводам общаться с сокурсниками, приехавшими на учебу из разных городов. Одна студентка, рассказывающая подругам о Кавказе, заинтересовала меня тем, что, судя по ее репликам, имела тоже какое-то отношение к моим любимым горам.

— Прости, я слышал, что ты жила на Кавказе? — полюбопытствовал я.

— Моя семья приехала из Тбилиси, мой папа — военный, поэтому мы жили в Грузии очень долго и часто ездили в горы… — с готовностью ответила девушка.

— А тебе самой нравилось там жить?

Она пожала плечами, но мое сердце как-будто тихо качнулось, услышав слово, похожее на пароль — «Тбилиси».

В другой раз в кругу студентов я услышал чей-то разговор о Средней Азии, казавшейся мне невероятно чужой и далекой. Об этом неблизком крае рассказывала студентка, которая попала в нашу группу совсем недавно. Как-то мы вместе просматривали библиотечный каталог, ища справочную литературу по темам своих рефератов. Мне попалась карточка какой-то книги об этносах республик Средней Азии. Я обратил внимание девушки на название книги и, не удержавшись, спросил:

— А ты жила в тех местах?

— Я родом из Самарканда.

— Ого! А там интересно?

— Очень! — с живостью откликнулась собеседница. — Я даже собирала материал по истории этого древнего города и хотела стать историком…

Сердце вновь откликнулось тихим толчком, повторив слово «Самарканд», как будто оно было ключом к какой-то пока еще закрытой дверце в моей душе.

Трудно пробиться к духовному свету истины через мирские авторитеты, навязывающие в довольно агрессивной форме свое лживое понимание жизни и также трудно, или даже еще труднее, обрести святого духовного учителя и врача душ человеческих — духовного отца, постигшего благодатный источник всего сущего. В итоге я окончательно утвердился в своем выводе, что обучение тому, что я считал ложью, неприемлемо для меня, и дальше такую учебу продолжать невозможно. Во мне созрело осознанное решение отправиться на поиски Бога. Для этого я намеревался поступить в какой-нибудь пока еще не закрытый властями монастырь, а если Бог благословит, то в Ново-Афонскую обитель, которую не могло забыть мое сердце, хотя сомнения в моей готовности к монашеской жизни неоднократно посещали меня.

Ревностная молитва и религиозное усердие день ото дня все больше крепли и усиливались, так что мне иногда не приходилось даже прилагать особых усилий, чтобы подолгу пребывать в молитве. Достаточно было только отстраниться от всего окружающего, как ощущение безпредельного покоя переполняло мое сердце. Теперь я стал включать в свои молитвенные занятия и молитву о других людях, в первую очередь о родителях, используя, пока еще очень неумело, четки, подаренные монахиней, затем о тех, кто наставил меня в вере, и еще о тех, кто помог мне, хотя бы раз, в трудные минуты, или сказал, хотя бы однажды, доброе слово. Чувство единства со всем миром начало жить в душе с необыкновенной силой, побуждавшей меня ради молитвы уединяться в парках и садах, где, целуя шершавую кору кленов, я говорил со слезами: «Слава Тебе, Боже мой, слава Тебе! Я очень сильно люблю Тебя и хочу любить еще больше! Учи меня и вразумляй, ибо не ведаю я, грешный, путей своих и, тем более, Твоих путей, но хочу вечно пребывать с Тобой и в Тебе!» Живое присутствие Бога иногда настолько захватывало меня, что я подолгу стоял неподвижно, уединившись от всех людей и боясь, что это ощущение может покинуть меня. Боже, я был полон удивления от действия Твоего во мне и от животворящей и трепетной истинности таких простых слов: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя!»

Кроме молитв, теперь мне стали нравиться и поклоны, которые я включил в свой ежедневный распорядок. Мама, слыша движения в моей комнате, часто подходила к закрытым дверям и спрашивала, что там можно делать так долго. Помимо всего, начальная ревность моя простерлась и на пост — чтобы ослабить плоть, я отказался от всякой мясной пищи, затем и от рыбы, яиц и молока, оставив для питания только хлеб, картофель, овощи и фрукты, иногда позволяя себе кислое молоко. Из-за моего поста в нашей семье начались раздоры, потому что маме стало трудно совмещать столь необычный рацион с их питанием, хотя она сама с юности не ела мясо. Но когда я начал отказываться от мяса и рыбы, это показалось ей чрезмерным, и она стала просить отца, чтобы он вмешался и прекратил мое голодание, но отец, увидев в моей комнате иконы, махнул на меня рукой.

Что особенно трудно было вынести родителям, так это мой ранний ежедневный подъем в четыре часа утра, для чего я ставил будильник, который будил всех в доме.

— Отец, слышишь? — тормошила его мама ранним утром. — Сын опять поднялся в такую темень!

— Ничего, потерпи, мать! Когда устанет, бросит! — отвечал отец недовольным голосом.

Понимая, что своими ранними подъемами и поклонами я доставляю мучения своим родителям, я начал с четырех до семи часов утра уходить в Ботанический сад, где, стоя в лесу, молился и делал поклоны, невзирая на дождь, снег или мороз. Обстановка в нашем доме, в связи с моей религиозностью, накалилась до предела.

Чтобы остудить мой молитвенный пыл, мама в мое отсутствие собрала все иконы и спрятала их у моей сестры, которую она же благословила еще раньше на семейную жизнь родительской старинной иконой, перешедшей к ней от бабушки. Много усилий потребовалось мне, чтобы перенести этот удар без скандала и упреков, когда я молча стоял в своей комнате, со слезами взирая на голые стены. В сердце всплескивала боль: «Зачем мама так поступила?» Затем решительно собрал все свои книги, тетради и Библию, упаковал их в чемодан и, не медля ни секунды, отвез на квартиру к знакомому художнику, обещая забрать свои сокровища при первой же воможности. Мама, зная мой вспыльчивый и резкий характер, ожидала от меня большой бури, но ее тревога сменилась сильным удивлением по поводу моего молчания. Наконец, она сама не вытерпела и сказала при мне: «Отец, а наш сын действительно стал какой-то не такой…»

Подошла ранняя весна, просушившая вытаявшие из-под снега тротуары и развесившая на ветках вербы пушистые сережки. За зиму мне удалось купить выцветшую штормовку, потертые джинсы и плохонькие полукеды, так как обувью магазины тогда нас не баловали. Еще я написал письмо преподавателю заочных курсов живописи в Москве, что прекращаю свою учебу, так как выбрал для себя поэзию. Ответ пришел удивительно быстро. В письме он просил не бросать занятия по рисованию и отметил, что у меня есть неплохие способности, которые нужно развивать. Но для моего решения это уже не имело никакого значения.

В начале апреля, сжигаемый жаждой найти Бога, сблизиться со Христом и посвятить Ему свою жизнь, я вышел утром из дома, чувствуя холодок под ложечкой и особенно — в ногах, потому что еще подмораживало по утрам. Как обычно я попрощался с ничего не подозревавшими родителями, полагавшими, что я отправился на занятия в университет. Теперь я уходил из дома и из этого города, как мне верилось, навсегда, отрекаясь даже от родителей и отвергая всякую мысль о возвращении или крушении моих надежд, чтобы жить с Богом и в Боге. Только одно это желание увлекало меня в долгие странствия — странствия не тела, а души в поисках Бога.

В мечтах я никак не мог выбрать — кем же мне стать: строгим и отрешенным схимником, как на картинах Нестерова, послушником у ног старца, подобно Алеше Карамазову, или же странствующим монахом, отринувшим все земное и избравшим подвиг странничества и проповеди, как Спаситель на полотне Иванова? Все эти образы аскетической жизни привлекали меня, но странничество влекло меня тем, что я мог бы любоваться природой, которую очень любил, и еще тем, что оно давало возможность повсюду молиться, — под любым деревом и кустом. Оставив пока этот вопрос невыясненным, я решил готовить себя к молитвенному подвигу, находя в нем совпадение всех моих идеалов и представлений о духовной жизни. Город юношеских поисков и разочарований уплывал под крылом самолета в небытие. «Хорошо, что есть Тот, Кто победил мир!» — шептал я себе, прощаясь со своей юностью, полный самых воодушевляющих надежд и ожиданий.

Действительная любовь — это неизменная верность сердца, которая спасает ближних. В привязанности не найти верности и она никогда не становится любовью, так как привязанность есть корень всех последующих бед и полной запутанности в жизни. Любовь дарит всю себя и помогает душе расти в духовной свободе, ни в чем не подавляя ее. Привязанность — это чувство собственности и безраздельное владение жизнью ближнего. В этом чувстве уничтожается всякая свобода для духовного роста души. Простите меня, мои любимые, милые сердцу, отец, мой и мать моя, через века вечности я обращаюсь к вам: мир, покой и спасение душам вашим, победившим меня своим непоколебимым терпением и безпредельным смирением родительской любви.

КРУШЕНИЕ НАДЕЖД

Бывшие тьмой, Господи, стали светом, обратившись к Твоему немеркнующему свету! Доколе же, Господи, мне, окруженному со всех сторон незаходящим Твоим светом, оставаться тьмой? Тьма не может просветить тьму, как и человек человека, поэтому молю Тебя, Боже мой, даруй мне постижение истинного света Твоего, просвещающего тьму души человеческой! Когда душа ищет Господа, слезы есть ее хлеб насущный, дивный и чистый, но когда она обретет Владыку сердца своего — хлебом Небесным становится для нее вечное блаженство истины. Решающий шаг, даже ошибочный, необходим нам больше, чем кислород для дыхания, чтобы совершить отчаянный побег из душевной тюрьмы, которую мы устроили сами себе.

Обгоняя мечты, я летел в Сухуми быстрее самолета, который, казалось, стоит на месте. Страх перед неизвестностью, который охватил меня вначале, когда я ехал в аэропорт, давно прошел. В сердце пребывала уверенность, что Бог все устроит, хотя, возможно, не совсем так, как представлялось мне в мечтах. Приехав из Сухуми в Новый Афон, я поднимался по ступеням длинной каменной лестницы, с высокими старыми кипарисами по обеим ее сторонам, и большим запущенным оливковым садом, зеленеющим слева вдоль пологого склона — все это, как я потом узнал, посадили монахи еще в начале двадцатого века. Когда передо мной возникли мощные стены монастыря, сердце мое оробело: «А что, если мне благословят сразу стать затворником в этих толстых стенах, выдержу ли я?» Смущенный таким предположением, я перекрестился на надвратный крест и вошел в ворота монастыря.

Изумлению моему не было границ: никаких монахов я не увидел. По двору, вымощенному светлым камнем, бродили развязные туристы, явно не монашеского облика. Холодея от страшного предчувствия, я вошел в храм и остановился — посреди высокой, пронизанной солнечными лучами церкви с прекрасными росписями Васнецова, стояли группы мужчин и женщин, которым бойкие гиды втолковывали какие-то несуразицы о монашеской жизни и разврате монахов. Я подошел поближе и прислушался:

— Знайте, товарищи, что рядом с монастырем находятся огромные пещеры, где жили монастырские любовницы, которых содержали монахи, а младенцев, рожденных от своих удовольствий, они бросали в глубокие колодцы…

С монастырем все было ясно. На подгибающихся ногах я вышел во двор и присел на скамью. Вот он, конец моей монашеской мечты и монастырской жизни!

Выбрав из гидов менее развязного мужчину, я узнал от него, что неподалеку действительно находятся глубокие и длинные пещеры, куда за немалые деньги водят туристов, но самым интересным для меня оказалось то, что возле речки Пцырцха есть пещера, где подвизался апостол Симон Кананит. Туда я побрел, надеясь в молитвах святому апостолу испросить у него благословения на дальнейший путь. Поднявшись в небольшую пещеру и прислонившись в полутьме к холодной скале, скорбя всем сердцем о своем невезении, я горячо в молитве просил апостола направить путь мой, ибо совершенно не представлял, что делать дальше. Облако печали, теснившее меня со всех сторон, мгновенно рассеялось, словно гонимое сильным ветром, и ощущение того, что святой апостол Симон Кананит стал на всю жизнь моим покровителем, возникло во мне, не требуя никаких доказательств. Я опустился на колени и, прижавшись лбом к холодному полу пещеры, благодарил святого Симона за его неожиданную ко мне милость, пока снизу не донеслись голоса туристов, поднимавшихся по лестнице. Пришел я в этот благодатный грот с чувством полного одиночества, а выходил с ясно осознаваемым ощущением, что сердце мое навсегда приняло и полюбило святого апостола, как своего Небесного наставника и благодатного покровителя.

В Сухуми я сразу отправился в городской собор. В этот момент из служебной двери выходил священник-грузин. Поспешив к нему и приняв благословение, я попросил у него совета, где мне искать на Кавказе действующий монастырь. Вскоре из той же двери вышел пожилой диакон вместе с пономарем, которые принялись внимательно разглядывать меня, пытаясь понять, кто я такой: от них веяло настороженностью и полной закрытостью. Почему они так вели себя, мне стало ясно гораздо позже, когда сухумский диакон Григорий и его матушка Ольга стали мне вторым отцом и матерью на Кавказе. В лице священника я заметил сочувствие и устремил на него просительный взгляд.

— В общем-то, таких монастырей на Кавказе почти не осталось… — в раздумье ответил он. — Разве что кое-где есть небольшие монастыри, которые досматривают старички-монахи. Поезжай в Грузию, может кого и найдешь… С Богом!

Хотя его благословение было неопределенным, во всяком случае, я был рад тому, что теперь знал, куда направить свои поиски. На железнодорожном вокзале я купил билет до Тбилиси и вскоре сидел в купе поезда, готовящегося отправиться в быстро темнеющие абхазские сумерки. В купе вошли два грузина — старенький грузный отец, с посеребренной головой, и его сын, молодой парень, внимательно осмотревший меня с ног до головы. Они переглянулись и о чем-то кратко перемолвились на своем языке. Затем его сын обратился ко мне по-русски:

— Слушай, брат, можно тебя на минутку?

Мы вышли из купе и здесь грузин неожиданно высказал мне свою просьбу:

— Дорогой, понимаешь, это мой отец! Прошу тебя, не обижай его, чтобы его вещи не пропали, хорошо?

— Хорошо…

Услышав мое согласие, он довольный вошел в купе. За ним следом протиснулся я и поскорее улегся на свою полку, чтобы у отца на мой счет не возникли никакие подозрения. Сын распрощался со своим старичком и, уходя, кинул на меня подозрительный взгляд. Раздался гудок, и вскоре Сухуми с его огнями остался позади.

Утром меня разбудил грохот — поезд шел по большому мосту через горную реку, которая, как мне помнилось по карте, называлась Риони, текущая по знаменитой Колхидской долине, куда в древности аргонавты плавали за золотым руном. Пожилой грузин уже не спал и приветливо смотрел на меня снизу.

— Доброе утро! — как можно дружелюбнее поприветствовал я своего соседа.

— Добрий, добрий утро! — ответил старик с сильным акцентом.

— Понятно… Здравствуй, Грузия! — про себя проговорил я.

Поезд шел по широкой плоской равнине, густо покрытой широколиственными лесами, лишь вдалеке, почти на горизонте, синей полоской угадывались горы.

— Скажите, пожалуйста, а скоро будут горы? — в нетерпении спросил я, потому что без гор любой другой пейзаж казался мне унылым.

— Гори? — переспросил грузин. — Гори скоро уже, совсем скоро! — и он махнул рукой в направлении движения поезда. Прошел час, потом еще два, а никаких гор по-прежнему не было видно.

— Простите, а где же горы? — поинтересовался я.

— Сейчас, сейчас Гори! — последовал ответ. И верно, вскоре поезд остановился на небольшой станции, на вокзальном здании которой виднелась надпись по-грузински и по-русски «Гори».

— Это и есть Гори, здесь родился Сталин! — с уважением в голосе оповестил меня мой сосед.

Наконец мы приехали в Тбилиси. Город окружали безлесные и выгоревшие от солнца холмы. Настоящих гор нигде не было видно, и город мне сразу не понравился. Лишь вид Куры, стремительно несущей свои мутные воды с далеких хребтов, немного меня успокоил. Господи, Заступниче мой, если бы я знал, какой замечательный старец тогда подвизался в Тбилиси! Бывший Глинский монах, митрополит Зиновий, к которому позже присоединился и любимый всеми кавказскими пустынниками отец Виталий, ученик старца Серафима Романцова, подвизавшийся тогда в отдаленной пустыне в горах Абхазии. Но об этих замечательных людях мне довелось узнать гораздо позже. Увидев справочное бюро, я спросил, есть ли поблизости от Тбилиси монастыри или древние храмы?

— Есть, конечно, есть! Поезжай в Мцхета! — ответили в окошке.

Старенький автобус неспешно повез меня в Мцхета, древнюю столицу Картлийского царства VI века. «Гордая и тщеславная кукла, возомнившая себя повелителем земли и покорителем небес, набитая опилками ничтожных знаний и никчемных сведений, когда ты станешь живым человеком по образу и подобию Божию?» — говорил я себе, уныло глядя в окно автобуса на выцветшую, цвета меди, скудную местность.

Там, где сливаясь шумели, «обнявшись будто две сестры, струи Арагвы и Куры», как писал Лермонтов, высоко над Мцхетой издалека бросался в глаза силуэт Шио-Мгвимского монастыря с его знаменитым храмом Креста — Джвари, где воздвигла святой Крест равноапостольная Нина. Внизу, на ровном плато прибрежной долины, возвышался купол собора Светицховели — Животворящий Столп. Панорама была необыкновенной и впечатлила меня своей грандиозностью, но сама природа не располагала душу оставаться здесь. В соборе шла утренняя литургия и грузины, в основном, мужчины, пели чрезвычайно красиво. Я стоял в углу, чтобы не привлекать внимания, и молча молился. Священник вынес крест и я подошел вместе со всеми молящимися приложиться ко кресту:

— Скажите, куда мне поехать, чтобы попасть в настоящие большие горы?

Батюшка на мгновение задумался:

— Ты поезжай на Казбек, это самое лучшее место!

— А старинный монастырь там есть?

— Есть, есть, очень старинный… — и он перекрестил меня своим большим крестом.

Поблагодарив любезного грузина, не раздумывая, я купил билет на автобус в горное село Сиони, которое, как мне сказали находится — «прямо напротив Казбека!» Автобус был полон пассажиров деревенского вида и мы, не торопясь, начали длинный подъем через богатые селения и ореховые леса на Крестовый перевал.

На Крестовом перевале дул режущий холодный ветер, в ложбинах лежал еще не оттаявший до конца снег. Влево от перевала высилась белая глава заснеженного Казбека, представляющего собой потухший вулкан с конической вершиной, очень эффектно выделяющейся на фоне синего неба и быстро летящих облаков. Как будто она летела над землей, рассекая серую облачную пелену. Автобус, словно подгоняемый ветром, визжа тормозами, быстро спустился в голую, с редкими сосновыми рощами, просторную долину. На вершинах некоторых горных отрогов красовались старинные церкви из светлого камня. Вид был чрезвычайно впечатляющим и покорил меня своей суровой красотой, но чуть было не убил резким и пронизывающим холодом.

Водитель действительно высадил меня прямо напротив Казбека, царившего в облаках над широкой долиной, с текущим по ней Тереком, и над небольшим селом с разбросанными домами, называвшимся Сиони. Монастыря с этого поворота я нигде не заметил, а на противоположной стороне дороги стояли какие-то невзрачные строения, с надписью на воротах — «Турбаза», где назойливо лезла в глаза водокачка.

«Так, приехали…» — вздохнул я и поплелся на эту турбазу, поскольку больше во всей округе никаких гостиниц не имелось. Директор, коренастый грузин с хитроватым настороженным взглядом, встретил меня неприветливо:

— Ты кто такой?

— Студент.

— А зачем приехал?

— Хочу немного пожить в горах и заработать на обратный путь.

— А откуда ты приехал?

— Из Тбилиси.

— А где живешь? — допытывался он.

— В Ростове.

— Ладно, но если ты студент, почему приехал так рано? — директор подозрительно посмотрел на меня.

— Взял академический отпуск… — скрепя сердце, соврал я.

— А студенческий билет есть?

— Пожалуйста… — достал я билет из внутреннего кармана штормовки и протянул директору.

Он внимательно осмотрел документ, затем мою физиономию, и небрежно процедил:

— Рабочим на кухню возьму. Жить будешь в туристском домике…

Меня поселили в деревянном домике без печки, в одной комнате с поваром-армянином, который безпрестанно курил. Молиться при нем было неудобно, пришлось от холода с головой накрыться тонким негреющим одеялом и так прочесть молитвы после дороги. От усталости я быстро уснул. Утро выдалось холодным, ясным и ветреным. Ветер, кажется, никогда не переставал дуть в этой долине. Мои обязанности состояли в том, чтобы приносить на кухню ящики с овощами и фруктами и мешки с картофелем, а также выполнять многочисленные работы по хозяйству турбазы: красить заборы, следить за пожарным щитом, мести двор, в общем, делать, что скажут. В это утро мне и сельскому милиционеру директор, который оказался еще по совместительству и председателем местного сельсовета, приказал таскать железные койки со склада и устанавливать их в туристических домиках. Заезд туристов только ожидался, и начало мая скудной зеленеющей травкой свидетельствовало о приближении лета.

Милиционер оказался добродушным веселым парнем, и мы быстро подружились в процессе работы. Греться от холодного жесткого ветра я убегал на кухню, где было единственное теплое место, так как одет я был слишком легко для долины, находящейся на высоте около тысячи двухсот метров. На кухне из всего персонала только повариха была русской. Ее муж состоял в должности заведующего продовольственным складом, остальные поварихи-грузинки были женами рабочих турбазы. Все они относились ко мне с жалостью и всегда угощали на кухне горячим чаем и грузинским пирогом из крапивы вместе с безсменным компотом из сушеных фруктов. На кухне говорили больше по-русски и лишь иногда по-грузински. Основной темой разговоров было ругать Россию и русских, из-за которых в Грузии все так плохо.

Тем не менее, эти же грузинки очень помогли мне, обнаружив прекрасные качества своих добрых душ. Так как мой сосед по комнате сильно курил, я начал изнемогать от табачного дыма и на кухне как-то сказал, что у меня уже нет сил жить в табачном дыму и холоде. Поварихи немедленно отправились к директору и сказали, что забирают меня к себе в поселок, в свои дома.

— Дело ваше, — ответил директор. — Пусть только на работу не опаздывает!

Женщины привели меня к длинному каменному строению барачного типа, по фасаду которого располагалось множество дверей — это и были их «дома». Они открыли одну из дверей, и мы вошли в небольшую комнату с одним окном, кроватью, с ковриком возле нее, столом и лампочкой на потолке. В углу стояла железная печь с трубой, выходившей в стену.

— Вода во дворе, а туалет сам увидишь! — засмеялись поварихи. — А почему же ты один?

— Приехал пожить в горах.

— Так у тебя здесь ни папы, ни мамы? — участливо спросили женщины.

— Нет никого.

— Тогда, дорогой, слушай: мы тебе — папа, мы тебе — мама!

Я улыбнулся им с благодарностью. Грузинки принесли мне электроплитку, чайник, кухонную посуду, ложки и вилки.

— Живи, дорогой! — пожелали они мне, выходя из комнаты.

Я попытался их поблагодарить, но они замахали на меня руками и захлопнули дверь. Так я очутился возле горы Казбек со своей комнатой и чудесным видом на горную долину. В сельском магазине мне на глаза попалась большая карта Советского Союза, отпечатанная на бумаге, покрытой пленкой. Эту карту я прибил к стене у койки, чтобы она служила мне защитой от холодного камня. Средняя Азия располагалась как раз у моей головы. Еще я купил эмалированное ведро для воды, а вот чая в магазине не оказалось. Но когда-то я прочитал, что можно заваривать поджаренные корни одуванчика, и вскоре пил свой чай, слегка отдававший горечью, однако был счастлив — наконец-то я один и могу молиться, сколько хватит сил.

Работа не забирала у меня много времени, поэтому я мог совершать большие прогулки по долине, где на каждом ее повороте возвышались древние оборонительные башни. За селом я обнаружил нарзанные источники, в каждом из них бил, бурля и пенясь пузырями, ключ с большим содержанием газа и со своим отличительным вкусом. В дальних окрестностях села Сиони мне посчастливилось найти еще один нарзанный источник. Там вода наполняла выдолбленную в скале вместительную ванну, в которой я иногда с большим удовольствием купался, когда в полдень солнце начинало пригревать. Красивые старинные церкви по вершинам холмов, к сожалению, оказались закрыты и службы в них не совершались. Особенно мне понравился своей строгой красотой Сионский храм XI века, стоящий высоко над дорогой и словно сияющий своей белокаменной кладкой над всей долиной Терека. Удалось мне разыскать и старинный монастырь-крепость, запрятавшийся на высоком плато в ущелье, куда вела заброшенная тропа. Но он представлял собой лишь сильно разрушенные крепостные стены, уцелел только алтарь и каменный престол, сооруженный из одной большой глыбы гранита. Рядом с этой святыней, украшенной высеченными в камне крестами, я проводил свои выходные дни.

Большой удачей для меня стала другая интересная находка. В скальном известняковом обрыве я заметил несколько пещер, которые оказались большими и сухими. В них мне очень нравилось молиться, и я подолгу сидел с четками в одной из пещер, воображая себя подвижником-аскетом. С большим энтузиазмом, когда выдавался погожий день, обходя стороной овечьи отары, я любил подниматься к Казбеку, по-грузински — Мкинварцвери, где с восхищением и восторгом стоял у мощных ледников под порывами сильного ветра, дующего с их верховий. Но в районе Казбека почти всегда было очень облачно. Временами холодный дождь внезапно начинал хлестать в лицо, и тогда приходилось поспешно возвращаться. Я бегом спускался вниз, скользя на размокших тропах и подгоняемый пронизывающим до костей ветром. К пастухам в их задымленные шалаши заходить было страшновато, настолько диким казался для меня их вид. Иногда я совершал походы в сторону уединенной долины, где жили хевсуры, горный народ, ютящийся в бедных домах, больше похожих на каменные сакли с обязательными возле них башнями, возведенными из грубо сложенных каменных глыб. Скудные поросли березок составляли все украшение долины.

Помню еще поездку на автобусе в Осетию вдоль Дарьяльского ущелья, где в глубокой теснине мутным плеском метался и буйствовал в скалистых берегах Терек. Наиболее впечатляющий вид на вершину пятитысячника открывался со стороны села Казбеги, где в верховьях ущелья на фоне снежного профиля Казбека четким силуэтом красовался величественный Троицкий храм, воспетый еще Пушкиным: «Туда б, в заоблачную келью, в соседство Бога скрыться мне…» Путешествуя по Военно-Грузинской дороге, другой великий русский поэт Лермонтов восхищался необыкновенным зрелищем Дарьяльского великана: «Тебе, Казбек, о страж востока, принес я, странник, свой поклон…» В этом мощном и потрясающем воображение пейзаже было нечто завораживающее, и сердце мое, как будто примирясь со всеми невзгодами, стало ощущать себя странником, созерцающим не мир обычных людей, а чудесный мир Божия творения.

Боже, Ты знаешь меня как никто другой, дай же мне постичь Тебя в той мере, какую Ты Сам определишь для меня, ибо верю и знаю, что эта мера познания Твоего, данная Тобою с избытком превзойдет все мои возможности постигнуть Тебя. Зависть никогда победить не может и потому она лишь способна клеветать. С Тобой, Господи, все завистники — лишь укрепление души, живущей в любви Твоей, а клеветники — лишь прославление души, прилепившейся к смирению Твоему. И завистники, и клеветники тоже ходят по дивной земле Твоей, Боже, но подобно ходящим гробам — упадут и некому будет поднять их. Господи Боже мой и Пресвятая Матерь Божия, скройте меня от мира сего не потому, что он страшен мне, а потому, что мне наиболее мил немеркнущий свет Отца нашего, сущего на Небесах.

СТРАННИК

Соединяться умом со страстями — то же самое, что поклоняться идолам, а сослагаться с помыслами — то же самое, что приносить себя в жертву демонам. Той же любовью, какой мы любим Бога, единственно ей возможно смирить несмиренную упорствующую душу — открыть для нее новую жизнь в том, чтобы она смогла полюбить даже врагов, как безсмертных носителей вечности и удивительных творений Божиих, подобных нам. Любовь человеческая не имеет в себе никакой силы противостоять злу, ибо имя такой «любви» — ненависть. Лишь с помощью благодатной силы Божественная любовь побеждает зло без борьбы и одолевает его без усилий.

Невозможно полюбить человеческое существо так, словно оно никогда не узнает смерти. Поэтому возлюбить ближнего можно лишь той любовью, какой мы любим Самого Бога — как безсмертное Существо. Когда наша жизнь и жизнь Бога сливаются воедино, в нашей жизни не остается места для смерти. Но если наше существование отторгается от Своего Творца, оно словно раздирается на мелкие лохмотья, которые уже не годятся для новой жизни.

Эта экзотическая страна не стала для меня второй родиной, ибо родина не там, где красиво, а там, где мы родились телом, а еще важнее — душой, где мы чувствуем, что находимся дома и, самое главное, — с Богом. За это время произошли две забавные истории и две грустные. Как-то к нам приехали автобусы со школьниками из Тбилиси, и турбаза словно посветлела от детских лиц и звонких голосов. Улучив минутку, я с удовольствием присоединялся к их играм в волейбол и к веселой беготне по зеленому лугу. Не знаю почему, девчонки прозвали меня «Ангелочек» и всегда с хохотом звали меня играть, весело крича: «Гамарджоба, Ангелочек!», когда я с ящиком моркови или помидоров проходил по двору. Когда-то на телевидении я научился подбирать мелодии на пианино одной рукой. На турбазе, заходя в клуб, когда в нем никого не было, я играл для себя, просто чтобы услышать звук музыкального инструмента. Однажды, увлекшись, я повторял на пианино свои простенькие мелодии и не заметил, что у меня появились слушатели. Мне невольно пришлось остановиться, когда позади раздался громкий хохот школьниц.

— Играй, играй, Ангелочек! Как хорошо ты играешь! — хохоча, умоляли они.

Я оглянулся, — оставалось только в шутку раскланяться, с красным от смущения лицом. Когда автобус с детьми отъезжал из турбазы, дети кричали из открытых окон:

— Нахвамдис, пианист! Прощай, пианист!

В середине лета на лугах появилась молодая густая трава, похожая на подстриженные газоны. На этих «газонах» мне понравилось молиться. Я брал с собой коврик, расстилал его на траве, рядом ставил часы и с четками подолгу сидел в лугах, когда ветер ослаблял свои порывы. Однажды, когда я молился, мое внимание привлекла старушка-грузинка, сердито размахивающая руками и спешащая ко мне. За нею бежал маленький мальчик, держась за ее подол. Подойдя поближе, бабушка быстро схватила будильник, крича:

— Отдавай часы! Отдавай часы!

Мальчик уставился на меня, широко раскрыв глаза и рот.

— Берите часы, мне не жалко… — в недоумении ответил я, вставая с коврика.

— Сидишь на моей траве, мнешь ее, а мне эту траву потом косить надо! Не отдам часы! — продолжала кричать разгневанная старушка.

Тут только я догадался, что луговые участки бедные жители берегут пуще зеницы ока, потому что они — единственный корм для их скота.

— Простите, бабушка! Берите часы, берите и коврик, я больше не буду сюда ходить!

Старушка еще что-то прокричала по-грузински, но расстались мы мирно, а мальчика мне удалось даже погладить по торчащим волосам, вызвав на лице его улыбку. Я отправился домой, а старушка с моими часами пошла обратно. За ней побежал и мальчик, ухватись одной рукой за подол, а другой таща за собой мой коврик.

Грустная история произошла у меня со взрослыми мужчинами. Когда я молился вдалеке за селом, стоя на коленях среди валунов, ко мне подошли трое мрачных насупившихся грузин.

— Ты что здесь делаешь?

— Молюсь.

— А кто ты такой?

— Русский.

— Э, говорить все можно, а врать нельзя! Какой ты русский? Ты осетин!

— Нет, я не осетин, у меня есть паспорт, где написано, что я русский.

— Э, в паспорте все можно написать! Ты осетин!

Как я ни уверял, что это ошибка, грузины очень сурово заявили мне, что если я еще раз здесь появлюсь, то мне не следует ожидать для себя ничего хорошего. Интересно, что когда я ездил в Осетию, то в городе, на рынке, меня точно также остановили осетины и с большой враждебностью выясняли, не грузин ли я. Это заставило меня серьезно задуматься над своим положением и не оставалось ничего, как только вздохнуть: «О времена, о нравы…»

Другая грустная история приключилось между мной и директором турбазы, который вдобавок, как я уже говорил, занимал должность председателя сельсовета. Однажды я заглянул в местный придорожный ресторанчик, чтобы купить каких-нибудь сладостей к моему одуванчиковому чаю, и остановился у стеклянной витрины, рассматривая выставленные продукты. Ни сладостей, ни конфет я не увидел, но заметил, что за столом сидит мой начальник с подвыпившей компанией.

— Иди сюда! — крикнул он. — Садись, ешь!

Мне придвинули пирог с крапивой. Я присел на свободный стул и отведал немного пирога. Директор разлил по стаканам водку и один такой стакан, наполненный доверху, подал мне:

— Пей!

— Я не пью!

— Пей, ты что нас не уважаешь? — побагровел он.

— Вас уважаю, а водку пить не стану! — твердо ответил я, решив, будь что будет.

Компания глухо зашумела. Взгляды посуровели.

— Ага, вот ты какой! Приехал сюда, скрываешься! И город твой мы знаем — все воры! Наверно, сам украл что-нибудь и скрываешься здесь! — разбушевался председатель сельсовета. — Чтоб завтра духу твоего здесь не было!..

— Ладно, хватит, успокойся! — начали уговаривать его приятели.

Я ушел, надеясь, что наутро директор все забудет. Но он оказался злопамятным и утром ко мне подошел мой товарищ-милиционер:

— Слушай, друг! Я понимаю, мы с тобой кровати вместе таскали и все такое, но служба есть служба, извини! Ведь я же милиционер… Мой совет тебе, как брату, — лучше уезжай, директор все равно тебе жить не даст!

— Спасибо за доброе слово… — поблагодарил я сердобольного представителя местной власти.

Мы пожали друг другу руки, и я пообещал на следующий день уехать. Все то время, пока я трудился на кухне, ко мне присматривался молчаливый взрослый парень, который работал на турбазе массовиком-затейником и заодно фотографом. Он был русский, играл на аккордеоне, трубе, пианино, имел прекрасный голос и абсолютный музыкальный слух. Когда он выступал перед туристами, мне особенно нравилось слушать эту песню:

Накинул товарищ мой

Бурку на плечи

И скачет на быстром коне.

Ему просигналить

Спешу я при встрече,

И путь уступает он мне…

Услыхав о моей истории от милиционера и непреклонном решении директора выдворить меня с турбазы, он предложил свою помощь:

— Я давно понял, что ты верующий, могу забрать тебя с собой в Осетию. У меня есть домик в горах, можешь там жить!

— Но мне же нужно как-то зарабатывать на хлеб! — высказал я свое недоумение.

— Не переживай! Все остальные месяцы, за исключением лета, я возглавляю похоронный духовой оркестр, на хлеб заработаешь всегда! — обнадежил меня мой друг.

— Но я не умею играть ни на одном музыкальном инструменте! — возразил я.

— Не волнуйся об этом! Будешь бить в барабан и тарелку, это дело нетрудное…

Не выдержав, я рассмеялся, представив себя в этой роли.

— Прости, но такая работа не по мне…

— Ну, как знаешь!..

Так я чуть было не стал барабанщиком в похоронной команде.

Этот добрый человек на нашем разговоре не успокоился. Он отправился к директору и крупно с ним повздорил, упрекнув в том, что безобидного верующего парня он выгоняет из села, в то время как убежавшие из тюрьмы уголовники спокойно пасут в горах овечьи отары.

— Ну, ладно, пусть идет работать пастухом, только чтоб духу его не было на турбазе! — смягчился директор.

Похоже, он меня на дух не переносил. Вскоре ко мне в комнату, где я собирался в дорогу, пришел массовик-затейник вместе с милиционером.

— Брат, можешь пастухом работать! Ботинки дадим, бурку и заодно денег заработаешь! — обнадежил меня представитель местной власти.

— Спасибо, друзья, но мне действительно лучше уехать… А пастухов я видел, этого мне достаточно…

— А от Осетии отказываешься? — спросил меня мой заступник.

— Прости, дорогой, я уже сделал свой выбор! — твердо ответил я.

Милиционеру я подарил карту в его кабинет, а музыканту — эмалированное ведро в его фотолабораторию. Мы сердечно обняли друг друга и друзья мои ушли. Я раздал все свое домашнее имущество добрым грузинкам, и рано утром мой друг из похоронной музыкальной команды проводил меня на автобус, следующий в Тбилиси, долго махая рукой на прощание с обочины дороги.

Куда лететь? Этот вопрос был для меня решен еще раньше, когда я сильно замерзал от ночных холодов, потому что топливо — мелкие прутья сухого кустарника быстро прогорали и комната мгновенно выстывала. Приходилось согреваться под одеялом своим дыханием. Высовывая голову из-под одеяла, я иногда рассматривал карту Советского Союза, висевшую на стене над моей головой. Смотреть на Северный полюс или Сибирь было очень неприятно из-за холода в комнате, так как каменные стены совершенно не прогревались. Невольно взгляд обращался к югу, к самой южной республике. Как мне представлялось, самой теплой горной страной был Таджикистан, потому что южнее Памира располагались только Афганистан, Пакистан и Индия. На Таджикистане я и остановил свой выбор.

В аэропорту Тбилиси я с радостью узнал, что есть рейс Тбилиси-Душанбе через Баку с прилетом в столицу Таджикистана в два часа ночи по местному времени. И это мне тоже пришлось по душе: «Прекрасно утром увидеть места, которые я выбрал для своих странствий», - говорил я себе, успокаивая свое волнение. Мое место в самолете оказалось среди шумных пассажиров в одинаковых восточных халатах и тюбетейках. Я сел в кресло и уставился в окно. Во время полета, сколько я ни смотрел вниз, трудно было отличить в черном ночном небе россыпи звезд от россыпи огней на земле.

Когда в два часа ночи мы вышли из самолета, в лицо пахнул такой жаркий и сухой воздух, что он напоминал жар из газовой духовки, когда из нее вынимают подрумянившийся пирог. В аэропорту ночевать было негде и мне посоветовали поискать место в гостиницах города.

— А где искать эти гостиницы? — попытался я добиться ответа.

— Поезжай в центр, там все гостиницы увидишь! Маленький что ли?

Я бодро вышел из здания аэропорта на небольшую площадь с большой клумбой посередине, где пышно цвели розы. Ночь, казалось, благоухала их ароматом. Пассажиры быстро усаживались, толкая друг друга, в маленький микроавтобус, в который я успел поместиться последним, попросив водителя остановиться в центре, у гостиницы.

Хотя центральная гостиница и называлась «Душанбе», но мест в ней не было, как и во всех остальных, о чем, зевая, сообщил мне сонный дежурный.

— А это что за табличка? — указал я на странную надпись: «Гостиница „Дом колхозника“. Места есть». Рядом был помещен адрес.

— Это для колхозников, нужно на попутных машинах ехать!

Как ни странно, первый попутный грузовик подобрал меня.

— Дом колхозника знаешь? — спросил я у водителя, сомневаясь, поймет ли он русский язык.

— Колхоз, колхоз! — засмеялся тот.

Когда мы подъехали, это оказался даже не «Дом колхозника», а скорее, ночлежка на десять коек при местном рынке, где уже храпело человек восемь. Я лег и мгновенно уснул.

Разбудило меня странное монотонное гудение человеческих голосов, доносившееся из раскрытого окна. Я выглянул: прямо на асфальте, под огромными белоствольными тенистыми чинарами, расстелив большие узорные платки, которые потом оказались поясами их владельцев, молились, сев на пятки, длиннобородые старики, человек десять, одетые в халаты.

«Да, вот это по мне… — удовлетворенно подумал я. — Во всяком случае, теперь никто не будет приставать с глупыми вопросами, почему я верующий?» Во дворе у журчащего арыка с мутной холодной водой, я выбрал место для молитвы. Гор я не увидел, потому что небо было подернуто желтоватым пыльным цветом. Тем не менее с большим удовольствием я молился в то жаркое июльское утро, стоя у тихо позванивающего горного арыка, который показался мне райской рекой. На меня никто не обращал внимания, хотя к этому времени на моем лице уже отросла порядочная щетина, потому что я отрекся заодно и от бритья, чтобы стать настоящим странником.

Выпив в чайхане на рынке зеленого чая и с удовольствием отведав горячей и ароматной азиатской лепешки, только что вынутой из тандыра, я на троллейбусе добрался до автостанции, любуясь по пути уютными зелеными улицами с цветущей фиолетовой индийской сиренью и высокими белоствольными платанами. На автовокзале я стал изучать схематическую карту Таджикистана. Острые пики гор, нарисованные неумелой рукой, повсюду пронзали лиловое небо. Просунув голову в маленькое окошко, я спросил:

— А рядом с Душанбе есть горные заповедники?

— Есть, Ромит.

— Дайте мне, пожалуйста, билет в Ромит! — сказал я таким голосом, словно просил билет в рай, потому что пока в новом месте мне все очень нравилось.

В автобусе я оказался одним из первых, поэтому пришлось долго ожидать, пока пассажиры заняли сначала все сидячие места, а затем и стоячие. Сидеть было стыдно, если рядом стоит, вздыхая, женская фигура с белым халатом, накинутым на голову. Я уступил место и схватился за поручни. На поворотах дороги автобус сильно кренился и все «стоячие» валились друг на друга. Зеленое ущелье, по которому мы ехали, выглядело очень привлекательно: на тополях и карагачах играли снопы солнечного света. Мощная голубая река, с белопенными перекатами, вскипала водяными брызгами то справа, то слева от дороги. Над прибрежными террасами громоздились хребты, поросшие древовидным можжевельником — арчой с красивой зонтичной кроной. Сделав последний крутой поворот, автобус подкатил к конечной остановке, где пассажиров, сомлевших от духоты в автобусе, встретила оглушительным ревом пара забавных осликов, повернувших в нашу сторону свои длинные уши.

Узнав, где находится управление заповедника, я отправился в путь. Идти пришлось довольно долго, сначала через вытянувшийся вдоль реки поселок с глинобитными мазанками, затем по длинному мосту через реку. Потом указатель лесничества направил меня по пыльной дороге, петлявшей среди незнакомых деревьев с узловатыми стволами и пышной темно-зеленой листвой. Уже хотелось есть, когда я заметил на ветках этих странных деревьев, среди блестящей листвы, большие темно-красные и черные ягоды.

«Вполне возможно, эти ягоды могут быть ядовитыми, — подумалось мне. — В южных странах всегда много ядовитых плодов… Ладно, голод не тетка, попробую осторожно!» Первая ягода легко раздавилась в пальцах, окрасив их густо-красным несмывающимся соком. Вторую ягоду я осторожно прикусил, чтобы попробовать ее на вкус, не глотая сок. Но я проглотил эту ягоду, не заметив как это получилось! «Все, отравился…» — мелькнуло в голове. Сок проглоченной ягоды был кисло-сладким, а сама ягода оказалась удивительно сочной. «Если сразу не отравился, то теперь ничего не будет!» — Успокоил я себя и наелся, сколько мог.

Так, с синими губами и руками я появился перед начальником лесхоза.

— Работы у нас никакой нет, — заявил он. — Местным негде работать, а ты еще спрашиваешь…

Все было понятно, но остался мучавший меня вопрос, чего же все-таки я наелся по пути в лесхоз?

— Простите, а что за деревья с черными ягодами растут вдоль дороги?

— Это те ягоды, которых ты сначала наелся, а теперь спрашиваешь? — засмеялся таджик. — Шахтут — царский тутовник, мы его специально разводим! Умойся в реке, а то таким синим в город приедешь!

Тем же самым путем я вернулся к последнему автобусу, по дороге вымыв в холодной реке лицо и руки.

На автовокзале в Душанбе я снова оказался у билетной кассы. Приметив в очереди за билетами паренька приветливой наружности, я поинтересовался у него, куда бы мне поехать, чтобы увидеть самые красивые горы в Таджикистане? Он пытливо посмотрел на меня:

— А большие реки в горах любишь?

— Ну, еще бы!

— Тогда поезжай в Гарм! — уверенно сказал он и добавил:

— Там моя родина. Ватан, по нашему!

Несчастье души в том, что она любит то, что смертно, сама оставаясь безсмертной. Разрываясь между тем, что смертно, и тем, что не имеет смерти, она до тех пор испытывает страдания, впадая в отчаяние от жизни и содрогаясь от страха перед смертью, пока не окажется всецело под благодатным покровом Божественной помощи.

Нем я, Господи, словно глина, ибо это Ты, Боже, говоришь вместо меня. Горделивые дети земли изощряются в пустом красноречии, лишенном силы Твоей, а слабое молчание мое становится в устах Твоих громом. Безсильно сердце мое и не может оно любить ближних, но когда Ты вселяешься в него, оно с величайшей любовью обнимает всех людей, как собратьев своих. Ты делаешь меня мягким, подобно воску, текущему по горячей свече, а слова горделивых уподобляешь треску водяных капель, попавших в ее огонь.

ГАРМ

В какую сторону можно обратить свое движение без Бога? Повсюду, где мы будем вести поиски своего счастья, обходя Творца и Создателя, таятся скорбь, разочарование и смерть. Прекрасное без Бога — прах, любимое без Бога — тлен, все, что есть, говорит нам о том, что его скоро не будет. Если так, то значит, оно сообщает нам и о том, что оно только мгновение между одной вечностью и другой. Предел вещей без Бога — небытие, предел безсмертной души — без-конечная жизнь в Боге.

Господи, за явленную нам красоту многообразного мира душа моя возсылает Тебе непрестанную хвалу! Но, постигнув, что скрывается за этой красотой, уже остерегается любить ее, не желая в погоне за этой преходящей красотой впасть в небытие вместе с вещами мира сего. Незабываемое непрерывное творение мира всемогущим Божеством, став частью нашей жизни, забыться не может, так как делается тем несокрушимым сплавом нашей души, где она переплавляется в дух.

И вот я сижу вместе с другим пассажиром, молодым таджиком, в тяжело груженом попутном ЗИЛе, который, пыхтя и задыхаясь, ползет с перевала на перевал. Вокруг, сменяя друг друга, открывались горные дали, одни грандиознее других, но безлесные склоны с выгоревшей от жары травой, удручали меня. Кое-где по ним взбегали поросли мелкого подлеска, но настоящего леса, к которому я привык в горах Абхазии, нигде не было видно. Я сидел рядом с водителем, озабоченно крутившим баранку.

— Скажите, а где же лес? — удивленный открывшимся пейзажем, спросил я.

— Лес? Какой лес? А это что? — он указал на редкие кустарники боярышника и барбариса. — Не лес, что ли? Раз есть лесхоз, значит и лес есть!

Быстро наступила ночь. В открытом окне машины, где торчал мой локоть, кроме освещаемой светом фар безконечной ленты дороги и скалистых обрывов, стояла непроглядная темнота, откуда бил в лицо теплый, с горьковатым запахом асфальта воздух неведомых просторов. Лишь в отдалении мелькали слабые огоньки кишлаков. Ощущение я испытывал такое, словно мы сначала долго взбирались на небо, а потом также долго спускались глубоко под землю. Уже было далеко за полночь, когда мы въехали в освещенный огнями поселок и водитель объявил: «Гарм». Ночевать пришлось в маленькой гостинице, благо в ней оказались свободные места. Утром я вышел на небольшую площадь с кинотеатром «Каратегин» и остановился, чтобы рассмотреть, куда я попал. На юге, прямо над поселком возвышался, подперев облака ледниками, могучий горный хребет, как потом я с удивлением узнал — Петра Первого. Под ним по широкой долине мощным движением несла свои серо-стальные воды, извиваясь от берега к берегу, громадная река — Сурхоб, а позади, на севере, стеной стоял зубчатый хребет Тянь-Шаня.

«Какое величественное место, наверное, таким пейзажем можно любоваться всю жизнь!» — в восхищении шептал я.

Отыскав чайхану и перекусив в ней лепешкой с зеленым чаем и сладким рахат-лукумом, я стал расспрашивать людей, выбирая тех, у которых было доброе выражение лица, о том, где бы мне поработать.

— Ты же русский! — смеясь, сказал мне таджик средних лет бывалого вида. — Вот и поезжай в Халтуробад!

— А где это?

— За аэропортом!

«Странное название…» — думал я, разыскивая на автостанции автобус до аэропорта.

Маленький автобус не спеша привез меня к крохотному зданию местного аэропорта с длинной бетонной полосой перед ним.

— Пожалуйста, подскажите, как мне пройти до Халтуробада? — спросил я русских, покупавших билеты на рейс в Душанбе. Они громко расхохотались:

— Такого места нет, а есть Сейсмологическая экспедиция! До нее еще четыре километра!

Оглядываясь назад, в те туманные дали молодости, изумляюсь тому, какими извилистыми путями и как искусно ведет Бог упрямую душу к узким вратам в Божественную вечность, находя для этого единственно нужных людей и единственно необходимые обстоятельства! Такой промыслительной семьей оказалась для меня чета Халтуриных, одних из лучших встреченных мною в жизни людей и прекрасных ученых. Незнакомого им парня в запыленной выцветшей штормовке, потертых брюках и рваных кедах, они гостеприимно приняли в свою дружную семью. Благодаря Виталию Халтурину я узнал заповедные удивительные районы горного Таджикистана, где человеколюбивый Бог впервые предстал мне лицом к лицу.

Идти утром по горной дороге было одно удовольствие. По широкой долине веял свежий ветер, раскачивая растущие по обочинам высокие тополя. В обрывах слева глухо грохотала река, над синими горными хребтами стояли белые гряды облаков. Войдя в раскрытые ворота Экспедиции с надписью «Институт физики Земли АН СССР», я увидел аккуратные белые домики под пышными белоствольными тополями, повсюду разбегались чистые асфальтовые дорожки с цветущими вдоль них розами и мальвами.

— Простите, к кому мне обратиться по поводу работы? — спросил я у какого-то сотрудника, входящего в один из домиков.

— Идите к Халтурину, вон к тому дому, в конце дорожки!

Подойдя к дому, над входом в который вился виноград, я постучал в стеклянную дверь большой веранды. На стук вышел высокий мужчина, на голову выше меня, с умным приветливым лицом. Мы поздоровались и он, пригласив меня войти, сразу усадил к столу. Затем принес чай и пиалы, выказывая необыкновенное радушие и гостеприимство.

— Значит, хочешь поработать? Ты студент? — он сразу перешел на «ты».

— Да, хочу пожить в горах и поработать…

— Ладно, подумаем… — ответил гостеприимный хозяин и неожиданно предложил:

— Пока можешь остановиться у меня! Зови меня Виталий Иванович!

Мы пожали друг другу руки. В это время в дом вошла миловидная женщина с улыбкой на лице, как оказалась, его жена Татьяна Глебовна, которая в дальнейшем, вместе с мужем, стала моей большой покровительницей. К вечеру вбежали в дом две смешливые девочки, наполнив его смехом и шумом, дочери Халтуриных, учившиеся в местной школе. Мне постелили в зале, на диване, и в эту ночь я впервые чувствовал себя так спокойно, словно снова попал в родной дом, испытывая благодарность к Богу за то, что он привел меня к таким милым и добрым людям. Огни далекого Гарма светили в окна веранды, река глухо шумела где-то неподалеку, и все говорило о том, что душа моя с радостью приняла новые перемены в жизни. От этого благодатного ощущения, с молитвой на губах, я наконец-то уснул.

Утром заместитель начальника Экспедиции, как он именовался официально, повел меня в свою лабораторию, где работала группа молодых людей, в которых сразу можно было узнать физиков. Усадив меня за стол, Виталий Иванович положил передо мной лист с текстом, состоящим из списка простейших задач по физике и математике:

— Нужно посмотреть что ты знаешь! Давай, решай! Через полчаса проверю!

Почти все задачи я кое-как решил, но одна мне упорно не давалась.

— Ну, как дела? — войдя в комнату, спросил он меня.

— Одну задачу никак не могу решить! Простите…

— Ну, вот еще, думай! Это же не задача, а так себе, ерунда!

Но как я ни думал, не мог понять суть этой головоломки. Халтурин терпеливо взялся объяснять мне ход ее решения и вновь ушел. Понимая, что мне не справиться с этой задачей, я поставил в ответ первую пришедшую мне на ум цифру. Виталий Иванович появился снова и спросил:

— Ну, что? Решил? — и, увидев цифру, похвалил:

— Верно, молодец! А как ты ее решил?

— Простите, просто показалось, что ответ должен быть такой…

— Ну, ты даешь! — засмеялся он. — Сразу видно — филолог. Ладно, будешь лаборантом, а пока живи у меня.

— Спасибо вам большое, если только я вас не стесню… — пробормотал я.

— Глупости! — кинул мой начальник и отвел меня в кабинет, где проявлялась фотопленка с записями землетрясений.

Он познакомил меня с молодыми учеными, славными парнями, которые мне очень понравились, а некоторые из этих аспирантов мне очень помогли в будущем. Спросив у своего шефа и друга разрешения осматривать по выходным дням окрестности Экспедиционной базы, в первый же свободный день я взобрался как можно выше по крутому склону ближайшего кряжа на довольно высокую вершину над долиной Сурхоба, вдыхая горячий воздух с запахами чабреца и полыни. Вид оттуда был замечательный: предо мной вдаль уходили горные пики, сливавшиеся на лазурном горизонте с вершинами Памира. Слово «Памир» внушало мне какой-то благоговейный трепет, но пока весь тот таинственный край оставался для меня совершенно неведомым. Еще я исследовал прекрасное ущелье с названием, похожим на русское слово, но произносилось оно у русских, как «Комароу» и к комарам не имело никакого отношения. Река, стремительно мчащаяся с ледников в долину, прыгая с уступа на уступ, вымыла в скалах большие ниши, которые по-таджикски называются «комароб» («комар» означает полость, углубление, а «об» — вода). Кроме великолепных видов на верховья ущелья, я обнаружил в нем множество брошенных одичавших виноградников, с увядшими на ветвях кистями винограда, необыкновенно сладкого, и это вселяло уверенность, что в таких горах можно выжить в уединении.

Меня тогда сильно заинтересовал противоположный склон огромной долины Сурхоба, где ущелья поднимались прямо в верховья ледников. Там я нашел брошенную уединенную кибитку под большим чинаром и туда по выходным дням поднимался, чтобы помолиться в тишине и покое. На высоком плато над долиной, где с гор бежали небольшие поющие на разные голоса речушки, мне посчастливилось обнаружить росшие по ущелью небольшие рощи ореховых деревьев. Под осень, попросив у Виталия Ивановича хозяйственную сумку, я поднялся в найденную долину собрать немного орехов. На земле уже лежал слой то ли упавших, то ли кем-то сбитых плодов, которыми я и начал наполнять сумку, ползая под деревьями.

Потянув в очередной раз свою поклажу, чтобы высыпать в нее очищенные от кожуры орехи, я обнаружил, что чья-то сморщенная рука ухватилась за сумку и тянет ее к себе. Подняв голову, я увидел старую таджичку, принявшуюся истошно кричать, по-видимому, подзывая кого-то. Из-за ближайшего холма, за которым, как оказалось, скрывался кишлак, оставшийся мною незамеченным, прибежал старик и, коверкая русские слова, тоже начал кричать, что это их орехи и что он не позволит воровать их. Он схватил сумку с собранной мной добычей и удалился вместе с разгневанной супругой. Потеряв чужую хозяйственную принадлежность, я, расстроенный, вернулся домой и сконфуженно признался Халтурину, что сумку у меня отобрали старики, потому что я незаконно собирал кишлачные орехи, полагая, что это дикие ореховые деревья. Виталий Иванович рассмеялся и шутливо хлопнул меня по плечу полотенцем:

— А сумка принадлежала моей жене, вот у нее и проси прощения!

По различным горным ущельям Экспедиция установила специальную аппаратуру, ведущую постоянную запись землетрясений.

За ее работой следили сотрудники, обычно муж с женой, жившие в полевых домиках, называвшихся «станция». На одну из подобных станций мой добрый шеф разрешил мне съездить на неделю. Все это время, пока я жил в семье Халтуриных, он внимательно присматривался ко мне и, видимо, какая-то мысль безпокоила его, потому что он однажды, как бы в шутку, спросил меня:

— А за границу не убежишь?

— У меня таких намерений нет! — ответил я, и мой начальник успокоился.

На экспедиционной машине меня отвезли в горное местечко «Хаит», где в 1954 году произошло сильное катастрофическое землетрясение, закончившееся трагедией — целый склон огромной горы обрушился на крупный районный кишлак, похоронив всех жителей под каменной осыпью высотой около трехсот метров. Сейсмостанция располагалась в верховьях ущелья, заросшего редколесьем арчи. Дорога привела нас к маленькому домику, стоящему на луговой террасе над рекой.

Семейная пара молодоженов, русские, оказалась молчаливой и неразговорчивой: муж за обедом читал газету, а жена положила на стол рядом с собой какой-то роман. Неподалеку от станции стояла большая брезентовая палатка геологов из России, с которыми я быстро познакомился. Это были выпускники Московского института геологии, шутливые и веселые, и я в тот же вечер перебрался к ним, чтобы приобрести хотя бы элементарные сведения о горах, окружавших нас. От этих дружелюбных и открытых парней я услышал, что самое удивительное место в Союзе, а, возможно, и во всем мире — это Памир. Рассказы геологов о Памире запомнились мне и, что особенно поразило меня в их словах, что наша Гармская Экспедиция находилась совсем рядом со знаменитым Памирским трактом, где, собственно, и начиналась дорога в этот загадочный высокогорный край. Пока я жил и работал в сейсмологической исследовательской группе, состоявшей в основном из талантливых, но неверующих ученых, я ощущал в душе полную оторванность от православной жизни и это ощущение постепенно начало меня угнетать. Выяснив, как добираться до Душанбе, минуя долгую тряску в автобусе, я получил у Халтурина разрешение иногда туда ездить с оказией на экспедиционной машине или на попутных автомобилях, в основном, по праздничным дням, когда к советским праздникам добавлялись суббота и воскресенье.

С водителями ЗИЛов, веселыми и разговорчивыми людьми, обычно устанавливались дружеские отношения. Но, иной раз, назойливые расспросы выводили меня из себя. Самым тягостным являлся диалог о семье: женат или не женат? Дети есть или нет? Если не женат, то почему? Чтобы прекратить этот утомительный допрос, я пошел на компромисс со своей совестью и вознамерился в таких вопросах отделываться ложью.

— Да, женат! — стал отвечать я.

— А дети есть?

— Есть.

— Сколько?

— Двое!

— А кто, мальчики или девочки?

— Один мальчик, одна девочка!

— А сколько лет?

Мое терпение подходило к концу. Замявшись, я отвечал:

— Мальчику четыре, а девочке два годика! Что еще?

— Что сердишься, брат? Я же тебя по-человечески спрашиваю! А как их зовут? Не сердись! Сам видишь, дорога длинная…

Видя, что ложь запутывает меня окончательно, с тех пор я решил говорить правду, какой бы невероятной для собеседника она ни была. Теперь разговор шел уже в другом русле:

— Скажи, дорогой, ты женат?

— Нет.

Лицо водителя поворачивалось ко мне:

— А собираешься?

— Не собираюсь.

— Почему не собираешься?

— Не женюсь ради Бога.

— Ради Бога — это как? Ты что, суфий?

— Ну, примерно, только православный.

— А, это как монах? — он с любопытством посмотрел на меня.

— Да, как монах.

— Церковь любишь, Христа любишь? Это хорошо! Я сам ношу в кармане кое-что… — к моему изумлению некоторые водители доставали из нагрудного кармана рубашки церковный поясок с молитвой девяностого псалма «Живый в помощи Вышняго»…

— Если мулла не поможет, русский поп поможет! Так у нас люди говорят!

В городе у Экспедиции, рядом с аэропортом, находилась база, где можно было останавливаться — небольшой домик с несколькими комнатками. В том же районе, рядом с кладбищем, располагалась и церковь в честь святителя Николая, маленькая и низенькая, перестроенная из бывших механических мастерских, где вместо колокола висел газовый баллон, спиленный снизу. Вот в него в будущем мне пришлось бить много раз, когда я стал пономарем в этом храме. И все. же сердце мое полюбило тихую и святую благодать, окружавшую и наполнявшую этот храм, а также простое церковное внутреннее убранство церкви, но познакомиться со священником у меня пока еще не хватало решимости.

Из Душанбе я написал родителям первое письмо, в котором сообщал, что у меня все нормально, что я живу и работаю в горах среди прекрасных людей, и просил прощения за неожиданный отъезд из дома. С этого времени у нас началась переписка. Мама написала, что отец вышел на пенсию и из любопытства пошел работать в театр оперетты рабочим сцены, где сильно разочаровался в артистах из-за их пьянства, постоянного отсутствия денег и из-за того, что они периодически просили у него взаймы. В конце стояла приписка, что она очень скучает и хочет встретиться. Я был не против встречи и сообщил, что теперь есть где ее принять, если такое случится, так как путь в Таджикистан очень неблизкий.

Имея на руках удостоверение сотрудника Сейсмологической экспедиции Академии Наук СССР, я записался в две библиотеки: в библиотеку при Академии Наук Таджикистана и в главную городскую библиотеку. Мне было интересно поработать с каталогами и узнать, нет ли в этих библиотеках, на окраине Союза, дореволюционных книг по христианству. В академической библиотеке я обнаружил книжные фонды русских востоковедов Семенова-Тяньшанского и Ольденбурга, где отыскались старые издания по исследованию религий, в том числе и Православия. Благодаря этим поискам мне посчастливилось прочитать жития некоторых святых и полистать книги Ренана о жизни Спасителя и апостолов. Предположив найти в книгах западных авторов что-либо полезное для себя, я приобрел больше недоумений и вопросов, чем понимания. В этих каталогах попадались книги атеистического направления, где едко и злобно подвергались издевательскому анализу Евангелие и труды отцов Церкви. И все же я благодарен Тебе, Господи, что даже в этом книжном хламе Ты дал мне отыскать драгоценные цитаты из трудов православных учителей и аскетов, которые я начал выписывать себе в тетрадь. Эти цитаты стали поводом к глубоким размышлениям о сути и истинности Православия. Удивительно именно то, что эти цитаты, против которых выстраивались изощренные и злобные доводы, открыли мне несокрушимость и незыблемость утверждений святых отцов, укрепили веру и закалили дух своей благодатной силой.

Но, к сожалению, такие книги, как Библия и труды учителей Церкви, хранились в сейфе у заведующей библиотекой и выдавались лишь по особому допуску научным сотрудникам, в число которых я не входил. Городская библиотека имела большой объем литературы, но преимущественно художественной и национальной, а также по различным отраслям знаний. Только к книгам по христианству доступа не было. Теперь я окончательно убедился, что именно к Православию доступ искусственно перекрыт, значит в нем есть нечто очень ценное для души, что нужно во что бы то ни стало узнать и усвоить. Заодно мне было интересно познакомиться еще и с Востоком, в частности, с Исламом, чтобы иметь о нем более определенное понимание. В итоге, общий вывод, к которому я пришел, состоял в следующем: ученые «исследователи» и «толкователи» Священного Писания лишь демонстрировали в этих «трудах» свой изощренный и испорченный интеллект, сознавая преднамеренную лживость своих измышлений, единственная ценность «исследований» состояла в том, что в них встречались слова «Бог» и «Христос». Сколько драгоценного времени отняли вы у душ, изучающих ваши лживые басни, вместо того, чтобы своим опытом постигать Того, от Кого ваши книги пытались увести!

В один из сентябрьских дней я получил от матери телеграмму, сообщавшую, что она выехала из Москвы и едет поездом в Душанбе, чтобы повидать меня. Договорившись с Халтуриным о небольшом недельном отпуске, я вылетел самолетом в Душанбе и ожидал маму на железнодорожном вокзале. К этому времени я купил себе недорогой плащ для поездок в город. Потертые джинсы и кеды (в одном из дырки торчал мой большой палец) остались те же, и этот вид я считал нормальным. Когда мама, после объятий, утерев слезы, оглядела меня с ног до головы, то всплеснула руками:

— Боже мой, что это с тобой?

А затем вполголоса стала выговаривать мне:

— Посмотри на кого ты похож! Вытертые с бахромой брюки, борода и эти кеды с дыркой… Особенно палец! Я не могу на это смотреть спокойно! Правда, плащ еще ничего!..

Мы договорились отнести ее вещи на базу, где смотрительница доброжелательно устроила нас в свободных комнатах, а затем отправились в город, чтобы мама сама смогла все увидеть. Душанбе в то время, хотя и являлся столицей республики, но оставался небольшим городком в горной долине, на высоте восемьсот метров, с чудесным видом на заснеженные хребты Гиссаро-Алая. Отличительная черта таджикской столицы состояла в ее необыкновенной уютности. Центр города можно было не спеша обойти пешком, главные магазины и рынки располагались неподалеку. Улицы были украшены платановыми аллеями и высаженными тропическими деревьями, разнообразными цветами и кустарниками. Снабжение столичного города по тем временам было несравнимо с русской глубинкой. Все азиатские республики искусственно прикармливались из Москвы для поддержания «дружественных отношений». Мы купили кое-какие вещи из одежды, а также туфли для меня, которые мама настояла надеть немедленно. Посетили овощные рынки, представлявшие тогда главную ценность южного города. От обилия фруктов, овощей, арбузов, дынь и пряностей разбегались глаза, а дешевизне тогдашних продуктов можно было только изумляться. От изобилия на рынках и в продуктовых магазинах мама пришла в полный восторг, а сухой теплый климат, какой она встретила в Душанбе осенью, и полное отсутствие зимы заставили ее глубоко задуматься.

Вдобавок ее развеселила восточная обходительность продавцов на рынке, так как, зачастую, обычная покупка фруктов перерастала в небольшие восточные сценки. Когда я спрашивал у продавца:

— Скажите, пожалуйста, сколько стоят эти персики? — то в ответ мы с мамой слышали целую серию вопросов:

— Дорогой, куда спешишь? Подожди! Ты откуда? Это твоя мама? Как живешь? Кем работаешь? Значит, говоришь, персики? Уступлю, бери, сколько надо!

И верно: и уступят, и сверху добавят. Так было и, увы, вряд ли будет когда-нибудь еще…

До вечера мы гуляли по городу и он очень понравился маме, а нарядные одежды таджичек и их лица ее чрезвычайно умилили:

— Какие здесь красивые девушки! У всех длинные сросшиеся на переносице брови, каждая просто красавица! — она вздохнула, искоса поглядывая на меня.

Постояли мы и в душанбинской церкви, в которой мама все внимательно осмотрела и, купив свечей в крохотной свечной лавочке, поставила их у иконы Николая Угодника. В один из дней мы выезжали в горное курортное ущелье, но горы произвели на нее угнетающее впечатление: ей все время казалось, что ущелье может сомкнуться, а скалы внезапно обрушиться.

Неделя пролетела быстро и мама, радостная от нашей встречи и от знакомства с понравившемся ей городом, уехала, взяв с меня обещание продолжать переписку. Она попрощалась со мной, очень довольная тем, что я провожал ее в новых брюках и новой обуви. По возвращении в Гарм, я снова окунулся в жизнь людей, занятых научными поисками и открытиями, принимая в них посильное участие, но, в основном, присматриваясь к местам, где мне бы удалось поселиться, чтобы полностью отдать себя молитве. Больше всего в этих поисках влек меня Памирский тракт. Я строил романтические планы, не ведая приближающегося испытания, ставшего моим первым серьезным жизненным уроком.

Сердце, истерзанное скитаниями, испытывает сильные мучения, не находя себе места в этом переменчивом мире, не ведая пока еще, что только в Господе находится ее покой и совершенное отдохновение от всех забот и тревог. Кроткая душа плачем выражает свои стенания, а гордая — изрыгает проклятия всему, что существует. Тяжко оставаться наедине с самим собой, не находя нигде места, куда можно уйти от самого себя. Непросто открыть душе, что единственное место, где она может найти цель и смысл своего существования, — это Бог, Который живет в ней самой. В этот период лишь вера укрепляет ее, а надежда дает ей возможность жить, уповая на милость Божественного Промысла.

ЖИЗНЕННЫЙ УРОК

Выбирая пути без Христа, мы выбираем пути заблуждений. Чем дальше они уводят нас от любвеобильного Бога, тем нелепее и опаснее становятся заблуждения. Наши попытки подняться из земного праха к Богу подобны тому, как заживо погребенный взывает о помощи, веря, что он будет услышан и спасен. Душа, уставшая от обманов мира, доверяется Небесной правде, которая есть Христос, в Котором нет утраты и потери тех, кого она любила на земле. Господи, Ты, отпуская нам долги наши, Сам остаешься вечным должником каждой души, Должником милости и неложных обетований.

Невозможно убежать от Бога даже сотворив тайное зло, ибо, убегая от милосердия Божия, попадаем к Богу справедливому, воздающему по справедливости. Совершая добро, не следует искать само добро, но необходимо постичь Творца этого добра, истинного Бога, ибо если мы не найдем Его, то утратим все наше добро. Бог так осторожно и чутко проникает в душу, привлекая ее к Себе, что душа искренно полагает, что это она нащупывает свой путь к Богу.

Однажды, в конце по-летнему жаркого сентября, Виталий Иванович предложил мне поехать с сотрудниками Экспедиции на самую дальнюю сейсмостанцию в одно из ущелий Памирского тракта, о котором он говорил, что это лучшее из всего, что он видел в Таджикистане. Я уже знал от геологов, что живописнее дороги на Памир другого места нет, поэтому сразу же согласился. Мы взяли спальники, продукты и на экспедиционном вездеходе отправились в путь. Осень только пришла в этот горный край. Ореховые деревья золотистыми шарами сияли по долине. На речных обрывах пламенели костры кленов. Желтеющие тополя, словно восковые свечи, горели вдоль дороги под куполом бездонных небес.

Вход в узкое ущелье с рельефными скалами темнел, словно ворота в загадочную страну, в которую уходила вьющаяся вдоль крупной, стального цвета реки наша трасса. Этот заповедный высокогорный край так и назывался по-таджикски — «Дарваз», то есть «ворота». Большая река, ударяя в скальные берега сизыми струями, мощным монотонным гулом встретила нас на входе.

— Вот она — наша Обихингоу! — приветствовали ее сейсмологи.

Мне уже было известно, что в низовьях Гармской долины Обихингоу, сливаясь с Сурхобом, дает начало одной из главных рек Таджикистана, называемой Вахш, что значит «дикая». По скальным склонам над дорогой до самых вершин карабкалась арча — древовидный можжевельник с благоухающим запахом. Густой подлесок из кустов ярко-зеленого миндаля, совсем не собирающихся желтеть, покрывал все лощины и распадки с выглядывающими из них рощицами белоствольного осокоря и дымящихся золотом кленов. На огромных конусах речных выносов ярким блеском солнца в окнах домов, сложенных из местного камня, привлекали взгляд уютные кишлаки, отмеченные пирамидальными тополями, кронами ореховых деревьев и тутовника. Дорог на противоположной стороне реки не было, лишь пешеходные узкие мостики, подвешенные на тросах, соединяли эти кишлаки с нашей дорогой.

На одном из поворотов память запечатлела удивительную гору, складки которой напоминали огромный цветок розы. Неподалеку от каменного цветка слева, возле трассы, мелькнула синяя чаша небольшого озера.

— Как красиво! — прошептал я. — Это действительно похоже на то, что я столько времени ищу в горах!

Вдоль трассы потянулись горные селения, расположенные в боковых ущельях. Собаки с громким лаем преследовали нашу машину, и водителю приходилось то и дело объезжать коров, лежавших, подобрав под себя ноги, на теплом асфальте. Поперечные длинные тени тополей пересекали дорогу. У большого поселка Тавильдора с монументальными, похожими на башни скальными блоками, громоздящимися над ним, мы повернули налево, в верховья реки, и проехали развилку, на которой стоял указатель «Горно-Бадахшанская область». «Там — Памир!» — кивнул головой водитель в сторону, куда уходили горные гряды, одна выше другой. На некоторых вершинах уже белел свежий снег.

Асфальт закончился, и началась такая тряская дорога, что пришлось обеими руками держаться за все ручки и поручни машины, чтобы не вылететь из кабины. В конец измотанные полным отсутствием дороги через несколько часов мы выехали на широкую приречную террасу, по которой живописными куполами отсвечивали бронзой уже тронутые осенью раскидистые кроны грецкого ореха. Река прорезала в этой террасе глубокую щель и глухо рокотала где-то внизу. Высокие хребты перекрывали небо, где среди облаков сверкали захватывающие дух ледники, увенчанные пиком, похожим на хрустальный замок, недосягаемый для жителей долины. Кишлак звал нас запахом дыма из труб и стройными тополями. За ним огромной аркой в скальном блоке зияла внушительных размеров пещера. В этом прекрасном месте я провел свои лучшие дни за все время, прошедшее с моего приезда в Таджикистан. Хотя дорога чрезвычайно утомила меня совершенной непригодностью для езды, но сам этот край показался мне удивительным волшебным сном, приснившимся моему сердцу.

Жизнь в среде ученых научила меня видеть в них талантливых исследователей и добрых товарищей, но вместе с тем показала трагизм человеческих усилий обрести счастье на путях науки без Христа. Несчастные «хорошие» люди, не имея в душе огонька веры, в конце концов, заходят в тупик. Достойно жалости стремление познать земные глубины и не знать сокровенных глубин собственного сердца. Ученое любопытство начинается на земле, а заканчивается под землей, находя в ней последнее пристанище — ров смертный. Духовное познание начинается в сердце и продолжается не имея конца, в безпредельном Боге. Наука овладевает фактами того, что исчезает и становится прахом вместе с исследователями. Мудрость овладевает духом благодати и чистотой сердца, ведущими человека к жизни нетленной и вечной. Поучать людей мирским законам, значит, уподобляться тем, кто расхваливает качество приготовленного ими пойла несчастным жертвам, предназначенным на заклание. Открывать жаждущим пути Богопознания — значит приводить смертных к безсмертию, грешников — к святости, неразумных — к мудрости, погибающих — ко спасению.

По мере того как сотрудники Экспедиции приглядывались к моей жизни, она им представлялась все более непонятной. Благодаря их тактичности, никто не спрашивал меня прямо, почему я не принимаю участия в праздничных вечеринках. С большей частью сотрудников сейсмологической базы у меня установились хорошие добрые отношения, а с коллегами Халтурина, теми, кто помоложе, мы очень сдружились. Но, тем не менее, некоторая подозрительность начала набирать силу. Виталий Иванович уже не так весело и шутливо приветствовал меня. Его обязанности парторга накладывали определенный отпечаток на наши отношения. По-видимому, он стал догадываться о том, что я верующий, потому что через какое-то время предложил мне поселиться в экспедиционной гостинице, где иной раз приходилось делить ночлег с незнакомыми приезжими.

Так как меня взяли на должность лаборанта временно, а дело шло к глубокой осени, мой начальник передал меня другой группе специалистов. Ее руководитель поселил меня в доме, отведенном под склад, без какого-либо отопления. Приходилось укрываться от холода сверху матрасом. На пальцах рук и ног появились красные болезненные вздутия — признаки артрита. Но другого жилья мне взять было негде, оставалось терпеть.

К этой же группе сейсмологов подключили и молодую семейную пару — ученых из Америки. Мужа звали Питер, и с ним мне приходилось иногда общаться, причем я сильно смущался из-за своего корявого английского. Питер, худенький человек в очках с тонкой золотой оправой, и жена, чем-то неуловимо на него похожая, запомнились мне как скромные приветливые люди. Ребенок их был очень бойким мальчуганом, который увлеченно играл в футбол с русскими ребятами. Его родителям пришлось закончить двухгодичные курсы русского языка, чтобы сносно говорить по-русски, а малышу потребовалось всего несколько летних месяцев, чтобы бойко общаться со сверстниками и даже спорить во время игр с нарушителями футбольных правил.

Когда я решил подтянуть свой английский и привез из библиотеки солидный том по исследованию суфизма на английском языке, первые же страницы поставили меня в тупик. Не зная, как перевести сложные речевые обороты, я попросил помощи у Питера и он, с большой отзывчивостью, помог мне в переводе. Иногда, вместе с мужем, мне подсказывала смысл книжных фраз и его жена.

Именно к ним в Америку уехала чета Халтуриных после разгрома Гармской Сейсмологической экспедиции во время гражданской войны в Таджикистане и распада Академии Наук Советского Союза. Там они нашли свой последний приют.

Из светлых эпизодов моей жизни с сейсмологами, помню, что лучше всего у меня сложились отношения с их детьми, с которыми я отдыхал душой, веселясь в их безхитростной компании. Взрослым было не до них, и мне доставляло большое удовольствие принимать участие в разнообразных детских играх после работы. Помню, как все мы, до последнего карапуза, ходили смотреть на могучую реку, быстро мчащуюся в пенных перекатах и стиснутую узкими бортами долины. Гул воды, катящей громадные валуны, пороги с радужными брызгами и водяной пылью, надолго приковывали наше внимание. Вдоволь налюбовавшись этой впечатляющей картиной, мы повернули обратно, приноравливаясь к шагам ковыляющего среди нас малыша. Навстречу быстрой походкой летела взволнованная женщина. За ней спешно шагал нахмуренный Халтурин.

— Ну, вот видишь? Все в порядке! — заметил он запыхавшейся матери, увидев меня с детьми.

Молодая женщина молча схватила за руку своего карапуза.

— А куда вы ходили? — полюбопытствовал Виталий Иванович.

— Смотрели на реку…

— У тебя, видно, дудочка какая-то есть, что ты всех детей увел с собой? — пошутил он, потрепав меня по плечу.

С первых дней моей жизни с работниками Института физики Земли самое теплое искреннее участие приняла во мне Татьяна Глебовна, жена Халтурина, имевшая необыкновенно доброе сердце и, как я слышал от ее коллег, очень талантливый ученый. Она тщательно следила за тем, чтобы у меня было разнообразное питание, даже когда я работал в другой группе.

— Слушай, яблоки хорошие привезли, возьмешь себе?

— Спасибо, возьму, если можно…

И появлялись яблоки.

— А молоко пьешь? — спрашивала она, подметив мою странную разборчивость в питании.

— Пью… — смущаясь откликался я.

— Хорошо, я тебя запишу в семейную группу, будешь брать свежее молоко! Вот тебе банка, только мой ее хорошенько!

Когда я приходил за молоком, она брала мою стеклянную банку, внимательно смотрела ее на свет и строго замечала:

— Плохо вымыл, иди еще помой под краном!

Когда в их ученой среде кто-нибудь должен был сделать интересный доклад, Татьяна Глебовна всегда приглашала и меня:

— Приходи послушать, тебе будет интересно!

Она везде и всегда со всеми была в ровных и дружеских отношениях, как и ее муж. Я благодарен Богу, что видел этих добрых людей и жил с ними.

Мне нравился еще один человек, скромный умный парень в очках, типичный ученый, о котором говорили, что он подает большие надежды. Действительно, в скором времени он возглавил крупный отдел в Институте сейсмологии Таджикистана. Благодаря его помощи мои скитания в одно прекрасное время закончились, и надолго молитвенная жизнь стала моей главной заботой и великим утешением. Пока же дела у меня шли все хуже и хуже. Группа сейсмологов, в которой я работал, заканчивала свои исследования и, наконец, я остался вообще без работы.

В холодном доме жить уже было невозможно. Выпал снег и я жутко мерз по ночам. Халтурин по делам улетел в Москву, а Татьяна Глебовна принялась хлопотать за меня перед суровым мужчиной с хмурым лицом, представителем Института физики Земли, который и являлся, собственно, начальником комплексных Сейсмологических экспедиций Таджикистана и Казахстана, занимавшихся кроме изучения и прогноза землетрясений, слежением за подземными взрывами ядерных устройств Америки и Советского Союза. Она при мне упрашивала неприветливого начальника подыскать для меня какую-нибудь должность, сочувствуя моему безвыходному положению, но суровый руководитель остался непреклонным и неумолимым. Милая женщина развела руками, сочувственно глядя на меня: «Прости, сделала все что могла!» От всей души благодарю эту добрую женщину и ее славного мужа за все доброе, что они сделали для неизвестного им молодого парня с непонятным для них образом жизни! Мир вам, добрые души…

Собрав свои небольшие пожитки, тетради и книги, и договорившись с женой Халтурина, что они возьмут меня на работу на следующий сезон, если у меня не сложится жизнь в Таджикистане, я улетел в Душанбе. В городе меня приютила добрая заведующая на экспедиционной базе в маленьком домике недалеко от аэропорта. Совершенно не представляя, что делать дальше, я не стал унывать, предав себя воле Божией. В городе я периодически продолжал посещать церковь, стоя в уголке и стараясь не попадаться на глаза строгому и очень внушительного вида настоятелю. Как-то в один из теплых октябрьских дней я отправился в библиотеку, чтобы немного позаниматься в ней английским языком и заодно поработать над своими переводами суфийской поэзии, и до часа дня просидел в ней без перерыва.

Бог, невероятно мудрый, сверх всякой меры заботливый и любящий, все больше и больше начал изумлять меня Своим непостижимым умением ткать удивительные узоры человеческих судеб, безукоризненно проводя их через все хитросплетения безчисленных обстоятельств. Как возможно до таких мелочей рассчитать сближение и встречу душ, разбросанных в необозримом мире и удаленных друг от друга на далекие расстояния? Это сочетание многообразных предопределений Божественного Промысла начало восхищать меня и удивлять ближних, непосредственных участников этих событий. Страх перед неизвестностью очередных переломных поворотов судьбы стал сменяться все большим доверием к Богу и Его заботе о каждом живом и трепещущем человеческом сердце, каким бы ослепленным и погруженным в красочную ткань жизни оно не было.

Экономя деньги, я стремился есть очень мало, в основном, виноград. Его огромные сладкие кисти вполне насыщали меня. Заканчивал я свой «обед» ароматной и удивительно вкусной лепешкой. В этот раз, чувствуя сильный голод, я намеревался по пути из библиотеки зайти в аэропорт, чтобы выпить там чая и купить какую-нибудь недорогую булочку. У входа в аэропорт неожиданно, к своему полному удивлению, я увидел отца и мать, стоявших с чемоданами в руках на ступеньках аэровокзала. Они смотрели на меня остолбенев, не веря своим глазам:

— Сынок! — радостно вскрикнула мама. — Ты пришел нас встречать? Откуда ты узнал, что мы только что прилетели? Мы хотели все сделать тайно, чтобы тебя не безпокоить…

Я обнял родителей, но они никак не могли поверить, что я ничего не знал об их внезапном прилете. Чрезвычайно обрадованные встречей, они отправились вместе со мной на экспедиционную базу, где всех нас разместила гостеприимная хозяйка, уже запомнившая маму по ее предыдущему приезду. Из рассказа мамы выяснилось, что они с отцом продали свой дом и прилетели в Душанбе, чтобы здесь подыскать себе жилье, желая поселиться поближе ко мне.

— Я так рада, что мы тебя увидели! Когда самолет приземлился, я от радости закричала: «Отец, прилетели!» Все люди хохотали.

Итак, мы снова оказались вместе, несмотря на все мои попытки найти свой путь в жизни. Но для этого еще не пришло время.

Поиски нового дома не заняли у нас много времени. В несколько дней подходящий дом был найден: немецкая ссыльная семья уезжала в Германию. Родителям дом очень понравился, о цене с продавцами удалось договориться по взаимному согласию. Когда отец и мать стали пересчитывать деньги, то вышло так, что некоторой суммы не хватало даже тогда, когда они продали свои обручальные кольца. У меня, после расчета в Гарме, осталась именно такая сумма денег, которая и завершила нашу сделку. Дом был куплен, хотя на жизнь у нас не осталось ни копейки. Но родители не расстраивались. Они привезли с собой продукты и мы смогли протянуть на них до получения отцовской пенсии.

В немецком доме все было сделано добротно и на совесть. В уютном дворике уже распустил молодую зелень фруктовый сад, большой виноградник закрывал своей тенью всю южную сторону двора и здания. Оставалось одно неудобство — жилье располагалось в удаленном от центра микрорайоне. Выручало то, что в каждом таком жилом массиве находился свой овощной рынок. К тому же рядом с нами располагались и продуктовые магазины. Родители не могли нарадоваться новому дому, где они взяли себе по комнате, а две комнаты выделили мне. Мама, стесняясь, тихонько шепнула мне, что теперь она ни в чем не будет против моей религиозной жизни, и я могу повесить в своей комнате все иконы, которые они привезли вместе с мебелью. Слово свое она, действительно, сдержала, став мне верной помощницей и даже со временем молитвенницей. С согласия родителей, одну из комнат я сделал молитвенной, а в другой поставил кровать и письменный стол. Во дворе ворковали горлинки, на виноградных лозах, запрокинув свои серебристые головки к ясному лазурно-голубому небу, вовсю распевали скворцы, которые огромными стаями зимовали в Таджикистане. Наша совместная жизнь начала устраиваться самым лучшим образом, и все же новые проблемы и вопросы не заставили себя ждать.

Итак, предполагая отречься от мира, я вновь очутился в миру и, оставив отца и мать ради Бога, я снова оказался с ними под одной крышей. Как ни ломал я голову над вопросом — почему так вышло? — не смог найти никаких объяснений случившемуся. Лишь гораздо позже мне стало понятно, что если Бог ни один волосок на голове не оставляет не сосчитанным, то тем более — грехи человеческие. Не может быть истинным отречение от мира по своей воле и невозможно оставить ни одного человека, особенно родителей, не вернув им нравственные долги — долги евангельской любви. Мой жизненный урок от Бога растянулся на многие годы, годы постепенного понимания истинных духовных отношений как с родителями, так и с теми людьми, с которыми Бог привел встретиться. Впереди предстояло главное — обучение послушанию Богу через послушание духовному отцу.

Когда душа начинает устремляться ко Христу, старые привычки стремятся во что бы то ни стало отбросить ее назад, ибо зло имеет в душе корень, который есть гордость. Когда мама устраивалась в новом доме, а отец хлопотал о переводе пенсии и оформлении своих пенсионных документов, я искренно помогал им и все мы были заняты повседневными хлопотами. Но когда наша жизнь вошла в обычную колею, во мне проснулась прежняя страсть к уединению. Мне нравилось бродить по окрестностям в хлопковых полях или по городу, наблюдая восточные обычаи и знакомясь с разными районами, заселенными таджиками, называемыми «махалля». Родители обратили внимание, что я не работаю, часто уезжаю на весь день в горы или же болтаюсь по улицам и даже не имею намерения искать работу. Замечая скорбь мамы и молчаливые переживания отца, который внушал мне строго: «Сын, главное — это работа!» и теперь огорченно поглядывал на меня, я начал подумывать о том, как мне выйти из этого положения и перестать волновать их.

Во время своих посещений академической библиотеки мне пришлось познакомиться со многими сотрудниками этого учреждения и даже с директором, у которой я как-то просил разрешение на чтение православных книг из закрытого фонда. У меня возникло намерение поступить на работу в эту библиотеку и заодно возобновить учебу в Душанбинском университете. Я отправился на прием к директору, строгой и властной женщине. Она, подумав, предложила мне работу библиотекаря с минимальной зарплатой по тому времени, но это обстоятельство меня особенно не волновало. Ради спокойствия родителей мне пришлось согласиться на эту должность, не испытывая большой потребности в деньгах при той дешевизне проживания, которой отличалась столица республики.

«Заодно неплохо порыться в книжных фондах библиотеки, как сотруднику мне многое станет доступно…» — планировал я, обдумывая свое дальнейшее существование.

Моя трудовая деятельность состояла в обзоре всей поступающей литературы и записи данных каждой книги в карточку для каталога. Просматривать и даже читать книги не возбранялось, требовалось лишь точно в срок сдавать свою работу. Кроме меня в библиотеке работал еще один парень, чуть постарше, все остальные были женщины и девушки, закончившие библиотечный институт.

Теперь передо мной наиболее остро встал вопрос — как не потерять ту небольшую молитвенную жизнь, к которой я уже привык и не имел ни малейшего намерения ее оставить? Для этого пришлось изловчиться: я начал изображать, что периодически, для того, чтобы сбросить усталость от безпрерывного печатания книжных аннотаций, мне нужно отдыхать. Это я и делал, сидя на стуле с закрытыми глазами. Перед стопкой книг, которая всегда стояла на моем столе, время от времени я закрывал глаза и молился.

Когда однажды после молитвы я открыл глаза, возможно я сидел в молитве дольше обычного, меня смутило удивленное выражение лица молодой сотрудницы, сидевшей за столом напротив. Догадалась ли она, что я молился, или просто удивилась тому, что я вытворял, не знаю, но мне пришлось прекратить в кабинете такие молитвенные занятия. Ради продолжения их, я попробовал уходить в туалет и закрываться в кабинке. Но это также показалось странным для библиотекарей, к тому же к моей молитве в туалете добавилось много мешающих обстоятельств. Лучшим из всех способов оказался самый простой и естественный. Предупредив коллег, что мне нужно размять спину, затекавшую от долгого сидения за столом, я выходил во двор на тенистую платановую аллею, где неторопливо прохаживался, повторяя про себя Иисусову молитву. Когда мой взгляд замечал голубеющие вдали над крышами домов такие близкие и в то же время такие далекие горные хребты с заоблачными пиками, сердце мое само устремлялось к ним, опережая события и желая одного — остаться с ними навсегда.

Возможно, для кого-то самым сильным и ошеломляюще прекрасным событием в жизни стало постижение безграничности просторов сибирской тайги или милой красоты березовых лесов средней полосы России. Но мне лишь в горах удавалось ощутить необыкновенную полноту жизни, когда начинают оживать все тайники души, погребенные под сором повседневных забот. Но и горы, и леса, и степи остаются пустыми без горячей, искренней, идущей из самого сердца молитвы. Поэтому снежные вершины, видневшиеся над крышами городских зданий, звали мою душу, изнывающую и томящуюся в суетном городе в рутинной работе библиотекаря в отделе каталогизации, обещая ей самые удивительные и невероятные открытия. Заведующая отделом хвалила мою старательность и исполнительность на общих собраниях коллектива библиотеки и это еще больше усилило расположение ко мне наших сотрудниц, причем на самую молоденькую из них мне старательно указывали как на достойную пару для женитьбы.

И все же мне не хватало рядом человека, с кем можно было бы поделиться своими проблемами и переживаниями. Заходя по делам в президиум Академии, я постоянно встречал там секретаря президента Академии наук, молодого молчаливого парня моих лет, в очках, с добрым смышленым лицом. Мы познакомились, но пока наши судьбы шли своими путями, не слишком сближаясь. Он, как мог, поддерживал меня, уверяя, что все образуется, нужно только потерпеть, ведь горы совсем рядом — рукой подать.

Как благодарен Тебе, Господи, я, только начавший познавать пути Твои, что Ты открыл мне простые и вечные истины, состоящие в осознании того, что от любви к красоте земного мира необходимо перейти к постижению любви, которая выше естественной. Перейти для того, чтобы самому стать выше естества и успеть утвердиться в нетленном мире, а не распасться вместе с земной красотой, обратившись в пыль и атомы. Когда мы любим близких, лучше всего возлюбить в них Творца и Создателя, и такая любовь не пройдет в веках и останется с нами в вечности. Невозможно и безполезно искать счастье в стране мертвых. Его истинная обитель — в вечно сущем Иисусе Христе, пребывающем в Небесах нашей собственной души.

Ты, Боже, преподал мне жизненный урок, ибо Ты, Господи, истинный Утешитель, утешающий сердца человеческие, особенно — родителей, а наиболее — материнское сердце. Ты явил нашей семье Свою чудотворную милость и открыл мне, невежде, что как бы я ни пытался убежать от мира и от родителей, долг сыновьей любви, который я не вернул им при нашей «совместной» жизни, Ты, Господи Человеколюбие, заставляешь возместить сторицей тем, кого мы обидели. В Твоей святой воле и Промысле Ты содержишь аскетизм и отшельничество и, самое главное, — спасение, ибо только Ты волен даровать их преданной душе в нужное время и в подходящий момент по Своему усмотрению. Хотя Ты научаешь души узкому пути, но и на широких скорбных путях, которыми мы уходим от Тебя, Ты, Боже, в милосердии Своем, не оставляешь нас и возвращаешь к Себе, дабы мы вошли в узкие врата Небесной жизни.

Боже истины, благодарю Тебя и за другой ответ на вопрос, так долго мучивший меня: почему изучивший все земные науки так неугоден Тебе? Почему тот, кто не знает ничего, блажен для Тебя, ведающего все просторы вселенной до мельчайшей пылинки? Потому, как сказал умудрившийся в Тебе, что все суета сует, всяческая суета…

БРОСОК В ГОРЫ

По святой премудрости Своей, Ты, Боже, на мгновение приоткрываешь нам пути наши, чтобы мы на краткий миг увидели горизонты, к которым предстоит идти, а затем, закрывая видение их, побуждаешь сердца наши к душевному очищению от застарелых грехов и постыдных привычек, замутняющих ясность нашего духовного зрения, и научаешь осознаванию сил человеческого духа перед новыми испытаниями.

Душа моя, не следуй за плотью, как делает весь мир. Пусть плоть следует за тобою, как делали все святые. Когда Ты, Господи, ведешь душу Своим Промыслом к познанию Тебя Самого, попускаешь Ты ей еще и еще слушать лживые слова мечтаний и заблуждений и уноситься ветром пустых измышлений, пока не придет она к полному отвращению от них, чтобы омерзительным стало для нее, отринув Тебя, обращать к мечтам и помыслам свой слух.

Малейшее отступление от Бога удерживает душу в миру. Сердце, забывшее Бога, и есть отступление.

Я оказался пойманным в ловушку городской суеты и рутинной работы. Едва поступив в библиотеку, я сразу попал в списки сотрудников, уезжавших на уборку хлопка, которая по безсмысленности самого труда людей, не привыкших к изнурительной работе на палящем солнце и долго не заживающих ранок на пальцах рук от колючих коробочек хлопчатника, ничем примечательным не запомнилась. Но, тем не менее, эта поезда привела к знакомству с двумя интересными людьми — молодыми научными сотрудниками АН Таджикистана. Один трудился в Институте сейсмологии, другой — в Институте гастроэнтерологии, оба они приняли в моей жизни самое непосредственное участие.

Работая библиотекарем в академической библиотеке, я продолжал наведываться и в городскую библиотеку, где теперь мне предоставили некоторые льготы. У меня появилась возможность перепечатывать некоторые книги по истории христианства на копировальном аппарате в фотолаборатории библиотеки. Там работал общительный разговорчивый парень, с которым мы иногда беседовали о жизни. Он первый и спросил меня напрямую:

— А ты верующий?

— Да, — решительно сказал я. — Православный!

— А я тоже верующий, — доверительно признался фотограф. — Мой папа был раввином.

Новый знакомый оказался из семьи иудеев, живших неподалеку от центра на еврейской улице. Он очень хотел найти Библию на русском языке, которую мне удалось для него приобрести в дальнейшем.

Сотрудник Института гастроэнтерологии продолжал заходить в библиотеку Академии для работы над своими материалами. Как-то в разговоре он сказал, что у них в Институте преподает лечебную гимнастику местный йог, русский парень. Я попросил его познакомить меня с этим преподавателем. Мне было любопытно увидеть, кто он такой. Через некоторое время йог позвонил в библиотеку и по-военному четко и кратко сообщил мне, что готов встретиться у меня на работе и назначил время встречи. Этот парень пришел с толстым альбомом своих фотографий, где он был снят в различных позах, но то, что я мельком взглянул на них и отложил альбом в сторону, покоробило его. Мне же было интересно другое: есть ли в нем тяга к Богу и Православию?

— Да какой там Бог? Делаешь вот эти упражнения, вот и весь Бог!

— А каких-нибудь верующих в городе знаешь? — попытался я зайти с другой стороны.

— Конечно! — с гордостью ответил он. — Это известные люди: один старый йог, на пенсии, напрямую общается с йогами из Индии!

— Каким же образом?

— Телепатически!

— Понятно. А кто еще?

— Еще есть кандидат наук, ученик Смирнова!

— Какого Смирнова? — заинтересовался я.

— Который перевел «Махабхарату»! Читал?

— Нет.

— Я тоже не читал. Говорят, книги серьезные…

— Так что же, кандидат наук — верующий?

— Еще какой! Он верит в Агни-Иогу! Могу познакомить.

Подстрекаемый любопытством, я познакомился с ними: телепатия оставила жалкое впечатление, а Агни-Йога в устах ученика Смирнова предстала какой-то заумной говорильней. Тем не менее, обнаружив в недрах библиотечного каталога книги «Махабхараты», а заодно найдя «Рамаяну», на какое-то время я увлекся индийской мифологией, не давшей, впрочем, никакой опоры в жизни. Запомнилось отношение моих новых знакомых, любителей Востока, к христианству: и тот, и другой утверждали, значительно глядя в глаза: «Мы Христа уважаем…»

Быстро выяснилось, что все эти люди полностью равнодушны к Православию, и мы расстались. По неосторожности я рассказал любителю упражнений о верующем фотографе в городской библиотеке, и он выразил удивление, что в таком известном учреждении работает верующий. Когда через несколько дней я встретился с фотографом, он со встревоженным лицом вполголоса рассказал мне, что на днях к нему зашли два агента КГБ с вопросом, кто тут верующий в библиотеке? Ему пришлось выкручиваться и делать вид, что он ничего не знает. Горький опыт показал, что искренность и открытость опасны, а йога и КГБ могут без помех работать друг на друга.

На некоторое время меня увлекли своей мистичностью романы Германа Гессе «Игра в бисер» и «Степной волк», но чуждый мне мир его героев постепенно потускнел, не оставив глубокого следа в душе. Роман «Игра в бисер», как ни странно, сильно заинтересовал мою маму, и некоторое время мне часто приходилось выслушивать от нее цитаты из этой книги, которыми она любила подкреплять свои нравоучения.

В этих библиотеках я мало-помалу увлекся так называемой таджикской переводной поэзией, трудами старинных корифеев стихотворства, писавших на фарси или на персидском языке. Среди них — Омар Хайям, Фирдоуси, Хафиз, Руми, Джами. Последний очень понравился моей маме, которая мне в назидание часто цитировала строчки из его стихов. В букинистическом магазине мне посчастливилось приобрести огромную Антологию таджикской поэзии, и этот сборник стал одной из самых читаемых моих книг того периода. Прочел я и все книги «Тысячи и одной ночи», удивившись ряду безнравственных сцен в этих сказках Востока, а семь томов Абу Али ибн Сины или, в европейских языках, Авиценны, внушили мне уважение к его подходу к самой сути разных болезней и методам их излечения.

В библиотеке я взял на дом и заново перечитал все собрание сочинений Достоевского. Как и прежде, душа вновь пережила его романы на пределе своих сил, обретя в них поддержку и опору в своих духовных поисках. На этот раз сильное впечатление оказали на меня «Записки из Мертвого дома», вызвав некоторые ассоциации с моим затянувшимся библиотечно-каторжным городским периодом, окончания которого я дожидался, словно заключенный. Мама, в мое отсутствие, все свободное время отдавала этим книгам. Увидев ее с заплаканными глазами над книгой «Идиот», я спросил:

— Почему ты раньше не говорила, что читала Достоевского?

— Тогда его книги тайком передавали из рук в руки. Ведь они были запрещенными! Дочь приносила их, и мы читали по очереди…

— Можно было дать и мне почитать! — обиженно заметил я.

— Тебе тогда было рано все это знать, сынок! Всему свое время… Я чувствовала, что ты к этому все равно придешь…

Проходил месяц за месяцем однообразной работы в библиотеке. Я начал понемногу терять силы сопротивляться греховным наклонностям и бороться за свое целомудрие. Находясь постоянно в женском коллективе, я слабел в молитве. Все больше помыслы о новых поисках спутницы жизни теснились в моем сердце, а женские улыбки, взгляды и разговоры размягчали волю и душевную стойкость. С другой стороны, одна мысль о том, что горы находятся рядом, рукой подать, а я сижу в одной комнате с женщинами и теряю самообладание, не дыша ароматом горных лугов, не вдыхая их свежий воздух, текущий с кристально-чистых высот, не брожу вдоль горных рек наедине с Богом, — все это подтачивало душу и убивало ее. По выходным дням я старался уезжать в ближайшее красивое ущелье и там, сидя среди камней и скал, отдавался искренней слезной молитве. Но эти молитвенные выезды на природу были подобны глотку воздуха для утопающего, у которого все остальное время легкие задыхаются от нехватки кислорода. В своих молитвах я горячо просил Бога забрать меня в горы только одному Ему ведомыми способами, пусть даже в самые унылые и безводные места, но только чтобы я мог остаться с Ним, один на один, среди неба, скал и безкрайних просторов.

Между тем в библиотеке начались переглядывания, усмешки, намеки и шутки сотрудниц. В их разговорах упоминалось имя молодой девушки, с которой женский коллектив предполагал меня соединить. По-видимому, и она была не против, потому что вся вспыхивала, когда нам случалось работать рядом. Пора было уходить, но куда? Никаких вариантов я не видел и не представлял, пока все не изменилось самым чудесным образом. Ближе к весне в библиотеке появился научный сотрудник из Института сейсмологии, с которым мы познакомились на уборке хлопка. Мы разговорились и он поведал мне о своей давней мечте. Он был большой любитель походов по горам в одиночку и часто в свой отпуск исследовал безлюдные горные хребты. Ему опостылело убивать свою жизнь, сидя безвылазно за рабочим столом:

— У меня есть на примете один хороший вариант! — доверительно сообщил мне любитель гор. — У нашего Института существует сеть сейсмостанций, расположенных в различных районах. Есть такие станции и в горах. Работа несложная, периодически нужно снимать показания с приборов, записывающих землетрясения, а остальное время — целиком твое! — с энтузиазмом закончил он, проверяя произведенное впечатление, и спросил, не хотел бы я устроиться вместе с ним на такую станцию.

Энтузиазм собеседника передался и мне:

— Ну конечно! Я сам сижу здесь в библиотеке, как на иголках!

Он протянул мне руку:

— Договорились! Только просто так туда не попасть. Но у меня есть знакомый, который может за нас похлопотать!

Мы пожали друг другу руки, и я вернулся в свой библиотечный кабинет, от радости ничего не видя перед собой. Для меня словно раскрылись небеса, в тесной комнате как будто исчезли стены и повеяло свежим ветром с открывшихся горных круч.

Я погрузился в долгое ожидание новостей от моего друга. Время словно остановилось. Через месяц сейсмолог появился снова и предложил мне познакомиться с человеком, занимающимся распределением специалистов на станции. Заведующий сектором сейсмического районирования, кандидат наук, произвел на меня хорошее впечатление. Он по-доброму принял нас и дал свое согласие. Мы вышли от него с подписанными заявлениями, причем все было обговорено заранее. Моему коллеге не было необходимости увольняться, он только написал заявление о переводе на другую должность, а я — заявление о приеме на работу, пообещав в ближайшее время принести документы в отдел кадров.

Но директор библиотеки встретила мою просьбу с очень недовольным видом и долго пыталась меня отговорить от перехода на другую работу. Потом, видя мою неуступчивость и сердито нахмурив брови, подписала мое заявление. Подобное отношение к людям, как я заметил, повторялось не один раз, и я сделал для себя вывод, что каждый руководитель считает любого сотрудника своей пожизненной собственностью и всякую просьбу об увольнении рассматривает как личное оскорбление. В тот же день, когда я сдавал свои дела в библиотеке, меня позвали к телефону. Мой напарник грустным голосом сообщил, что жена недовольна его решением и он не сможет поехать со мной на станцию. Я снова остался один, веря, что Бог, нашедший для меня выход из тупика, найдет с кем мне придется жить в горах и делить кров и хлеб.

Как бы там ни было, меня все же зачислили на сейсмостанцию «Конгурт» с обещанием подыскать напарника в ближайшем будущем, а пока придется пожить одному, как объяснил руководитель отдела. О лучшем невозможно было и мечтать. Я очутился в местности, расположенной в безлесном предгорье. По жаркой узкой долине текла небольшая речушка, бравшая начало в горном невысоком кряже, красиво выделявшимся вдали на фоне голубого неба красноватыми складками. Напротив станции все пространство занимал пологий хребет, покрытый кустами миндаля, боярышника и редкими зарослями арчи. Впервые я увидел кишлак вблизи и получил возможность наблюдать за жизнью его обитателей, потому что дорога в магазин проходила через это селение. До крайних домов от нашей станции было примерно метров триста. По холмам, поросшим скудной выгоревшей травой с редкими султанчиками ковыля, бродили стада коров и овец, которых пасли подростки. В сильную летнюю жару эти стада жались в тени одиноко стоящей станции, блея и мыча под самыми окнами.

Когда институтская машина въехала в пустой, без единого деревца, дворик, у сетчатого забора собралась толпа зрителей. Пожилые таджики уселись на землю, поджав ноги. Те, кто помоложе, стояли поодаль. Детишки облепили металлическую сетку забора и неотрывно следили за каждым нашим движением. Это поначалу смущало, так как каждый новый предмет, вынимаемый из машины, сопровождался возгласами и комментариями. Толпа не расходилась до самой темноты. Некоторые из вчерашних зрителей пришли рано утром, и мы пригласили их на чай. Они оказались нашими ближайшими соседями, хорошими приветливыми людьми, но их наивность и совершенная неосведомленность иногда поражала. В полдень машина уехала, и я остался один, без знания языка, обычаев и нравов сельских жителей. Мне было сказано дожидаться помощника, но он приехал только через несколько месяцев.

Пока я возился в доме, заперев на всякий случай все двери, раздался стук. Я решил не выходить, надеясь, что стучавшему надоест долгое ожидание, и он уйдет. Но стук становился все более громким и настойчивым. Я открыл дверь и увидел раздосадованного парня, постарше меня, с большим мешком у ног. Он знаками показал мне, что живет неподалеку, а мешок он принес для меня. Не зная, что принес мой гость, я знаками показал ему, что мне ничего не нужно. Свирепо взглянув на меня, он высыпал содержимое мешка у моих ног и ушел, покачивая головой. Осмотрев то, что принес этот парень, я предположил, что это, по-видимому, какие-то азиатские овощи, вроде редьки зеленого цвета и величиной с кулак. Пока я стоял над ними, раздумывая, что делать с этим подарком, сосед появился снова и, подойдя, стал показывать жестами, что это подарок от его семьи. Гость достал перочинный нож и очистил один плод. Он оказался сладковатым, с легкой остротой и необыкновенно сочным. Эта азиатская редька «турб», как называл ее гость, мне пришлась по вкусу, и в горах я всегда ее выращивал, если была возможность. Мой сосед оказался неплохим человеком, местным шофером, и время от времени приходил на чай.

Через несколько дней в дверь раздался новый стук, но теперь я не стал медлить и поспешил ее открыть. Это пришел почтальон, пожилой таджик, принесший мне конверт из Института с различными предписаниями. Почтальон немного говорил по-русски и попросил чаю:

— Чай, чай давай! Что стоишь? — усмехнулся он.

Я включил электрочайник, достал пиалы, конфеты и зеленый чай. Желая доставить гостю удовольствие от моего гостеприимства и предположив, что в кишлаках пьют чай покрепче, я высыпал в чайник большую горсть зеленого чая и залил кипятком, стоя у плиты. Почтальон в это время смотрел в окно и барабанил пальцами по столу. Я налил ему в пиалу чая и пододвинул конфеты. Мой гость сделал глоток, страшно скривился и выплюнул чай на пол:

— Ты что сделал? Это же не чай! Сколько ты положил заварки?

Я показал — горсть.

— Ты с ума сошел! Дай мне сюда чай, я покажу тебе, как нужно заваривать!

Так состоялся мой первый урок восточного гостеприимства и правильного заваривания чая. Потом я уже не ошибался.

Оглядывая окрестности, я был счастлив тем, что живу пусть не в очень живописных, но все-таки настоящих горах и, наконец, смог установить для себя молитвенный распорядок. Просыпался рано утром и молился до наступления жары, потом немного читал Евангелие. В течение дня я просматривал свои записи и изучал привезенные книги о растительном и животном мире Таджикистана. В сильную жару есть не особенно хотелось, поэтому мне на обед достаточно было редьки с солью, лепешки и винограда, которые я покупал в местном магазине. В полуденный зной я сбегал вниз к сильно обмелевшей речке, где воды было чуть выше колен, и немного лежал в ней, чтобы освежиться, находя неглубокие ямки за большими камнями. В этой речушке всегда плескались местные ребятишки, и мы быстро сдружились, сообща построив высокую запруду из камней, в которой даже мне глубина достигала почти по грудь. После, к сожалению, запруду смыло осенними паводками, называемыми «сель». Вечер снова был посвящен молитве, в которой я старался пребывать с захода солнца до ночи, в упоении сидя под звездами на дощатом помосте.

Иногда, не обращая внимания на сильную жару, я уходил в далекие прогулки на весь день, взяв с собой воду и лепешку. Истоки реки начинались километрах в десяти от моего дома; она вытекала голубыми каскадами из красивого скалистого ущелья. По берегам речушки стлались невысокие заросли тамариска. Там, в верховьях, находился последний маленький кишлак, куда меня пригласили на чай. В этот период религиозного энтузиазма, подражая древним аскетам, я отказался и от чая, считая его нарушением аскетики и возбуждающим напитком, поэтому установил себе строгое правило пить только воду. Меня усадили, как гостя, на почетном месте, во главе «дастархана» — большой цветастой скатерти, растеленной на войлочном полу. Принесли угощение: мед, орехи, местную халву из обжаренной пшеничной муки с маслом и сахаром, домашнее сливочное масло и кислое молоко — «джаргот», затем подали чай. От чая я сразу отказался, заявив, что пью только воду. «Ну, воды у нас много!» — засмеялся хозяин, говоривший немного по-русски. Пришли посмотреть на гостя и старики — пожилые седобородые таджики, которые долго расспрашивали меня о том, где я был и что видел, а потом, оставив меня в покое, заговорили о своем. Больше всего мне понравилось в гостях кислое молоко и его мне наливали в большую пиалу несколько раз. Без знания языка приходилось чувствовать себя очень стесненно, и я поставил себе целью, по возможности, выучить таджикский язык.

В конце лета на станцию снова приехали сотрудники института посмотреть, не сбежал ли я? Увидев, что я на месте и даже не жалуюсь, они обрадовались, но в то же самое время выразили удивление, — чем же я занимаюсь целыми днями? Один из инженеров заметил:

— Ты бы хоть колодец выкопал, все равно делать нечего! Или у тебя что ни день, снова лень? Можешь тополя, к примеру, посадить вдоль забора!

— Лопаты нет…

— А что есть?

— Один лом…

— Вот ломом и сажай! — засмеялись сотрудники.

Полагая, что это шутка, улыбнулся и я. Определив место возможного нахождения воды, старший группы прикинул на глаз, что до воды метров пять копать придется. Преисполненный веры в невозможное, я пообещал взяться за колодец.

— Ты что, серьезно будешь копать? — не поверили некоторые сотрудники, отведя меня в сторону.

— Серьезно! — ответил я. — Как только обзаведусь лопатой!

Они рассмеялись, посчитав, в свою очередь, мой ответ иронией.

С тополями меня выручил местный почтальон, когда я рассказал ему о шутке с ломом.

— Да это ерунда, я тебя научу!

С первыми дождями он появился на станции с большим пучком тополевых свежесрезанных веток.

— Ну-ка давай свой лом!

Он ловко проделал одним ударом в глине дыру и поставил в нее ветку:

— Лей из ведра воду! Вот и все дела!

Остальные ветки я «посадил» ломом вдоль всего забора сам, осталось лишь решить вопрос с колодцем. Он принес мне огромную таджикскую лопату и я, вместо утренней и вечерней зарядки, прилежно взялся за колодец, не заботясь о том, смогу ли его выкопать.

Глубокой осенью, занятый своим колодцем, я заметил идущего к станции крепыша с бородкой, по виду русского. Представившись, он сказал, что пришел со станции «Богизогон», которая расположена дальше в горах за голубеющим вдали Вахшским хребтом, в прекрасном лесном заповеднике горного ущелья Сари-Хосор, где людям запрещено селиться. Живет он с таджиком, с которым не очень ладит, и пришел познакомиться со мной, чтобы подобрать себе напарника. Когда я угощал его чаем, выяснилось, что он — большой любитель приключений, бывший золотоискатель, ранее возглавлявший старательскую партию на Алтае и, кстати, может меня обучить, как мыть золото. Заметив мое недоумение, он рассмеялся: «Да его в Таджикистане лопатой можно загребать!» Он объяснил мне, что для промывки золота необходим специальный лоток, но можно обойтись и обыкновенным тазиком. Мы купили в местном магазине цинковый тазик и договорились утром пойти в верховья реки, чтобы поискать золото повыше последнего кишлака.

На следующее утро мы отправились в путь с тазиком. Золотоискатель внимательно оглядывал берега реки, ища наносы песка, где река выносит мелкую каменную взвесь различных пород, из которых некоторые являются спутниками золота. Найдя подходящую песчаную отмель, он стал показывать мне сам процесс и вскоре на промытом песке в тазике заблестела мельчайшая золотая пыль.

— Вот оно, золотишко! Но все же здесь его маловато… — заметил золотоискатель. — А на Кафирнигане, в Ромите, даже видно, как золотой песок блестит на отмелях! Для промышленной добычи его, конечно, недостаточно, а для старателя — в самый раз!

Позднее, при случае, я проверил его слова — оказалось, что так и есть.

Местность, в которой я жил, ему не понравилась:

— Жарко! — отдуваясь, заявил мой гость. — На моей станции, к сожалению, напарник неподходящий. Ты бы поехал со мной в Богизогон?

— Поехал бы! — с радостью согласился я. Но золотоискателя внезапно озарила новая идея:

— Слушай, давай вместе махнем в экспедицию на байдарках по реке Лене!

— Как же мы это сделаем? — не понял я.

— А вот как, очень просто! Объявим в «Комсомольской правде», что хотим пройти на байдарках от верховий Лены до устья в Ледовитом океане и посвятим этот переход какому-нибудь коммунистическому празднику. И деньги будут, и поживем на всю катушку!

Я отказался, сказав, что от холода убежал в жаркую Азию и возвращаться в холодный климат не хочу ни за что.

— Ну, что же, оставайся в Таджикистане. А я все-таки пройду этим маршрутом!

Он сдержал свое намерение. Через полгода я услышал в новостях по радио о байдарочной экспедиции по Лене под эгидой «Комсомольской правды». Несколько лет спустя эта же газета участвовала в организации поисков снежного человека на одной из горных рек Таджикистана.

Зимой, наконец, приехал мой напарник, сын известного душанбинского юриста, бывший сотрудник уголовного розыска, который после развода с женой от сердечного расстройства ушел работать на горную сейсмостанцию. Мне понравилась его простота и открытость, странная для бывшего милиционера. Сын узбека и русской матери, он был толковым и смышленым человеком. С ним мы быстро залили бетонный блок под установку аппаратуры, благодаря тому, что мой напарник привез из дома все свои рабочие и садовые инструменты. Закончив работу, он снова уехал в институт, прокричав из окна машины: «Брось эту затею с колодцем!»

Началась моя новая азиатская зима. С облачного неба немного сыпал снежок и тут же таял, но по ночам по берегам речушки образовывались тонкие наледи. Каждый день я углублял на штык лопаты колодец диаметром два метра. Понемногу он становился глубже, но признаков воды не было. Однако желание докопаться до водной жилы увлекло меня. Заодно мне показалась неплохой идея научиться преодолевать холод, и я приступил к интенсивному закаливанию.

Утром я босиком, раздевшись по пояс, выбегал по снегу на берег реки и окунался в неё, пугая стариков-таджиков, одетых в толстые ватные халаты и проезжавших мимо на бегущих мелкой трусцой ишаках. Еще я пробовал молиться во дворе, стоя на льду босиком, терпя холод и воображая себя суровым аскетом — это грело тщеславием мое сердце. К весне, когда мои посаженные ломом тополя зашелестели молодыми листочками, приехала машина с инженерами-взрывниками и моим другом-милиционером, который радостно приветствовал меня из окна кабины. Все вместе мы занялись установкой в доме записывающей аппаратуры, а взрывники выдолбили взрывчаткой большую штольню в скальном массиве в полукилометре от станции для установки в ней датчиков.

После завершения этих работ старший инженер похлопал меня по плечу: «Вот за тополя тебе спасибо, молодец! А колодец хватит копать, есть работа в другом месте!» Оставив колодец выкопанным почти вровень с головой, я попрощался с моим милиционером и покатил вместе с инженером на другую сейсмостанцию, расположенную в более гористой местности.

«Что же это выходит? Как только я настроился на то, что безропотно подклоняюсь под волю Божию и принимаю, как должное, и жизнь в этом не слишком радостном месте, и даже безконечное рытье колодца, — как тут же все закончилось. Удивительно! Это нужно запомнить…» — размышлял я, сидя в машине, мчавшейся к большому плоскому кряжу на горизонте. Станция представляла собой вагончик, стоявший на небольшой площадке высоко в горном ущелье, откуда открывалась грандиозная панорама величественных хребтов загадочного Сари-Хосора. Позади, над обрывистой вершиной, поросшей кизиловым кустарником и мелкими деревьями боярышника, высоко в небе парили большие орлы. Из ущелья вытекал чистый горный ручей, откуда мне пришлось затем носить воду ведрами.

Это место мне понравилось больше, чем то, откуда я уехал. Здесь у меня снова возникло сильное желание писать стихи. Любуясь по вечерам безбрежными просторами золотистых холмов с мягкими красками ковыльной степи, окутанной голубоватой весенней дымкой, с бархатистыми первыми звездами, загорающимися над далекими хребтами Сари-Хосора, я вложил в эти записи всю душу.

* * *

Вечереет холмов перелив,

Изумительно нежные росписи,

Акварельные радуги нив,

Разнотравья безумные россыпи.

Я проник в эту ярь красоты,

В эту бурю с ее фейерверками.

Чьих-то глаз две огромных звезды

Отразились в космическом зеркале.

И земли фантастический газ

Разрывал обращение трудное,

А в разрывах космических масс

Открывалось и двигалось чудное.

И вскричал я, могучий, как зверь,

Осчастливленный и огорошенный.

Но уже устремлялись к земле

Зрелых ливней литые горошины…

Истина всегда перед нами, но прямо увидеть ее нам мешают наши представления о ней. Ум никогда не может быть высшим, надежным и неизменным благом, ибо без Бога он безкрыл и обречен ползать в прахе страстей. Но когда он просветится благодатью и покорится ей, то оставляет свои притязания на высшее благо, предоставляя ее власти Святого Духа.

Ум, просветившийся Небесным светом и приобщившийся истине, вступает в нее безраздельно, ибо в ней нет ни изменения, ни тени перемены. Христос вознесся на Небо, но поселился в сердце человеческом, ушел к Отцу Небесному, но остался с нами. Мы, согрешив, упали на земле, а Он, освятив нас, поднял к Богу, подарив нам землю и Небеса.

САРИ-ХОСОР

Оставаясь рабом дурных страстей, ум упивается чтением возвышенных духовных истин, воображая себя их творцом и владетелем. Те, кто получил от Бога ум, как орудие более совершенное, чем у других, изощрились в толковании этих истин, оставаясь ослепленными своими пороками и страстями. Именно они убедили мир считать их жрецами науки и хранителями книжных знаний. Невозможно рассказывать о свете, стоя спиной к свету. Невозможно толковать о Боге, не постигнув Его в прямом опыте. Все это будет лишь тень истины, которую мы сами отбрасываем, закрывая собою ее свет.

Разнообразные жизненные впечатления, как благоприятные, так и неблагоприятные, накапливаясь в памяти, становятся уникальным личным опытом человеческого сердца, благодаря которому оно обретает силы устремиться к Богу. Я пытался самостоятельно искать Его в горном уединении, не понимая пока еще, что к Богу приходят через Церковь и послушание.

В этих горах, где мне пришлось поселиться, по ночам было очень холодно. Пришлось топить печь, которая по трубам с горячей водой обогревала мою комнату. Мне снова нужно было просто сторожить вагончик и ожидать какую-то семейную пару, которая готовилась принять сейсмостанцию. Но эти люди все не ехали, и у меня появилась возможность для длительных прогулок по окрестностям. По крутому подъему, прямо в лоб, хватаясь руками за кусты кизила, я поднялся на огромный травянистый купол ближайшей округлой вершины. Вверху я обнаружил огромное плато, круто обрывающееся к югу, где горы переходили в плоскую равнину поймы реки Пяндж. Заглянув в гигантский обрыв, я заметил в одном из скальных углублений гнездо орлов, в котором находился выводок птенцов. Пока самка сидела в гнезде, самец, распластав огромные крылья, парил в воздухе, разыскивая на земле добычу. Здесь мне довелось увидеть битву ворона с орлом, превосходящим нападающую крупную птицу своими устрашающими размерами. Ворон оказался более искусным в маневрировании, чего не мог продемонстрировать неуклюжий воздушный гигант. Отважный небесный виртуоз красивым пируэтом заходил сверху и с сильным криком бил орла в спину, откуда при каждом ударе сыпался ворох перьев. Орел ничего не мог поделать со своим смелым противником и только злобно следил за его маневрами, пока, наконец, ему не надоели безпрерывные вороньи атаки и он с достоинством удалился в свое гнездо.

На неделю я съездил в Душанбе проведать родителей, которые мирно жили в своем уютном домике под сенью виноградника. В горах тем временем наступила середина весны и снова пришла удушающая жара. Не такая, как в выжженном солнцем Конгурте, но тоже дающая о себе знать в накалившемся железном вагончике. Станция располагалась повыше небольшого кишлака, откуда слышались периодически петушиная перекличка и крики ишаков. Не ведая, что в Азии всюду глаза и уши, я начал в своем дворике ходить в шортах, что несколько облегчало перенесение жары. Однажды ко мне подошел благообразный старик с длинной белой бородой, говоривший, слегка коверкая слова, по-русски:

— Дорогой, как дела? Как живешь?

— Хорошо, дедушка, спасибо!

Мой посетитель вдруг вытащил из-за пазухи халата пачку денег и сказал:

— Слушай, возьми эти деньги, прошу!

— Не нужно, дедушка, у меня свои есть! — оторопел я.

— Ничего, еще возьми, прошу!

— Да зачем мне эти деньги, дедушка?

— А ты купи себе штаны, дорогой! Внизу наши люди тебя просят, нехорошо так ходить, ходи в штанах!

— Ах вот в чем дело! — наконец догадался я. — Простите, я не знал, что меня видно из кишлака, а брюки у меня есть! — покраснев, в смущении пробормотал я.

— Вот хорошо! Большое спасибо, дорогой! Будь здоров!

И старик ушел, пряча деньги за пазуху. Добрые люди и благородные характеры! Как мудро, с восточным тактом, они умели тогда разрешить любую проблему. В житейских делах они знали толк и многому научили меня.

На них чем-то похож был мой отец, когда во время домашних работ, которые он любил делать один, подзывал меня или кого-либо из моих новых друзей, прося помочь ему.

— Скажи, сын, как ты думаешь, где лучше планку прибить — вверху или внизу? — спрашивал он, мастеря что-нибудь во дворе.

— Можно вот здесь прибить планку, папа! — неуверенно отвечал я, смущенный тем, что отец спрашивает у меня совета.

— Это ты хорошо сказал, но не совсем хорошо! Вот сюда лучше планку прибить! — говорил он с улыбкой, и эта улыбка и доброе настроение передавались мне и моим друзьям.

В начале лета на станцию приехал институтский специалист для проверки аппаратуры, и в нем я узнал бывшего сотрудника Института гастроэнтерологии, который перевелся теперь инженером в Институт сейсмологии. Мы радостно приветствовали друг друга, вспомнив совместную работу на хлопке. С ним мы объездили все местные ущелья и иногда уезжали купаться на Нурекское водохранилище, в котором, как в синем зеркале, отражались окрестные горы. Он же дал мне мудрый совет, который я сохранил на всю жизнь.

— Скажи, а почему ты, живя на станции, не обустраиваешь ее? — как-то спросил мой знакомый. — Сделал бы огород, провел бы воду в вагончик, и, кстати, еще можно посадить небольшой сад!

Задумавшись, я ответил:

— Но ведь я здесь только временно, потому и нет смысла здесь что-то обустраивать…

— Нет, это не причина. Пойми, вся жизнь — временная! А ты сделай что-нибудь постоянное для людей, которые будут здесь жить после тебя!

Пристыженный верным и правильным замечанием, я согласился с инженером. Вместе мы провели воду к вагончику, купив шланг и краны в местном хозяйственном магазине, и сделали поливную систему для огорода. Оставшись один, я посадил помидоры, огурцы и турб, которые хорошо прижились, благодаря щедрому поливу. Рядом с вагончиком принялись тоненькие прутики черешен. Их я последними успел купить на поселковом рынке, расположенном в пятнадцати километрах от нашего кишлака, куда пришлось добираться пешком. Во дворике я расчистил дорожки, посыпав их гравием, который на тачке возил сверху, из ущелья. Выкопал в горных лугах розовые и желтые мальвы и пересадил их вдоль дорожек.

Но радоваться этой красотой мне пришлось недолго. Божественный Промысл звал меня дальше, желая обучить прилежанию и заботе о сотворенной Им земле. Когда я, закончив свои труды, любовался похорошевшим двориком, а это был уже конец мая, к вагончику подъехала институтская машина с инженером, с ходу объявившим, что сейчас меня отвезут на станцию «Богизогон», в легендарно красивый заповедник Сари-Хосор. Об этом крае я уже вздыхал, устремляя взор в ту сторону, где над хребтами стояли белыми причудливыми башнями высокие кучевые облака. Даже небо всегда казалось там другого цвета, которого больше нет нигде на земле.

Пока мы беседовали с начальником, из машины вышел мой сменщик, русский специалист, энергичный мужчина с ухватками бывалого человека. Вслед за ним, не торопясь, выбрался таджик без тюбетейки, лет тридцати, со смышленым лицом приятный на вид и хорошо говоривший по-русски. Это и был мой напарник Сами с Богизогона (так назывался кишлак, что означало «Воронье место»), где находилась наша сейсмостанция. По профессии Сами был учителем, собирался жениться и потому решил заработать денег на свадьбу, живя в горах. Я передал по описи имущество станции приехавшему мне на смену сейсмологу, взял рюкзак и, полный радостного ожидания от встречи с новым краем, сел в машину рядом с учителем.

«Вот, еще один урок Твой, Боже! Прости меня, что я такой непонятливый и безтолковый… У Тебя ничего нет временного, только все вечное! Понимаю, Ты желаешь, чтобы в каждом месте, куда ты меня ни направишь, я заботился обо всем, чем Ты меня окружаешь, и украшал бы Твою чудесную землю!»

— О чем задумались? — прервал мои размышления Сами.

— Да так, о жизни… — ответил я.

— О жизни? Это хорошо, — серьезно сказал учитель.

Мы замолчали, следя за узкой, ныряющей в холмах дорогой. Водителем был грузный неразговорчивый таджик, постоянно сплевывавший и снова закладывавший под язык «насвай» — сорт крепкого табака, смешанного с известью. Одолев последний перевал, машина спустилась к широко разлившейся горной реке, несшей песок и глину, с цветущим тамариском по берегам. Цвет ее был светло-желтый, отсюда ее второе название — Сурхоб Южный, а по узбекски — Кызыл-Су, что значит «Желтая река». Такой цвет она приобретала только в весенние паводки, а в остальное время года удивляла своей прозрачностью, подобной горному хрусталю. Водитель попытался с ходу проскочить переправу, но посередине реки двигатель заглох. Куритель «насвая» сплюнул в окно и хмыкнул. Вода хлынула в кабину, и мы, поджав ноги, сидели, окруженные быстро текущей водой. Сами нервно пощипывал подрастающую бородку.

Пока мы толковали, как выбраться из машины, на том берегу показался гусеничный трактор. Тракторист зацепил наш автомобиль тросом и вытащил его из стремнины. Мы сердечно поблагодарили нежданно появившегося спасителя и двинулись дальше по боковому ущелью, разбрызгивая в обе стороны сверкающие каскады воды.

Дорога пролегала по руслу небольшой речушки, текущей навстречу по мелкой гальке. Проехав буровую вышку, водитель остановился. Дальше дороги не было. Тропа круто уходила вверх по зеленому склону, заросшему дубами, кленами, арчой и густым кустарниковым подлеском. Мы надели рюкзаки и бодро двинулись вверх по тропе. Шофер, не прекращая жевать свой «насвай», помахал нам рукой.

Прекрасные огромные бабочки порхали над нашими головами, то садясь, то взлетая с золотых шапок девясила, розовых головок дикого лука и белых цветов благоухающей дикой розы. Пряный эфирный аромат цветущего шалфея кружил голову. В воздухе носились громадные стрекозы и стаи щебечущих стрижей. Постепенно подъем стал более пологим и мы, вытирая пот со лба, вылезли на узкий длинный хребет, посередине которого, петляя среди густо зеленеющей благовонной арчи, пролегла наша тропа. Слева вздымалась величественная громада Вахшского массива, справа, через несколько мелких горных гряд, возвышались фантастические нагромождения Дарваза. Впереди, насколько хватало глаз, привольно прижимаясь то к одному берегу, то к другому, по светлой галечниковой долине, среди густых кленовых лесов, струился Сурхоб. На самом горизонте, там, где находился Памир, горы стояли белой стеной.

Вскоре тропа круто ушла вниз, закручиваясь то влево, то вправо среди сладко пахнущих цветущих кустов дикого миндаля. Мы вышли к роднику, бившему из-под скалы и, переправившись по камням через мелкую речку Гузели, вошли в зеленеющий платанами небольшой кишлак. Вкусно пахло дымом из очагов и свежеиспеченными лепешками. Над глиняными мазанками трепетал в воздухе тягучий напев флейты — у кого-то в доме был включен на полную громкость радиоприемник. Учитель привел меня во двор, усыпанный лепестками отцветающей черешни. В сарае мычал теленок, у плетня хлопотливо кудахтала курица. Мы поздоровались с хозяевами: пожилым таджиком и его сыном, крепко сбитым пареньком с хитроватым взглядом, который работал рабочим на нашей станции. Женская половина рассматривала нас из-за занавесок, откуда слышались шепот и хихиканье.

Нас усадили на деревянном помосте на тахте, под спины подвинули расшитые цветными нитками подушки. Женщины тут же принесли чай, сладости, кислое молоко. За чаем, пока шла беседа, мне представилась возможность осмотреться. Сидя на топчане и опершись спиной на узорчатую подушку, я с любопытством рассматривал окружающие горы с кудрявой ярко-зеленой порослью леса и виднеющиеся на склонах белые струи водопадов. Мне думалось: «Да, в этом месте можно спастись!» — настолько завораживающим предстал расстилающийся вокруг пейзаж.

Уютный кишлак располагался на конусе отложений из ущелья Гузели, приподнятого над рекой Сурхоб, у подошвы протянувшегося вдоль реки длинного лесного хребта со скалами красноватого цвета. Прямо над кишлаком удивляла своей крутизной вершина хребта, разделенного ущельем, с которого мы только что спустились. Напротив вздымалась необъятная панорама Вахшского хребта, до трети покрытая густым арчовым лесом. Выше по склонам зеленели луга, переходящие в скалистую вершину с остатками снега на ней, круто обрывающуюся к северу.

В этой прекрасной долине мне предстояло молиться, жить и работать. В сердце поднимались горячие волны благодарности к Богу, подарившему мне такую красоту на долгие годы. Я чувствовал себя так, словно оказался в каком-то неведомом крае, которого как будто нет на земле, и он существует сам по себе, отрешенный от всякой земной суеты, весь исполненный света, воздуха и чистого дыхания таких близких и кротких небес. Этот край как-то сразу стал частью моей души, словно он ждал меня все эти годы. Однако, через быстро промелькнувшие десять лет, растворившихся в голубой дымке воспоминаний, мне все же пришлось покинуть его со слезами на глазах.

Учитель, по-таджикски «муаллим», привел меня к маленькому беленькому домику сейсмостанции, расположенному на самом краю кишлака. Густая тень огромного белоствольного красавца-чинара падала на весь дом. Моя комната одним окном выходила на Вахшский хребет, а другим смотрела на зеленое ущелье Гузели. В этом уютном жилище было три комнаты и застекленная веранда. В моей комнате никакой печи я не обнаружил, она находилась в смежной комнате, но была сложена так неумело, что сильно дымила и не давала никакого тепла. В первые ночи я мерз очень сильно, так как ночной воздух в горах пока еще был довольно прохладным. В одной затененной комнате стояла записывающая аппаратура и располагался щит управления датчиками. Мой напарник с ходу начал знакомить меня с приборами, объясняя их работу, тыкая пальцем туда и сюда, затем показал маленькую фотолабораторию для проявки сейсмограмм и набор химикатов. Сразу вникнуть во все оказалось для меня нелегким делом. Утром, пожелав мне успехов в работе, муаллим по той же крутой тропе, по которой мы спускались в кишлак, поднялся вверх и ушел в Душанбе, пообещав вернуться через месяц.

Оставшись один, я принялся сколачивать себе из старых ящиков щит на железную койку с провалившейся сеткой, кинул на него спальник и помолился Богу, чтобы Он оградил меня от всех искушений в этом незнакомом и таком удивительно красивом месте. На веранде я ознакомился с газовой плитой и осмотрел электропроводку. В каждой комнате висели слабые лампочки, которые давали тусклый свет от аккумуляторов. Во дворе, под навесом возле сарая, стоял старенький движок с ножной педалью для заводки. Сбоку от сарая начинался большой огород, где учитель с любовью посадил все, что можно было разместить на участке, орошаемом водой из арыка. Там росли тыквы, азиатский горох «нут» и картофель, фасоль вилась на палках, воткнутых в землю по периметру огорода. Под окном дома зеленели грядки капусты, редьки, моркови, помидоров и огурцов. Побеги лука подбирались прямо к крыльцу веранды. Учитель был весьма хозяйственным человеком, судя по его огородному участку. За огородом начинались заросли виноградника, который давно уже никто не обрезал. Ветви его уже отягощали крупные кисти незрелого винограда. На краю огорода росло огромное дерево белого тутовника, ягоды которого, как потом выяснилось, засахаривались сразу на ветвях. Осенью мы собирали эти мягкие и вкусные ягоды прямо с земли по мере того, как они осыпались.

Когда, выпив чая, я в полдень вышел из дома, раздался восторженный визг детских голосов. Прильнув прелестными испачканными мордашками к сетке забора, детвора почти со всего кишлака собралась у дома, не решаясь, однако, войти через калитку. Все они стали моими самыми лучшими друзьями того времени. Сколько поколений выросло на моих глазах и со всеми у нас сохранилась долгая дружба. Дети принесли мне свежие лепешки, завернутые в платок, и протягивали их грязными ручонками через забор. Взяв хлеб и отдав платок, я показал жестами, что сейчас вернусь. Как раз перед этим мы с учителем принесли в рюкзаках продукты, а для угощения гостей — карамельные конфеты. Я набил ими карманы и вышел с конфетами в руках к ожидающим меня детям.

«Охи-и-и!» — снова раздался восторженный визг, и перед моим лицом замелькали детские ладошки, многие протягивали сразу две. С этой встречи дружба у нас началась, как нам казалось, навеки. По своим праздникам дети приносили мне домашнюю халву, кислое молоко, я дарил им конфеты, а когда приезжал из Душанбе, то привозил игрушки, авторучки, карандаши и школьные тетради.

Родители моих маленьких друзей, видя нашу дружбу, взяли меня под свое покровительство, и я ходил по кишлаку, словно по своему дому. Кстати, об игрушках и играх. Подросткам, которые постарше, я однажды привез футбольный мяч. Футбола они не знали и совсем не понимали эту игру, пока не познакомились с ее правилами, которые быстро усвоили. К тому времени, в основном через детей, а также с помощью уроков учителя, мне удалось овладеть разговорным таджикским языком, который, к сожалению, оказался местным диалектом. Потому что когда я попытался говорить по-таджикски в Душанбе, это вызвало улыбки и иронию у городских таджиков: «Ты говоришь, как деревенщина!» — смеялись они. В свою очередь, когда я в кишлаке показывал местным грамотеям учебник таджикского языка, мои знакомые не понимали, о чем идет речь.

Как бы там ни было, этого словарного запаса вполне хватало для простого общения. С появлением в кишлаке мяча между ребятишками начались жаркие футбольные баталии, в которые включался и я. На нашу игру начали приходить парни постарше, мои сверстники, поэтому футбол стал новым невиданным зрелищем для местных жителей. Но когда на наши игры пришли обутые в тяжелые кирзовые сапоги взрослые мужчины, сносившие одной ногой сразу несколько игроков, я вышел из игры и взял на себя обязанности судьи. Однако наш футбол закончился самым неожиданным образом. Ко мне на станцию пришла делегация старейшин кишлака, и состоялся следующий диалог:

— Дорогой, порежь мяч, пожалуйста! Очень просим, не обижайся!

— Почему? — озадачился я такой странной просьбой.

— А вот почему: наши дети смотрят за скотиной. Ее утром и вечером в горы отгонять-пригонять надо, так? Сыновьям нашим огород пахать-полоть надо, дрова рубить-возить надо, так? Сам понимаешь! А что стало теперь в кишлаке из-за мяча? Коров никто не отгоняет-не пригоняет, дрова никто не рубит-не возит, совсем беда, нехорошо! Порежь мяч, пожалуйста!

Мяч я пообещал уничтожить, и мы разошлись, довольные друг другом.

В первые ночи на станции мне начал сниться один и тот же ужасный сон: как будто к дверям моей комнаты, закрытой на шпингалет, приближалось нечто дикое и страшное, отчего мне становилось крайне жутко. С замиранием сердца я смотрел на дверь. Это нечто тяжело напирало на нее всей массой. Дверь трещала, выгибалась, наконец, с сильным треском лопалась и… тут я просыпался, весь в холодном поту. Стояла полная тишина и плотная густая темнота. Сердце билось с замиранием, словно останавливалось. Света в кишлаке не было, только откуда-то издалека доносился крик петуха, да в окно заглядывали огромные звезды. Я крестился дрожащей рукой и старался уснуть, но сна в такие ночи подолгу не было. Постепенно это пугающее наваждение прошло, но заставило задуматься о том, в какой непростой и чуждый моей душе странный мир я попал.

Тем не менее, необычная и полная новых впечатлений жизнь в Богизогоне продолжалась. Здесь я вволю поел царского тутовника «шахтута», которого впервые отведал в Ромите и принял за ядовитые ягоды. Ребятишки взяли меня с собой в поход в ущелье Гузели, где им была известна целая роща этих удивительных деревьев. Когда мы еще только подходили к старым тутовникам, сверху донизу усыпанным крупными черными ягодами, мальчики на ходу скинули свои рубашки и с веселым смехом вскарабкались на толстые ветви деревьев, срывая спелые ягоды. Красный сок тек по их счастливым лицам, рукам и груди, но зато они ели до отвала, призывая и меня сделать то же самое. Я последовал их примеру, вмиг превратившись в беззаботное и счастливое существо. Яркое солнце заливало нас ослепительным горячим светом, а тутовый сок заливал своей непередаваемой сладостью, окрашивая фиолетовыми разводами лица и руки. Вначале я опасался, что этот ягодный сок уже не смоется, но выяснилось, что незрелые ягоды этого дерева легко снимают с тела нашу боевую раскраску. Когда мы как следует почистились, трудно было заметить, что мы ели ягоды тута, но наши счастливые лица выдали нас местным старожилам.

Как в России, так и в других краях нашей многоликой страны, сколько ни присматривался я к окружающим людям, большей частью, к сожалению, неверующим, мне пришлось с горечью заметить одну странную закономерность жизни, которую Евангелие называет «миром». Как трудно в нем найти действительно живых и по-настоящему интересных людей! Редко кто из них, не имеющих никаких духовных ориентиров и не знающих Бога, выходит из однообразных разговоров с пошловатым содержанием и неизменными заботами о заработке и здоровье. Такое общение, где приходилось поддерживать эти скучные темы, начало утомлять меня. Мир взрослых предстал на поверку удручающе тусклым и безпросветным, наполненным безконечными жалобами и ропотом. Это оказался мир людей, утративших детство.

Разительно отличался от их мироощущения мир безхитростных, жизнерадостных, ясноглазых детей! Только с ними душа отдыхала от всех взрослых докучливых разговоров и расспросов о житье-бытье. Дети не требовали ничего, кроме любви, и сполна платили такой же безкорыстной любовью. После молитв особенно трудно было вступать в общение со взрослыми, зачастую крайне любопытными. И особенно легко и радостно становилось в кругу детей. Я любил сидеть в их компании, просто любуясь ими и слушая их звонкие голоса и заливистый смех. Тогда я с радостью чувствовал, что в душе еще остались живые нотки, которые также радостно, словно в унисон, откликаются на чистые движения детских душ.

Быстро настала осень, а вслед за ней зима. По горам лег снег и начал валить и в долине, где он мог идти по несколько дней подряд. Печи в моей комнате не было, а напарник, обещавший ее привезти, все еще не появлялся. На окнах комнаты намерз лед толщиной в палец. Мне снова пришлось укрываться матрасом, но мерз я жутко. На руках и ногах опять появился артрит. Я попробовал сам переложить дымящую печь, стоявшую в смежной комнате. Нашел на речных обрывах для нее глину, добавил в раствор для кладки кирпичей ишачий помет, помня, как в станице мы собирали лошадиный навоз и смешивали его с глиной и соломой для обмазки стен дома. Но когда в новосложенной печи разгорелись дрова, пошла такая невыносимая вонь, что дышать было невозможно. Поэтому днем я грелся печью моего напарника, а на ночь уходил к себе в комнату, где было хотя и очень холодно, но зато молитва шла легче.

Можно много проповедовать о путях к Богу, но невозможно проповедовать о Боге, не обретя Его в самом себе. Могут полностью рушиться человеческие представления о Боге и о вечности, но Сама Божественная вечность не может рухнуть никогда. Проповедующий Христа, не обретая Его в своем сердце, проповедует свои представления о Христе. Защищающий веру в Христа, защищает не ее, а свои разумения о вере. Открытость и мягкость сердца приводят человека к исправлению своих заблуждений, а упрямство и гордыня делают его фанатичным и жестоким. Обманщики всегда остаются обманутыми своими же обманами, а правдивые неуклонно пребывают в правде, укрепляемые ею. В греховности своей и лжи мы восстаем не только против Бога, но и против самих себя, в безумстве своем не считая себя грешниками.

ПЕРВЫЕ ДЕЙСТВИЯ МОЛИТВЫ

Те, которые закрыли свои сердца от людей, не могут закрыть их от Всевидящего Бога, укоряющего нас нашей же совестью. Зачастую, Промыслом Божиим, то самое зло, которое овладело сердцем и душой, становится причиной того, что душа и сердце начинают осознавать тщету злых путей своих, восходя к ненависти ко всякой неправде и лицемерию, пытающихся угнездиться в наших душевных глубинах.

Омывшись благодатью Твоей, Боже, душа возвращается к Тебе из долгих мытарств и странствий, где не могла найти Тебя, пока Ты Сам не открылся ей, воссияв в ней самой милосердием Твоим, став всецелом ее опорой и надеждой. До тех пор, пока помыслы держат душу в плену своих лживых доводов, ввергая ее в привязанность к своим представлениям, душа продолжает задыхаться под их бременем и не может вдохнуть чистый воздух Божественной благодати. Бог неизменен в своей доброте и милосердии, поэтому Он тихим гласом кроткой любви призывает к Себе заблудшую душу и прощает ее, кающуюся и плачущую, чтобы подарить ей навечно, по мере ее очищения, Свою блаженную неизменность.

Покой приходит в душу незаметно, в отличие от страстей. Страсти порабощают ее грехом, а покой дает душе ощутить первые реальные признаки освобождения от греха, которые сердце уже никогда не забудет. Отказавшись от развлечений, душа в уединении становится подобна чуткой струне, воспринимающей мелодию вечности.

Когда по безлюдной зимней долине ползет грузовая машина, тяжело переваливаясь на ухабах и валунах, рев надрывающегося двигателя слышен издалека. В один из таких холодных угасающих вечеров до моего слуха донесся ободряющий гул тяжелого груженого автомобиля. Я прижался лбом к морозному стеклу — неужели сюда? Было слышно как грузовик, завывая мотором, переправляется чрез обмелевшую реку. Затем в окно моей комнаты ударил яркий свет фар — это приехал мой коллега, который привез печь, трубы, зимнюю одежду, резиновые сапоги, продукты, а заодно и свои горячие извинения по поводу своего долгого отсутствия. Мы обнялись. Никакого гнева или раздражения из-за его длительного отсутствия у меня не было, хотя без печки пришлось туговато. С тех пор учитель, уважая мою выдержку, стал обращаться ко мне по имени и отчеству.

Разгрузив машину, мы быстро установили в моем холодном помещении железную печурку, приладили трубу в дымоход, и блики огня вскоре заплясали на стенах моей комнаты. За чаем наша беседа затянулась допоздна и мы разошлись, когда водитель уже давно храпел на раскладушке в комнате учителя. Условившись о примерных сроках моего возвращения, рано утром я с этой же машиной уехал в Душанбе, где меня радостно встретили родители.

— А вот и счастье наше приехало! — выбежав на порог, воскликнула мама. — Худой, какой худой! — всплеснула она руками. — Скорей умывайся и садись есть.

Подошел отец, уважительно пожал руку:

— С приездом, сын! Работа — это самое главное для человека…

Пока я ел, мать забегала то с одной стороны, то с другой.

— Возьми еще блинчиков, сынок! Я тебе морковных котлет приготовлю, пальчики оближешь…

За время обеда она успела рассказать все новости о соседях, о магазинах и рынках.

— Мама, после гор мне это совсем не идет в голову!

— С кем же мне еще поделиться? Ты ешь и слушай. Это же моя жизнь, сынок!

Отец больше расспрашивал о дальних краях: как живу, что делаю, кто напарник? Слушая мои повествования, одобрительно кивал головой:

— Я тоже с тобой как-нибудь в горы съезжу!

Его воодушевление передалось и матери:

— Куда тебе, старый? Сиди уже… И так ходишь еле-еле, кряхтишь, как столетний дед!

Теперь наши отношения полностью изменились — мама никогда не противилась тому, что я посвящаю все свое время чтению книг и молитве и что у меня в молитвенной комнате находятся иконы. Отец молчаливо принял мой окончательный выбор — жить чистой и целомудренной жизнью. Мама начала даже поговаривать: «А все-таки хорошо, сынок, что ты не женился!» С отцом мы занимались домашним хозяйством и садом и, в основном, мне приходилось быть ему помощником, потому что он умел все делать очень толково и, конечно Лее, лучше чем я. С мамой мы ходили на местный рынок и привозили оттуда на тележке арбузы, дыни, а также сладкие длинные тыквы. Она искусно запекала их в духовке. Отец получал пенсию, которую ему перевели в Таджикистан. Этих денег родителям хватало с избытком на все их нужды. От меня никаких сумм они не брали, что давало мне возможность тратить их по своему усмотрению — в основном, на книги из магазина «Наука» и путешествия. Именно в путешествиях молитва становилась более живой, а сердце отторгалось от всего земного. Тогда я ощущал себя одной из вольных птиц небесных, о которых говорил Христос.

И все же в некоторых вопросах я не мог достигнуть с мамой взаимопонимания. Она, видя мой строгий пост и чрезмерную худобу, внешне не протестовала, но тайком выправляла мое питание на свой лад. Как я ни пытался дома готовить себе еду отдельно, в своей горной кастрюльке, мама настаивала на том, чтобы обеды для меня готовила она.

— Сынок, сделать тебе что-нибудь на кухне — это для меня не труд, а радость! — предлагала она.

Мамины морковные котлеты были изумительны и я часто просил ее приготовить их на обед. Однажды я спросил:

— Мама, а как ты делаешь свои котлеты из моркови, что они не рассыпаются?

— Я все готовлю по рецепту, поэтому они получаются такими вкусными! — уверяла она.

Однажды, зайдя на кухню, я увидел готовящиеся морковные котлеты и возле них на столе яичную скорлупу. Прости меня, моя дорогая мама, что я не сумел терпеливо промолчать! Я не понимал, что был гневливым и вспыльчивым и даже не считал это пороком, а ты переносила мои выговоры с таким терпением и кротостью, что к этой мере я пытаюсь приблизиться до сих пор.

В этот период гнев начал открывать мне свою разрушительную силу. Боже, каюсь Тебе в том, что с ближними я был гневлив и раздражителен, а с друзьями приветлив и весел, с родными был груб и невнимателен, а с любым встречным вежлив и предупредителен! Снова и снова я пытался сам готовить себе еду. Со стыдом вспоминаю, как ты, кроткая моя мама, встретила меня однажды с моей кастрюлькой, в которой сварила для меня рыбный суп, с любовью приготовленный тобою. И как не поглотила меня, безрассудного, земля? Как, Господи, Ты, не протестуя, смотрел на происходящее, когда я с гневом швырнул мамину кастрюльку с супом на землю? И ты, мама, лишь кротко сказала: «Зачем же посуду бить, сынок?» Боже, покрываюсь стыдом с головы до ног за свое поведение, когда я, воображая себя отшельником, ни на шаг не удалился от гнева и раздражения!

После этого случая, попросив у мамы прощения, горько раскаявшись пред иконами, я решил полностью изменить свое отношение к родителям и, в первую очередь, почитать их и служить им, как Самому Христу. Это полностью изменило наши отношения и сильно укрепило взаимную любовь, а заодно постепенно привело меня к практическому осознанию того, что нужно возвращать неоплатные долги родителям — любя и почитая их первыми после Бога. Тот, кто чтит друзей больше своих родителей, безчестит самого себя, но чтущий отца и мать быстро обретает милость Божию.

В Богизогоне я продолжал приучать себя к холоду и жаре. Для этого я ходил зимой босиком по снегу, а летом — по горячей пыли, которой на дорогах в это время бездожия лежало чуть ли не по щиколотку. Пыль была такой горячей, что иногда приходилось делать огромные прыжки, чтобы добежать до какой-нибудь тени, чтобы остыть в тени деревьев. Благодаря такому горячему «прогреванию» мне удалось полностью излечиться от артрита и болей в спине, которые донимали меня после уединения на Рице. До конца ноября я понуждал себя окунаться в реке, вода которой становилась очень холодной. Так как зимой, в снегопад, до реки часто не было возможности добраться, я ходил у себя во дворе по глубокому снегу босиком и обтирался снегом по пояс. И все же добиться того, чтобы преодолеть воздействие непогоды, как я мечтал, и жить с минимальным набором одежды, как я представлял себе аскетизм, мне не удалось. Слава Богу, что я не заболел от зимних закаливаний, но в чем-то сила воли и выносливость, чтобы терпеть неблагоприятные условия, значительно укрепились.

Ходя босиком по летним тропинкам, с обеих сторон заросших большими синими колючками, я приучал себя к постоянному вниманию, чтобы не наступить на опасные шипы, а также на змей, любящих в жаркий зной лежать на тропинках, греясь в горячей пыли. Это упражнение со временем развило силу внимания и очень помогало мне в городе ходить по улицам, видя только тротуар, чтобы не отвлекаться от молитвы и не рассеиваться. Заодно умение удерживать внимание внутри отучило меня от дурной привычки заглядываться на девушек, которые после горного уединения все казались необыкновенно красивыми.

Когда в Богизогоне появился местный аэропорт с позывным «Мятежник», я иногда, если позволяла погода, летал в областной городок, имеющий другое кодовое название «Тоска», с пересадкой на маленький самолетик, который тогда люди называли «кукурузник». В Душанбе нужно было добираться другим самолетом — «Як-40». Помню, пришлось прилететь в Душанбе как раз на 8 марта, популярный в те времена женский праздник. Я вошел в троллейбус и, стоя на задней площадке, где было поменьше народа, смотрел в окно. От сильного запаха женских духов у меня закружилась голова, потом пришла слабость. Я медленно опустился на пол и потерял сознание. Только выйдя из переполненного троллейбуса, мне удалось немного отдышаться. Тем не менее родители сильно встревожились, увидев меня неестественно бледным.

Когда в мае я снова приехал в Душанбе, то обнаружил, что родные мои непоседы живут уже в другом районе города, поближе к центру, в маленьком домике с двумя комнатами и кухней, на тихой зеленой улице. Этот район больше устраивал родителей. Он был действительно удобен для них и к тому же больше заселен русскими. Мне они оставили комнату с окнами на улицу, а сами жили в передней проходной комнате. Такая перемена в нашей жизни их вполне устраивала, а меня сильно стеснила. На этот период у меня уже появилось несколько верующих знакомых, с которыми я периодически встречался, чувствуя себя с ними более свободно, чем с сотрудниками института, потому что мог открыто говорить с ними о своей вере. Для меня снова стало затруднительным рано вставать на молитву, делать поклоны и поздно ложиться, так как это безпокоило отца и мать, которые потихоньку старели.

Выход из этого положения я нашел в том, что попробовал снять дом в ближайшем горном ущелье, куда регулярно ходил маленький автобус. Дом с большим балконом и отличным видом на голубую реку и на горы удалось найти сразу, потому что он был единственный, который сдавался в этом курортном горном поселке. Договорившись с хозяевами-таджиками о цене, я сказал родителям, что хочу пожить неподалеку от города, в горах. Они, вопреки моим опасениям, быстро согласились. Мы с отцом заказали самосвал для перевозки угля, и этот уголь я затем перетаскал ведрами в подвал своего нового дома. Вещи я перевез в рюкзаке, потому что никакую мебель мне покупать уже не хотелось. Азиатский обычай жить на полу, постелив коврик «курпача» и укрываясь одеялом «курпа», больше всего мне нравился из-за своей неприхотливости.

В углу большой комнаты моего нового дома стояла железная печь, за которой во время уборки я обнаружил ворох старых газет. Когда я начал перебирать их, то из бумаг выпал большой серый скорпион и яростно замахал хвостом, но я быстро выбросил его веником в кусты. Сначала мой выбор места для ночлега остановился на первой маленькой комнате с окном, смотревшим на ближайший склон горы, затененный густой арчой. Осматривая окрестности, я с сожалением обнаружил, что на этом склоне, чуть повыше дома, находится мусульманское кладбище. Но переменять комнату не стал, так как утомился после переезда и уборки запущенного дома. И все же пришлось это сделать в первую же ночь.

После Душанбе, от радости, что я опять живу в красивых горах с чистым воздухом и голубой рекой, молитва долго не давала мне уснуть. Однако усталость взяла верх, я лег и закрыл глаза. Мне показалось, что я не сплю. В окно со стороны кладбища крался колдующий свет молодого месяца, оставляя на полу, неподалеку от меня, светлое очертание оконного переплета. Прямо под лунным светом сидел, поджав по-восточному ноги, злобный старик в чалме и глухим голосом бормотал какие-то заклинания. По всему было видно, что он сильно недоволен моим присутствием в доме. Я хотел сказать хотя бы «Господи, помилуй!», но тело словно сковало какой-то силой, а губы и язык как будто оцепенели. В сильном страхе, с бьющимся сердцем, я сделал отчаянное усилие, несколько раз проговорил Иисусову молитву и…проснулся.

В комнате никого не было, а лунный свет из окна по-прежнему сиял на полу. Но сердце продолжало колотиться, и страх не проходил. Взяв подмышку курпачу и одеяло, я перешел в соседнюю комнату, с окнами, выходящими на реку и веранду. Затем я зажег несколько свечей и со свечой обошел все комнаты, окадив их ладаном. Свечи, ладан и маленькие дешевые иконочки я покупал в церковной лавке, и здесь все это мне очень пригодилось. Постелив постель в большой комнате, пахнущей ароматным ладаном, я мгновенно заснул. Когда я открыл глаза рано утром в озаренной ярким солнцем комнате, на сердце было тихо и спокойно, как будто ночью ничего не произошло, хотя я начал догадываться, почему этот дом так долго стоял пустым и заброшенным. Но теперь мне стало абсолютно ясно, что только с молитвенной помощью можно устоять против подобных «явлений», и все утро я молился Господу, чтобы Он даровал мне защиту от злых духов. Больше подобных происшествий в этом доме со мной не происходило.

Любители гор из Душанбе рассказывали мне с восторгом в глазах об одном необыкновенно красивом месте в верховьях ущелья, в котором я поселился. Автобус туда совершал всего один рейс в день, поскольку дорога была неблизкой. Отправляясь в полдень из Душанбе, после долгого кружения по крутым поворотам, водителю приходилось ночевать в этом дальнем кишлаке. Собравшись посетить удаленный горный район, я взял немного подарков для местных жителей. Теперь я уже знал восточные обычаи — без подарков ни шагу! Я захватил с собой коробку конфет и яркую цветастую русскую шаль с бахромой. Такие шали очень ценили таджикские женщины. Помолясь перед дорогой, я отправился в путь.

Дорога забиралась все выше и выше, пока арчовые леса не сменились альпийской луговой травой. Ущелье распахнулось, и в высокогорной долине, с легкой туманной дымкой, открылся большой кишлак, где заливались гулким басом собаки — конечная остановка нашего автобуса. Мне предстояло подниматься дальше по трассе, уходящей крутым серпантином на высокогорный перевал (выше трех тысяч метров). Почти под самым перевалом, который еще укрывал трехметровой толщей спрессовавшийся снег, вправо ответвлялась моя дорога, ведущая к последнему маленькому кишлаку, затерявшемуся в лугах среди горных пиков. Это крохотное селение носило удивительное имя — «Назарет».

Идя по узкой извилистой дороге, среди зеленого разнотравья, с алыми пятнами отцветающих маков, я периодически присаживался на обочине и молился по четкам. В Сари-Хосоре я впервые увидел твердые и гладкие серебристые зерна — плоды одного растения, называемого «бусенник», похожие на косточки, из которых таджики делают себе четки. Русские называли эти плоды, действительно очень удобные для четок, — «Богородичные слезки». Сделал себе такие четки и я, так как старенькие четки, подаренные когда-то монахиней в Гаграх, истерлись, как я ни подшивал и не обматывал их нитками.

Вид за видом горные пики все больше открывали свою величественную красоту. Я шел вдоль цветущих лугов, покрытых синими ирисами, издававшими тонкий аромат. По альпийским склонам качались под ветром высокие золотистые эремурусы, в ложбинах притягивали взор темно-красные пионы. Повсюду бежали вниз, позванивая на камнях, чистые горные ручьи, по берегам которых теснились лютики и ромашки, украшая подножие грандиозного горного амфитеатра, с ледниками, сверкающими в прозрачном синем воздухе. До вершин, казалось, можно было дотянуться рукой, настолько близко они располагались.

Я присел на обочину дороги, очарованный необыкновенной панорамой. От невыразимой красоты горного пейзажа в моем сердце неожиданно забила, словно родник, живая горячая молитва, как благодарность Богу за это счастье. Слезы покатились по моим щекам. Необыкновенное чувство глубокого сопереживания с этой красотой стеснило мою грудь. Я медленно повалился на спину, не в силах удержать это чувство в себе. Весь мир с его несказанной красотой начал меркнуть, переходя в какое-то неуловимое, зыбкое и нежное сияние, которое, тем не менее, ощущалось ясно и зримо, как живущее во мне и во всем окружающем пространстве.

Ум, казалось, остановился. Дыхание словно замерло. Я лежал на спине и даже ощущение самого себя начало теряться в этом живом пульсирующем пространстве. Слово «Иисус» словно пронизывало все, что являлось мной и всей вселенной, сладкое блаженное забытье охватило душу, и она как будто потеряла ощущение времени. Не помню, сколько я лежал, но холод приближающегося вечера заставил меня медленно прийти в себя. Подниматься и двигаться дальше не было никакого желания, хотелось остаться здесь навсегда с одним сладким именем в сердце и устах — «Иисусе…»

Но подняться все же пришлось. Сильный резкий холод потянул с вершин. Солнце быстро садилось за зубцы гор. Ближние долины сплошь укрыла фиолетовая тень.

Где-то далеко на юге в долине зажглось зарево огней Душанбе. Пройдя еще немного, я увидел, что дорога заканчивается в маленьком кишлачке, уступами примостившемся на склоне протяженного хребта. Плоские крыши кибиток служили двором для других домов. В окнах горел красный закат заходящего солнца, из труб тянулись сиреневые дымки. Возле крайнего дома стоял парень, утопая в алом закатном зареве, и рубил дрова. Кое-как он понял мою просьбу, что я прошусь переночевать, и повел за собой.

В каждом таджикском доме, даже самом бедном, всегда находилась комната для гостей, «мехмон хона», с бархатными ковриками для сидения и шелковыми одеялами для ночлега, уложенными в нише стены. В такую комнату и привел меня хозяин этого дома. Я отдал ему платок и коробку конфет и этим сильно расположил его к себе, так как он остался очень доволен моими подарками. Выпив с этим парнем чаю и немного побеседовав на том наречии, которому научился в Сари-Хосоре, я разомлел от жара натопленной печи и почувствовал, что глаза слипаются. Хозяин заметив, что меня клонит в сон, указал, где мне лечь, достал подушки, несколько одеял и, попрощавшись, вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

Но как только я остался один, спать совсем расхотелось. Я присел к низенькому окошку и посмотрел вдаль. Солнце уже село. Лишь алое полотнище небольшого облачка еще висело в быстро темнеющем фиолетовом небе, постепенно растворяясь в воздухе. Крупные яркие звезды дрожали, переливаясь разноцветными огнями в бездонном небесном просторе. Вновь ощущение присутствия Бога стало наполнять сердце и душу. Ум стал как бы недвижим. Не хотелось ни о чем ни думать, ни размышлять, и я только шептал: «Иисусе, Иисусе, Иисусе Христе, помилуй мя!» Кроме этих слов во мне как будто не осталось ничего — ни тела, ни мыслей, и весь мир снова растворился в этой молитве…

Печь прогорела, ночной холод пополз по комнате. Укрывшись толстыми одеялами, я лежал под ними не дыша. Невыразимая жизнь струилась во мне непередаваемыми ощущениями тихой радости и покоя, сменяющими друг друга, словно я плыл в небесном безконечном океане. Незаметно я уснул, чувствуя себя, словно в раю, который оказался совсем рядом, на этой грешной земле, реально близкий и осязаемо ощутимый сердцем… Утром я попрощался с гостеприимным хозяином и по крутой извивающейся тропе стал быстро спускаться вниз, к кишлаку, стараясь успеть на утренний автобус. Чем ниже я спускался, тем больше сжималось сердце, чувствуя, что оно покидает нечто неземное, непредставимо прекрасное и чистое. Спускаясь, я словно ощутимо погружался в какое-то болото, в мирскую суету, с ее непрекращающимися заботами и тревогами.

Вернувшись в поселок, я взялся просмотреть свои тетради, привезенные из Душанбе с намерением перечитать их в уединении. Насколько жалкими выглядели эти выписки из художественных книг с их умозаключениями по сравнению с теми религиозными переживаниями, которые узнала моя душа в высокогорном «Назарете». Я сжег их без всякого сожаления. Много позже пришло понимание подлинной сути и ценности псевдодуховного воспитания души на основе художественной литературы и классической музыки.

До тех пор, пока не появился небольшой практический опыт молитвы, мне представлялось равноценным чтение Евангелия и хороших книг, совершение Иисусовой молитвы и слушание лучших произведений музыкальной классики. Теперь же, пусть пока еще не совсем осознанно, меня поразила ограниченность того, что мир считает высшими ценностями, — романов, стихов и пьес, занятых исследованием страстей человека и не видящих ничего выше их. Пришедшее разочарование в подобных творениях, исследующих душевную жизнь человека без Христа, освободило сердце и разум от мишуры мира, открывая душе высочайшее совершенство и преимущество святых евангельских заповедей и спасительную силу благодати — истинную духовную жизнь, сокрытую в них. Тогда же я решил выкинуть музыкальные записи и раздать пластинки, но, к сожалению, забыл это сделать.

Еще не один раз мне доводилось подниматься в этот заоблачный кишлак и всякий раз душа чувствовала себя так, словно она побывала на Небесах. Запомнилась одна из таких поездок в «Назарет» ранней весной из поселка, где я снимал дом. Долгий весенний дождик уныло шелестел по старым черешням возле дома, сбивая на мокрую землю лепестки, от которых дорожка к калитке казалась занесенной снегом. Туман низко стлался над рекой, окутывая белесой пеленой невидимые окрестности. Устав от долгих дождей, я поспешил добраться на автобусе в высокогорье, чтобы как бы там ни было, провести ночь в «Назарете». К моей радости, на конечной остановке, над уходящими в облака скалами, я увидел голубые разводы, в которые пробивались лучи солнца. Чем выше я поднимался, тем ниже оставалась плотная облачная пелена. Когда я добрался до ирисовых полян, над моей головой в безбрежной синеве сияло солнце, реяли безчисленные стаи стрижей и порхали бабочки, а внизу глухо рокотал гром, и было видно, как в облачных громадах вспыхивали молнии. Чувствуя себя жителем заоблачных небес, я в молитве снова и снова благодарил Бога за неожиданный подарок и за необыкновенно сильное чувство Его присутствия среди сверкающих льдами незыблемых вечных вершин. Там отсутствовало само понятие времени, а внизу оно было подобно капкану, неуловимо улавливающему душу неделями, месяцами, составляющими годы ушедшей в никуда жизни, которую так жалко мне было бездумно тратить на повседневные мелкие заботы и пустые занятия. Не город, не книги и музыка, а горы, вера и молитва обещали мне иную и совершенно необычную жизнь. Всем телом и душой я чувствовал, что в этих поисках можно обрести себя и Бога или потеряться навеки…

По мере того, как душа вступает в борьбу со своей греховностью, она отказывается от общения с теми, которые еще остаются рабами греха, не осуждая их, но соболезнуя им всем сердцем. По мере ее духовного взросления и принятия первой благодати, душа начинает все более искренно молиться и в своих молитвах горячо желает всем спасения и познания истины и добра.

Море желаний — сердце мое, Господи. Но тихое веяние благодати Твоей усмиряет его безпрестанное волнение, ибо все оно во власти Твоей и, подчинив его, Ты передаешь эту власть и нам, дабы море моих буйных желаний стало морем Твоего Святого Духа.

ПОИСКИ И ПОПЫТКИ

Греховный ум уже наказан своим собственным невежеством, побуждаемый против воли делать то, что прежде совершал из любопытства ко греху, ибо связан по рукам и ногам страстями, ставшими его привычками под воздействием диавола. Основываясь на своем первом религиозном энтузиазме, безрассудном рвении и ложном благочестии, ум по-прежнему пытается судить и рядить, попав в новую для него область духовных понятий и установлений. Снова ветхое в нем пытается незаметно проникнуть туда, где возможно только новое, где ум, душа и сердце встречаются с Божественной благодатью.

Разрыв между Богом и близкими — самый болезненный процесс на земле, который трудно преодолеть запутавшейся душе, которая стремится к истине и жалеет покинутых близких. Лишь возлюбив всецело Бога, она учится в истинной любви возвращать долги ближним.

Приехав в весенний Душанбе, я пустился на поиски родителей. Они снова поразили меня своим следующим переездом в недавно купленный небольшой домик на соседней улице, неподалеку от того, где мы жили втроем. Отец и мать оба просили меня оставить жизнь в далеких горах. Они перебрались в другое жилье, чтобы я не снимал дом в ущелье, а жил поблизости, рядом с ними.

— Сколько можно скитаться по горам? — говорила мама. — Найди работу в городе или, если хочешь, в горах, только поближе к Душанбе!

Ее слова нашли во мне отклик: «Может быть, в самом деле поискать что-нибудь рядом с городом, чтобы работать вместе с русскими, а не там, где на двести километров один я русский?»

Со мной бывало в Богизогоне всякое и даже то, что я не мог себе представить. Уважаемые старейшины кишлака уговаривали меня жениться на деревенской вдовушке, которая лукаво постреливала в меня глазами, когда встречала меня на узкой улице, неся на голове ведро с водой. Старики открыто говорили: «Ты один у нас русский, неужели мы тебя не прокормим? Если бы все русские были такие верующие, как ты, мы бы вас на руках носили!» Все они чтили последнего царя, говоря, что русские были тогда совсем другие, чем сейчас, пьяницы и матерщинники, которые привезли в Таджикистан водку, ругательства и распущенность женщин. Как мог, я защищал русских, но последние доводы заставляли меня умолкать.

Как бы там ни было, моя жизнь, пусть даже на окраине кишлака, но все же рядом с людьми, подвергалась незаметно душевной порче. Ночами ко мне подступали сильные телесные разжжения, пугая своей длительностью. К тому же деревенские девчонки, которые отличались удивительной восточной красотой, не прочь были пококетничать со мной, когда по близости не видели взрослых, или шутливо зазывали на свидание, предварительно оглядевшись по сторонам. Такое общение не могло не сказаться на моей душе. Много нравственных мук стоил мне отказ от искушения, и все же сердце невольно склонялось к игривому отношению и пустым мечтаниям. В один из таких долгих искусительных периодов, которому, казалось, никогда не наступит конец, я написал Богу письмо, обильно полив его слезами и прося защиты от длительного телесного горения, подобного адскому пламени. Я отнес письмо в лес и там сжег его на камне, после чего брань незаметно утихла. Ты, Боже мой, попустил мне подобные телесные брани по гордости моей, ибо живя в миру, который стоит на гордости, невозможно не заболеть ею, если не явно, то тайно.

Поэтому я согласился с просьбой родителей и, расставшись с Институтом сейсмологии, начал поиски подходящей работы, дающей мне уединение.

Просматривая различные объявления в городских газетах, я увидел заметку о работе метеорологов. Это показалось интересным. Я отправился в управление метеослужбы, где удалось выяснить, что в горах, не очень далеко от столицы, существует сеть гидрометеостанций, ведущих наблюдение за расходом воды в реках, включая слежение за погодой, и что меня могут взять на такую станцию наблюдателем. Полный воодушевления и радостных надежд я был зачислен на станцию, расположенную на чудесной горной речке в тридцати километрах от города. Здесь только повеяло первым дыханием весны, снега в горах лежало еще очень много, и подняться к месту моей новой работы я не мог по условиям безопасности. Поэтому мне предложили дожидаться на соседней станции моего непосредственного начальника, когда он сможет спуститься за мной.

И вот, я лечу на грохочущем вертолете, сидя у открытой двери, накрепко пристегнутый ремнем — мне поручено сбрасывать мешки с буханками хлеба и почтой на высокогорные метеостанции. В кабине вертолета, кроме начальника отряда, сидят трое «самовольщиков» — метеоработники, молодые ребята, пойманные в Душанбе из-за самовольного оставления места работы и уличенные в нарушении правил техники безопасности в горах. Зимой категорически запрещалось покидать станции из-за риска погибнуть в снежных лавинах. Вертолет сделал крутой вираж над большим снежным плато, на котором стояли несколько метеорологов и махали нам руками. Я столкнул два мешка с хлебом, один мешок упал в рыхлый снег и сотрудники станции занялись им. Второй мешок ударился о твердый наст и булки разлетелись по снежной целине. К ним устремились ребятишки соседнего кишлака, проваливаясь в снегу по колено.

К другой метеостанции мы подлетали осторожно, так как она располагалась в узком ущелье с высокими острыми пиками. Домик станции был завален снегом вровень с крышей, на которой стояли люди и размахивали руками. Вертолет завис над снежной площадкой. Мешки упали рядом со станцией, с ними было все в порядке. Оставалось «выгрузить» самовольщиков. Меня оттащили от двери. Вертолет опустился пониже, до четырех-пяти метров, раздувая лопастями снег. Пилоты показали ребятам жестами, что нужно побыстрее прыгнуть в снег. Отважные парни прыгнули вниз один за другим и сразу исчезли в снежной толще. Вскоре из снега показались их головы, и они выбрались на поверхность, показывая, что все отлично. Вертолет в крутом вираже устремился вниз по ущелью.

Мы приземлились на засыпанной снегом горной дороге, в которой была протоптана тропа. Метеостанция располагалась на берегу реки рядом с дорогой. Летчики, не выключая двигателей, высадили сначала меня, потом выкинули груз для метеорологов. Подняв снежную метель, они улетели, провожаемые сотрудниками станции: начальником, мужчиной под пятьдесят, и его женой, укутанной в платки. Из дверей наблюдала маленькая девочка и еще какая-то фигура. К сожалению, меня поселили вместе с определенно спивавшейся личностью. Этот человек постоянно ссорился с женой, жившей с маленькой дочкой. Женщина развелась с первым мужем, который перевелся на другую станцию, и теперь у нее не складывалась жизнь со вторым. Меня определили временно в помощь этой сотруднице для замера воды в реке, что, действительно, оказалось нелегким делом.

Мой сосед по комнате постоянно курил. Чтобы избавиться от дыма, я уходил в баню и там молился на банных лавках, где меня случайно обнаружил начальник метеостанции. Он непонимающе уставился на меня, когда, вставая, я опрокинул лавку и тазик, упавшие с большим грохотом. Пришлось объяснить, что из-за табачного дыма я ухожу в баню «отдышаться».

Утром, вместе с женщиной, я вышел на работу, которая заключалась в том, что мы с подвесного моста опускали в кипящую бурунами реку длинную мерную рейку с измерителем скорости воды на конце. Ее прямо вырывало из рук стремительным потоком.

Выполняли мы эти замеры три раза в день, несмотря ни на какую погоду. Когда шел дождь со снегом, руки так застывали, что ничего не чувствовали. Измучившись от табачного дыма и напряженных недружеских отношений между сотрудниками метеостанции, а также утомившись от непрекращающихся холодных дождей, я начал сильно унывать.

Когда дожди, наконец, закончились и небольшой мороз сковал крепким настом мокрый снег, мне передали, что за мной пришел сотрудник с моей гидрометеостанции. Это был пожилой худощавый таджик, лет пятидесяти, в кепке, а не в тюбетейке, как все таджики. Оказалось, что он памирец, представившийся мне как «Миша». На родном языке его имя звучало иначе, но по схожести с русским именем, он стал зваться «Миша».

Рано утром, пока держался крепкий наст, мы начали подниматься вверх вдоль красивой голубой реки. К полудню солнце растопило снег, и мы начали проваливаться по колено. После утомительного перехода мы подошли к станции, — это был крохотный домик в одну комнату с бетонной пристройкой, определенной под склад. В комнатке стояли две койки, стол, в углу располагалась большая печь, на которой готовилась еда. Бетонная комнатка была завалена вещами, бумагой и гидрологическим оборудованием. Миша, он же мой начальник, с горечью рассказал, что прежние сотрудники просто бросили станцию, оставив нас без дров, поэтому первым делом нужно идти заготавливать дрова.

Несмотря на сильную усталость, мы взяли по мотку веревки для дров, переправились по тросам на подвесной тележке через поющую на разные голоса реку, и поднялись в густой арчовник, осыпаемые мелким дождем и окутанные облаками тумана. В лесу мы напилили, сколько смогли, сухих нижних ветвей можжевельника, набрав две больших охапки. Миша обвязал их веревками и помог мне взвалить на спину тяжелую вязанку. Другую вязанку, побольше, взял сам. Сидя на снегу, он продел руки в веревочные лямки своей охапки дров. Я помог ему подняться, и мы побрели, проваливаясь в снег, к переправе. Начальник растопил печь, которая сразу же весело загудела, и поставил чайник. В комнате стало тепло и уютно. У печи мы развесили мокрую одежду, сняли сапоги, в которых было полно воды, и переоделись.

Нельзя сказать, что новая жизнь пришлась мне по вкусу. Жить лицом к лицу с незнакомым человеком и пытаться молиться — дело заведомо неудачное. Радовало только одно — Миша оказался чудесным человеком, которого я полюбил за искренность и доброту.

Он увлеченно рассказывал мне о своей нелегкой памирской жизни, так как хорошо говорил по-русски, об обычаях и нравах памирцев и о самой высокогорной станции Союза на леднике Федченко, где ему пришлось поработать. И все же, несмотря на нашу дружбу, я начал сильно падать духом, потому что условия на крохотной станции оказались не совсем подходящими для молитвенной жизни. Через неделю мой начальник ушел в город за продуктами, заодно желая навестить семью, и я остался один. За время его отсутствия мне удалось кое-как возобновить молитву и душа немного ожила. Через десять дней Миша прилетел на вертолете, который, пробив облака, сел на поляне, подняв тучу снежной пыли. Мы спешно выгрузили ящики с продуктами и вновь окутались снежной метелью от винтов, когда вертолет резко ушел в синеву неба, проглянувшего в завесе тумана.

Мы снова остались вдвоем. Временами я уходил во двор молиться, а когда валил снег, постепенно перешедший в теплые весенние дожди, сидел на койке и пытался молиться, делая вид, что читаю книгу. За окном потеплело, снег почти стаял, поляны покрылись первоцветом, примулами и подснежниками, по скалам зацвел розоватыми облаками миндаль. Только теперь, когда туман, все время закрывавший горы, рассеялся, можно было осмотреться. Повсюду в разрывах туч возвышались белые громады скалистых гор. Пониже станции, оттуда, где сливались две реки, доносился все более усиливающийся гул. В низовьях ущелья зубчатой вершиной пронзал облака красивый пик, первым встречающий восход солнца. На севере вертикальный каменный обрыв в полкилометра своей высотой загораживал горизонт и по этой грандиозной стене стада горных серн спокойно и грациозно, находя невидимую снизу опору, спускались к реке и тем же путем поднимались вверх, поражая взор своей изощренной ловкостью и грацией.

Теперь начальник станции разрешил мне отправиться в город и проведать родителей. Дорога уже очистилась от снега, и попутная машина привезла меня в Душанбе. Город был уже весь в цвету и горожане ходили почти по-летнему, в легких одеждах. Среди них я, в тяжелых резиновых сапогах и в огромной штормовке, чувствовал себя пришельцем из другого мира. У родителей все оставалось по-прежнему. Тихо и мирно они жили у себя и присматривали за моим домом. Меня ожидало письмо от москвичей — одной дружной семейной пары. Они писали, что от своих знакомых узнали, что я работал в экспедиции Института физики Земли и хотели бы со мной встретиться, чтобы посоветоваться по поводу работы.

Я недоумевал, зачем мог понадобиться этим людям, но не хотелось им отказывать, и мы встретились в городе. Муж оказался бывшим журналистом-международником, сотрудником газеты «Правда». Когда началось преследование Солженицына, он написал открытое письмо главному редактору газеты в защиту гонимого писателя, и сразу же был уволен, без права работать в газетах и журналах. Им долго пришлось проходить все советские мытарства, от которых они устали и нравственно и физически, и спрашивали, не согласен ли я вместе с ними поехать на какую-нибудь станцию от московской экспедиции. Эти люди сразу расположили меня к себе: добрые, умные, эрудированные и открытые, к тому же верующие, они мне очень понравились.

Мы договорились, что попытаемся устроиться на одну из горных станций, так как мне примерно известны все их достоинства и недостатки. Они на следующий же день улетели в Гарм, но отдел кадров, предупрежденный из Москвы не брать этих людей на работу, отказал им. Приуныв, москвичи вернулись в Душанбе в полной растерянности. Пришлось мне снова идти в Таджикский институт сейсмологии и просить руководителя отдела взять нас на работу втроем. Журналиста с женой пригласили на собеседование, и первая договоренность была достигнута. Нам пообещали все тот же Богизогон, на который пока не находилось желающих работать так далеко в горах. Мои друзья улетели в Москву, чтобы заказать контейнер и перевезти личные вещи в Душанбе, а затем, если получится, и на станцию. Заодно я уволился из метеослужбы и занялся домашними хлопотами.

У нас дома вновь начались перемены: соседи у родителей оказались безпокойными и сварливыми. Мама начала искать другое жилье. Ей удалось отыскать хороший дом на тихой зеленой улице, где жили отставные военные. Мы вместе отправились осматривать продающееся жилище: в доме были высокие светлые комнаты с большими окнами, стеклянная веранда, отличный сад и виноград, вьющийся по длинному навесу. Помимо этого во дворе находился еще трехкомнатный домик с летней кухней. Все торговые переговоры прошли удивительно быстро, за исключением одного момента. В нотариальной конторе с отца потребовали большую взятку. При мне он встал со стула и в гневе сказал: «Если бы у меня сейчас был автомат, то всех бы вас положил на месте!» И вышел, оставив ошарашенными пройдох-адвокатов. На этом дело не закончилось. Отец поехал на прием к министру, его жалобу, как пенсионера, быстро рассмотрели и вороватые адвокаты были немедленно уволены.

Переезд в новый уютный дом занял немного времени и на долгие годы он стал нашим земным раем, в котором ворковали горлинки, во все горло заливались скворцы и, казалось, в этом доме улыбаются даже стены. То время было для меня временем чистой и беззаботной молодости и, возможно, поэтому все казалось краше и роднее. Пришедшее за нами поколение нашло другой, изуродованный политикой, войнами и технологиями мир и, конечно, им он тоже представляется самым лучшим на свете. Отец, бывало, говорил мне:

— Ты называешь природой то, что давно уже погибло. Вот я еще успел увидеть чистую природу! Можешь себе представить, на какой прекрасной земле жили наши деды и прадеды?

Видя, что я не спорю, он продолжал:

— А какая теперь еда? При мне на Дону воз таранки стоил пятьдесят копеек! А что мы едим сейчас и за что платим? За кормежку, которую раньше свиньям стыдились давать!

Он умолкал, погрузившись в воспоминания. А мне оставалось любить то, что выпало на мою долю: высокие таджикские горы, тихий опрятный город, и уютный милый дом, спрятанный в зелени виноградника и яблоневого сада.

Как-то, отдыхая во дворе под сенью густых виноградных лоз, перекрывавших прохладной тенью все пространство возле дома, я заиграл на флейте, надеясь потешить ею родителей. Мама с испугом выглянула в раскрытое окно:

— Умоляю тебя, перестань! — страшным шепотом прошептала она.

— Почему, мама?

— Еще подумают, что ты сумасшедший…

— Ну, что здесь такого? Это же обыкновенная флейта! — возразил я. — У Моцарта есть концерты для флейты…

— Так то Моцарт! А когда играешь ты… Нет, нет, это неприлично! Что соседи скажут? Лучше поставь какую-нибудь пластинку…

Мои новые увлечения не нашли поддержки дома. Горы все больше становились для меня единственным прибежищем…

В середине апреля возвратились москвичи, которых я познакомил с моими родителями. Видя нашу дружбу, они предложили этой семейной паре поселиться во флигеле, пока их мебель перевозилась в контейнере по железной дороге. В Институте сейсмологии тем временем продолжались непонятные переговоры, и мы слышали уклончивые ответы, что нужно немного подождать.

Весна стремительно вступала в свои права, в городе уже становилось жарко, а горы манили своими сверкающими вершинами. Мы втроем решили отправиться в небольшое путешествие по Оби-Хингоу, там мне как раз хотелось посетить один полюбившийся мне кишлак. На попутном микроавтобусе нас довезли к развилке Памирского тракта, где мы несколько часов ожидали, нетерпеливо смотря на дорогу, попутную машину в нашу сторону. Не видя никакого движения по трассе, мы просто пошли пешком в сторону Памира. По сторонам весенние луга сияли обилием золотых крокусов и белых подснежников. На душе было до того хорошо, что мои друзья принялись петь какую-то созвучную нашему настроению песню на мелодию «Турецкого марша» Моцарта, признавшись, что слова написал сам журналист.

Край мой, ширь — простор.

Встал ряд синих гор.

Гей, гей, гей, по горам

Путь мой прям,

Путь мой прям.

Пусть сильней

Солнце жжет.

На душе

Хорошо…

Мы весело горланили нашу песню, отражавшую состояние наших душ, не заметив, что быстро стемнело. Жена журналиста еще затянула песню о бродяге с Байкала, но когда она назвала байкальский ветер «Баргузин», наше пение закончилось веселым смехом. Вдали тускло светились огоньки придорожного кишлака. До чего же добрые люди жили тогда: в полной темноте деревенские таджики проводили нас в мехмонхону, маленький домик для гостей, разожгли печь, приготовили чай и принесли угощение. Затем достали из нишы в стене гору ватных одеял и, оставив нам керосиновую лампу и пожелав доброй ночи, удалились. В темноте мы не разглядели даже лиц наших благодетелей.

В полутьме, при слабом мерцании лампы, мы разговорились о вере. Мои новые друзья давно стали верующими, а их сын учился в Киевской семинарии. Они читали утренние и вечерние молитвы, регулярно исповедовались у священника и причащались. Супруги долго увещевали меня отказаться от самостоятельных поисков Христа и преодолеть настороженность перед отчетностью священников в КГБ и их сотрудничеством с «органами». Как верующие люди, журналист и его жена дотошно объясняли, что мое Православие страдает, мягко говоря, некоторой неполнотой, потому что в Церкви всегда есть искренние, достойные священнослужители и мое отстранение от них не может привести ни к чему хорошему.

— Вне Церкви невозможно стать христианином, Федор! Кому Церковь — не мать, тому Бог — не Отец!

— К Церкви я отношусь с большим почтением, а вот к священнослужителям — с опаской… — попытался я объяснить свою позицию.

— Ты не прав, Федор! Если ты принимаешь Церковь, то принимаешь и священников. Поверь, среди них много достойных людей!

— А сотрудники КГБ? — я привел свой последний аргумент.

— Ну и что? КГБ ничего не смог сделать с Церковью и никогда не сможет подчинить ее. Ты молись, чтобы Бог привел тебя к настоящим искренним священникам, и все устроится, вот увидишь!

После беседы с моими доброжелателями я крепко задумался о своем дальнейшем жизненном пути и понемногу во мне стали происходить значительные изменения под воздействием серьезных жизненных испытаний, приведших меня полностью и безоговорочно к Церкви.

Вначале спасение далеко отстоит от грешников, как чистая и прозрачная река далека от застоявшегося болота. Когда ясность и чистота благодати проникают в сердце через покаяние, оно начинает быстро приближаться к спасению, подобно стремительной горной реке, впадающей в безбрежное море. Одно из тяжелейших испытаний — испытание отчаянием найти истину. Уход от лжи еще не есть нахождение самой истины, но как заря предвещает восход солнца, так освобождение от обмана мира предшествует появлению солнца Божественной правды.

ИСПЫТАНИЯ

Период напряженных исканий и горения души в поисках истины, которая открывается душе как Христос, полон душевных бурь и опасностей. Но этот период также полон и обилием незримой благодатной помощи от Господа Иисуса решительному сердцу, ищущему Его.

Разнообразие впечатлений и обстоятельств очаровывает душу, создавая в ней безчисленные привязанности. Только преодолевая их, она начинает жаждать Божественной любви, проходя этап за этапом непростую проверку на прочность и стойкость своей веры и не впадая в отчаяние от неудач.

Ярким солнечным утром мы подошли к подвесному мосту через Оби-Хингоу. На той стороне реки у меня осенью нежданно-негаданно появился собственный дом. Еще работая в Богизогоне, до приезда москвичей, я попал на Оби-Хингоу ранней осенью, куда я ездил с одним художником из Ташкента, который, как и я, любил горы. Позже он перебрался в Америку и связь с ним потерялась. С этим спутником мы на маленьком самолете летали в Джиргаталь, чтобы увидеть высочайший пик страны — пик Коммунизма. Когда за окном самолета замелькали высокогорные луга, мой товарищ удивленно завертел головой:

— А где же горы?

— А ты не смотри вниз, ты смотри вверх! — засмеялся я. В иллюминаторе самолета, на недосягаемой для него высоте, висел белый шлейф снежной пыли, сдуваемой с отточено красивого пика, возвышавшегося среди белых громад. Он полностью выбил из нас все прежние представления о горах своей запредельной красотой.

Покоренные величавостью Памирских гор, мы решили по Оби-Хингоу пройти пешком. Наше путешествие обернулось неожиданным подарком. Семья таджиков, у которых мы заночевали, поведала нам, что на противоположном берегу реки у них есть еще один дом, в котором они не живут. Мой спутник разволновался:

— Слушай, ты же любишь уединение, попроси эту кибитку для себя, а я буду к тебе приезжать! Хозяевам можно в благодарность привезти из Ташкента хороший ковер — и дом наш!

По длинному подвесному мосту мы перебрались на ту сторону и на чрезвычайно живописной поляне (с чистым ручьем, текущим через нее), которая с трех сторон была окружена безлюдными лесными хребтами, мы увидели небольшой домик, представлявший собой небольшую кибитку, сложенную из камня. Мы прожили в этом домике недели три, покупая продукты у местных жителей. Мне там так понравилось, что я оставил в этом доме спальник и немного горной одежды, чтобы периодически приезжать туда. С хозяевами мы договорились, они обещали дать нам справку на подаренное жилье. Ташкентец потом привез им подарки: хороший ковер и дорогие платки. Уединенная кибитка, как мы полагали, стала нашей. О ней мы с моим знакомым условились не рассказывать никому, чтобы сохранить это место втайне.

В нашей поездке по Оби-Хингоу я с москвичами вновь поднялся туда, но в «моем» доме уже поселились люди — молодая пара таджиков, которым негде было жить, дальняя родня хозяев дома. Всего год я побыл владельцем уединенного дома, и теперь мое владение закрылось для меня навсегда. Я забрал свой спальник и одежду, и мы снова двинулись в путь.

Через несколько километров нас подобрал «уазик», и мы вышли в поселке Тавиль-Дора, с грандиозными блоками скальных конгломератов, стороживших входы в лесные ущелья. Вокруг еще лежал снег, но ходить по нему было легко, так как он крепко смерзался за ночь. Полюбовавшись на окрестности поселка, мы вышли к местному аэропорту. К нам подошел высокий русский мужчина, заинтересовавшийся тем, что мы делаем в такой глуши. Он представился начальником метеостанции «Хабуробад», расположенной на одноименном высокогорном перевале, являющемся границей между Памиром и Афганистаном. Вертолет метеослужбы должен был доставить его в горный кишлак, откуда всего двадцать минут пешком до станции, и он, как начальник, приглашал нас в гости.

И вот мы несемся над заснеженными пиками в вертолете и держимся за поручни. В рюкзаке у начальника я заметил бутылки с вином. От него уже сильно пахло алкоголем, потому что перед самым отлетом он куда-то «сбегал». Сгущался зимний вечер, когда мы вышли из вертолета в глухом кишлаке, полностью занесенном снегом. Начальник повел нас в дом рабочего метеостанции, где мы остались ночевать. Так как долгий зимний вечер только начинался, молодой рабочий, оказавшийся большим любителем шахмат и деревенским чемпионом в этой игре, спросил:

— Кто умеет играть в шахматы?

Мне хотелось посидеть в покое, а журналист ответил:

— Я немного умею.

Парень обрадовался, быстро расставил фигуры и игра началась.

— Давненько не брал я в руки шашек… — приговаривал мой спутник, делая очередной ход.

— Простите, нужно говорить — «шахмат»! — поправил его чемпион.

— Да, да, конечно — шахмат! — усмехнулся его партнер по игре.

Но сколько партий ни начинал деревенский любитель, а выиграть не смог ни разу за весь вечер.

— Скажите, пожалуйста, кто же вы такой? — в конце концов, спросил ошарашенный парень своего соперника.

Тут и выяснилось, что наш скромный журналист имел ни много ни мало — первый разряд по шахматам! Ранним утром мы все уже были на ногах. Погода заметно изменилась и сильно потеплело. Вышел заспанный начальник, сопровождаемый постоянным запахом вина. Вчетвером, включая рабочего, мы начали медленный подъем по тяжелому мокрому снегу, стараясь ступать в проложенный след, на перевал, где располагалась метеостанция. Старший нашей группы то и дело прикладывался к бутылке и даже начал немного пошатываться. Повалил снег и быстро закрыл старые следы, все вокруг стало однотонно белым, не было даже теней. Солнце, хотя не показывалось сквозь сплошную облачную пелену, но до того резало глаза, что мы повязали их носовыми платками, защищаясь от снежной слепоты. Между тем снег валил и валил. Подвыпивший начальник сбился с пути и начал недоуменно озираться по сторонам. Затем он предложил нам криками звать на помощь пограничников, потому что дела наши плохи, как объяснил он. Мы изо всех сил орали в снежную пургу, но никто не знал, в какую сторону кричать, даже таджик растерянно разводил руками.

В это время наш ведущий начал грузно оседать и повалился на снег. Лицо его стало синим, он начал задыхаться, и никто из нас не знал, что делать. Мы все растерялись. Журналист оглядел нас и спросил:

— У кого-нибудь есть лекарства?

— У меня мумие есть! — вспомнил я.

— Дай ему поскорее мумие, оно помогает при сердечной недостаточности!

Баночку с мумие, на случай ранений, я всегда носил в рюкзаке, убедившись в его силе. Это мумие я обменял на платок с кистями в высокогорном кишлаке за перевалом Анзоб, в северном Таджикистане, но никогда не думал, что оно помогает и при сердечной слабости. Я достал мумие, а журналист, открыв перочинным ножом стиснутые зубы несчастного, положил ему в рот кусочек мумие.

К нашей полной неожиданности начальник перестал задыхаться, лицо его порозовело, и он поднялся сам, без посторонней помощи. К этому времени небо немного прояснилось, и старший попросил рабочего быстро подняться на открывшийся в облаках перевал и позвать людей на помощь. Парень поспешил вверх, а мы с москвичом, подхватив под руки начальника, медленно пошли вверх за быстро идущим таджиком. Постепенно мужчина разогрелся и пошел сам, явно окрепший и почувствовавший прилив сил. Он поднялся на снежный гребень без всякой помощи и даже отстранил людей, пришедших сопровождать его. Мы вышли на обширный величественный перевал вслед за ним.

Перед нами открылось огромное снежное плато, через которое стремительно перекатывались клубящиеся облака, швыряя в лицо снежные хлопья. В полукилометре от нас виднелось здание метеостанции, вдали по хребту угадывались очертания другого сооружения. На наши вопросительные взгляды начальник кратко ответил: «Погранзастава». На станции мы уселись пить чай с молодыми таджиками, сотрудниками метеослужбы из местного кишлака. Старший отправился отдыхать, и нас тоже отправили спать, указав теплую комнату.

Утро выдалось чудесное. Я не мог оторвать глаз от грандиозной панорамы: вид открывался словно из космоса. Передо мной расстилалось безбрежное горное царство Памира с высочайшими пиками Союза. Таджики стали объяснять, где какая вершина, указывая руками в голубое пространство: пик Москва, пик Корженевской, пик Коммунизма. Необъятная синева гор переходила в безграничную синеву неба, такого несказанно чистого, что на глаза невольно наворачивались слезы. Я забыл, что меня окружают люди, полностью отдавшись чувству восторга.

А от погранзаставы к нам спешили двое военных в шинелях. Подойдя к нам, они потребовали паспорта. Мой паспорт, быстро его просмотрев, они отдали сразу, а вот паспорта москвичей отдавать не хотели, говоря, что нужно их взять на проверку. Здесь журналист показал себя человеком не робкого десятка и строго пригрозил лейтенанту и его помощнику, что в Москве не обрадуются, если они будут шутить с ним шутки:

— Мы — гости метеостанции и нас пригласили именно сюда, и никто не собирался переть на вашу заставу! — отрезал москвич.

Те еще пытались возражать, утверждая, что они имеют право задержать всех нас для проверки, потому что рядом Афганистан.

— Вы здесь не очень-то нос задирайте! И на вас управу найдем! — заявили военные.

Но журналист держался строго и неприступно, угрожая неприятными для погранзаставы действиями из Москвы. В конце концов, начальник метеостанции предложил спорящим выпить «мировую» и дело было улажено. На следующее утро мы спустились в кишлак и улетели в Душанбе вертолетом.

Дома нас ожидало тяжелое известие: Институт отказал москвичам в работе, ссылаясь на какие-то свои правила и порядки. Эта новость тяжело ударила по моим друзьям. Руководство Института, несмотря на наши общие просьбы и уговоры принять нас хотя бы на самую захудалую станцию, осталось непреклонным. Журналист с женой, узнав, что их контейнер с вещами дожидается разгрузки на железнодорожной станции, переоформили свой груз и отправили его обратно в Москву. Они стойко преодолевали уныние и, как верующие люди, верили, что все в жизни к лучшему. Мы дружески попрощались, благодаря Бога за прекрасное путешествие, которое Он нам подарил. На прощание они еще раз настойчиво уговаривали меня начать исповедоваться и причащаться, что я и пообещал им непременно сделать. Через несколько лет я побывал у них в гостях. Мои друзья собирались выехать во Францию.

А для меня снова встал мучительный вопрос — как быть? В городе мне жить невозможно, а горы пока для меня закрылись. Пребывая в недоумении, однажды я встретил в троллейбусе сотрудника Института сейсмологии, знавшего о затянувшейся истории с устройством на работу. Он критически оценил наше неудачное совместное предприятие:

— Ты что, в своем уме? Да кто же их возьмет на станцию, они же диссиденты!

Тогда это слово было в ходу.

— Не знаю, кто они такие, но знаю, что люди они очень хорошие! — ответил я.

На что собеседник посоветовал мне:

— Вот если бы ты сам пришел завтра в наш сектор, то это было бы очень кстати! Из Сари-Хосора приехал таджик, ищет себе помощника на Пештову…

Я потерял дар речи:

— Да это же моя любимая станция, о которой я только могу мечтать! — вырвалось у меня. — Еще когда я жил в Богизогоне, этот парень показывал мне Пештовинское ущелье. Мне там очень понравилось…

— Тогда приходи завтра! — ответил собеседник и вышел на остановке.

Понимая, что Богизогон не стал местом спасения для моей души, я устремился всеми помыслами в Пештову, избрав для себя это прекрасное место условием своего непременного спасения: «В таких уединенных и удаленных от всех людей горах не спастись просто невозможно!» — думал я, и мечты и надежды снова волновали мое сердце.

Наутро мы встретились с таджиком. Им оказался тот самый геолог Авлиекул, с которым мы сошлись во время совместной поездки на водопад в верховьях Кызыл-Су. Его жена не смогла жить в горах вдали от семьи, поэтому он приехал искать себе помощника, и нашел меня. Я рассказал, что у меня есть проблема: родители просят, чтобы я чаще навещал их, и мы договорились сменять друг друга, как потребуют обстоятельства.

В этот раз со мной в городе произошел странный случай, который меня сильно напугал. Я ехал в троллейбусе, народу было много, и я стоял, держась рукой за поручень. Чтобы не отвлекаться, я закрыл глаза и настроился на молитву. Хотя глаза были закрыты, я продолжал ясно видеть мелькающие здания, дорогу, прохожих, идущих по тротуару, и всех, кто стоял рядом в троллейбусе. Я в испуге открыл глаза: вид обычных людей и городской улицы успокоил меня, но когда я снова закрыл веки, то ничего не изменилось. Все продолжало оставаться четко видимым и ясным, как с открытыми глазами. Это состояние было настолько необычным, что мне стало не по себе: «Господи, Боже мой!» — взмолился я. — «Забери у меня это навсегда, потому что я не знаю, что мне с этим делать!» Видение исчезло и больше не повторялось, хотя оставило в душе некоторый страх перед неизвестностью того, что совершается глубоко внутри меня. Во мне началась сильная борьба с нежеланием делить Христа с кем-то еще или иметь посредников между душой и Христом в виде священников, к которым у меня оставалось недоверие. В то же самое время сердце остро ощутило потребность в исповеди и духовном совете, а больше всего — в причащении. Но все это опять пришлось отложить, так как нужно было улетать в горы.

Я снова вижу себя с инженерами и Авлиекулом, сидящими в вертолете, загруженном до предела бочками, ящиками, инструментами, мешками с цементом и баулами с разными вещами. Мы стремительно летим навстречу горам, освещенным ярким утренним светом. По пути мы приземлились на высоком холме с крутым склоном над поселком Больджуан, где разгрузили часть вещей. Но все равно вертолет был еще сильно перегружен и мы взлетели неожиданным способом. Пилот обернулся к нам и приказал всем крепко держаться: вертолет, раскрутив винты, приподнялся над холмом и резко рухнул вниз, в голубую бездну долины Кызыл-Су. Но винты, получив мощный подпор воздуха, обрели подъемную силу и мы полетели в Пештову, которая снова стала моим вторым домом на долгие годы.

Новая жизнь в Пештове несомненно была лучше прежней, когда я жил в Богизогоне. Во-первых, вокруг — совершенное безлюдье. Ближайший кишлак, где жила семья и родители Авлиекула, находился на расстоянии тридцати километров. Во все стороны уходили необозримые, дышащие чистым воздухом и кристальной синевой горные просторы, среди которых струились прозрачные реки, широкие и привольные. Вдаль уходили ущелья, похожие на сказочные скальные города со своими лесными улицами и переулками. Станцию окружали ореховые леса, тутовые сады со сладкими ягодами размером чуть ли не с большой палец руки, одичавшие черешни, виноград, барбарис, боярышник и облепиховые заросли, густо разросшиеся в пойме реки. Во-вторых, летом у нас всегда на дастархане стояло кислое молоко, которое заквашивала жена моего друга, скромная и тихая женщина, в кладовой всегда было свежее молоко от коровы, пасшейся на лугу. По двору бродили куры, постоянно несшие яйца и оставлявшие их где попало. Моей обязанностью стало по утрам разыскивать их «подарки», которые я находил даже в старых ботинках и галошах. Но главное — у нас была своя лошадь белого цвета, мирная и спокойная, а также свой ослик с норовистым характером.

— Лошадь — ракета, ишак — метеор! — шутил Авлиекул, наблюдая, как я управляюсь с нашими помощниками. — Выбирай сам, кого хочешь!

На лошади и ослике мне доверяли ездить даже в кишлак, а путь туда был не близким. Для меня выделили в большом, недавно построенном блочном доме хорошую комнату с окном на восток: прямо за ним качались ветви старого тутовника. Дальше, на холме, переходившем в красивый, розового цвета, горный кряж, сложенный из мергелей, был тутовый сад. Сам Авлиекул, с женой и малышом, который всегда тянулся ко мне на руки, расположился в другой комнате, рядом с кухней. Третья комната служила мехмонхоной для гостей, аппаратура находилась в четвертой затемненной комнате. Летом геолог жил с семьей на станции, а после сбора орехов и вплоть до схода снега, оставив мне запас картофеля и круп, перебирался вниз, в кишлак, к своим родителям, где жили его меньшие братья и сестры веселой и дружной семьей. Самым авторитетным среди них был, конечно, отец моего друга, Джамшед, благообразный старик с седоватой бородой и добрыми умными глазами. С ним почему-то я подружился больше всего, так же крепко, как Авлиекул сошелся с моим отцом в Душанбе.

— Федор-хон, когда Бог задумал создать землю, — уважительно говорил мне Джамшед, — один небольшой кусочек Он решил оставить для себя. Но когда творил землю, этот кусочек выпал у Бога из рук и стал Таджикистаном. Вот какие у нас места, — сам видишь! Живи и любуйся!

Здесь, в Пештове, у меня установилась регулярная молитвенная практика, распорядок которой почти никогда не нарушался в течение многих лет. В этих безлюдных горах я любил свободно бродить с четками и, находя красивое место, совершал там долгие молитвы. Вскоре по всем окрестностям у меня появились излюбленные уголки, где я забывал в молитве обо всем на свете. Вместе с моим другом мы сажали картофель, помидоры, огурцы, лук, чеснок, морковь, горох — весь набор деревенского огорода. Еще сажали кукурузу, ради сладких початков.

Во время наших огородных работ Авлиекул ставил на окно дома радиоприемник и включал его на полную громкость: резкие пронзительные звуки дутара — двуструнного инструмента, вроде балалайки, изводили слух монотонной мелодией. Мой друг любил громкую национальную музыку.

— Тебе радио не мешает? — вежливо спрашивал он. — Классику западную мы не понимаем, а вот это — он указывал на трясущийся радиоприемник, — прямо берет за душу!

В середине лета мы все вместе не спеша собирали вянущие ягоды тутовника, в основном, белого; сладкие и мягкие ягоды в мешках спрессовывались в плотную массу, похожую на сладкий хлеб. Из родника у скал геолог провел по шлангу воду, чистую и вкусную. За лето мы собирали пять-шесть мешков тутовника. Один мешок ягод Авлиекул всегда оставлял мне на зиму. Осенью начинался сбор орехов, крупных, с тонкой скорлупой, и совместными усилиями нам удавалось наполнить орехами десять-двенадцать мешков. Из этого запаса два-три мешка орехов я отвозил родителям, а одним мешком орехов питался всю зиму.

Белая наша лошадка дарила мне много радости, когда приходилось отвозить в кишлак на почту станционные сейсмограммы, а это почти шестьдесят километров туда и обратно. Сидя на кобыле, мирной трусцой бежавшей по легкой, словно пух, дороге, мимо облепиховых и тамарисковых чащ, я любил распевать молитву во весь голос, а когда замечал поляну в нарциссах и пионах, сходил с лошади и, усевшись среди цветов, молился, а лошадь мирно паслась рядом. Она же спасла меня от верной гибели в паводок на вздувшейся от весенних ливней реке.

В мае в горах прошли сильные грозы. И когда погода прояснилось, я выехал в кишлак, чтобы отправить почту, потому что из-за дождей вышли все сроки. У реки мы остановились — брод исчез. Сильное течение, изменившее свой цвет с голубого на желтый, клокотало у берегов. Попав в безвыходную ситуацию, я решил довериться моей помощнице. Кобыла долго нюхала воду, выбирая переправу, потом осторожно зашла в стремительно несущийся поток. Ей удалось пройти больше половины разлившейся реки, но все же сильный напор течения, вздувшегося большим буруном справа, сбил ее с ног и нас стремглав понесло по реке. Над бурлящей водяной поверхностью остались только наши головы — ее и моя. Так молиться, как тогда, в паводок, — всем сердцем, — я молился Богу впервые! Ухватившись за шею лошади, я отдался на волю течения. Чуть пониже оно с грохотом разбивалось о большие валуны. Моя лошадка упрямо боролась за наши жизни и наконец она все же смогла встать на ноги, а затем, дрожа всем телом, выбралась на берег. Спасибо тебе, моя спасительница! Удивительно, что почта в рюкзаке за спиной не успела намокнуть. Но в душе осталась память об иной молитве — сильной, целеустремленной и горячей, а также желание когда-нибудь обрести ее навсегда.

Пойду ли я в горы без Тебя, Боже мой, скучна мне любая гора земная. Отправлюсь ли в странствия по лицу земли, любая страна томит душу мою скукой своей. Когда нет во мне любви Твоей, я — словно камень, падающий с крутизны, словно вода, оставившая облака и низвергающаяся с небес. Без Тебя, Боже, я — раб любого обстоятельства, а с Тобой — владыка времени и хранитель жизни, питающийся блаженной пищей Небесного покаяния.

ПЕШТОВА

Ум, привыкший собирать и накапливать факты, хочет понимать духовные истины таким же привычным образом, как он привык это делать прежде. Лишь со временем он начинает догадываться, что духовное слово постигается только в Духе Святом. Мирское знание, в конечном счете, издевается над умом, стремящимся накопить это пустое знание побольше, и затемняет его природу. Только духовное знание очищает ум от лжезнания, принося ему мудрость и освобождение от лжи и утверждая его в Божественной истине.

Все, что возникает перед нашим взглядом, в скором времени исчезнет для нас навсегда, как исчезнем и мы сами. Но прежде чем все это исчезнет, нам нужно успеть проникнуть в ту безсмертную любовь, которая скрыта за всеми образами многообразного бытия, ибо она и есть река вечной жизни. Время поисков души — это и есть время ее созревания.

Под осень у меня в лесу состоялась опасная встреча с большим стадом диких кабанов. Когда я гулял с четками по полянам, устланным янтарной листвой осыпающихся платанов, мне показалось, что поодаль, в высокой траве, пасется большое стадо коров с телятами. С радостной наивностью я устремился к ним, желая угостить телят кусочками лепешки. Те, кого мой обманувшийся взгляд принял за коров, оказались огромными тушами секачей с острыми изогнутыми клыками, а телята — кабанами-подростками. Заметив меня, все стадо повернуло головы в мою сторону. Я попытался успокоить их тревогу, заговорив с животными как можно более ласково: «Не бойтесь, не бойтесь! Я не охотник!» Секачи, услышав мой голос, недовольно фыркнули и резко устремились в лес, за ними вскачь последовали остальные животные. Только тогда я перевел дух… Интересно отметить, что днем встречи с кабанами происходили не так часто как вечером, когда наступали первые легкие сумерки. В этот час луга оживали и отовсюду в кустах слышалось движение и треск ветвей. Ущелье с одного склона на другой пересекали огромные туши кабанов, с мордами размером с дорожный чемодан.

Запомнилось восхождение с Авлиекулом и его двумя друзьями на высокий горный хребет Вахшского массива к ловцам куропаток. Этих забавных существ многие таджикские семьи держат у себя в доме как ручных птиц. Выходя из комнаты, я заметил, что геолог берет с собой веревку:

— Зачем нам веревка? — не понял я.

— Пригодится! — ответили серьезно мои спутники.

Вначале мы шли вдоль реки, а потом резко взяли вверх, оставив ее далеко внизу. Действительно, веревка нам здорово пригодилась, и, если бы не она, не писать бы мне этих строк. Тропа оборвалась у совершенно отвесной скалы, представлявшей собой гладкую каменную стену, обойти которую не было никакой возможности. При взгляде вниз кружилась голова. В этой скале были выдолблены небольшие углубления для ног, чтобы только вставить носок ботинка, — и все. С невероятной ловкостью, опираясь галошами в отверстия, таджики перебрались через отвесную стену шириной метров восемь.

Они кинули мне конец веревки, посоветовав обвязать ее на груди. Завязав на веревке узел покрепче и помолясь Богу, я взялся за скалу, пытаясь вставить в отверстия носки моих широких горных ботинок, но сразу понял, что мне эту пропасть не перейти. Сначала я все же прошел по стене метра три, но ноги начали предательски дрожать. Пальцы рук онемели от напряжения, когда я пытался зацепиться за мельчайшие неровности в скале. Удерживаться на отвесной стене сил больше не хватало и я сорвался…

Но таджики не сплоховали. Описав большую дугу по скале, мое тело было выдернуто из пропасти ловкими крепкими руками, а дух мой еще долго приходил в себя. Отдышавшись, я искренно поблагодарил друзей за помощь. Весь подъем занял у нас шесть часов. Под самой вершиной мы заметили в скале возле тропы узкий лаз, из которого вылез дряхлый старик с двумя желтыми зубами во рту. Он позвал своего товарища и на свет вылез другой старик, который был постарше первого, только с одним таким же зубом.

Они ловили куропаток на узкой седловине хребта самодельной длинной сетью, которую натягивали между двумя острыми вершинами, и накрывали ею сразу с десяток птиц. Разузнав у стариков дальнейший путь, мы двинулись в сторону ближайшего скального пика. Начало вечереть. В долине уже стояла густая темнота, а воды и ночлега не было видно. Но Авлиекул не тревожился. Среди огромных блоков известняка он нырнул в узкую щель и глубоко внизу, спустившись примерно метров пять под землю, наполнил водой наши фляги, которые мы ему спускали на веревке.

Для ночевки таджики нашли узкую и сырую пещеру, защищавшую от дождя, но не от холода. В этой низкой и тесной пещере мы вознамерились заночевать. Дров не было, и вскоре стало так пронзительно холодно, что у меня застучали зубы. Мой друг вытащил из рюкзака полиэтиленовую двойную пленку, залез в нее и позвал меня. Думая останемся ли мы живы после такого холода, я залез внутрь. Двое наших спутников забрались в свою пленку. Мы с Авлиекулом прижались спина к спине и попытались уснуть. Через час стало так жарко, что пришлось приоткрыть пленку, чтобы чуть-чуть охладиться, и снова холод сковал нас. Всю ночь мы то открывали пленку, то снова закутывались в нее, пока не заснули.

Утром я проснулся оттого, что по спине текли струйки пота. От безчисленных голосов куропаток дрожал воздух. То, что я увидел, выкарабкавшись наружу, больше никогда не приходилось видеть. Все уступы скалистой вершины, освещенной утренними лучами, были усеяны тысячами, многими тысячами птиц, вернее, не было места, где бы ни сидели стрекочущие во весь голос куропатки. Мои друзья поймали с десяток забавных певуний и посадили их в мешки — для дома и на подарки друзьям. В неволе куропатки становятся совсем ручными. Для детей это самая лучшая живая игрушка, а для взрослых — источник постоянного заработка, а также смеха и веселья в доме. Эти птицы настолько доверчивы к человеку, что могут спокойно сидеть у него на руках или на плече. После ловли куропаток мы отправились обратно. Спускаясь вниз, я благодарил Бога, что мы пошли по другой тропе.

С пештовинским осликом отношения у нас сложились более трудные, чем с лошадью. Когда мне приходилось ехать на нем, мне в руки давали небольшую веточку, чтобы я подгонял хитрое животное, постукивая его по шее и покрикивая «Чу! Чу!» Но он чутьем понимал характер всадника и делал вид, что ему очень тяжело везти меня. Укоряемый совестью и жалея беднягу, я слезал с него, давая ему отдохнуть. И тут-то мой усталый ослик во всю прыть пускался по дороге, только пыль шла столбом, и мне стоило многих трудов догнать и схватить за уздечку этого хитрого ишака.

Грандиозное зрелище — наблюдать сильное землетрясение в горах. Прежде мне всегда представлялось, что земля — это нечто плотное, твердое и устойчивое. То, что мне довелось увидеть, повергло меня в шок. Тряхнуло утром, когда я трудился в огороде, собирая овощи с грядок. Толчок был таким сильным, что по поверхности долины пошли сильные волны, словно по воде. Большие деревья, дорога, скалы и река поднимались и опускались, словно при крупной морской зыби. Дом, к счастью, не пострадал, так как был построен из цельных бетонных блоков, но по кишлакам в домах произошли разрушения. После этого представление о прочности и надежности жизни ушло навсегда, показав зримо зыбкость и текучесть окружающего мира.

Настал мой отъезд в Душанбе. На приехавшей в Пештову институтской машине я добрался до нашего семейного «рая» и несколько дней отдыхал от гор. Меня встретила радостная мама и поцеловала в щеку. Отец торжественно поздоровался за руку. Первые дни мы не могли наговориться и наглядеться друг на друга. Потом жизнь взяла свое. Мама смотрела телевизор, где шли советские сериалы, а отец отправлялся на работу. Из любопытства он устроился швейцаром в «Интурист».

Через знакомых я узнал об интересном человеке, который приехал в Таджикистан и жил в южном областном центре. Как я потом увидел, он был верующим человеком, посещал церковь в своем городке, а также храм в Душанбе, и лично знал нескольких священников, которым доверял. Он разбирался в тонкостях церковной и духовной жизни, о которых я еще не имел никакого понятия. Его обширные религиозные познания в разной степени включали в себя любые учения и верования, в которых он хорошо ориентировался. Мне дали его адрес и я поехал к нему знакомиться, влекомый любопытством и желанием обрести в Таджикистане родственную душу. Этот человек работал заместителем редактора в местной газете. В редакцию я не пошел, чтобы не привлекать к нашей встрече излишнего внимания. Приближался вечер и я надеялся, что заместитель редактора уже находится дома.

На звонок в дверь на втором этаже многоквартирного дома вышел худощавый парень, чуть постарше меня, с тонким умным лицом, в очках с позолоченной оправой. В ответ на мое приветствие и желание поговорить он, окинув меня внимательным взглядом, а также лестничную площадку и лестницу, быстро сказал: «Здравствуйте! Вы ко мне? Встретимся внизу». Я пошел вниз и громко сказал сам себе: «Странно, очень странно…» Навстречу мне поднималась молодая женщина, которая, поздоровавшись, прошла мимо и, кажется, вошла в ту дверь, в которую я только что звонил.

У подъезда мне пришлось немного подождать. Когда этот парень вышел, он предложил прогуляться в парк и там, на лавочке, поговорить. Он осторожно начал расспрашивать:

— Откуда вы меня знаете?

— От общих знакомых, — я назвал имена.

— А зачем приехали? — настороженно спросил он.

— Поговорить о вере.

Не найдя во мне ничего подозрительного, он успокоился и представился:

— Петр. Можно на «ты».

Затем Петр доверительно сообщил, что ему приходится постоянно осторожничать, так как КГБ особо следит за верующими, и посоветовал мне быть внимательней. Он пригласил меня домой и познакомил со своей женой, которая почему-то косо на меня посмотрела. Она работала корреспондентом в той же газете и к вере не имела никакого отношения, рассматривая убеждения своего мужа как безполезное чудачество.

Петр был человеком, глубоко утвержденным в вере. В комнате у него был иконный уголок, рядом на стене висели четки. На книжных полках стояли в переплете перепечатки книг святителя Игнатия Брянчанинова «Отечник» и «Приношение современному монашеству», а также безценная и редкая в то время книга «Откровенные рассказы странника своему духовному отцу». Петр тут же зажег лампадку, свечи и предложил помолиться по четкам. Мой знакомый молился глубоко и сосредоточенно, стоя на коленях. То же сделал и я. Петр поставил мне в молитвенной комнате раскладушку и там до глубокой ночи я благодарил Бога за то, что Он свел меня с таким необыкновенным человеком.

Утром мой друг пошел провожать меня на автовокзал. По пути он показал мне маленькую местную церковь, сказав, что в ней служит очень хороший батюшка. Узнав, что я изредка захожу в Душанбинский храм помолиться, уклоняясь от всех знакомств, Петр укорил меня за маловерие и заверил, что он знает там несколько хороших священников, пообещав непременно с ними познакомить. На этом мы расстались и, похоже, крепко подружились. В нем было нечто внушающее глубокое уважение: ясный ум аналитика и тонко чувствующее сердце. С собой я вез в зеленом переплете «Приношение современному монашеству», которое на многие годы стало моей главной книгой.

Через некоторое время журналист приехал в Душанбе и остановился у нас в доме. Родителям он пришелся по душе. Петр с отличием окончил Ташкентский университет, имел диплом переводчика и знал несколько языков. К тому же он был очень воспитан и порядочен. Одно в нем настораживало больше всего мою маму — он был женат, а я — нет. Маме казалось, что мы в дружбе не подходим друг другу. Тем не менее, мы стали очень дружны и благодаря ему мне открылась ценность и глубина Православия и церковная традиция. Святитель Игнатий Брянчанинов очень увлек меня, и я взялся переписывать в тетрадь его книгу, терпеливо исписывая лист за листом.

Петр при первой же возможности повел меня в Никольский храм на вечерню. Служил невысокий пожилой священник с рыжеватой бородкой и приятным добрым лицом. Он мне давно нравился, так как я его видел и раньше, но мало обращал внимания на то, кто и как служит.

— Вот к нему и ходи на исповедь… — шепнул мне Петр.

Во время вечерни я незаметно поглядывал на иконы, пытаясь определить, какая из них мне больше по душе. Мое внимание привлекла икона Пресвятой Богородицы с лучистым и пронзающим душу кротким взором.

Я невольно подошел к ней и уже не смог отойти. Прислуживающая при свечах женщина громко сказала мне:

— Хватит, хватит разглядывать! Это вам не картина!

Но эти слова нисколько не задели меня. Давно сдерживаемое чувство любви к храму, иконам, службам, к запаху ладана, к той таинственной силе, живой и святой, наполняющей церковь и которой не найти больше нигде в миру, и особенно кроткий любящий взгляд Матери Божией, — все это внезапно прорвалось в неудержимом рыдании. Истосковавшееся по благодати сердце изошло в сильном плаче, сотрясшем все мое тело. Не в силах сдержать его и стесняясь людей и служащего священника, я поспешил к выходу. Слезы заливали лицо, не позволяя видеть окружающее. Мой друг поддерживал меня под руку. Мы остановились в какой-то темной аллее и тут я уже не смог сдерживаться. Безудержные рыдания сотрясали меня. Душа словно стряхивала гипноз заблуждений и, освобождаясь от них, становилась чище и светлее, постепенно успокаиваясь.

— Ну ты даешь!… - удивленно заметил мой опекун в вере. — Ты что-нибудь увидел?

Я молча пожал плечами, не зная что сказать: опозорился на весь храм, теперь стыдно даже зайти в него. Так мне казалось в то время.

Спустя несколько дней Петр представил меня двум священникам — тому, который мне очень понравился, и другому, с волевым лицом, бывшему следователю уголовного розыска, работавшему ранее в группе захвата. Оказалось, мой друг до областной газеты тоже работал милиционером, и какие-то качества характера сближали их. Я попросился на исповедь к понравившемуся священнику, предупредив, что исповедуюсь в первый раз.

— Так это ты тогда чуть мне службу не сорвал? — улыбнулся батюшка и от его доброй улыбки у меня исчезла всякая настороженность.

Я постарался высказать на исповеди самое главное: недоверие к священнослужителям и маловерие к Церкви. Священник прочитал разрешительную молитву и посоветовал:

— Учись исповедоваться правильно и приходи завтра на литургию.

Первое свое причастие я совершенно не понял, считая его необходимым церковным обрядом. Но тихое тепло, которое пребывало некоторое время в сердце, удивило меня: «Возможно, это оттого, что в ложечке было немного вина…» — решил я. С тех пор, когда я бывал в Душанбе, я ходил время от времени на субботнюю вечернюю службу, а утром на литургию, учась исповедоваться и причащаться у этих двух священников.

Всю зиму я провел в Пештове. Семья Авлиекула зимние месяцы жила в кишлаке. Раз в две недели ко мне приезжал на лошади его отец, Джамшед, забирая накопившиеся сейсмограммы и привозя свежие лепешки. Старик был ревностным молитвенником и молился по четкам. Он несколько раз просил меня молиться в сторону Мекки, но я отвечал, что у нас молятся на восток, и он перестал меня уговаривать. Когда мой гость ночевал в доме, мы топили одну печь для экономии дров. Он молился в одном углу, а я в другом, каждый по своим четкам. Постепенно мы сблизились. Старик тактично не заводил споров о вере, как часто делают представители его религии, и этим нравился мне еще больше. Даже когда русские буровики, заехавшие поохотиться, подвыпили и отпускали шуточки насчет моей веры, он всегда заступался за меня, и тогда он был моим единственным другом на всем пространстве в двести километров. Я пытался доказывать свое право на личную жизнь, но встречал лишь ожесточение:

— Хватит заливать, парень! Сейчас только изоляторы на столбах не пьют и то потому, что донышком вверх стоят! А такие, как ты… Слушай, старик, кто он такой? Скажи нам! — говорили приезжие, указывая на меня. — Если он русский, почему не пьет? А если верующий, то в церкви даже попы пьют и в компании сидят, а он почему не сидит с нами? Вот и скажи нам, кто он такой?

— Бог лучше всех знает, кто он такой! — внушительно отвечал мой покровитель, поглаживая седую окладистую бороду, и шумные гости умолкали. — Иди отдыхай, Федор, я сам с гостями посижу…

После Джамшед сказал мне:

— Когда на тебя наскакивают, лучше молчи. Кто ничего не доказывает, не ошибается…

Мне стала родной и их семья: сын четырех лет и малышка-дочь трех лет, брат Авлиекула, школьник, приемный мальчик-сирота, скромный и немного косящий, сестры-первоклассницы, веселые и страшно смешливые. Они всегда давились от смеха, глядя на меня в щелку из-за занавески, смотря как я учусь есть плов рукой без ложки. Наступающая осень надолго разлучала нас, и до первых снегов со мной оставались лишь стонущие крики бухарских оленей, уходивших в теплые долины в низовьях реки.

Глубокой осенью ко мне постучался старик-таджик, попросившись на одну ночь. Он хотел собрать в лесу оставшиеся несобранными грецкие орехи. Его не было до вечера. К темноте он притащил полный мешок крупных орехов, собранных по тайным уголкам, которые знал только он. Мы поставили мешок с его добычей в коридоре. Мой гость, попив чаю и перекусив, улегся на курпачу и от сильной усталости мгновенно уснул. Чтобы ему не мешать, я ушел молиться в холодную комнату, а когда вернулся, услышал какой-то шум в коридоре, но не обратил на это внимание. Утром старик вышел в коридор и испуганным голосом позвал меня — в руках он держал пустой мешок. За ночь крысы унесли все его орехи. Раздосадованный, он снова отправился собирать их, но теперь уехал на лошади с полным мешком, не ночуя на станции.

Зимы на Пештове стояли долгие, с глубоким, до полутора метров снежным покровом и ночными морозами до двадцати градусов. Днем солнце пригревало и я часто рубил у крыльца дрова, раздевшись по пояс. По вечерам над безлюдной долиной, освещенной матовым светом луны, разносился протяжный волчий вой, леденящий душу. Поначалу в одиночестве меня донимали различные страхи, навеянные историями и рассказами местных жителей о явлениях духов, снежного человека — «гула» или прекрасных небесных дев — «пери», сводящих путников с ума своей красотой. В Азии очень сильно проявляется одержимость людей, не имеющих благодати Крещения. Люди живут совместно с демоническим миром, который для них также реален и зрим, как земной мир, и от этого еще более опасен.

К примеру, вот что рассказывал отец Авлиекула, Джамшед, о приключившейся с ним одержимости. С группой друзей, будучи молодым парнем, он ехал домой. Они возвращались верхом на лошадях по безлюдной местности из дальнего кишлака, куда были приглашены на свадьбу. Осенняя долина выглядела пустынной и никаких поселений в том месте быть не могло. И вдруг его глазам предстала невероятная картина: на цветущей лесной поляне танцевали необыкновенно красивые девушки и парни с бубнами в руках. Они пели странные незнакомые песни, очаровывающие слух. Джамшед оглянулся вокруг: никто из его спутников не видел того, что открылось его взору. А пение становилось все более обворожительным. Очаровательные девушки звали его к себе грациозными жестами. Они были так прекрасны, что молодой человек спрыгнул с лошади и, срывая с себя одежду, ринулся в лес. Он так быстро скрылся с глаз потрясенных друзей, что никто не успел его удержать. Все мужчины кишлака отправились на поиски потерявшего рассудок парня. Недели через две его нашли — обросшего, грязного, забывшего человеческую речь. Он царапался и кусался. Джамшеда связали и привели к мулле, который несколько дней читал над парнем заклинания, пока к нему не вернулся рассудок. Меня всю зиму преследовал этот рассказ. За каждым поворотом ущелья во время прогулок мне казалось, что я увижу этих небесных «пери».

Еще в зимнем уединении мне часто вспоминались рассказы о лесных людях-оборотнях, обросших волосами и имеющих ужасного вида облик. Авлиекул утверждал, что теперь их племя живет в непроходимом ущелье за водопадом, возле дальней снежной горы. Группа лесников на лошадях хотела как-то осенью поохотиться в этих местах, но «гулы» подняли такой страшный крик, что взрослые мужчины, нахлестывая лошадей, кинулись прочь от этого места, потеряв от страха даже свои шапки. Понятно, что после таких историй, стук упавшего дерева в зимнем лесу или завывание ветра в горах заставляли меня вздрагивать и ожидать чего угодно. Только молитва успокаивала меня и разгоняла все страхи среди черной тишины осенней ночи.

На память о собирателе грецких орехов мне на всю зиму остался постоянный грохот перекатываемых под полом орехов, особенно по ночам. Словно кто-то лопатой перекатывал их с места на место. Зачем крысы так делали, не знаю, но этот ночной грохот и нескончаемый звук разгрызаемых орехов помогал мне набираться терпения, которое так пригодилось впоследствии. Сидя с четками напротив морозного окна, в котором медленно плыла зимняя луна, я знал, что никто и никогда не сможет помочь мне в этом безпредельном горном одиночестве, кроме Тебя, Господи, ибо Ты — Защитник мой и Покровитель. Слава Тебе, Боже, что Ты, знающий глупость и немощь человеческую, защитил меня и уберег! Никаких «небесных пери» и «гулов» я не увидел, ибо Ты исподволь готовил меня к иной, совершенно непредставимой, встрече и открытию, избрав для этого Свой нерукотворный храм — горы Оби-Хингоу.

Не имея чистого сердца, безгрешного ума и незапятнанной страстями души, мы безсильны найти истину своими усилиями. Поэтому благословенны не усилия, но благословенна вера, которая приводит душу к евангельским заповедям, открывающим путь к Тебе, Иисусе.

Рассудочное мышление быстро становится привычным состоянием ума, следующего за обольщениями мира сего, только истина требует постепенности ее усвоения, ибо несет в себе глубокую духовную суть, которая открывается сердцу лишь постепенно. Уму, запутавшемуся в своих умозаключениях, Православие вначале видится как одна из религий, ничем не отличающаяся от остальных религий, пока еще не побежденной временем по неким таинственным законам существования самих религий. Лишь окунувшись в очистительные воды животворящей благодати, сердце открывает для себя, что Православная Церковь была, есть и будет извечно Церковью победительницей, побеждающей не силой доказательств и принуждения, но исключительно силой своей истинности.

ОТКРЫТИЕ БОГА

Господи, когда в молитве исчезает память о теле моем, не хочу я возвращаться в обремененное тяжестью жилище плоти моей, ибо к свету и радости тянется душа, а не к тесноте и мраку обиталища земного. Те, кто обогнал меня в исходе из тягот телесных, неисчислимы, как и те, кто ожидает своей очереди после меня: все они, в итоге, освободятся от рабства тела своего. Если в Тебе, Отче мой, Небесная отчизна моя, отчего душа не взлетела, словно голубка, к Тебе еще в чистоте младенчества своего? А ныне мне усилиями нужно поднять ее в Небеса, и все упование мое на спасительную благодать Твою, Боже, возводящий меня к Твоим светлым пределам.

Куда бы мы ни попали в своих странствиях, человеческое сердце всегда притягивается к другому сердцу бьющемуся в унисон с ним, преодолевая глубокую пропасть одиночества на трудных путях восхождения к Богу.

За это время мы окончательно сблизились с Петром и наша дружба становилась все более крепкой. С ним я отправился летом в наше единственное совместное большое путешествие. Я уговорил его осмотреть верховья Оби-Хингоу и помолиться в тех удивительно прекрасных краях, потому что они привлекали меня неотразимо. В то время он был совершенно равнодушен к горам, будучи закоренелым горожанином. На попутных машинах мы добрались до моего любимого кишлака, над которым нависали сверкающие ледники, а вершина напоминала хрустальный замок на светло-голубом безоблачном небе. На зеленой поляне у мелодично позванивающего, словно колокольчик, горного ручья, мы разбили свой походный лагерь для молитвы. Палатки у нас не было, так как летом в Таджикистане не бывает дождей. Мы постелили прямо на траве, веющей терпким запахом чабреца и полыни, полиэтиленовые пленки и кинули коврики, а поверх них — спальники. Чуть поодаль из камней соорудили очаг. После чая мы долго молились, так как спать под невероятно близким звездным небом, наполненным стрекотанием кузнечиков и свистом соловьев, совсем не хотелось.

Утром Петр и я проснулись рано, солнце еще не вышло из-за вершины, но яркий сноп лучей уже тронул невесомые облака розовым светом. Мы накрылись спальниками, защищаясь от утренней свежести, и углубились в молитву. Прямо предо мной внизу сверкающим серебром струилось мощное течение реки, широким поворотом уходя в низовья долины. На противоположном берегу в небо уходили ярко-зеленые склоны огромного хребта, по которым паслись отары овец. Воздух был настолько чист и прозрачен, что его заоблачные луга казались совсем рядом, хотя до них было несколько километров.

Неторопливо перебирая четки, я всем сердцем почувствовал, как молитва начала оживать внутри меня. Ощущение невыразимого покоя стало возникать в душе, перекрывая все остальные впечатления. Оно все усиливалось и усиливалось, так что я вынужден был закрыть глаза. Нежный ровный голубоватый свет поднимался изнутри, тихо переливаясь и становясь все более зримым. Он как бы сгущался и уплотнялся и из него, прямо в сердце, ясно и отчетливо возникло лицо Христа, сияющее золотистым светом на фоне голубоватого свечения. Лик Его был настолько прекрасен, настолько нежен, добр, приветлив и лучезарен, с глазами, источавшими такую невыразимую любовь, что сердце перестало вмещать это переживание, как полностью превосходящее его силы. «Иисусе, Иисусе, Иисусе…» — выговаривало сердце, вернее не сердце, а этот чудесный лучезарный Лик, Который наполнил все пространство души этим словом. Сердце изнемогало от полноты любви, изливавшейся из Него. Лучезарный сияющий Лик Христов стал непередаваемо ярким светом, подобным свечению тысяч солнц. Я открыл глаза и вынужден был закрыть их снова. Этим светом сияло все пространство: внутри и вне меня все сияло светом миллиардов солнц — впереди, сверху, сбоку, все целиком стало неизмеримым светом, которого не могли вынести ни глаза, ни сердце. Тело не выдерживало переизбытка переполнявших его ощущений счастья и мне показалось, что я умираю. «Боже мой!» — вырвалось у меня из груди. Слезы залили мое лицо. Я упал на спину. Остался только невыразимо яркий свет. В этом свете я тоже был светом, не помня, есть ли тело, земля и все остальное, успев лишь сказать: «Иисусе, мне слишком много благодати Твоей! Ты хочешь, чтобы я умер? Но ведь в любви Твоей умереть невозможно…» Не знаю, сколько времени я лежал залитый слезами, но от переизбытка любви сердце и уста заговорили сами: «Боже, я хочу быть с Тобой, хочу вечно пребывать с Тобой и в Тебе! Я не знаю, что это такое, но оставь меня еще пожить на земле, чтобы любить Тебя, ощущать Тебя и жить только Тобою. Мне не нужно ничего в этом мире, кроме Тебя! Посели меня, где Тебе угодно, я всюду последую за Тобой, чтобы только любить Тебя одного!»

С этими словами, вместе с остатками эгоизма, ум исчез и только свет, безпредельно яркий свет разливался повсюду. Я закрывал глаза и этот свет оставался светом, открывал глаза — свет был тот же и распространялся во всех направлениях, куда бы я ни посмотрел. Меня не было, и все же я был. И был Бог, настолько реальный, что только Он и был истинной реальностью… Не помню, сколько я пробыл в этом свете, но постепенно он стал уменьшаться в яркости. Присутствие Бога не покидало меня, переходя в разнообразные сочетания и переживания любви, счастья и радости. Если я шептал «Иисусе», свет увеличивался в яркости, и я снова терял ощущение самого себя и окружающего мира.

До меня внезапно донесся голос, говоривший молитвы, — это молился обо мне мой друг, чтобы Господь помиловал меня, и я не умер на этой поляне.

— Молись, молись обо мне, дорогой мой! — слабым голосом произнес я и снова умолк, подхваченный новыми излияниями света и невыразимого счастья.

Очень медленно, постепенно уменьшаясь в яркости, внутренний свет исчез и стал виден солнечный свет, подобный бледному свету луны, тусклый и совсем неяркий. Настолько свет земного солнца не шел ни в какое сравнение с лучезарностью того света, который сиял во мне! Теперь он исчез, оставив приходящие в душу, словно волны безграничного светоносного океана, веяния несказанного блаженства. Мы остались ночевать на этой поляне. Я лежал, не имея сил пошевелиться, чувство голода отсутствовало совершенно.

— Ты хотя бы помнишь, что ты говорил? — спрашивал меня взволнованный Петр, ощущая необычность происходящего. — Как ты себя чувствуешь?

— Спасибо, мне полегче… — прошептал я. — Только говорить не могу…

Так продолжалось всю ночь и под утро я уснул. Утром проснулся свежим и бодрым, но как только я произносил слова «Господи» или «Иисусе», то же самое ощущение безпредельного блаженства наполняло всю душу.

Время шло, а нам еще предстояло добраться до верховий Оби-Хингоу, что и было нашим первоначальным планом. Медленно и осторожно я поднялся. Мы перекусили, упаковали рюкзаки и отправились дальше по дороге, ведущей нас все выше и выше по уходящей вверх долине. Состояние безграничного счастья и без-предельной радости не покидало меня. Чтобы это переживание не усилилось снова, я старался идти молча, внутренне оставаясь благоговейным наблюдателем того, что совершалось в моей душе. Но как только ум вспоминал начало молитвы «Господи Иисусе», это удивительное блаженное переживание опять возобновлялось, вынуждая меня останавливаться и замирать.

Так мы брели километр за километром, делая частые привалы, на которых мой ум снова погружался в состояние неземного блаженства. Все остальное — ни удивительные ущелья, уходящие в таинственные дали, ни острые горные пики, возвышающиеся над ущельем, словно языки пламени, ставшие камнем, ни виднеющиеся вдали ледники Дарвазского хребта — ничто не запечатлелось в душе. Все это я увидел потом, когда проходил этой дорогой еще раз. Мы прожили в верховьях ущелья несколько дней, где я почти все время лежал в спальнике, безмолвно молясь, а Петр, сидя, молился рядом.

Тихо и постепенно моя душа возвращалась в обычное состояние, только ощущение несравнимого ни с чем счастья присутствовало в ней неисходно. На обратном пути я попросил моего друга никому не рассказывать о том, чему он невольно оказался свидетелем. К его чести он действительно сдержал свое слово. В Душанбе мы вернулись здоровыми и бодрыми. Все во мне внутри совершенно успокоилось, но душа стала другой настолько, что сам себе я уже виделся иным человеком, чем был до этого похода в горы. Через несколько дней я уехал в Пештову и мы с Петром расстались до следующей встречи. Это путешествие изменило не только меня, но и моего друга, который неожиданно для себя перебрался в горы, которым посвятил всю свою жизнь.

Лето прошло в молитве, работах в огороде и сборе тутовника. Затем пришла пора сбора орехов. Со стороны администрации лесхоза начались строгости. На сбор орехов в лесничество каждый год приезжал специальный уполномоченный из Москвы и наблюдал за сбором урожая. Излишки орехов у населения изымались начальством. Людям приходилось прятать свои запасы, пытаясь добыть скудный заработок для своих семей от продажи плодов. Наши орехи Авлиекул вывез пораньше, оставив мне на зиму два мешка из нашего урожая для еды.

Когда он собрался переезжать с семьей на зиму пониже в кишлак, к нам на лошадях подъехала группа местных жителей. По бокам лошадей висели навьюченные мешки с орехами. Они просили геолога спрятать их запас у нас в доме, примерно, мешков пятнадцать. Мы сложили весь груз в темную комнату, где стояла записывающая аппаратура. Авлиекул попрощался со мной и попросил никому не говорить о спрятанных мешках с орехами. Я пообещал молчать и остался один.

Но мое одиночество через несколько дней было нарушено гудением подъехавшей машины, которая тут же принялась сигналить. Из нее вышли директор лесхоза, грузный мужчина со строгим лицом, и парторг, худенький таджик с колючим взглядом. Он единственный в кишлаке носил шляпу и невзлюбил меня с первого раза. Следом за ними из машины вышли два егеря, знакомые мне по их периодическим приездам на Пештову.

Между директором и мной состоялся следующий диалог:

— Вот скажи нам, ты честный человек? — спросил директор, уставившись в меня изучающим взглядом.

— Ну, вообще-то, честный… — ответил я.

— А раз ты честный человек, то честно скажи нам, у тебя кто-нибудь из наших людей из кишлака спрятал орехи?

— Нет, никто не спрятал, — я непреклонно стоял на своем.

— Точно?

— Точно.

— А если мы посмотрим?

— Смотрите! — твердо сказал я, решив, будь что будет, уповая на Бога.

Но мой твердый ответ рассеял у директора последние сомнения:

— Ну смотри, если узнаем, что прячешь орехи, то хорошего от нас не жди! — буркнул он, влезая в машину.

Парторг что-то недовольно шептал ему на ухо, но директор махнул рукой.

Вечером приехали владельцы спрятанных орехов. Несчастные кишлачные бедняки не знали, как благодарить меня, завалив мой дастархан лепешками и домашними сладостями. Отдай я их урожай директору лесхоза, как бы я потом встретился с ними и смотрел им в глаза? Этот случай многому научил меня — ставить на первое место правду Божию, а не человеческую и привлек ко мне симпатии местного населения, включая самого директора, который впоследствии узнал, что я помог беднякам. После этого он всегда покровительственно здоровался со мной за руку и звал в гости.

В середине осени приехал Авлиекул, чтобы до наступления зимы я смог навестить родителей. До кишлака я добирался пешком, с рюкзаком на плечах, взяв с собой для еды в пути несколько килограммов грецких орехов. На половине дороги меня остановил егерский кордон и объявил, что по приказу директора они производят досмотр груза у всех, кто проходит через шлагбаум. Среди егерей я заметил парторга, который издали неприязненно глядел на меня. Сдерживая раздражение, я снял рюкзак и отдал его егерям:

— Смотрите сами! — один из осматривающих вытащил из рюкзака мои вещи, потом нащупал орехи.

— Есть орехи! — крикнул он парторгу.

— А сколько?

— Несколько килограммов…

Тот недовольно поморщился:

— Пусть идет!

А проверяющий тихонько шепнул мне:

— Прости, друг…

С местной машиной из Сари-Хосора я приехал в Душанбе, привезя родителям спрятанные для них в дровах Авлиекулом два мешка орехов. В городе еще стояло лето. Было тепло, в саду зрели яблоки, с виноградника свешивались огромные кисти сахаристого винограда, пышно цвели бархатные благоухающие розы и осенние цветы — голубые гортензии. Родители радостно встретили меня, словно жители «земного рая». Как всегда несколько дней у нас шел обмен новостями. Отец уволился из «Интуриста», недовольный порядками в отеле. Он случайно натолкнулся на комнату с записывающей аппаратурой, где два сотрудника КГБ постоянно вели прослушивание всех комнат. Теперь он работал гардеробщиком в ресторане «Океан», недалеко от нашего дома.

Через неделю приехал Петр и рассказал, что его знакомые устроились работать на горную гидрометеостанцию, почти рядом с Душанбе, чтобы там молиться в уединении.

— Вот как? А я там работал одно время… — удивился я.

Он обрадовался:

— Так ты знаешь дорогу на эту станцию? Давай сходим вместе к ним в гости!

Мы договорились утром выйти в путь, и здесь я совершил ошибку, чуть не стоившую нам жизни. Предположив, что в этом ущелье еще не выпал снег, я одел легкие горные ботинки, а не сапоги. То же самое сделал и мой товарищ. На автобусе, а затем на попутной машине, мы добрались до устья нашей реки, где тропу уже слегка припорошил снег. Это не показалось мне опасным, и мы бодрым шагом начали подъем по горной тропе. Длинный затяжной подъем к метеостанции длиной в семь километров обычно можно пройти за час или полтора, если не спешить. Но в этот раз все случилось иначе и не так, как мы предполагали.

Мы вышли в путь в два часа после полудня. Через несколько километров высота снежного покрова возросла до колен, но возвращаться обратно не хотелось, так как пока светило солнце было тепло. Вода от мокрого таявшего снега начала хлюпать в ботинках. Идти становилось все труднее, потому что толщина снега неумолимо увеличивалась. Солнце быстро зашло за горы и повеяло холодом. Потянул легкий мороз и мокрые ноги начали мерзнуть. Силы постепенно оставляли нас и каждая нога казалась такой тяжелой, как будто на них висели многопудовые гири.

— Знаешь, а дело наше не очень хорошее… — сведенными от холода губами осторожно сказал я моему усталому спутнику.

Тот еще не видел опасности, хотя, как и я, устал очень сильно. Уже долгое время мы поочередно прокладывали тропу в глубоком снегу — один прокладывал дорогу, а другой шел позади. Пока солнце не зашло, мне еще как-то удавалось угадывать тропу, полностью заваленную глубоким, по пояс, снегом. Но вот из-за горных хребтов вышла луна и снежная пелена наполнилась зыбкими мерцающими искрами. Тропы не стало видно и мы начали проваливаться в глубокие ямы между камнями, иногда утопая по шею в снегу. Все это отнимало последние силы. Стоять было нельзя — мороз сразу сковывал все тело, одежда покрылась мерзлой коркой льда, а идти было невозможно — силы нас полностью оставили. Так мы некоторое время стояли, увязнув по пояс в снегу. Ноги и руки давно потеряли чувствительность и не ощущали мороза.

Мой смелый друг не поддался панике:

— Слушай, Федор, давай молиться, Бог поможет! Нужно идти…

Мы начали молиться. На каждый трудный шаг мы говорили: «Господи…помилуй…» — и действительно, сил и отчаянной решимости значительно прибавилось. Растаскивая по очереди снег всем телом (а его уже было по грудь), Петр и я неведомо как добрались до последнего подъема, откуда через заснеженную поляну был виден домик метеостанции. В маленьком окошке приветливо горел свет. Мы попробовали кричать хриплыми голосами, но нас никто не слышал, а наши голоса были слишком слабы.

Из последних сил, на дрожащих ногах, мы добрались до освещенного окна. Один парень с небольшой бородкой печатал что-то на пишущей машинке, другой стоял к окну спиной, подкладывая в печь дрова. Было около десяти часов вечера, когда я стукнул в окно. Крепыш, сидевший у машинки перестал печатать и замер, глядя недоуменно в темноту, а другой обернулся и начал прислушиваться. Тут мы с Петром не выдержали и заколотили в дверь обмерзшими руками. Ребята распахнули дверь, втащили нас в дом и помогли стащить стоявшую коробом мерзлую одежду. Они налили в таз холодной воды и мы опустили в воду руки, пока они не обрели чувствительность, а затем отогрели ноги. В руках и ногах появились сильные боли. Серьезных обморожений вроде не было, но сильные боли долго не отпускали нас. Мы с трудом переоделись и только потом, за горячим чаем, обрели способность говорить.

Из беседы с сотрудниками выяснилось, что на гидрометеостанцию эти люди устроились недавно. Тот, кто печатал на машинке, был инженер, переехавший в Душанбе из Киева, возрастом чуть постарше меня, а который топил печь — архитектор, закончивший в Душанбе политехнический институт, моложе меня лет на шесть. Они стали на долгие годы моими лучшими друзьями и с ними я прошел первые уроки и экзамены настоящей дружбы, которая принесла много радостей и немало испытаний нашей стойкости и решимости. Это были верующие молодые люди, только начавшие искать свой путь к вере и молитве и пытающиеся через доступный им небольшой набор книг определить свои ориентиры в Православии. Они уже почувствовали вкус к молитве и ради нее поселились в горах, чтобы испытать себя в уединении. Того, кто печатал на машинке (как потом я узнал — молитвенное правило), звали Геннадий. Он привлек меня спокойным рассудительным характером, и с этим человеком мы за долгие годы дружбы ни разу не поссорились. Виктор-архитектор, в больших очках, в то время был больше занят своими проблемами: он увлекался постом и постился до того, что поражал всех своей невероятной худобой и вызывал чувство удивления силой воли.

Наши метеорологи оборудовали для жизни две комнаты и даже обжили бетонную комнату, где раньше находился склад. Там они поставили железную печь и две раскладушки, на которые и уложили нас ночевать. Печь быстро прогрела воздух в комнате и мы уснули счастливыми и радостными от встречи с этими хорошими людьми. Проснувшись утром, Петр и я с удивлением заметили, что мы даже не простудились после ужасов прошедшего дня. Но опасность оставалась, как нас предупреждали в один голос наши друзья: если начнется снегопад, то он может полностью отрезать нашу последнюю возможность спуститься вниз по проложенной нами снежной борозде.

Мы попрощались с заботливыми хозяевами станции, договорившись почаще общаться друг с другом, насколько это будет возможно. По дороге в город мой спутник был задумчив. В нем, по-видимому, зрело какое-то решение, которое в дальнейшем определило всю его жизнь. А я, по примеру Геннадия, купил в комиссионном магазине пишущую машинку и одним пальцем взялся перепечатывать для себя и для своих друзей любимую книгу «Приношение современному монашеству».

В Пештове нам с геологом пришлось спешно взяться за уборку нашего небольшого урожая, чтобы до холодных дождей убрать огород. Нам удалось собрать лук и перенести его в кладовую, но после этого зарядили долгие холодные дожди и наши работы приостановились. В такой же ненастный день к дому спешно прискакал всадник в брезентовом плаще, накрытый капюшоном. Это был отец Авлиекула, приехавший с тревожным сообщением, что жена его сына собирается рожать. Геолог быстро собрался, на прощание посоветовав мне на капустных грядках воткнуть палки на случай снега, чтобы потом найти капусту, пообещав скоро вернуться и привезти мне на зиму продукты. Как только я обозначил палками каждый капустный кочан, холодные дожди перешли в густой снегопад, который непрерывно валил такими большими хлопьями, что через неделю снега было уже по пояс, а он все шел и шел. Вся долина закуталась в непроглядные туманы и сумерки.

Пришлось произвести ревизию имеющихся продуктов. У меня имелись в наличии на три месяца: мешок лука, орехи, тутовник и капуста под снегом. Но мои попытки отыскать хотя бы один кочан не привели к успеху, даже палки завалило снегом и докопаться до капусты оказалось непросто, пришлось оставить ее про запас. Среднеазиатский лук — это плоды довольно крупного размера и сладковатые на вкус. От бывалого геолога я услышал рецепт, что слабый раствор уксуса убивает в луке всякую горечь и его с удовольствием можно есть сырым. Уксусной эссенцией мы закрепляли проявленные сейсмограммы. Из нее я сделал уксусный раствор и поливал им мелко нарезанный лук, а потом промывал его водой.

Поначалу порция сладкого лука каждый день казалась вкусным блюдом. Еще я отдельно поджаривал орехи на сковороде и добавлял к обеду сушеный тутовник. Нельзя сказать, что было очень голодно, но после этой зимы лук я уже не смог есть никогда. Помню, что день за днем чувство неприятного ощущения где-то под ложечкой не давало мне возможности спокойно наслаждаться покоем и красотой горного зимнего пейзажа. На чем бы ни останавливался мой взгляд, каждый предмет напоминал мне о еде. Капуста под снегом сохранилась замороженной почти до весны, когда снег немного осел и палки возле каждого кочана вышли наружу. В марте ко мне на лошади пробился Джамшед с мешками продуктов и долго качал головой, когда я рассказывал ему о луке. Он привез также муку и с ним мы попытались сами испечь лепешки, но, должно быть, перекалили тандыр, потому что все они у нас получились горелыми. Но они не смогли нам испортить радость общения, мы ели наш хлеб, улыбаясь друг другу.

— А ты за Бога сильно держишься, мне это нравится! — неожиданно сказал Джамшед. — Одного не пойму, отчего ты не заведешь семью? Такие люди должны потомство оставлять!

— Для себя я так решил: или Бог и молитва, или семья и дети! — открыто высказал я свое соображение.

— Это верно. На двух лошадях не усидишь… — согласился старик. — Я сам в молодости не хотел жениться, думал стать каландаром! Хотел жить один, только имя Бога повторять. Слышал о них?

— Слышал, это вроде как странствующие нищие…

— Не просто нищие, а нищие ради Бога, понимаешь?

— Это я понимаю. Мне доводилось смотреть книги на эту тему в библиотеке, читал персидскую поэзию: Хафиз, Руми, Омар Хайям, Саади…

— Это для вас они поэты, а для нас все, что они написали, — священные книги. Кто пойдет за Богом, весь род освящает! Сильно я горевал, когда меня женили… Потом вспомнил одну старую притчу и успокоился.

— Какую притчу?

— А ты послушай… Сидела в пустыне старушка и плакала. Мимо караван шел. «О чем плачешь, женщина?» — спросил у нее караванщик. «Ох, горе у меня! Сын утонул…» — «А где же он утонул?» — «В озере». — «Где же в этой безводной пустыне озеро?» — «Утром мой сын увидел озеро вдалеке, пошел окунуться и утонул…» — «Сколько лет езжу по пустыне, здесь никогда не встречал никакого озера. Поэтому он не мог утонуть. А сколько лет было твоему сыну?» — «Не знаю, ведь я безплодная старуха…» — плача, отвечает та. «Если ты безплодна, то у тебя не могло быть сына, который бы утонул в пустыне!» — «Так говоря, вы отняли у меня последнюю надежду, что мой сын жив, караванщик!» — «Но зато ты теперь знаешь, что он не погиб, потому что его никогда не было…» — Джамшед хитро посмотрел на меня и рассмеялся:

— Вот поэтому я и не выпускаю из рук четки! То, что было пылью, опять пылью станет, а Бог остается… Ты верно сделал, что молитву выбрал.

После этой беседы он всегда приветствовал меня с особым уважением.

В период жизни на Пештове во мне снова возникло серьезное желание доверить свои чувства поэзии. Наконец-то стихи внутри меня могли находить слова, чтобы облечься в осязаемую форму. Но стихи не так увлекали меня, как молитва, потому что только в ней рождались те переживания, которые я мог высказать в своих стихотворениях.

* * *

Суровей час. Угрюмее природа.

Реки звучнее одинокий марш.

Неуловимее граница перехода

Души в темнеющий пейзаж.

Когда она от холода устанет,

Как зверь, в клубок свернется и уснет,

Сильней зима снегами одурманит,

Слабей весна под льдинами вздохнет…

Поражаюсь удивительным тайнам Твоим, Господи: вся жизнь моя, муки рождения, возрастание и становление в чудесном мире Твоем, при внимательном рассмотрении ни что иное, как дым, плывущий в безбрежной глубине неба. И лишь Ты один, объемлющий бездонные небеса и необъятную землю, когда открываешься духовному зрению, становишься реальнее всего видимого и слышимого. Ибо Ты — все во всем и весь непостижимо открываешь Себя в глубинах моего сердца.

МОЛИТВА И ПОХОДЫ

Когда душа напрямую постигает значение сказанного, что человек создан по образу Божию, она мгновенно покидает клетку телесности, превосходя ограниченность тела, дабы соединиться с безмятежностью Святого Духа. Первое открытие, которое совершается в душе по милости Божией, это то, что она глубоко осознает достоверность и самоочевидность своего постижения и то, что лжезнание, создаваемое догадками и умозаключениями, полностью обманчиво и недостоверно. Не устремляясь за изменениями мира, душа учится открывать в самой себе нечто неизменное, именуемое духом, постигая, что изменчивый мир не может быть самоцелью.

Неудовлетворенная жажда познания безконечно разнообразного мира увлекала меня время от времени в далекие поездки. Мне хотелось сравнить климат Таджикистана, доводящий своей летней жарой до изнеможения, с другими прославленными местами Советского Союза. С большим интересом я бродил по берегам величественного Иссык-Куля в Киргизии, добравшись даже до Пржевальска. Несмотря на все красоты этого края, душа не откликнулась на киргизские просторы. Поездка поездом на Байкал открыла без-предельные дали Сибири, когда гудок нашего электровоза несся по таежным сопкам и распадкам на сотни километров туда, где не было ни дорог, ни жилья. Покоренный красотой Сибири, я стоял в тамбуре, открыв дверь и любуясь тайгой.

Где-то под Иркутском поезд остановился на разъезде. Я сошел со ступенек: мне приглянулись трогательные и нежные пионы с синими склоненными головками. Сорвав небольшой букетик, я поставил его в стакан с водой. Тогда мне впервые открылась красота цветов. Сердце распахнулось навстречу этой нежной чистой красоте и словно соединилось с ней. Ошеломленный, я чувствовал, как оно постигает в цветах незримую Божественную суть творения, улавливая невыразимо тонкий и неуловимо прекрасный язык этой красоты.

— Что, пионы понравились, молодой человек? — обратился ко мне пассажир напротив.

— Да, понравились… — смущенно ответил я.

— Это заметно. Даже завидно… — усмехнулся он.

Синее безмятежие байкальских горизонтов вдохновило меня на поиски жилья. В одной глухой деревне мне приглянулась рубленая изба за смехотворную цену. Местные девчата прозвали меня «парень из Баку» и всегда шутливо кричали: «Эй, парень из Баку, выходи гулять!», когда проходили мимо избы, в которой я поселился.

— Для чего вы так говорите?

Мой вопрос смешил их до слез.

— Для залетна молодца и для красного словца! Понимай как хочешь! — хохотали они.

— Я вовсе не из Баку, а из Душанбе! — поправлял я.

— Нет, из Баку! — настаивали сибирячки, подмигивая друг другу.

Но когда в колодце летом я обнаружил на стенах полуметровый слой льда, — как объяснили мне местные жители: «Ну, это вечная мерзлота, однако!», - желание поселиться на Байкале пропало совершенно. Из любопытства я доехал даже до Читы, но угрюмые нравы глухих старообрядческих деревень с высокими заборами, где, как говорят, зимой снега не выпросишь, побудили меня взять билет обратно в Душанбе.

В Забайкалье я познакомился с таким же путешественником (он был постарше) из Москвы, который искал себе более тихое место среди необъятных увалов и займищ Сибири. Устав от долгих переходов по нарзанным источникам, я издали заметил в одной из глухих деревень несколько пожилых женщин сурового вида, закутанных в темные платки по самые глаза, стоявших у калитки с высоким, выше головы, забором, и намерился купить у них какой-нибудь еды.

— Брось, Федор, безполезно! Никаких продуктов здесь не выпросишь… — вполголоса сказал мой спутник.

— Здравствуйте, бабушки! Мы вот мимо идем, устали. Нельзя ли купить у вас немного молока и хлеба? — как можно доброжелательнее сказал я.

Ответом было настороженное молчание. Во дворе рвалась с цепи собака, судя по внушительному лаю, не из маленьких. После некоторого молчания одна из старух неприязненно произнесла:

— Идёте мимо, ну и идите себе! Нечего тут…

— Пойдем, Федор, — потянул меня за руку голодный товарищ. — Ничего у них не добьешься, говорил же тебе!

И вдогонку услышали:

— Выйдут из тюрем и бродят здесь, окаянные…

«Да, Сибирь — все же сложная штука! — подвел я итог своим поискам в этом завораживающем душу крае. — Но зато такой земли нигде на свете нет!»

В долгом утомительном движении по степям Западной Сибири сердце мое так жаждало снова увидеть родные горы в мерцающем мареве горячей дымки, что сами собой сложились слова, в которые осязаемо вошла энергия внутреннего переживания.

* * *

В хоралах камня — лейтмотив высот.

На кручах пиков — взлет зубцов и башен.

И туч опаловых стремительный полет

Над необъятностью земных полей и пашен.

Им не подвластен ваш крутой изгиб

И гребней удивительные всплески.

В провалах каменных — движенье птиц иль рыб,

Рождающих причудливые фрески?

Пытаюсь удержать неудержимый дух.

Впиваюсь слухом в облачные гаммы.

И удивляюсь — Он ли или это слух

Творит в душе органные программы?

Тихие радости и открытия горной жизни выпадали на нашу долю с Авлиекулом в Пештове словно теплые майские дожди весной. Как-то в мае мы с ним попали на большую поляну цветущих нарциссов. Такого количества цветов я вообще не встречал: поляна сплошь была покрыта золотисто-белыми чашечками сладко пахнувших цветов. Густой нежный аромат плыл над землей. Под легким ветерком он становился таким сильным, что кружилась голова. Чудесный запах нарциссов то усиливался, то слегка ослабевал. Мы переглянулись с геологом и молча сели на пригорок, закрыв глаза. В этом неземном благоухании не хотелось ни говорить, ни куда-то идти. Мой друг в благоговении снял шляпу с головы и положил на землю. Прошло часа два нашего сидения и нужно было возвращаться на станцию, потому что подошло время смены сейсмолент. Мы с большой неохотой поднялись и ушли, позабыв среди цветов шляпу Авлиекула. На следующий день мы вернулись к своей поляне, чтобы забрать шляпу. Я накопал там целую корзину луковиц этих горных цветов и рассадил их на станции и у родителей в Душанбе. С тех пор нарциссы стали для меня чистым и прекрасным символом горного уединения. Еще я любил бродить по горам во время цветения дикой розы — шиповника, когда в лугах стоял тонкий аромат и все склоны были покрыты нежными цветами, как будто весенние дали открыли свои прекрасные глаза, смотрящие прямо в душу. Обычно цветение розы совпадало с цветением тамариска и все долины густо благоухали, разнося розовый дым пыльцы тамариска и белые облака лепестков дикой розы.

Весной мне удалось увидеть «поющее» дерево цветущей черешни. Цикад становилось все больше и звон их начал походить на звук работающей бензопилы, только более музыкальный. В одном углу нашего сада этот пронзительный звук был более оглушительным, особенно там, где стояла цветущая черешня. Подойдя поближе, я не поверил глазам: она вся была покрыта цикадами, каждая ветка и веточка издавали оглушительный звон. Присмотревшись, я заметил, что кора дерева полностью усеяна оставшимися хитиновыми коконами от выбравшихся из них цикад. До поры хитиновые гусеницы сидят неподвижно, уцепившись жвалами за кору растения, а когда приходит жара, эта ужасная оболочка трескается и из нее выползает удивительно красивое создание с жемчужными крылышками. Обсохнув, эти создания взрываются целым каскадом оглушительных трелей, являя нам чудесное преображение, происходящее в природе.

Когда в конце мая в горы потянулись отары пастухов, мне довелось ночевать в ущелье соловьев, куда нас с геологом привезла лесхозная машина после возвращения с водопада. У костра пастухи готовили чай, а мы с Авлиекулом прилегли на подстилку из толстого грубого войлока. Стемнело… Над хребтом, выбираясь из зарослей леса, медленно всходила полная луна, заливая горы призрачным светом. Только пастухи настроились на долгую неспешную беседу с гостями, как море соловьиных трелей обрушилось на нас со всех сторон. Тысячи или даже несколько тысяч соловьев во все свои соловьиные голоса объединились в один громадный неумолчный хор. Свист стоял такой, что не было слышно голоса собеседника. Беседа не получилась и пастухи с досадой ушли в свою палатку. У догорающего костра остались только мы вдвоем с Авлиекулом и молча, до глубокой ночи, слушали с упоением величественную симфонию леса.

Принимать гостей для Авлиекула являлось священной обязанностью. Кто бы ни постучался в наш дом, он усаживал гостя в просторной комнате, расстилал шелковые курпачи — узкие ватные коврики, обшитые шелком, и новый дастархан — цветастую скатерть, ставил лучшее угощение и развлекал приезжего до тех пор, пока того не клонило в сон. Однажды он играл на дутаре и пел до трех часов ночи. Когда гости уехали, я спросил своего друга:

— Устал, Авлиекул?

— Сильно устал, даже охрип!

— Так пошел бы спать!

— Ну что ты! Никак нельзя! Гостя оставить — это грех… Его еще нужно спать уложить!

Такое самоотверженное гостеприимство вызывало уважение. Порой Авлиекулу хотелось разобраться в религии и он спрашивал:

— Федор, я часто слышу, люди говорят — «надо спасаться, надо всем спасаться!» А от чего спасаться? Живем хорошо, не воруем, не убиваем… Не понимаю!

— От греха нужно спасаться, Авлиекул!

— Так мы особо и не грешим!

— Если мы говорим, что не грешим, то этим себя обманываем… Разве не бывает, что мы, к примеру, на девушек засматриваемся или на близких людей сердимся?

— Бывает, конечно. Ведь я еще иногда вино пью и от сала не отказываюсь…

— Значит тот, кто любит все это, тот Бога не любит, верно?

— Верно.

— Вот так нас обманывает дьявол. Поэтому от дьявола и нужно спасаться!

— Ну, это мне понятно. От шайтана, значит…

— Примерно так, Авлиекул!

— Знаешь, прошу тебя, учи моих детей, а то мне все некогда им об этом говорить.

— Так они же еще маленькие.

— Ну, когда подрастут!

— Когда подрастут, тогда посмотрим! Я сам пока еще Бога ищу… — отвечал я и задумывался: годы идут, а мне все еще не ясно, удастся ли душе моей стяжать спасение, о котором я говорю другим?

Будучи невоцерковленным, я был слепым по отношению к Церкви и усиленно искал в горах то что скрыто — святую благодать вне церковных Таинств. Я все еще больше находился вне стен Церкви, чем в ее ограде. Очарованные моими повествованиями об Оби-Хингоу Виктор и Геннадий присоединились ко мне в большом походе в верховья этой удивительной реки. К этому времени между нами, особенно между архитектором и мной, происходило все более тесное сближение. Он мне нравился своей нравственной чистотой и художественной одаренностью, как талантливый художник и прекрасный фотограф, который тонко чувствовал красоту природы. Инженер тоже подружился со мной, будучи добрым и отзывчивым парнем, но шел своими путями, закрытыми для других людей. Ценя мое тактичное отношение к его жизни и к его спортивным увлечениям, он не посягал, в свою очередь, на свободу других самим определять свою жизнь.

Мои восторги о Памирском тракте увлекли их обоих в наше совместное путешествие. Радостные и счастливые мы выехали на двух ЗИЛах, везущих груз на далекий Памир. Первая ночевка состоялась у нас возле небольшого кишлака, где дорога на Памир уходила на Хабуробадский перевал. Рядом с чьим-то плетеным забором мы устроили ночлег и только поставили на огонь котелок, как нас окружили местные ребятишки, держа поднос с миской кислого молока, лепешками и сладостями: «Это папа и мама вам прислали!» — прокричали они хором и убежали. Я сильно подосадовал на самого себя, что не догадался захватить небольшие подарки для детей. Потом мы всегда брали в любой поход «про запас» школьные авторучки, резинки, цветные карандаши и, конечно, конфеты.

К вечеру мы подошли к кишлаку, расположенному возле красивых полей, ярко выделяющихся среди долины своими желтыми цветами рапса. На них зелеными шатрами раскинулись деревья грецкого ореха. Сидя под орехом у небольшого костра, на котором закипала вода в котелке для чая, мы готовили себе в кружках детскую кашу, которую, для экономии времени, просто заливали горячей водой. Только мы приготовились к нашему горному ужину, как снова увидели бегущих к нам ребятишек с угощениями. Запыхавшись, они протянули нам поднос с кислым молоком, лепешками и медом: «Мама и папа увидели вас и просят прийти ночевать к нам домой!» Эти дети совсем смутили нас. Такое гостеприимство к незнакомым людям запоминается на всю жизнь! В другой раз, когда мы снова оказались в этом месте, мы отблагодарили подарками этих простых безхитростных людей.

Начинало темнеть. Геннадий и я легли под этим же огромным деревом, среди переплетения его корней, решив терпеть неудобства, а Виктор все ходил и искал для ночлега место получше. Наконец, он нашел подходящий участок земли, лег на него для пробы и порадовался тому, как удобно было лежать. Это было дно небольшого сухого арыка. Там он и устроился. Наступила теплая ночь с мерцающими огромными звездами и ярким Млечным путем, пересекающим небо, от которого на поля лился мягкий рассеянный свет. Среди ночи Виктор вдруг издал возглас: «Да что же это делается? Специально что ли?» Он вскочил с мокрой спиной: по дну арыка шумела вода для полива рапса. Вскоре наш друг, кряхтя, улегся между ореховых корней, рядом с нами. Мы еще немного посмеялись над этим забавным приключением, но усталость взяла свое, и все уснули.

Чем больше привыкаешь к весу рюкзака, тем меньше ощущаешь его тяжесть. Попутных машин не было, но мы бодро уходили все дальше и дальше в верховья реки. Там, где Оби-Хингоу, разделяясь, уходила влево, мы перешли клокочущую реку по длинному раскачивающемуся подвесному мосту и пошли вверх по притоку, берущему свое начало в ледниках Дарвазского хребта. Ущелье стало уже, а горные пики — более высокими, удивляя своими остроконечными вершинами, похожими на небесные золотистые знамена, стоящие на постаментах могучих горных кряжей.

На каждом привале мы доставали четки и молились, наслаждаясь горным безмолвием, нарушаемым лишь посвистом синиц. Река сделалась тихой, словно ручной, и перекатывалась по камням с ласковым плеском. Вдоль песчаных берегов, по колено в воде, стояли кусты бледно-зеленого ивняка, окуная свои длинные спутанные пряди в светлые волны реки. Я сидел с четками, прислонившись спиной к большому камню. Мои друзья сидели рядом, тихо молясь. Солнце светило из-за спины. Перед глазами огненными языками каменного пламени сияли вершины. Постепенно это прекрасное зрелище начало как будто отодвигаться и меркнуть, словно не осталось ни одного предмета, который бы привлек взор. Не было ни света, ни темноты, но только непередаваемый покой источался откуда-то из глубины души, все превращая в живое и дышащее покоем безбрежное пространство невыразимого счастья. Но даже оно отошло, и осталось нечто неведомое, не имеющее ни конца, ни начала, но в этом несказанном «нечто» была жизнь и оно само было истинной жизнью, безусловной, не требующей ничего, что могло бы дополнить ее или умалить. Теперь уже ум не желал возвращаться из этой безграничной жизни в маленькое скорчившееся у камня существо, в котором ему нужно было снова жить, двигаться и говорить.

Меня привели в чувство попытки друзей расшевелить мое тело. Они дергали меня за руки, дули в лицо, а Виктор щекотал мне нос травинкой, надеясь щекотаньем вернуть меня к действительности. Еле разомкнув губы, я с усилием произнес: «Подождите…», пытаясь сказать, что скоро я поднимусь, и мы пойдем дальше, но ум снова начал входить в безбрежность, наполненную Богом. Мои доброжелатели пытались поднять меня с земли за руки и тормошили за плечи. В конце концов их усилия увенчались успехом. Я с трудом открыл глаза и попытался встать. Они помогли подняться, и я пошел, слегка пошатываясь, следом за своими спутниками. Мы прожили на высокогорных полянах у реки два или три дня. Все это время я лежал в палатке и молился. Мои друзья молились тоже, пока наша еда не подошла к концу. Тогда мы поспешили в обратный путь.

В этом походе мы крепко сдружились с Виктором. Он сделал много отличных фотографий и было видно, что красота горной природы и величие Памирских вершин тронули его душу. Киевлянин был более сдержан, но доволен своими впечатлениями. Они спешили вернуться на свою метеостанцию, которую оставили на попечение редактора. Но этот поход с молитвой по горным тропам и ущельям настолько впечатлил Виктора, что он тут же уволился с метеостанции, чтобы иметь свободное время на путешествия по горам. Он начал сотрудничать с местным издательством как прекрасный иллюстратор детских книг. Что касается Петра, то его жена все больше становилась недовольна религиозными поисками мужа. Их скорый разрыв уже был предрешен. В несколько дней он рассчитался на работе и устроился на гидрометеостанцию, став ее безсменным начальником.

Ранней весной вместе с художником мы совершили поездку в Гарм, где он хотел сфотографировать виды хребта Петра Первого, а для меня эти места были воспоминанием о хороших людях, встречу с которыми подарила мне жизнь. Любуясь величавой панорамой огромной реки, омывающей подножие передового хребта Памира, я не смог удержаться от стихотворного вдохновения при виде бледного диска луны, выплывающего из застывшего нагромождения мощных ледников, лежащих на плечах заоблачных горных великанов.

* * *

Горечь слов на ветру прозвенит.

Станет звук их невнятен и груб.

Ты простишься, а сердце щемит,

И дыханье, сорвавшись, летит,

Повторяя движение губ.

Тебя обнял дорог поворот,

Чтоб с собою увлечь навсегда.

Та река, что в пространство течет,

В нем конец и начало берет

И уходит в него без следа.

И сквозь утра горячую плоть

Ты дороги почувствуешь дрожь.

Даль откроет глаза и вздохнет,

И безмолвно тебя позовет,

И в нее ты навеки уйдешь…

* * *

Содрогнется во сне и наклонится ветвь,

Изогнется излука, реки преломляя поток.

Час приходит, и ласковый свет,

Обезсилев, ложится у ног.

Вновь очертится круг над обличьями дня,

Безконечной дугою охватит молчанье долин.

Ночь отступит и вечность проникнет в меня

И заполнит до самых глубин.

Вновь исчезнут границы привычных вещей,

Если в них устремлю я внимательный взор.

И предстанет их суть, и душа содрогнется пред ней,

И полюбит ее с этих пор.

В Душанбе я уговорил родителей отдать мне маленький флигель во дворе, где устроил себе жизнь по Пештовинскому образцу: стал жить без всякой мебели. Постелив курпачу, тонкий азиатский коврик, я спал, молился, читал и даже печатал на пишущей машинке, сидя на полу. Мама была шокирована моим восточным аскетизмом, но для меня это было самым простым и привычным образом жизни. Сидя на полу с книгой, у раскрытого настежь окна, слыша распевающих на все голоса скворцов, я любовался нежными молодыми листьями винограда, насквозь просвеченными весенним солнцем, словно детские ладошки на свету, и мне казалось, что я чувствую биение каждой жилки на нем и каждое дыхание легкого ветра в бездонном небе, скользящем сквозь листву. Поэтому сочинять стихи не требовалось, они писались сами.

* * *

Откроем окна: жизнь ярка!

Скворец на ветке суетится!

О, в этот день наверняка

Все невозможное случится!

С душой заговорят ветра

На языке необъяснимом,

И ни сегодня, ни вчера,

И ничего неповторимо!

Растений тонкая рука

Махнет приветливо с разбега,

И сад стряхнет, как облака,

Остатки мартовского снега!

Все эти стихотворения появились в журнале «Памир», а некоторые другие стихи периодически печатались в газете «Комсомолец Таджикистана», где художественным редактором в отделе поэзии работала талантливая молодая поэтесса, уже издавшая несколько поэтических сборников. Когда я принес домой только что вышедший из печати журнал и несколько газет со стихами, мама, прочитав их, прослезилась, а отец, водрузив на нос старенькие очки, внимательно прочел все стихотворения:

— Стихи — это хорошо. Главное — сказать кратко. Пиши дальше. Мне нравится.

Этот всплеск поэтического творчества каким-то образом повлиял на нового начальника гидрометеостанции и на художника. Оба написали по несколько стихотворений, и на этом их поэтический пыл угас. Но зато у архитектора этот творческий порыв талантливо проявился в другом направлении — он создал серию интересных графических работ о горах, которые были отобраны на столичную художественную выставку в Душанбе. Пока я продолжал жить в Пештове, наблюдая как подрастает сын Авлиекула, который стал уже слишком тяжелым, чтобы носить его на руках, жена родила еще одного сына и дом наполнился детским плачем.

Как-то раз весной Авлиекул уехал в Институт и задержался на месяц на курсах переподготовки специалистов. Его жена с детьми и я остались на станции. Отношения у нас были простые и дружеские, и у меня даже в мыслях не было причинять моему другу неприятности. По-видимому, подозрение не давало бедному парню покоя, потому что когда он появился на станции, то очень внимательно посмотрел на лицо жены, потом мне прямо в глаза. Не заметив ничего подозрительного, мой друг успокоился:

— Знаешь, у нас говорят, что раз в жизни любая женщина за себя не отвечает… Спасибо тебе, что хранишь мою семью! Верно сказано — коня проверяй расстоянием, а дружбу — временем.

После этого геолог уже не посматривал на нее и на меня с тревогой.

В марте снега выпало очень много, но на солнце было очень тепло. Расчистив площадку перед крыльцом, я колол дрова. Устав от рубки поленьев, я распрямил спину и посмотрел на противоположную сторону. Там, на скалах, было заметно какое-то движение. В бинокль стало хорошо видно, как на теплых протаявших скалах лежала, греясь, медвежья семья. Огромная бурая медведица забавлялась с двумя медвежатами. Она ласково лизала их, позволяя детенышам творить с ней что угодно. Они вскарабкивались ей на голову и, кувыркаясь, съезжали с ее широкой спины. Во всех их действиях было очень много любви и ласки.

Чувство того, что все в мире движется только любовью и существует ради любви, переполняло мое сердце. Оно ощутимо жило единством со всяким существом в мире, ощущая живущую во всем любовь, и само посылало всему живому ответные волны любви. Это чувство всеобщности с природой длилось всю зиму. Мне начало казаться, что я сроднился с этим чувством навеки и никакой город не украдет никогда у меня эту любовь. Увы, приехав в Душанбе, я растерял это ощущение в первые же несколько дней так же, как терял прежде. Это заставило меня задуматься о стяжании настоящей некрадомой любви, которую ничто бы не смогло отнять. Такая любовь хранилась в Небесной Церкви, уча душу искать ее через Церковь земную, но на стяжание этой любви понадобились долгие-предолгие годы многих усилий и страданий.

Что ищешь ты в миру, сердце мое? Череду дней, превращающихся в паутину, называемую жизнью? Паутину, улавливающую соблазнами доверчивую душу? Близость людей, безполезно стареющих в безжалостных объятиях мирской суеты и в конце встречающих ледяные объятия мерзлой глины? Смех и веселость человеческую, мгновенно обращающихся в печаль и горькие слезы? Помоги мне, Боже, обрести в Божественной благодати необходимые силы и навечно отрешиться от пустого кружения в насквозь фальшивом мире, чтобы ощутить в сердечных глубинах струящуюся Твою безконечность.

ПАМИР

Бог не может стать менее добрым, чем Он есть, поэтому Бог — Свят. Мы сотворены Им как Его подобие, но склонны изменяться на худшее состояние, поэтому мы- грешные люди. Если нам удается с помощью Бога преодолеть изменение в нас на худшее и обратиться к святости, то наше истинное богоподобие восстанавливается в нас во всей полноте добра, вложенного в нас Богом. Неизменяемость в нас добра обретается через безстрастие, а восстановление в добре совершается через покаяние. Неизменяемость благодатного состояния духа и безстрастие приводят нас к истокам Божественной жизни — к Божественной любви, начинаясь с откровения благодати внутри нашего сердца.

Душа ищет безконечную усладу в мире вещей, где нет Бога, недоумевая, почему ей не удается ухватить эту воображаемую сладость, а Бог ищет для души спасения, зная, что ее блуждания и поиски в конечном мире полностью тщетны. Пустое «счастье» тщеславия, богатства и похоти полностью лживо по сравнению с простой радостью, которая естественно приходит к простому сердцу, хотя и не сравнима с подлинной истинной радостью спасения в Боге. Наука существует для угождения амбициям политиков и маньяков для достижения безграничной власти над людьми. Мудрость же дается Богом в помощь людям для достижения истинной власти над своим умом и обретения вечной жизни в Царстве Небесном. Духовная свобода не является безсмысленным бродяжничеством. Она есть совершенная независимость от всех обстоятельств. Но для того, чтобы прийти к ней, необходимо убедиться в простой истине — под лежачий камень вода не течет.

Возвращение в самого себя возможно в любом месте: в пустынях, в лесах, в горах и монастырях, а при особых условиях — даже в городе. Жизнь на этом этапе предоставила для моих поисков удивительные и своеобразные безкрайние хребты и просторы Средней Азии. В период жизни на Пештове мне удалось совершить невероятную в то время поездку, которую долго Бог не благословлял. Это был Памир, цель всех моих мечтаний, который мне даже снился. Он влек меня неудержимо какой-то своей загадочностью, где, как мне казалось, я найду ответ на свои вопросы и поиски. Во снах мне грезились встречи с таинственными святыми старцами и беседы с ними, полные глубокого смысла. Но чем больше я мечтал об этом высокогорном крае, тем дальше он отодвигался. Два года я обивал пороги разных организаций и даже побывал в Геологическом управлении, где мне предложили работу откатчика вагонеток в штольне по добыче полудрагоценных камней. Когда я в душе уже с горечью отказался от Памира, считая, что обойдусь и без него, Бог подарил мне весь этот уникальный край целиком, вплоть до самых заповедных его уголков, чтобы душа на опыте постигла всю тщетность земных исканий и решительно отважилась устремиться вглубь сокровенных душевных глубин, где обитает Христос. Но для этого Господь еще долго воспитывал и переплавлял мое непокорное сердце.

На третий год кто-то из знакомых сказал, что в Институте геологии формируется картографическая экспедиция на Памир. С чьей-то рекомендации я отправился к начальнику экспедиции, и когда увидел его в кабинете, он мне сразу понравился. Не лукавя, этот человек открыто сказал, что в такие поездки берут только сотрудников и близких людей, но когда я ему признался, что уже третий год пытаюсь увидеть Памир, он посочувствовал мне и зачислил на август в экспедицию рабочим.

— Кстати, со мной едет и моя шестнадцатилетняя дочь. Она учится в Питере, а на лето едет в горы со мной. Остальные — это мои сотрудники, — добавил он, давая понять, какая у него будет группа.

Но к этому времени обстановка на границе сильно осложнилась. Весной над Пештовой несколько ночей подряд стоял сильный гул тяжелых самолетов, летевших в сторону Афганистана. По радио открытым текстом работали военные радиостанции, где кто-то кричал военные позывные и докладывал: «Мы в Афганистане советскую власть устанавливаем!» Потом радио и телевидение официально сообщили о военной помощи правительству Афганистана со стороны Советского Союза. Некоторые сотрудники нашего Института несколько раз бывали в этой стране в командировках, и даже водитель рассказывал о необыкновенном уважении к белому человеку — «сахибу» — местного населения. Когда простой институтский шофер входил в чайхану, все вставали и отдавали ему честь. В Душанбинском университете учились афганские студенты и с некоторыми из них у меня были дружеские отношения. Теперь все это рухнуло навсегда.

Мне удалось присоединиться к небольшой группе геологов на самый дальний маршрут, в которую ее руководитель включил и меня, — в юго-восточный угол Памира на границу с Афганистаном, где находится грандиозный горный узел планеты: Каракорум, Гиндукуш и Гималаи. «Вот это удача, слава Тебе, Боже!» — радовался я, укладывая наше снаряжение в грузовик. Получив на погранзаставе дополнительный пропуск в запретную зону Памира, мы все собрались у машины, чтобы проверить наш груз еще раз. Уже много дней я замечал на востоке, на территории Китая, гигантское белое облако, которое не меняло очертаний, словно застыло над землей.

— Что это за огромное облако, которое не двигается? — спросил я у начальника. Он протянул мне бинокль:

— Это не облако, это пик Музтаг-Ата, семь тысяч шестьсот метров.

В бинокль я увидел необозримые ледяные поля с гигантскими трещинами и провалами, сама вершина уходила в стратосферу, где начиналась неестественно черная синева. У меня перехватило дыхание — такой величественной красоты в созданном Богом мире мне встречать не доводилось. От такого зрелища душа испытала настоящий шок, созерцая запредельное творение Божие. Эту космическую панораму можно было рассматривать часами, но пора уже было лезть в кузов, где сидели дети геологов — молодые ребята, записанные рабочими. Среди них сидела на спальных мешках девочка, дочь старшего геолога, которая удивительно легко переносила высоту.

К вечеру машина прибыла к границе с Афганистаном на высокогорную заставу. Рядом с заставой из земли били минеральные горячие источники, над которыми клубился пар. Поблизости от них мы разбили наш лагерь. Над одним из источников пограничники устроили баню, внутри находился бассейн с горячей водой. В нем по очереди мылись все — от начальника до рабочих. В горячих источниках можно было сидеть даже на улице по горло в воде. Одно было трудно — вылезать из нее на холодный воздух. После чая все разошлись по палаткам. Я остался снаружи, очарованный необыкновенным закатом на самом краю Памирского высокогорья. Необычные золотисто-алые полотнища вечернего света полыхали по необъятному куполу неба. Предельная чистота и прозрачность воздуха усиливали красочность гор. Каждая гора и каждый хребет имели свой цвет — серебристый, сиреневый, черный, зеленый, фиолетовый, и вся эта цветная палитра разноцветных горных хребтов уходила к горизонту, где возвышались поднебесные пики Каракорума и Гиндукуша.

От чистого и разреженного воздуха все внутри — в душе, уме и сердце постепенно успокаивалось и обретало невыразимый покой. Помыслы перестали тревожить сердце и оно само устремилось к молитве и благодарности Творцу за потрясающую красоту мира, в котором мы находились, и за которую можно, наверное, непрестанно славить Бога. Даже в палатке я долго не мог заснуть, боясь утратить это молитвенное чувство благодарности и восхищения творением Бога.

Несколько дней прошли в совместных маршрутах с начальником экспедиции, кандидатом наук. Он до того стал близок мне, что казался старым знакомым или добрым искренним другом. Этот удивительный человек прямо сказал мне, что давно заметил, что я верующий, но из деликатности не хотел говорить об этом. Он признался, что всегда носил в себе эту невысказанную жажду веры, но, связанный работой, не сумел сблизиться с Церковью. Горы, как он считал, заменили ему Церковь. О них он тосковал всю зиму и уезжал в летние геологические маршруты с чувством отречения от городской суеты. У многих геологов и альпинистов, как я потом узнал, есть это стремление бежать из суеты и многочисленных забот, чтобы остаться наедине с самим собой и чистой природой.

Дочь начальника экспедиции серьезно занималась плаванием в Питере и уже имела спортивный разряд. Спорт сформировал из нее больше мальчика-подростка, чем девочку. Отца удручало то, что его замкнутая дочь часто становилась объектом шуток молодых парней. После этого разговора я, как мог, старался утешать девочку различными забавными историями, и она счастливо смеялась, слушая их. Тогда ее лицо преображалось и снова становилось беззаботным и детским.

На последней неделе меня определили в помощники молодой худенькой женщине — геологу спортивного вида с короткой стрижкой. Ее муж трудился старшим геологом в другой геологической партии, но иногда, если позволяли обстоятельства, приезжал в наш лагерь. Эта женщина ловко ходила по горам и умела находить лучший подъем по скальным кручам. С ней я впервые поднялся на пятитысячную вершину и чувствовал себя отлично. Там я впервые увидел эдельвейсы, и маленький букетик положил себе на память в записную книжку. Для геологов, как заметила моя начальница, пять тысяч метров — это рядовая вершина. Им приходилось подниматься и на шесть тысяч, так что рекорд высоты остался за ней. Только на Памире мне довелось увидеть высокогорных уларов — крупных птиц, которых мы вспугивали на большой высоте, и красавцев-архаров, с рогами, закрученными почти к спине.

На этих маршрутах мы все получили предупреждение от начальника заставы, что иногда, в связи с военным положением в Афганистане, границу переходят китайские диверсанты. Поэтому, если из нас кто-либо заметит незнакомого человека, то в контакт с ним не вступать, а самое лучшее — вообще не высовываться. Поэтому моя спутница, замечая вдали какой-либо каменный столб-останец или вертикально стоящую скалу, испуганно вскрикивала: «Китаец!» — и пряталась за камень. То же самое приходилось делать и мне, хотя на китайца эти каменные изваяния совсем не походили.

Вместе с моей руководительницей мы набрели на залежи мумие; она проявила смекалку, точно определив скрытый от глаз выход этого целебного вещества из скальных пород на поверхность. Мы шли по гребню горы. Внезапно моя спутница остановилась:

— Пахнет мумие! Оно должно быть где-то здесь. Но его признаком могут служить только определенные породы, а их пока не видно. Будем искать дальше!

По мелким обломкам, как специалист, геолог профессионально проследила эту скальную жилу до выхода на поверхность. Мы увидели узкую расщелину в скалах. Заглянув в нее, обнаружили вытекающую из скалы стеклообразную желтую массу, похожую на канифоль, но отличающуюся своеобразным запахом. Как ни пытался я сколоть часть этой массы, мой нож лишь тщетно скользил по ней, не оставляя следа, а ширина щели не позволяла орудовать геологическим молотком. Тогда мы набрали вторичное мумие черного цвета, скопившееся перед щелью и смешанное с песком. Вечером, под присмотром моей наставницы, я долго выпаривал найденное лекарство. У меня получилась полулитровая банка превосходного мумие, которым, спустя многие годы, мне приходилось заклеивать раны и порезы у себя и друзей. Даже несмотря на вездесущие грязь и пыль во время походов, раны быстро затягивались от мумие, не оставляя воспалений.

В течение этих дней, возвращаясь с маршрута, я начал замечать улыбки, многозначительные подмигивания молодых геологов и, наконец, откровенные подшучивания. Я не обращал на них внимания, потому что шутки были беззлобны и добродушны: «А наша геологиня, кажется, влюбилась!» Но молодая женщина краснела и смущалась. Скоро все эти шутки закончились, когда наша работа приобрела по своей серьезности совсем иной характер.

В один из дней наш руководитель долго говорил с начальником погранзаставы. Затем они созвали нашу группу. Старший геолог объявил, что для завершения картографической съемки этого района нам предстоит выехать на территорию Афганистана, в так называемый Афганский коридор, поэтому всем нужно быстро и собранно, в течение последней недели, закончить работу. Лейтенант добавил свои замечания, предупредив, что на границе расставлены скрытые системы оповещения и нам следует быть осторожными. Заодно он предостерег нас, чтобы мы внимательно следили за всеми передвижениями вооруженных групп и боевой техники, потому что за нашу группу на той стороне он уже не отвечает. Мы молча переглянулись.

С первого же дня, когда мы подъезжали к Афганской границе, шофер нашего грузовика, особенно после объявления лейтенанта, начал сильно опасаться за свою жизнь. Мы ехали по широкой долине, полого спускающейся в сторону Афганистана. Внезапно мне бросилось в глаза, что мы тянем за собой целый моток тонкой серебристой проволоки со стальными колышками. Постучав по кабине водителя, я попросил его остановиться. Наш руководитель высказал догадку, что по всей видимости мы вырвали крепления секретной системы оповещения, о которой говорил начальник погранзаставы. Шофер от волнения не заметил сигнализацию и наехал на нее. Но этим дело не закончилось. Посмотрев еще раз карту, начальник объявил, что мы вообще давно нарушили границу в неположенном месте и едем по чужой территории, а наш маршрут находится совершенно в другом месте. Пришлось разворачиваться и ехать обратно.

На второй день, когда я сидел в кабине рядом с геологом и моей начальницей, слепящий блик резкого света ударил по глазам, отразившись от ослепительно белого кряжа, сложенного из серебристого сланца. Я мгновенно получил сильный ожог сетчатки и как ни завязывал глаза носовым платком, резь в глазах не проходила и слезы заливали лицо. Все это закончилось тем, что геологиня достала из рюкзака свое полотенце и посоветовала мне обмотать им всю голову, чтобы исключить попадание света на глаза. Целый день я просидел с полотенцем на голове рядом с машиной, а бедная женщина сама прошла весь маршрут и отобрала образцы.

На следующее утро я был здоров и смог как следует осмотреться. Мы въезжали в Афганский коридор всегда в одном и том же месте, а потом исследовали различные участки горного кряжа, южные склоны которого находились в Афганистане. Посередине широкой долины большими рукавами текла река Памир. На противоположной стороне громоздились угрюмые склоны шеститысячного хребта Гиндукуш. В высоких седловинах тускло поблескивали громадные пласты висячих ледников, наглухо перекрывая все перевалы. Лишь в одном месте оставался узкий проход. Старый геолог рассказывал мне, что в пятидесятые годы геологи спокойно ездили на лошадях по этому проходу в Индию поохотиться, здесь всего сорок километров. Охотились они и в Китае. Тогда границы здесь были чисто условными.

Когда мы подъехали к началу маршрута, машина заглохла на крутом подъеме. Шофер, оставив нас с геологиней в кабине и поставив грузовик на ручной тормоз, вышел из машины, открыл капот и начал возиться в моторе, тревожно поглядывая по сторонам. Внезапно автомобиль тронулся с места и, быстро набирая скорость, покатился назад. Водитель пытался бежать рядом с катящейся под уклон машиной и прилагал отчаянные усилия, чтобы вскочить на подножку. Не знаю, как получилось, но что-то сработало во мне и в одно мгновение я схватил рычаг ручного тормоза и стал тормозить им скатывающийся в обрыв грузовик. Со скрежетом машина остановилась и перепуганный водитель вскочил в кабину.

— Как здорово у вас получилось! — переведя дух, обратилась ко мне геологиня. — Спасибо вам за быструю реакцию! Вы, наверное, хорошо разбираетесь в автомобилях и тормозах…

— Да я этот тормоз первый раз вижу! — с полной искренностью ответил я ошарашенным спутникам.

В Афганистане полыхала война. Вечером на западе Афганской долины стала слышна орудийная канонада и ночную темноту прорезали вспышки выстрелов. Нам оставался еще один день работы, но шофер-таджик заметно нервничал и наотрез отказывался выезжать на маршрут. Начальник экспедиции долгими уговорами и угрозами лишить его дополнительной надбавки за высоту и опасность убедил перепуганного водителя поработать еще один день. Полдня мы с женщиной ползали по кручам и отбирали образцы, поглядывая в ту сторону, откуда ночью доносилась орудийная пальба. К обеду мы спустились к машине, чтобы перекусить вблизи нее. Только мы достали свои свертки с продуктами, как шофер испуганно указал пальцем за наши спины: «Кто-то едет!» Мы оглянулись: на большой скорости по долине мчались два танка желтопесчаной окраски без каких-либо опознавательных знаков, поднимая клубы пыли.

Вдруг первый танк сделал выстрел — сначала из орудийного ствола показался дымок, потом до нас докатился звук выстрела. Куда он стрелял, не знаю, но явно не в нашу сторону. Также не знаю, чьи это были танки, так как я не разбирался в их моделях. Пока мы с геологиней, замерев, наблюдали за развитием событий, наш бедняга-шофер прыгнул в кабину, завел мотор и рванул с места, намереваясь бросить нас. Но моя спутница не растерялась и грозно закричала ему: «Стой, стрелять буду!», хотя никакого пистолета у нее не было. Водитель испуганно остановился. Мы влезли в машину и с облегчением покинули негостеприимный Афганский коридор. Стоит заметить, что даже на погранзаставе еще чувствовался дух чего-то родного и знакомого, но когда мы выезжали за пределы нашей границы, чувство враждебности и чуждости всего окружающего охватывало душу, и от этого все дни нам было как-то не по себе.

Подошла пора прощаться с геологами — хорошими честными людьми, любящими работу, природу и горы. На Памире я снова начал писать стихи и посвятил их моим друзьям: старичку-геологу, который учил меня ходить в высокогорье, начальнику экспедиции, открывшему мне свою душу, его застенчивой дочери и моей спутнице, с которой совместно покоряли пятитысячник. К сожалению, в памяти не осталось ни одной строчки от Памирского периода, но стихи были приняты со снисходительной благодарностью за внимание и с добрым расположением.

Тепло попрощавшись с моими друзьями, упаковав в рюкзак мумие, корни родиолы розовой, собранной в походах со старичком-геологом, подальше запрятав образцы агата, яшмы и лазурита, подаренные им, а также букетик эдельвейсов, которые мы добыли с геологиней, я на попутной автомашине отправился по трассе Памир-Ош в Киргизию, чтобы оттуда улететь самолетом в Душанбе. Слева синее холодное озеро Каракуль огромным зеркалом отражало облака, стоявшие над гигантским заснеженным Заалайским хребтом. Несмотря на ровную голую местность, по которой летели, вращаясь, пыльные смерчи, мотор надрывно завывал, словно мы взбирались на крутую гору. Шофер, заметив мое недоумение, пояснил: «Это самый высокий перевал на Памире, больше четырех тысяч метров! На глаз даже подъема никакого нет, а машина с трудом его берет. Очень опасное место! Одним словом, — „Долина смерти“, Маркан-Су!» Это он сказал точно. Более безотрадного и безжизненного места я не видел. Вправо, в сторону Китая, уходила покрытая мелким щебнем пустынная холодная долина, по которой со свистом дул ледяной ветер, занося песком киргизское кладбище — каменные гробницы с рогами архаров, «мазары».

— Несколько лет назад тут одна история с шофером приключилась, — рассказывал словоохотливый водитель. — Обычно мы на Северный Памир колонной ездим, случись поломка — замерзнуть можно! Один паренек на ЗИЛе отстал немного, мотор стал барахлить. Он колонне крикнул, — трогайте, мол, скоро догоню! Ну, те и уехали. А машина совсем заглохла. Дело к осени шло, холод стоял собачий, к тому же ночь подошла. Он смекнул, что дело дрянь, снял запасное колесо с машины и жег его до утра вот в такой могиле! — водитель кивнул головой на мазар. — Утром слышит, машины идут! Выскочил на дорогу, — а люди шарахаются от него, так никто и не взял… Наконец, кто-то сжалился, остановился. Тот залез в машину, еле живой, чуть, говорит, не помер в мазаре… Народ жалости не имеет, голосую — никто не берет! А шофер ему отвечает: «Да кто же тебя такого возьмет? Ты же весь черный от сажи! И голосуешь возле могилы! Люди думают — шайтан!»

К вечеру мы спустились в Алайскую долину, которая обрадовала глаза первой травой и обширными пастбищами, по которым бродили отары овец. Из крутых ущелий с грохотом летящего железнодорожного состава пенным буруном вылетали свирепые реки, волоча валуны размером с легковой автомобиль. Заходящее солнце залило безпредельные снеговые поля гигантских вершин алым светом. Среди этих пиков выделялся огромный купол семитысячника, на который мне пришлось смотреть из кабины чуть ли не запрокинув голову. В надзвездной высоте Заалайский хребет словно навсегда расставался со мной, подарив на прощание последние отблески космических высот. Из города Ош я улетел в Душанбе, любуясь в окно безконечностью высочайших горных хребтов, протянувшихся от горизонта до горизонта. В этих горах я увидел не только первозданную красоту созданного Творцом прекрасного мира, но и обнаружил еще более удивительную трогательную красоту человеческих душ, которую мы не замечаем на улицах городов.

И все же я остался разочарован. Памир, со всеми его необыкновенными впечатлениями, не принес мне чего-то главного, того, что я тщетно искал во всех походах и путешествиях, — определенной устойчивости молитвы и молитвенного духа, которые я не хотел утрачивать снова и снова, несмотря на все свои усилия. «Прощайте, восторженные мечты и нелепые сны о встречах с загадочными святыми людьми! Все это не то, что мне нужно. Хватит мечтать! Это правило нужно зарубить себе на носу!» — укорял и стыдил я себя, летя в самолете.

В Душанбе, утешив родителей своим возвращением и рассказами о Памире, я стал собирать рюкзак, готовясь к отъезду в Пештову. Ни матери, ни отцу не хотелось расставаться со мной, но пока они сдерживали свои просьбы. Им очень хотелось, чтобы я остался с ними. Когда я находился в горах, мой напарник Авлиекул, познакомившись с моими родителями, иногда ночевал у них дома, найдя у старичков ласковый прием и заботу. Правда, отец наладился угощать Авлиекула вином своего изготовления и на закуску по кубанскому обычаю ставил на стол яичницу с салом.

— Папа, — бывало упрашивал я его, — Авлиекул не пьет вино и не ест сало, ему нельзя этого делать по своим законам!

— Знаю, что нельзя, — отвечал отец, — но когда я угощаю его, он не отказывается!

— Не отказывается, потому что очень тактичен и не хочет тебя обижать!

— Ну вот, сам видишь, как не угостить хорошего человека? — отвечал отец.

— Ладно, ваше дело… — махал я рукой.

Дружба с геологами вернулась ко мне неожиданной встречей. До отъезда в Пештову я обнаружил в почтовом ящике письмо. В нем женщина-геолог, у которой я состоял в помощниках на памирских маршрутах, убедительно просила меня встретиться с ее мужем-геологом. Он, по ее словам, крайне нуждался в поддержке. Мы встретились в городском саду. Рослый крепкий парень, волнуясь, сильно пожал мне руку и представился:

— Георгий. Спасибо, что вы нашли время. Можно на «ты»? Жена мне рассказывала, что ты верующий, это правда?

— Правда!

— А ты видел Бога?

Заметив такую прямоту, я не стал уклоняться от ответа.

— Видел!

— Тогда, может, возьмем пивка, и ты расскажешь мне о Нем?

— За пивом говорить не буду, а за чаем согласен!

Мы уселись в городской чайхане.

— Бог — это невыразимая совершенная красота, красота любви! Только не той, как ее понимают люди… Об этом вообще трудно говорить… — попытался я подыскать нужные слова.

— Ничего, я понимаю, — серьезно ответил геолог. — А как Он выглядит?

— Ну, как Свет, только гораздо ярче солнечного…

— Ага. Вот про красоту я лучше понимаю, — задумчиво начал говорить мой собеседник. — Мне кажется, что Бог — это что-то очень прекрасное и доброе… Однажды утром, на Памире, я любовался восходом в горах. Знаешь, как красивы эти горные хребты в утренней дымке… И тут у меня сердце как-то сильно защемило, даже слезы из глаз полились… — голос геолога задрожал. — И я внезапно понял, что Бог есть! И доказывать это мне не нужно… Это со мной приключилось два года назад, а поговорить не с кем. У нас геологи — народ ушлый, сразу на смех поднимут! Ты как считаешь, то, о чем я тебе рассказал, нормально? Или это у меня с головой не в порядке?

— Не то, что нормально, а удивительно! Все то, что ты почувствовал и понял — это твое личное настоящее чудо! — успокоил я взволнованного парня. — Только нужно знать одно: Бог — это Христос! Иначе легко запутаться…

— Вот именно! Я и сам так начал догадываться. Наверно, нужно что-нибудь почитать. С чего начать, не знаю…

— Начни с Евангелия! Если хочешь, я тебе достану эту книгу.

— Отлично! Только у меня есть проблема: в основном, моя жизнь проходит на Памире. Я занимаюсь добычей полудрагоценных камней и завтра улетаю. Давай встретимся месяца через два, сможешь?

— Постараюсь. Напиши мне письмо, когда прилетишь.

— Договорились!

Мы еще раз крепко пожали друг другу руки и расстались, веря, что расстаемся не навсегда. К сожалению, весной я нашел в почтовом ящике письмо от Георгия, в котором он писал, что управление отправляет его с женой на Алтай, — и больше мы не виделись.

Осенью ко мне на станцию заглянули двое русских геологов-охотников с собакой, восторженно рассказывая о своей находке. Их пес в одном месте на скале лапами начал сдирать мох. Они обратили на это внимание и, когда расчистили участок скалы, то обнаружили, что большой камень закрывает вход в скальный грот. Отвалив камень, внутри они нашли обитый железом старинный сундук со старыми вещами и множество рукописных книг на арабском языке, написанных золотом. Геологи спрашивали меня, не помогу ли я незаметно вывезти их клад на институтской машине, обещая мне некоторое вознаграждение за помощь. Книги они намеревались продать в Институт востоковедения, зная, что там принимают редкие рукописи. Я посоветовал любителям кладов не трогать эти книги, потому что у них, возможно, есть хозяин. Геологи ушли, о чем-то совещаясь друг с другом. По-видимому, они оставили пещеру в покое, потому что через несколько дней ко мне заглянули местные охотники и спросили, слышал ли я, что русские нашли в горах книги?

— Слышал, — сказал я. — Но посоветовал не трогать их.

— Если бы они посмели взять наши книги, то живыми бы не вышли из этих гор… — мрачно заявили охотники.

Как с этими найденными книгами, так и с многочисленными кладами Сари-Хосора, связан целый трагический период в жизни таджиков. Сюда, в глухой удаленный край, бежали остатки разгромленных басмачей, уходя в Афганистан. То, что они не могли унести с собой, прятали в горах. Некоторые старики, которых я встречал в кишлаках, были теми самыми состарившимися басмачами. Неподалеку от Пештовы, рядом с водопадом, находилось местечко «Муллоконы», по-арабски «Муллоконья», что значит — «Училище мулл». Советская власть выселила всех жителей этого края вниз, в жаркие долины, на хлопок, где все они умерли от тяжелого климата. Всю долину Сари-Хосора объявили заповедником и закрыли для поселения. Вот почему повсюду по берегам реки Сурхоб и по боковым долинам старые тополя указывают места бывших кишлаков, от которых остались одичавшие сады — приволье для пиршества медведей и кабанов. Старики говорили, что в пятидесятые годы сюда даже забредали тигры из поймы Пянджа и из Афганистана. В связи с вторжением Союза в Афганистан, зверь кинулся в дикие места Дарваза, меняя места своего обитания. Настроение населения тоже стало меняться в худшую сторону по отношению к России.

Радость от славы, получаемой от людей, — мимолетна, а отчаяние, при ее потере — убийственно. Радость от прославления Бога в словах и делах — неизменна и спасительна и приводит к молитвенному благодарению Премудрости Божией, все устрояющей во спасение.

Земное счастье улетучивается раньше, чем удается его достичь. Небесное счастье не покидает нашу душу, даже если мы оставляем эту землю. На путях вне Христа всякая добродетель имеет только вид добродетели, по сути — мнимой и ложной, только благодать Христова — истинна и неподдельна, проясняет ум, очищает сердце и спасает душу.

УСИЛИЯ И СТРАДАНИЯ

Тот, кто утешает и ободряет ближних — первый получает от Бога благодать и силу, а говорящий слова примирения и прощения — первый вкушает сладость душевного мира и внутреннего успокоения. Изрыгающий упреки — первым отведает их ядовитую горечь, а извергающий обличения и осуждения — первым ощущает омертвение своей души.

Приняв Церковь и ее Таинства в свою жизнь, я заключил с ней компромисс, как бы говоря так: вот, я посильно совершаю то, что положено в Церкви, посещаю время от времени службы, исповедаюсь и причащаюсь. Это — моя церковная жизнь. А Христос, молитва, горы и доверие своим решениям — это моя личная жизнь, и между ними я хотел бы сохранить границу. Но как бы там ни было, действие Святого Причастия, входящего в сокровенные и неведомые глубины моей души, исподволь меняло ее и настраивало на новое отношение к жизни.

Поначалу меня сильно увлекла идея делать добрые дела — ходя по городу замечать, не нужна ли кому моя помощь? Но пока ничего, кроме как переводить старушек через дорогу или помогать тащить им тяжелые сумки с базара, я не нашел. Затем мне пришла в голову мысль искать бедных людей и делать им неожиданный денежный подарок. Раздав несколько больших сумм нищим возле рынка, я погрузился в сомнения, правильно ли я поступил, если утром увидел их на том же месте. И только оказав помощь одной пенсионерке, которая на улице рассказала мне о своих бедах, мне немного стало легче.

В состоянии поиска добрых дел и раздумий над тем, не устроиться ли мне санитаром в больницу, чтобы служить больным людям, я продолжал встречаться с моим новым другом архитектором. В его доме меня всегда приветливо принимала его мама, преподаватель математики и парторг в общеобразовательной школе. Умная и тактичная женщина, она не препятствовала религиозным устремлениям сына и даже удивила меня мудрым высказыванием: «Если мой сын счастлив, то и я счастлива». Как парторг, свое мировоззрение она целиком строила на атеизме, но ее доброе сердце жило другими чувствами — любовью к людям и состраданием к их бедам, что способствовало в дальнейшем большим изменениям в ее жизни.

В свою очередь, я познакомил Виктора с моими родителями, которых он сразу расположил к себе чистотой души, мягкостью характера и предельной тактичностью. После этого как-то само собой произошло знакомство наших родителей и между ними сложились хорошие и добрые отношения.

Сердце моей мамы, незаметно для нее самой, тоже претерпевало изменения в сторону Православия. Она начала спрашивать, продолжаю ли я посещать Никольский храм, кто из священников там служит, пока не отважилась сама поехать на воскресную литургию и была очень рада тому, что и служба и священники пришлись ей по душе. Затем уже вместе с отцом они исповедовались и причастились у моего батюшки, к которому я испытывал большое расположение.

У нас с архитектором было еще одно увлечение, — мы интересовались старинной архитектурой Средней Азии, которую мой друг знал немного лучше. Мы вместе побывали в Самарканде, откуда я привез корни сладкого винограда «кишмиш» и посадил у себя дома, а также посетили Бухару и ее окрестности.

Мой отец и мать, видя, что я нашел в Душанбе хороших друзей, опять начали советовать мне оставить работу в тех далеких горах, откуда прилетал Авлиекул. Мне тоже по-новому открылась жизнь на гидрометеостанции после того, как мои друзья устроились туда на работу. Поднявшись как-то на эту станцию, я переговорил с ними о моем присоединении к их дружному коллективу третьим. Выяснилось, что по штату еще оставалось место «наблюдателя». За последние годы во мне сложилось убеждение, что Пештова, несмотря на свои изумительные и неповторимые возможности для уединения и безмолвия, не совсем то, что необходимо моей душе. Мне стало казаться, что метеостанция, возможно, мой настоящий шанс, который приблизит меня к спасению: «Это то место, где мне удастся спасти душу… Это уж точно! — думал я. — Теперь-то я не ошибусь…»

Мне вновь пришлось брать расчет в Институте сейсмологии, где на такие переходы уже смотрели неодобрительно, и писать заявление в Гидрометеослужбу о приеме на работу в качестве «наблюдателя». Как по мановению, я вскоре обнаружил себя на гидрометеостанции, где мои друзья начали устраивать мой быт.

Петр, начальник гидрометеостанции, предложил мне место рядом с его койкой, во второй маленькой комнате, у окна с видом на горы. В головах у него стояла железная печь, в которую мы по очереди подбрасывали дрова. В первой комнате у киевлянина места были уже распределены: у стены стоял его топчан из деревянных брусьев, с занавеской, скрывавшей иконы и лампады, у окна обеденный стол, он же — письменный, в углу — печь. Геннадий, умелец на все руки, быстро сделал такой топчан редактору и мне, пристроил полочки под иконы и лампаду, а из остатков красной материи мы повесили занавески. В общем, получилось неплохо — мы спали и молились рядом, но благодаря занавескам нисколько не мешали друг другу.

Начальник после моего обустройства быстро собрался и ушел в Душанбе для сдачи различных документов и заказа продовольствия на зиму. Стояла поздняя осень. В горах уже лежал снег. Наступил мой первый выход на работу с моим товарищем киевлянином. Мы взяли лыжи с полужесткими креплениями, переправились через реку на подвесной тележке, надели их и стали подниматься вверх к притоку основной реки, где находился дальний гидрологический пост. Там стояла будочка с рабочим инвентарем: тяжелые металлические шесты с делениями для замера уровня воды и устройство для измерения скорости течения. Геннадий достал из будки тяжелый длинный шест и протянул его мне, в другую руку дал ящик с измерительным прибором. Когда я брал этот ящик, то забыл про железный шест и он с размаху упал на инженера, ударив его по лбу. От сильного удара его голову слегка защитила вязаная шапочка, но тут же на моих глазах на лбу у моего наставника по замерам вздулась большая синяя шишка. Мой напарник некоторое время молча смотрел на меня и, ничего не сказав, поднял шест, ударивший его, и пошел делать замер высоты воды с маленького мостика. Я, смутясь, последовал за ним, испытывая к этому человеку большое уважение за его выдержку и терпение. После знакомства с Геннадием мои родители тоже полюбили его и даже потом, когда мне посчастливилось поступить в Московскую семинарию в Троице-Сергиевой Лавре, он еще долго навещал моих старичков. Спасибо тебе, добрая душа!

Так мы вместе молились, работали, готовили обед, вместе пили чай, а тишина осеннего вечера веяла над долиной нежной перламутровой зарей и тихим спокойным счастьем. Еще мы вместе пилили зимой дрова двуручной пилой. Это побудило моего друга крепко запастись терпением, так как только с моей стороны бревна пила переставала слушаться и часто застревала. Периодически мы сменяли друг друга на ежедневных трехразовых замерах температуры и уровня воды в трех горных реках, который к середине зимы понижался до минимума, а летом достигал высшей отметки. На верхний пост я любил ходить один. Оттуда вниз по пушистому снегу, под грохочущий шум лавин, можно было катиться на лыжах минут двадцать, полностью отдаваясь скольжению, когда ощущение полета над землей охватывало восторгом душу. Под одну из таких лавин я чуть было не попал, увлекшись скольжением. Она сбила меня на излете своим широким веером, но не причинила вреда.

Весной, когда сошел снег, на обрыве под густой ветвистой арчой, с низко растущими ветвями, я расчистил молитвенную площадку, где подолгу сидел с четками. Окружающая панорама вызывала во мне неподдельное восхищение. Вниз убегала голубая в белых бурунах река, которая сливалась со своим притоком у подножия зубчатого пика. Справа, высоко в небе, вздымались конусообразные вершины со снежниками в скальных разломах. Вдоль реки разносилось благоухание горных трав и множества цветов дикой розы, а также пряный запах цветущей ферулы и борщевика. По склонам ущелья поднимали синие головки нежные ирисы, источая сладкий аромат. У камней темнели коричневые столбики жирных неповоротливых сурков, стоявших на задних лапках и наполнявших горные просторы своим пронзительным свистом.

Возвращаясь с верхнего поста, я подолгу стоял, дыша и наслаждаясь благоухающим свежим ветром. По солнечным склонам на песчаных осыпях показывались красные побеги ревеня, быстро распускавшие зеленый веер огромных листьев. Благодаря обилию растительности, наш рацион сильно обогатился съедобными травами: ревенем, крапивой, мятой, щавелем, горным луком и чесноком, побегами ферулы, борщевика и листьями дикой смородины. Собранные травы мы мелко нарезали ножом и щедро поливали растительным маслом, готовя из них обед. В этом крае растения обладали такими удивительными свойствами, что после них в теле как будто появлялись новые силы. Здесь молитва настолько захватывала мою душу, что иногда, выходя к людям, я не мог говорить. Глубокое молчание сердца останавливало всякую способность произносить слова. Поэтому я предпочитал уединение, что возбуждало у моих друзей крайнее любопытство.

Ближе к лету Петр перевез на станцию свою библиотеку, и я был буквально ошеломлен открытием для себя «Откровенных рассказов странника» об Иисусовой молитве. Их, терпеливо постукивая двумя пальцами по клавишам пишущей машинки, я перепечатал для своей небольшой библиотеки. Эту книгу я почти выучил наизусть и перечитывал снова и снова. Чтение рассказов несказанно утешало душу. Жизненный опыт показал, что одни люди ищут в Церкви чины и карьеру, а другие — спасение и покаяние. И если иногда их пути пересекаются, им никогда не понять друг друга. Евангелие постоянно было со мной и являлось незаменимым источником помощи и утешения в различных жизненных обстоятельствах.

Третьей книгой, которая утвердила меня в правильности избранного мной пути — целомудрия и молитвы, стал труд святителя Игнатия Брянчанинова «Отечник». Со слезами на глазах я вчитывался в каждую строку этого повествования, попавшего в мои руки в виде бледной машинописной копии. Поучительные истории из жизни святых отцов и их мудрые изречения стали моим любимым чтением после Евангелия, вернее, «Отечник» стал для меня живым примером истинности и спасительности Святого Евангелия. Я поселился в этих книгах душой и сердцем. Редактор привез с собой много книг по истории и культуре стран Востока на английском языке, так как бегло говорил и читал по-английски. Пользуясь свободным временем, я занялся английским, в основном, переводами со словарем.

Происходили на станции и разного рода дискуссии. Однажды к нам заглянул на чай альпинист из ГДР. Представившись, он заявил:

— Я — убежденный марксист. Надеюсь, и вы тоже…

— Мы — христиане, — за всех ответил Петр.

— Если бы вы читали Маркса, то знали бы, что в жизни всем управляют экономические законы! Кто из вас читал Маркса?

— Я читал, — уверенно ответил наш начальник. — Для меня всем управляет Бог. Когда я смотрю в небо, вижу Бога. Смотрю на горы вокруг, — дышу Богом. Гляжу внутрь себя, — молюсь Богу и живу Им. А вы кому молитесь? Марксу? А живете чем? Экономическими законами?

Немец, нахохлившись, молчал. Затем, посмотрев на часы и извинившись, ушел.

В другой раз попросился переночевать рядом с нами худой остролицый паренек с огромным рюкзаком. Он поставил неподалеку от домика палатку и весь вечер приглядывался к нам и помалкивал. Утром, попивая предложенный ему чай, осторожно спросил:

— Ребята, а почему вы девушек сюда не пригласите? Надо же время от времени выпускать, так сказать, «пар», в общем, энергию. Не накапливать же ее постоянно?

— Мы стараемся все силы отдавать молитве, поэтому храним воздержание, — ответил инженер.

— Послушайте, допустим вы правы, но ведь можно и с девушками общаться, ну, вы понимаете, о чем я, и молиться, если вам угодно!

— А вы иногда выпускаете «пар»? — спросил, сосредоточенно глядя на гостя, Геннадий.

— Ну, периодически… — засмеялся тот.

— А я, когда так делал, всегда чувствовал, что совесть меня укоряет, и не мог молиться, потому что это для меня грех. Скажите честно, вы чувствовали после этого угрызения совести?

— Ну, не особенно, вообще-то… — замялся собеседник.

— Значит, у вас нет чувства греха. Это ненормально. Вы кто по профессии? — Геннадий спокойно ожидал ответа.

— Психолог.

— Если вы психолог, то делайте выводы…

После чая посетитель засуетился, собрал палатку и ушел.

Однажды прошел слух от заглядывавших к нам туристов, что нас то ли хотят ограбить местные парни, то ли из тюрьмы сбежал уголовник и пробирается к нам. Петр очень дорожил своими иконами и библиотекой, поэтому опорожнил несколько алюминиевых фляг из-под круп и бережно уложил в них свои сокровища. Потом он закопал эти фляги на склоне за домом, водрузив над этим местом шест. Зима прошла незаметно. Нас никто не ограбил и наш друг, как только сошел снег, взялся искать свои баки. Но толстый пласт снега снес шест, поставленный над закопанными книгами, и место стало неузнаваемым. Тогда начальник перекопал весь склон за домом, пока не отыскал свои сокровища. Потом на этом участке очень хорошо стали расти белые грибы.

Этой же весной на собственном опыте пришлось убедиться, как опасно мы ходим, не подозревая, что смерть всегда подстерегает нас. Меня увлекла идея отыскать в горах, где-нибудь поблизости, пещеру для молитвы. В ходе поисков в труднодоступном ущелье удалось найти подходящий грот с удивительным многократным эхом. Смущало лишь одно обстоятельство: устрашал рискованный подход по скользким гранитным блокам, обросшим мхом, где можно было сорваться. Я решил отыскать подъем к гроту с другой стороны крутого ущелья, заваленного длинной снежной лавиной. Поднявшись довольно высоко, пришлось испытать разочарование: мне не преодолеть острый гребень перевала! Нужно было поворачивать обратно. Для скалолазания очень подходили мягкие таджикские галоши — они хорошо держали на скале. Но при спуске по крутому снежнику я потерял равновесие и заскользил вниз со все более увеличивающейся скоростью. Сначала я пытался сидя затормозить на плотном снегу, затем лег на спину, пытаясь удержаться за снег руками и ногами. Но скорость была так велика, что меня закрутило на крепком насте. Молитва вылетела из головы. Чернеющая внизу пропасть приближалась неотвратимо. «Господи, неужели это конец?» — мелькнуло в голове. Меня с размаху выбросило в мелкую снежную впадину, заполненную щебенкой, сыпавшейся сбоку со скалы. Крутнувшись по ней несколько раз, с трудом удалось затормозить, содрав кожу на руках. Только тогда я перевел дух.

«Вот чем заканчиваются любые поиски, если не помолиться вначале!» — укорял я себя. Вниз я спускался поближе к скалам, стараясь держаться за гранитные стенки ущелья. На них остались свидетельства моего опыта покорения перевалов в виде кровавых отпечатков.

Периодически зимой, когда Петр не уходил в город, нам приходилось жить вдвоем в тесной комнате, где топилась железная печь. Дрова были сырые, потому что мы доставали их из-под снега. Собранные нами большие сучья и стволы деревьев стояли во дворе, прислоненные к глухой стене. У нас был уговор, чтобы каждый, возвращаясь летом с замеров, обязательно притаскивал по одной ветке или упавшему небольшому дереву. Если же оно было большим, то мы веревками тянули его все вместе. Из-за влажности дрова поначалу просто шипели в печи, но потом, подсохнув, давали сильный жар. Приходилось даже открывать полностью форточку или входную дверь. Как-то Петр вернулся в начале зимы из Душанбе. Очень усталый, он прилег отдохнуть на свой топчан и уснул. В головах на полочке под иконами у него всегда стояли церковные свечи, около десятка, которые он зажигал, когда молился.

Я положил в печь дрова, и они начали, как обыкновенно, шипеть, почти не давая тепла. Среди этих дров попались смолистые сучья, огонь в печи сильно вспыхнул и она яростно загудела. Жар от раскаленной топки пошел такой, что я испугался, как бы у моего друга не загорелись волосы. Я быстро открыл форточку, так как мой топчан стоял у окна, и увидел, что Геннадий толчком ноги закрыл нашу дверь и распахнул входную. Мой сосед проснулся в полном недоумении. Свечи оплавились от жара и повисли с полочки вниз головой.

«Ты что, поджарить меня хочешь?» — ничего не поняв со сна спросил он, и снова заснул, когда я приоткрыл дверь и холодный воздух с улицы быстро остудил наш бетонный холодильник. Летом в окрестностях станции змей жило несметное количество, в основном, щитомордники, но попадались и гюрзы. От летней жары и из-за того, что вокруг не было людей, я опять стал ходить в шортах. Спускаться по кружной тропе к реке занимало больше времени, чем сбегать напрямую по широким огромным камням, остаткам рассыпавшейся скалы. Почти на каждом камне, греясь на солнце, лежала, свернувшись, толстая змея. Когда я сбегал по камням, то старался прыгать с камня на камень очень осторожно, чтобы не наступить на них, но ни одна даже не поднимала голову, ленясь посмотреть, кто это прыгает рядом.

А вот у родника, где мы брали воду, мне пришлось изрядно поволноваться. Родник бил из-под камня недалеко от бокового притока, который часто приносил сверху песок. Опустив ведро в родник и держа ведерную ручку правой рукой, пока набиралась вода, я лишь в последнее мгновение внезапно заметил свернувшегося в кольцо крупного щитомордника. Он грелся на солнце, лежа на плоском теплом камне рядом с рукой. Щитомордник неторопливо стал разворачивать свои тугие кольца и уставился на меня. Я замер. Моя рука находилась от его треугольной головы примерно в десяти сантиметрах. Змея, не найдя во мне ничего угрожающего, медленно развернулась и уползла в густую крапиву. Боже, прости меня! Даже в повседневности милосердие Твое не оставляло меня, а я оставлял Тебя ежеминутно, безпрестанно увлекаемый своей рассеянностью!

Однажды летом после обеда я сидел в шортах за письменным столом, обрабатывая рабочие документы. Мои друзья отлучились в Душанбе и теперь настала моя очередь дежурить и отправлять сводки по рации. Под столом стояла большая картонная коробка с карамельными конфетами, которая мешала моим ногам. При попытках подвинуть ее ногой, оттуда слышалось странное шипение. Я несколько раз толкнул коробку босой ногой, недоумевая, что бы это могло быть? Всякий раз шипение следовало за толчком ноги. Наконец, я убрал стул и заглянул в коробку — в ней лежала большая гюрза и раздраженно шипела, высовывая свой раздвоенный язычок. Живший с нами кот, огромный и искусный в ловле крыс, настороженно смотрел на шипевшую коробку.

Чтобы выбросить змею из дома, я решил взять всегда стоявшую у печки кочергу, рассчитывая, что гюрза повиснет на ней и можно будет быстро выкинуть ее за дверь. Но кочергу я найти не смог и взял со двора лопату, чтобы ею вытащить змею из коробки. Войдя в дом, я услышал резкие удары кошачьих когтей. Гюрза уже выползла из коробки, и кот ловкими ударами лапы старался поразить змею в голову когтями. Но гюрза искусно уклонялась и, в свою очередь, пыталась его ужалить. Заметив меня, змея быстро проскользнула в дыру в обоях и исчезла где-то между обоями и стеной.

Надвигалась ночь, а в комнате — ядовитая гюрза и непонятно где ее искать!

«Ищи, котик, ищи!» — умолял я кота, и тот словно понял мою просьбу. Осторожно принюхиваясь, он начал исследовать стены, но змеи не обнаружил. Стемнело. В комнате я включил тусклую лампочку от аккумулятора, но при слабом свете ничего нельзя было рассмотреть, а спать на улице ночью было довольно прохладно. Я решил лечь у себя в комнате, предварительно как следует помолясь. Молитва, казалось, сама изливалась из сердца, а кот сидел рядом, охраняя меня. Утомленный поисками гюрзы, я заснул. Утром пришли мои друзья, и, разволновавшись, тщательно простучали все стены, но никакой змеи не обнаружили. Возможно, она уползла по крысиному ходу, предположили мы, по которому, вероятно, и попала в дом.

Наша уединенная жизнь длилась недолго: об этом удивительном горном крае узнали энтузиасты по поискам снежного человека. Они запаслись бумагами из газеты «Комсомольская правда» и облюбовали поляну возле метеостанции. Вскоре неподалеку запестрели палатки «исследователей» таинственного. Случилось так, что чабаны поручили мне приглядывать за козой и поить ее утром и вечером, пока они будут в отъезде. Чтобы коза не блеяла под окном, я привязал ее повыше дома в густой траве.

Вечером, посвечивая фонариком, я напоил доверенное мне животное и спустился обратно. Через двадцать минут в наше тесное помещение набилась взволнованная группа энтузиастов:

— Эх вы, сидите тут и ничего не видите!

— А что случилось? — спросил Петр.

— Как что? На вашу гору за домом опускалось НЛО!

— Какое там НЛО? — засмеялся наш начальник. — Это Федор ходил козу поить.

Раздались возмущенные возгласы:

— Да мы своими глазами видели, как оно садилось, и свечение было!

Чтобы не начинать спор, Петр махнул рукой. Возбужденные «исследователи» отправились всей толпой обследовать место посадки непонятного корабля.

— Вот так на наших глазах рождаются легенды! — подытожил Петр, иронично усмехнувшись. Но Геннадий не поддержал его:

— А может что и было, откуда ты знаешь?

Мы переглянулись с журналистом и промолчали. На следующий день нам в качестве доказательства предоставили огромный слепок ступни «снежного человека», сделанный на склоне за домом. История шла своим ходом.

Наш начальник и друг после развода с женой впал в уныние и в городе сошелся с другой женщиной. Все четверо мы договорились хранить целомудрие, как бы трудно ни было, потому что мы уже знали — молитва без целомудрия перестает быть молитвой. Еще до меня Виктор, когда жил на станции вместе с редактором, вывешивал для назидания Петру правила целомудренной жизни с цитатами из духовных писателей, чтобы призвать нашего друга к воздержанию. Я такие цитаты развешивать не стал, но, исполненный неразумной ревности, впал в другую крайность, решив показать неприятие его поведения своим молчанием.

Поведение Петра представлялось мне крайним предательством нашего договора и дружбы. Чем больше росла стена между Петром и нами, тем больше я сближался с Виктором, который надолго и прочно вошел в мою жизнь, так как он был действительно тверд в своей верности воздержанию и чистоте.

К следующей весне разногласия провели границу в наших отношениях с начальником, который избрал для себя нецеломудренный образ жизни, и наша дружба зашла в тупик.

«Итак, развеялась еще она иллюзия… — горестно думал я. — Сколько их еще впереди, один Бог знает!»

Назад пути уже не было. Мы с Геннадием, не желая вмешиваться в личную жизнь заведующего метеостанцией, решили уволиться. Он устроился инженером на какую-то компьютерную фирму, а мы с Виктором стали советоваться, что делать дальше. Меня словно осенило:

— Слушай, в Душанбе у родителей стоит пустой дом, а мы гадаем, что делать? Поселимся в нем и сделаем монастырь так, как мы его понимаем, — местом общей молитвы!

— Прекрасно! — загорелся Виктор. — Не будем откладывать! Теперь же и приступим. У нас будет свой монастырь — лучше не придумать!

Безумные желания заставляют нас опережать даже тех, кто склоняет наши сердца на грех. Но тот, кто надеется не на себя, а на Бога, милосердной Его рукою исторгается из среды греха и приводится к свету Христову. У целомудрия есть один защитник — Христос, а у разврата — весь мир. И, тем не менее, сильнее целомудрия нет ничего, ибо с ним всегда рядом Господь, Который победил мир. Большинство людей стремится к земному знанию, уловляющему их призрачным мерцанием, опьяняющим легковерный ум. Но кто, Боже, будет стремиться к Твоей мудрости, очищающей и сердце и душу Божественным Твоим светом, проясняющей ум и преображающей его в духовный разум и спасение? Конечно возлюбившие целомудрие и те, кто старается его обрести.

МОНАСТЫРЬ В МИРУ

Пречудное видение, Господи, — дух человеческий, который Ты животворишь Духом Святым! До оживотворения его в неведении моем казался он слабым и любое дуновение искушений низвергало его на землю и повергало в страх и трепет… А ныне что вижу я? В этом духе человеческом вселенная — словно малая пылинка плывет в его безбрежности, а время теряется в нем, пойманное его безконечностью. Что же говорить о том, что все человечество едино в нем и не с кем мне сражаться и некого считать врагом и противником, кроме греха моего, внедряющего в меня страх и ужас перед несуществующей моей кончиной. Молюсь тебе единым сердцем всего человечества — оживотвори это заблудшее сердце всеобъемлющей Твоей любовью!

Боже, Ты привел меня, невежду, премудростью Твоей к Святой Церкви. Но душа, еще не омытая страданиями и покаянием от страстей невежества, пока не могла воспринять в полноте благодать Святого Причащения и не постигла всей глубины церковных служб. Прошу у Тебя прощения, Боже милостивый, что хотя я начал изредка причащаться, но все еще полагал, что благодатное тепло, возникающее внутри меня, грешного, есть действие того малого количества вина, которое вкушал я вместе с Телом Христовым. Не умел я тогда беречь Святое Таинство Причащения, не понимая, что после литургии лучше всего для души уединяться и пребывать с Тобою, Господи, чтобы Ты через Твое Причащение пребывал во мне неотлучно. Но вместо этого я стремился пребывать со своими друзьями, наслаждаясь неверной теплотой и радостью нашего общения, разговорами и шутками. Каюсь и прошу простить меня, Господи!

Таинство Исповеди я тоже не понимал во всей полноте, а спросить не позволяла гордыня, затемняя взор ума моего и побуждая видеть в священнике не истинного священнослужителя Твоего, Христе, а простого батюшку, который не вполне разбирается в жизни и, как мне тогда казалось, не может дать глубокого и вразумительного совета. И только Ты, Боже, Своим всепрощением постепенно изменил все темное во мне на ясный свет благодати Твоей, все неверное преобразил в сияющую истину Святой Церкви и ее Святых Таинств.

Тот небольшой дом на тихой зеленой улочке, который родители купили для меня и в котором одно время жили квартиранты, нам теперь очень пригодился. Мы с Виктором договорились поселиться в нем и больше не разлучаться, чтобы жить по установленным правилам, как в монастыре. Архитектор, обладая отменным художественным вкусом, сам покрасил детали дома, придумал интерьер двух комнат и кухни, и в комнатах стало красиво и уютно. Одну комнату мы сделали молитвенной, где разместили наши общие иконы, поставили столик для лампад и свечей, на пол положили коврики, чтобы делать поклоны и, сидя, молиться по четкам. Другую комнату сделали жилой, постелили недорогой ковер и курпачи на таджикский манер, купили таджикские одеяла, чтобы жить, молиться и спать на полу в совершенной простоте. Деньги и еда у нас были общие, а покупки совершали по общему совету.

Когда я еще работал на метеостанции, к нам приходил православный литовец Антон, неспешный, вдумчивый парень, добрый и покладистый. Он тоже хотел научиться молитвенной жизни, не собираясь связывать себя браком. Мы приняли его в свое маленькое братство и начали жить втроем. Киевлянин остался жить в своей квартире, в микрорайоне неподалеку, идя по жизни своим путем. За этот год прошли эпизодически в нашей жизни два эстонца — один играл в известном квартете классической музыки, который выступал в Душанбе, другой был его другом. Оба они крестились потом в Оптиной пустыне.

Так как нужно было добывать какие-то средства на жизнь, Виктор предложил вместе с ним оформлять детские и взрослые художественные книги. В ответ на мое сомнение, смогу ли я ему чем-либо в этом помочь, мой друг успокоил меня, заверив, что найдет, чем мне заниматься. Такое сотрудничество с издательством не связывало нас по рукам и ногам и давало возможность молиться и ездить в горы. Я стал работать над шрифтами по эскизам Виктора и заниматься дополнительной оформительской работой, которой мне удавалось вносить посильную помощь в наше совместное предприятие. Так удивительно Господь связал юношеское увлечение рисованием с этим этапом моей жизни. Литовец устроился электриком в общежитие, а так как был от природы добродушным и смиренным человеком, то везде его с удовольствием брали на работу. Его особенно полюбил мой отец, так как на пенсии он тоже закончил курсы электрика, и они нашли друг в друге родственные души.

Нам с Виктором удалось оформить несколько детских и некоторое количество взрослых художественных книг о каких-то приключениях на границе. Все эти книги были на таджикском языке. За них издательство выплачивало нам гонорар. Из общих денег мы покупали продукты и одежду. И литовцу купили обувь, которая у него износилась. Но он сам купил себе черный кожаный пиджак и черные туфли, что придало ему очень импозантный вид. Так как наш друг не мог отлучаться с работы, он всегда с затаенной грустью провожал нас в горные походы. Его любимой поговоркой были слова: «литовец рисковать не любит», которые мы переиначили: «Антон рисковать не любит», но он добродушно посмеивался.

С неразлучным Виктором летом мы прошли многие перевалы на Дарвазе и заглянули в Мунинобадские фантастического вида ущелья, отроги хребта Хазрати-Шох с их поразительными каменными столбами, которые назывались Чильдухтарон, «Сорок девушек». В этом походе, выходя к Чильдухтарону и испытывая сильный голод, я соблазнился поесть неизвестных грибов, которые оказались ядовитыми. После грибного ужина пришлось всю ночь ползать к ручью и вызывать рвоту. Только к утру немного полегчало. Мой друг отделался плохим самочувствием. Случай с грибами научил нас быстро реагировать на отравление и немедленно промывать водой желудок. Это умение пригодилось нам очень скоро. На реке работала золотодобывающая драга, к которой мы вышли совсем изголодавшиеся, так как еда давно закончилась. Хотя вход на золотой прииск был запрещен, директор, узнав, что мы голодны, отправил нас в рабочую столовую. Повар притащил из кухни кастрюлю вермишели, вперемежку с черным медвежьим мясом ужасного вида и компот. Мы поели свой обед с содроганием, так как вкус медвежьего мяса вызывал отвращение. Но, чтобы не обижать повара, горячо поблагодарили его за обед и поспешили к ручью, где нас долго выворачивало наизнанку. Только спустившись с перевала в Товиль-Дору, мы смогли купить гречневой крупы и сварили похлебку из крапивы.

Всюду, где мы устраивали привалы, утро и вечер мы старались провести в молитве. Именно молитва делала эти походы для нас такими увлекательными.

Одной из удивительных по своему горному разнообразию оказалась поездка в Фанские горы с их невероятной красотой, запавшей в душу, — могучими вершинами и уединенными Алаудинскими озерами. По пути мы заночевали в небольшом высокогорном кишлаке, где обменяли русскую шаль на отличное зеравшанское мумие. К нашему походу присоединился дантист из Москвы, дальний знакомый Виктора, в общем то, неплохой парень. Случай с собакой, сторожившей дом охотника за мумие, заставил меня насторожиться. В вечернем сумраке, поднимаясь по невысокой лестнице в дом вслед за хозяином, я заметил под лавкой лежавшего пса. С полным доверием я протянул руку под лавку, намереваясь погладить дремлющую псину. С жутким ревом пес выпрыгнул из темноты, оказавшись мне по пояс. Клыки его пасти щелкнули у самого моего лица.

— Друг, знаешь поговорку, — держись к хозяину ближе, а от зубов его собаки подальше? — обернувшись, строго выговорил мне таджик. — Даже не злой пес кусается очень больно!

Это происшествие стало своего рода прелюдией к Фанским горам. Меня давно привлекало озеро Искандеркуль, что означало озеро Александра Македонского. Войско прославленного полководца в давние времена построило крепость в Ходженте, тогда именовавшуюся Александрия Эсхата, внушительные развалины которой возвышаются по сей день на берегу Аму-Дарьи. Само озеро и окрестные горы вызывают у таджиков мистическое почитание. Необыкновенный цвет скал с безчисленными переходами цветовой гаммы привлекал взор: мы вертели головами во все стороны, пока добрались до озера.

Аквамариновая гладь Искандеркуля заставила задержать дыхание: нежный абрис сиреневых хребтов, поросших темно-зеленым редколесьем арчи, таял в благоухающей вечерней дымке. Стоя на берегу, мы с Виктором погрузились в созерцание. Мягкие очертания горных далей окутывали душу каким-то забытьем. Дантист, чтобы не мешать нам, отошел в сторону и занялся бензиновой походной горелкой. Когда мы подошли к нему, то нас ожидало разочарование: недавно купленная, она ни в какую не хотела работать. Пришлось взяться за это капризное устройство. Бензин бил в бок, обливал лицо и руки, но устойчивого пламени добиться не удалось. Сколько ни прочищал я форсунку, толку не было, а раздражения у всех — хоть отбавляй.

— Ничего не выйдет! Нужно у таджиков примус какой-нибудь попросить! — в конце концов предложил я.

Мы отправились к расположенной в отдалении кибитке. Как ни странно, примус нашелся, и его даже удалось приобрести за небольшую плату.

— А чем знаменито это озеро? — спросил Виктор пожилого таджика.

— О, этот озер сильно знаменит! Каждый ночь конь Искандера выплывает из воды! Совсем живой… Кому можно, тот видит.

Подивившись такому поверью, наша компания вернулась к палатке.

Мы занялись нашим новым примусом, который тоже оказался очень капризным. Ужин прошел в молчании. Луна взошла над горами, отразившись в озерном кристалле мерцающей дорожкой. Лошадь Македонского не выплыла, а сердце, потеряв благодушие, не подчинялось молитве. Виктор кивнул мне, чтобы я прочитал вечернее молитвенное правило. Москвич раздраженно отвернул голову в сторону.

— А ты неверующий? — мой наивный вопрос встретил неожиданное ожесточение.

— Я сознательный атеист и никогда верующим не буду! — отрезал он.

Его озлобленный выпад удивил меня:

— Почем знать? Сколько атеистов уверовало в Бога…

Моя попытка смягчить напряжение не удалась.

— Вот что, Федор, я знаю одно: есть наука, и она все объяснит без вашего Бога! Религия — это просто невежество! — огрызнулся дантист.

— Почему невежество? Святые по благодати могут знать все, что есть на земле и на небе.

— Да что они могут знать? Что происходит на Солнце или хотя бы на Луне?

— Могут, если захотят, и это откроет им Бог!

Спор накалялся.

— Тогда почему же они нам не расскажут об этом? — мой собеседник перешел на крик, злобно сверля меня глазами.

Не удержавшись, я тоже повысил голос:

— Из-за твоей науки уже и так жизни на земле нет! Все, что можно, ученые испортили и продолжают портить!

— А вы инквизицию устроили! — орал дантист, ожесточенно размахивая кулаками.

— Хватит вам, успокойтесь! Это на вас, наверное, примус так подействовал… — миролюбиво вмешался Виктор в наш спор. — Ну, допустим, инквизицию не мы устроили, а католики. Значит, эти ученые тогда уже всех достали… — поддержал он меня.

Мы с другом сидели молча, закутавшись в спальники, пораженные внезапной злобностью нашего попутчика. Луна закатилась за темную вершину. Пейзаж сразу же стал угрожающим и неприветливым. Больше мы не поднимали тему о Боге: прежней задушевности уже не было.

— Вот в компанию я попал… — буркнул наш спутник и ушел в палатку.

Не выдержав холодного ветра, Виктор ушел вслед за ним. Я постелил полиэтиленовый коврик и улегся на острых мелких камешках скального склона. Над головой вспыхивали и дрожали, словно крупные слезы, ночные созвездия. Ветер нес из ущелья пряный дух горных трав. Молитва, перемежаемая острым чувством боли из-за того, что спор опорочил что-то самое святое в душе, не давала успокоения.

— Так о Боге не говорят, — думал я. — Если Бог — это добро, то и говорить о Нем нужно по-доброму…

Под посвисты разыгравшегося ветра пришло решение никогда не говорить о Боге с запальчивостью. От этого на душе стало легче.

«Даже добрый пес кусается очень больно!» — мелькнула в голове фраза, и я уснул.

Наутро обнаружилось, что под ковриком вода замерзла в лед, застудив мне спину. Взошло яркое, в упор бьющее в лицо солнце и вернуло нам мир и спокойствие. Начались утренние сборы. Встретившись взглядом с москвичом, который вышел из палатки, мы улыбнулись друг другу: от прежнего раздражения не осталось и следа. Рябоватая поверхность озера, бледно-зеленая вблизи и густо-синяя вдали, отражая солнце, резала глаза невероятной насыщенностью цвета.

— Красота-то какая! — Виктор, протерев очки, с изумлением осматривался вокруг.

— Ради этого стоило приехать! — поддержал его дантист.

Радость вернулась в мое сердце: «Боже, достаточно всего лишь изменить отношение к людям — и снова жизнь прекрасна!»

Возвращались мы с Фанских гор друзьями.

Обаяние этого горного края оставило в душе чувство соприкосновения с трогательной и нежной красотой этих сказочных мест и ощущение важности обретенного опыта. Любой разговор о вере должен быть молитвой, а не спором. Много лет спустя, разговорившись с одним опытным гидом, я услышал признание: «Сколько гор по белу свету объездил, а лучше Фанских гор ничего не нашел!» С ним невозможно было не согласиться.

Ранней весной мой друг и я попали в переделку: когда мы спускались с верховий высокогорной долины к Ховалингу, нас неожиданно настиг сильный снежный буран. По пути встретилось разрушенное здание подстанции. Устроившись в тонких спальниках на бетонном полу, мы обнаружили, что холод пробирает до костей. Насобирав немного щепок, я развел слабенький костерок, не дававший особенного тепла. Виктор, порывшись в углу, обрадованно воскликнул:

— Федор, я нашел старые галоши! Теперь будет теплее!

У ярко пылавшего огня мы обогрелись и поставили поближе к костру мокрые ботинки, чтобы они обсохли. Даже сильная вонь от горящей резины не помешала нам вдоволь помолиться, слушая как по крыше шуршит мелкий снежок. Утренний холод рано разбудил нас. В рассветном сумраке мы не могли удержаться от смеха: наши лица покрылись черной копотью, придав им зверское выражение. Утеревшись свежим снегом и размазав грязь по лицам, мы принялись надевать обувь. Но не тут-то было: ботинки съежились от жара.

— Не беда! — бодро воскликнул Виктор. — Пойдем в домашних тапках… А ты в чем пойдешь?

Мне пришлось обрезать задники ботинок, и так, ковыляя, мы побрели по неглубокому свежевыпавшему снегу. Ехавший навстречу тракторист остановил трактор и выпучил глаза:

— Эй, куда идете, такие чумазые?

— В магазин, обувь покупать! А то наша совсем износилась! — мой друг нашел в себе силы пошутить.

В сельском магазине мы купили новые резиновые галоши и в них прибыли в Душанбе. В городе нас останавливали старые таджики:

— Хорошая обувь…

— Хорошая, — отвечал Виктор. — Горит хорошо!

Благодушие моего товарища вызвало во мне большое к нему уважение. Его умение не унывать в трудных ситуациях сблизило нас еще больше.

Несмотря на различные тяготы пути, из каждой поездки в горы удавалось привозить не только разнообразные впечатления, но и ценный опыт соединения молитвы с повседневной жизнью. Помимо этого, благодаря быстрой смене обстоятельств, молитва становилась более живой и зрелой. Молитвенный опыт, собранный нами в нашем «монастырском» уединении, снова и снова проходил нелегкую проверку в непростых горных условиях. Тогда душа закалялась и набиралась мужества в различных сложных ситуациях, ум учился находить правильные решения, а сердце — не терять молитвенного состояния. Но случались и досадные ошибки.

Однажды, ради любопытства, нам показалось интересным посмотреть семитысячники в Залайском хребте. На маленьком «кукурузнике» мы прилетели в Джиргаталь. Наш взор приковала грандиозная панорама ледяного безмолвия двух семитысячников — пика Коммунизма и Корженевской, возносивших в черную пустоту стратосферы свои ледяные вершины. С них текли длинные полосы снега, сдуваемого сильным ветром. Перед нами была грунтовая дорога на перевал в Алайскую долину, где находилась Киргизия. Безконечный затяжной серпантин уходил высоко вверх, и конца этому подъему не было видно. Надеясь на случайную машину, мы долго сидели под перевалом, когда, наконец, показался длинный грузовик, груженный такими же длинными арматурными стержнями, которые свисали с заднего борта. На наше настойчивое размахивание руками водитель с неохотой остановился. В кабине сидели попутчики.

— Вы что, не видите, что места нет?

— Возьмите нас хотя бы на арматуру, мы будем крепко держаться!

— Если так, то* сами будете виноваты, если не удержитесь! — сурово добавил шофер. — Мы будем ехать с открытыми дверями… Если увидите, что все выпрыгивают из машины, прыгайте поскорее в сторону дороги!

— Ничего себе… — вырвалось у Виктора. — Таких условий нам еще никто не ставил!

Только на перевале мы поняли предостережение водителя. Так как грузовик был слишком длинным, он плохо вписывался в крутые повороты. Водитель проезжал их медленно, открыв дверцу кабины и держа ее рукой, чтобы успеть выпрыгнуть, если машина начнет заваливаться в обрыв, то же самое делали и пассажиры-киргизы. Но Бог оставил всех нас в живых, и мы благополучно спустились с устрашающей кручи. Ночевать было негде, поэтому нам вновь пришлось ожидать попутного транспорта, которым оказался большой колесный трактор, и мы, подпрыгивая на ухабах, понеслись по долине, сидя в просторной кабине. Но вскоре и трактор свернул в сторону, и мы с Виктором остались одни на безконечной пустынной дороге. Справа возвышался ледяной хребет с огромным снежным куполом семитысячной вершины. За ней в ряд выстроились снежные шеститысячники. Налево уходила небольшая проселочная дорога, рядом с которой торчал плакат с непонятной надписью по-киргизски — «Женип чигалы».

— Действительно, дела наши «чигалы!» — заметил Виктор.

Вода у нас закончилась, а набрать ее было негде. На востоке угрожающе клубились черные тучи, быстро приближающиеся к нам. Мы оробели.

— Будет страшная гроза! — поделился со мной своей тревогой архитектор. — Может, зато воды наберем…

Из клубящихся черных туч полились потоки густого ливня, но, не долетая метров тридцать до земли, высыхали в воздухе. На нас упало всего несколько капель. Расстроенные, мы отправились искать какой-нибудь источник, но нашли только грязную лужу, полную жидкой грязи. Набрав эту грязь в котелок, мы поставили ее отстаиваться и вновь принялись вглядываться в темнеющие дали в ожидании попутной машины. В сумраке долина стала как будто еще шире.

Показался ЗИЛ, в кабине которого сидел только водитель, но, увидев нас, «голосующих» на дороге, сделал крутой вираж и прибавил скорость, также поступали и все водители, которых мы умоляли подобрать нас, несмотря на наши размахивания руками. Все автомобили как будто старались побыстрее проехать это место.

Слепя фарами, машина за машиной проносились мимо. Вскоре настала глухая беззвездная ночь. Темнота охватила нас кольцом. Пришлось ночевать у дороги без питьевой воды, так как грязь не отстоялась. Мы легли спать, пожевав насухо лепешку. Чтобы не пропустить на рассвете первую машину, мы улеглись у обочины.

Рано утром мы заглянули в котелок. Чистой отстоявшейся воды было не толще пальца, а вид её не внушал никакого доверия. Как только показался первый грузовик, мы выскочили на трассу, показывая, что мы не уйдем с нее, даже если автомобиль не остановится. Водитель затормозил почти в полуметре от нас, глядя настороженно из окна:

— Вам что, жить надоело? Кто такие?

— Туристы!

— А что здесь делаете?

— Путешествуем.

— Ладно, садитесь, путешественники! — недовольно ответил он.

Любопытство просто разбирало нас:

— Почему никто не останавливался здесь, когда мы до самой ночи пытались остановить машину?

— А вы что, с луны свалились? Здесь рядом исправительная колония! Кто же вас тут заберет? Вид у вас тоже, надо сказать, жутковатый…

Только теперь нам стало ясно в чем дело. Немытые и с бородами, мы не внушали доверия ночным водителям и они предпочитали поскорее убраться, а не связываться с нами.

Но на этом наши приключения не закончились. Измученные долгими попытками остановить попутные машины, мы решили ехать до тех пор, пока сам водитель не приедет в свой пункт назначения. Видя, что мы проехали уже достаточно много, а остановки все нет, я спросил у шофера:

— А вы сами куда едете?

— На погранзаставу! Вот она, впереди. Уже немного осталось!

— Останови, дорогой, мы здесь выйдем! Нам не нужно на погранзаставу! — попросили мы шофера.

Он остановил машину, недовольно качая головой. Перед нами расстилалась безконечная ровная долина. Внизу под насыпью протекала какая-то мелкая речушка. В полутора километрах от нас дорога упиралась в ворота заставы, дальше синели горы Китая. Мы расположились у воды, вдоволь напившись и набрав полные фляжки, умылись и приняли более или менее сносный вид. Как только мы закончили свое умывание, возле нас затормозил военный «уазик» и из него вышел лейтенант — начальник погранзаставы. То, что с ним диалога не получится, было видно с самого начала. Проверив наши паспорта, он грубо приказал нам убираться прочь, а если найдет нас на этом месте через час, то заберет в погранчасть.

— А, кстати, как вы попали сюда? — пытливо глядя на нас, спросил лейтенант.

— С перевала!

— Здесь нет никакого перевала!

— Но мы приехали оттуда! — указали мы в сторону Таджикистана.

— Вот туда и убирайтесь! — хлопнул дверью «уазиака» начальник и уехал.

Слава Богу, в конце часа нас подобрал грузовик, которого мы уже не чаяли дождаться, и увез нас обратно. Так состоялось в тот раз наше самое неприятное и безполезное путешествие, совершенное из простого любопытства и, к сожалению, без молитв. После этого мы с Виктором условились в такие поездки больше не отправляться, а если придется путешествовать, то только для того, чтобы вдоволь помолиться среди чистой горной природы.

Зиму мы прожили втроем, как обычно. Молились, топили печь и варили еду. Во дворике обрезали виноградную лозу, посадили аллею хурмы и индийскую сирень. Днем читали свои любимые книги и молились по ночам. На пишущей машинке я перепечатал «Откровенные рассказы странника своему духовному отцу», после которых я впервые задумался о своем жизненном пути и конечных его поисках. У Виктора были краткие Жития святых, которые мы читали по очереди. В молитвенных бдениях мы руководствовались, в основном, описаниями молитв в «Рассказах странника», а также «Отечником» святителя Игнатия.

В утренние и вечерние часы мы молились без Антона, так как он рано уходил на работу, а приходил поздно. Особенно нам полюбились молитвы ночью, когда маленький огонек лампады уютно освещал комнату. Улица, которая была и без того тихая, уже спала. В раскрытые окна лился запах цветущей сирени. Если сидеть, затаив дыхание, то становилось слышно, как бьется сердце соседа. Время словно не существовало. Была лишь долгая чудная ночь и нескончаемая молитва, из которой не хотелось выходить, если бы не затекшее тело.

Случались и забавные эпизоды. Антон, сидя на коленях в молитве, постепенно наклонялся, все ниже и ниже, головой свисая почти до пола, но не выпускал из рук четок. Бедняга работал иногда допоздна и сильно уставал. Виктор проявлял строгость и стучал рукой по полу. Наш друг вздрагивал и тут же смиренно выпрямлялся. Иногда литовец во время молитвы начинал громко храпеть и Виктор подталкивал его локтем:

— Молись, не спи!

— А я не сплю… — шептал тот.

— Да как же ты не спишь, если храпишь?

— Я могу не спать и слышать, что я храплю! — упрямо шептал Антон.

В летние месяцы в наш «монастырь» приезжали гости — верующие ребята из Москвы и Питера. Нам больше нравились питерцы — тихие, спокойные и интеллигентные. С некоторыми из них мы подружились на всю жизнь. Помню, когда гость северных широт увидел у нас зеленый неспелый виноград и стал его с удовольствием есть, я обратился к нему: «Через две недели виноград поспеет и лучше есть его потом!» На что получил ответ: «А у нас в Питере это считается спелым виноградом!» Пришлось купить на рынке спелый виноград, и Максим открыл для себя его истинный вкус.

Втроем мы посетили далекую Хиву, где, помимо старины, столкнулись впервые с каракалпакским шаманизмом… Тогда древности восточных городов произвели на нас сильное впечатление. В этих исторических и архитектурных центрах в давние времена были захоронены главы различных суфийских орденов, которым поклонялся народ, и реально ощущалась некая мистическая сила, присутствующая в таких местах. Позднее, отвечая на мой вопрос, старец объяснил мне, что имитация диаволом благодати может осуществляться до очень высоких степеней, но полностью отличается по своей сути от истинной благодати.

Когда мы приехали к древнему памятнику XII века, нас поразило большое число людей, которые варили в огромных котлах мясо поблизости от необозримого кладбища. На нашу компанию никто не обратил внимания, кроме молодой женщины, похожей на шаманку, сновавшей среди сидящего у котлов народа и читавшей им какие-то молитвы. Пристально взглянув на нас, она быстрым твердым шагом подошла к нам:

— Идемте со мной, я вам тоже прочитаю молитвы.

— Мы в них не нуждаемся. — ответил я. — Просто хотим посмотреть древний памятник…

— А, просто… — усмехнулась она.

Глаза ее неприятно сузились и шаманка забормотала заклинания. Я почувствовал в голове странное оцепенение, которое, по видимости, ощутили и мои друзья.

— Идите за мной, — приказала женщина и повела нас к какому-то пустому навесу. — Рассаживайтесь!

Мы повиновались ей, как завороженные.

— Ты где живешь? — уставилась она холодным взглядом в мои глаза.

— В Душанбе.

— У тебя дом есть?

— Есть.

— Один живешь?

— Один, — механически отвечал я и думал: «Зачем я все это говорю?»

Мне стало не по себе. Шаманку кто-то окликнул и она оставила нас.

— Ребята, нужно уходить! Как вы себя чувствуете?

— Жуткое состояние… — ответил Виктор.

Питерцу, похоже, стало совсем плохо. Заметив, что шаманка возвращается, я быстро предложил:

— Ребята, молимся про себя все вместе, иначе отсюда не выползем…

Женщина присела рядом на какой-то пень. Она собиралась что-то сказать, но молчала. Лицо ее приняло свирепое выражение.

— Слушай, я к тебе приеду, буду у тебя жить. Давай мне свой адрес. Я шаманка в третьем поколении…

Несмотря на тошноту, я с усилием молился. То же самое делали и остальные.

— Ага, вот вы как… — процедила колдунья и забубнила свои заклинания.

Затем остановилась:

— Что-то голова заболела… — со стоном сквозь зубы протянула она и быстро вышла из-под навеса.

Мы поднялись и поспешили убраться подальше от этого места. Виктора стошнило, у нашего друга Максима носом пошла кровь, кое-как придя в себя, мы подвели итоги нашей «встречи»:

— А сила у нее страшная… — заметил Виктор.

— Так и помереть можно… — отозвался Максим.

— Парни, пока ясно вот что: в такие дела лучше не соваться и осмотр азиатских древностей вообще следует прекратить. Здесь нам делать нечего… Но вот что ценно: ведь как нам помогла Иисусова молитва!

— Это верно, — согласились друзья. — Без молитвы от колдунов никак не отбиться…

Тогда впервые от нашего друга и любителя винограда из Питера, серьезного исследователя русского Севера, я услышал о великом русском святом — преподобном Серафиме Саровском. Жития его у нас не было, пришлось ограничиться рассказами питерского гостя. Место духовных подвигов этого святого настолько благодатно, как рассказывал наш почитатель преподобного Серафима, что там все окрестности исполнены благодатью. Знаменитому подвижнику несколько раз являлась Матерь Божия, поэтому Дивеево — великая святыня. Теперь в Сарове, где подвизался преподобный Серафим, секретная зона и сотрудники спецслужб с собаками прогоняют всех паломников, пытающихся пробраться к святому источнику. Услышав такой волнующий рассказ, я обратился к преподобному с просьбой хотя бы раз одним глазком посмотреть на это святое место, что и исполнилось спустя несколько лет.

В те годы нам с Виктором не довелось попасть в разоренное Дивеево, но Господь промыслительно привел нас в Троице-Сергиеву Лавру, где преподобный Сергий стал моим любимым святым. Помню, как в одну из поездок мы вошли в храм, наполненный верующими. В углу отсвечивала разноцветными огоньками лампад серебряная рака с мощами. У раки иеромонах служил молебен преподобному. Небольшой хор певчих стоял тут же, в стасидиях вдоль стены, и трогательно подпевал священнику. Встав в длинную очередь, мы поклонились мощам преподобного Сергия и поцеловали стекло, под которым виднелся монашеский покров. Все в этом старинном храме с древними иконами словно дышало и жило преподобным. Кроме того, здесь чувствовалось что-то еще, какая-то возвышенная неземная святость, которая заставляла трепетать сердце.

— Какое невероятно благодатное место! — поделился я своим восторгом с Виктором. — Какая удивительная святость!

Несколько лет спустя я узнал, что рядом, за железной старинной дверью с дырой от пушечного ядра, находится место, где стояла келья преподобного, в которой ему явилась Пресвятая Богородица. Чувство неизъяснимого счастья неспешно, словно подготавливая трепещущее сердце к главной встрече в жизни, начало овладевать моей душой, как будто она давно тосковала об этой встрече и ожидала ее. Это чувство становилось все больше и больше, не вмещаясь в сердце, пока из груди не вырвался возглас удивления: «Матерь Божия, как же велик Твой святой!» Кроткая животворящая благодать преподобного Сергия словно привязала мое сердце к вечному духовному единению с преподобным и Троице-Сергиевой Лаврой. Голоса певчих растворились в незримом веянии благодатной нежности, которая нескончаемо струилась от мощей святого угодника Божия. По моим щекам тихо катились слезы благодарности. Сердце плачем сообщало, что оно нашло свою земную родину — Свято-Троицкую Сергиеву Лавру, и Небесную родину — преподобного Сергия, который до того стал родным и близким, словно был моим родным отцом. С той поры сердце мое стало принадлежать преподобному Сергию и, вместе с ним, его святой обители, не ведая, через какое горнило искушений ему еще предстояло пройти.

Душа, свободная по рождению, добровольно впадает в рабство похоти и гнева, уверяя себя, что они присущи ей с момента ее появления на свет. Сколько душ поддалось и поддается этим нелепым утверждениям, считая эти страсти «естественными». Но истинная свобода от похоти и гнева втайне живет в каждом сердце и говорит с ним неслышимым голосом совести, голосом, который не может заглушить никакой разврат и никакая злоба.

БОГООСТАВЛЕННОСТЬ

Где проходит граница добра и зла? Она проходит по совести каждого человека. То, что душа утрачивает чувство нравственности, свидетельствует о ее великом бедствии, о котором она даже не подозревает в своем падении. Любые мечтания начинаются с легких услаждений своими фантазиями. Если их не отсечь сразу, такие фантазии становятся со временем все более мерзостными и убийственными.

Когда чья-нибудь душа находит в молитве великое утешение, которое несравнимо ни с чем, она не может укрыть эту тайну в самой себе, незримо распространяя свет своей радости на все окружающее.

С годами у нас появилось много друзей и даже последователей молитвенной жизни. Среди них большинство были душанбинцы, другие на лето приезжали из Москвы, Питера, Прибалтики, Украины. Запомнился случай с одним верующим из нашего братства. Скромный семейный парень, работая завотделом в каком-то проектном институте и ревнуя о духовных подвигах, принял обет молчания, включая и время работы. Нам позвонила его встревоженная жена:

— Помогите, с Михаилом что-то случилось!

— А что такое?

— Представьте, молчит! Ладно дома, я уже привыкла! Но молчит и на работе… Ведь он же начальник!

Мы приехали в отдел. Заведующий отделом приветствовал нас кивком головы.

— Миша, хватит, прошу тебя! — обратился я к нему. — Обеты молчания не берут на работе!

— Эх вы, испортили мой обет! Всего один день оставался, пять дней молчал… — похвалился он.

— А как же сотрудники?

— Да никак! Сначала удивлялись, потом привыкли!

С самыми близкими из наших друзей мы совершали далекие походы с молитвами на привалах и ночевках, штурмуя высокие горные перевалы, которые мне довелось узнать еще во время работы на Пештове. Но самые заповедные места в горах мы исследовали вместе с верным Виктором. Нас все больше стали интересовать уединенные районы без дорог и кишлаков, чтобы там, в горах, устроить постоянную молитвенную базу. Мы пользовались в походах географическими советскими картами, но заметив, что они не совпадают с местностью и точность их весьма относительна, вскоре выбросили их и передвигались в горах полагаясь больше на чутье и горный навык.

В одно лето нас собралось в поход около десяти человек и по общей просьбе я повел всех в лесной заповедник. Нас порадовало уединенное ущелье, бывшее моим приютом несколько лет; мы ночевали в саду у старика Джамшеда, который снова освоил свой старый заброшенный участок у реки, доставшийся ему от деда. Затем мы по притокам реки ушли на хребет Хазрати-Шох и вышли к поселку Тавиль-Дора. Когда наш отряд ехал в Больджуан на попутных машинах, он растянулся по трассе на десяток километров.

Конечно, в большой компании всегда присутствовало больше веселья и шуток, чем молитв. Тем не менее, у всех на сердце было мирно и молитвенно в течение всего похода. Тишина и безмолвие гор незримо оказывали свое воздействие на наши души. Мы незаметно становились сосредоточеннее, глаза и ум отдыхали: глаза — от городской суеты, ум — от внутреннего кружения помыслов. Особенно хорошо мы почувствовали себя в черешневых садах Пештовы, где прошли многие мои годы в счастливом уединении и неустанной молитве. Невыразимое счастье, переполнив душу, словно безконечная река, изливалось на весь окружающий мир. Невидимое утешение благодати повеяло в наших сердцах. Среди нас словно пребывал Христос, пока еще не в полной мере постигнутый каждым из нас, но уже безусловно и безраздельно ставший нашим единственным Спасителем и Помощником. Виктор даже воскликнул:

— Как хорошо здесь, просто удивительно! Даже не хочется уходить…

— А чего удивляться? Места-то какие, Господи, — одна благодать! — присоединился к нему Максим. — Такое я ощущал только на Соловках…

Это было последнее свидание с Пештовой и в то же время прощание с беззаботной молодостью, простым юношеским счастьем и жизнью в благодати и красоте Божия мира. Надвигался новый период, период скорбей и очищения от пагубных страстей юности — тщеславия, и наиболее изощренной страсти — гордыни.

Последним светлым лучиком юности остались в душе поездки на Черное море, в Абхазию. Неприметным образом воспоминания о Новом Афоне снова направили мои поиски духовного пути в сторону Кавказа. На Черноморское побережье мы с Виктором приезжали с палаткой, находили уединенное место в окрестностях Нового Афона и молились в сосновом лесу. Но, в отличие от Таджикистана, дожди серьезно мешали нашей ночной молитве. Мы молились на морском обрыве, сидя раздельно под неумолчно шумящими соснами, а лунная дорожка покачивалась на волнах. Когда начинался ливень, приходилось уходить в палатку, где в тесноте мне уже не удавалось поддерживать сосредоточенную молитву. Я пытался молиться под сосной несмотря на дождь, укрываясь пленкой, но вода находила неведомые пути, начинала течь за шиворот или по спине. В палатке было тесно, приходилось ожидать, когда мой друг закончит свое правило, а потом самому подниматься на молитву.

Больше всего нам полюбилась пещера апостола Симона Кананита. Когда в ней не было туристов, мы кадили ладаном и укрывались в темном уголке, где молились, стоя под навесом скалы. Церковная свеча озаряла скальные своды трепетным огоньком, придавая пещере вид маленького храма. Интересно было наблюдать реакцию на аромат ладана людей, заходивших в пещеру. В одной из групп туристов недовольный мужской голос озлобленно произнес: «Фу, уже и здесь надымили своим ладаном!» В другой группе какая-то женщина с добрым сердцем воскликнула: «Боже мой, как необыкновенно пахнет! Как здесь хорошо!»

Еще я любил молиться на Иверской горе, в часовне Матери Божией, где находились остатки древнего храма. Там особо ощущалось Ее благодатное присутствие. Верующие говорили нам, что на этой горе произошло явление Пресвятой Богородицы в XIX веке. Постепенно Новый Афон стал для нас любимым местом паломничества и духовно родным домом. С верующими в Абхазии Бог привел познакомиться и подружиться немного позже. Еще оставались для нас неведомы Команы, где находилось место захоронения святителя Иоанна Златоуста и пребывали мощи мученика Василиска, а также чудесный источник, забивший на месте его мучений.

После одной из поездок ко мне пришел Геннадий, устроившийся на работу в мастерскую по обслуживанию компьютерной техники.

— Нужно поговорить по секрету, — отозвал он меня в сторону. — Ко мне уже несколько раз приходили на квартиру сотрудники КГБ, один старый, другой молодой, очень вежливые, из какого-то шестого отдела по борьбе с религией. Спрашивали о вас.

— Ну и что? Мы же ничего опасного не делаем! — удивился я.

— А они считают иначе. Интересовались, кто к вам приезжает, куда вы ходите в горах. Молодой подошел к полке с книгами: «О, вы любите астрономию? Я тоже люблю!» Пожилой заметил у меня радиоаппаратуру, говорит: «Вы увлекаетесь радио? Я тоже увлекаюсь. У нас, оказывается, есть общие интересы…» А потом перешли к «делу», - усмехнулся инженер.

- «Скажите, вы советский человек?» — говорю: — «Советский…» Не станешь же отрицать!..

— А раз советский, — это все мне пожилой втолковывал, — то вы должны помогать советской власти! — я молчу. — Мы просим вас сообщать нам о деятельности ваших знакомых!

Он назвал ваши фамилии.

— И что ты им ответил?

— Ответил, что, как православный, информатором у них не буду! Так молодой даже подпрыгивать начал на стуле от злости. Они говорят: «Мы рассчитывали на вас, а вы нас так подвели…» Вот такие дела!

— Спасибо, Гена, что предостерег нас, будем иметь это в виду. Но ты сам знаешь, мы с Советской властью не боремся!

— Знать-то знаю, но будьте поосторожней!

Я с признательностью пожал другу руку:

— А к нам не хочешь присоединиться?

— Нет, уж я как-нибудь сам по себе. Заходи ко мне, когда время есть. Если будут новости от КГБ — сообщу…

Мы расстались, продолжая видеться время от времени.

В Душанбе зимние затяжные дожди иногда навевали уныние и мы большим удовольствием уезжали на крайний юг Таджикистана, в небольшой городок Куляб, на границе с Афганистаном. Приграничный климат зимой представлял собой сухие субтропики и чем-то напоминали Афганистан, какой-то отчужденностью и заброшенностью. Но тепло южного солнца, обилие фруктов и местных сладких фиников давали нам чувство отдыха и поддерживали молитвенное настроение.

В тот период нашей жизни мы сделали для себя важное открытие, которое сильно повлияло на нашу совместную жизнь. Мы узнали, что существуют чудотворные старинные иконы и что Бог очень помогает тем, кто молится перед ними. Первое такое открытие произошло в Третьяковской галерее, где мы испытали совершенное потрясение перед иконами Рублева «Троица», «Спас» и «Апостол Павел». Помимо необыкновенного иконописного мастерства, неодолимое благодатное притяжение этих икон вызывало в душе сильное желание пребывать в чистосердечной молитве. Наше долгое стояние перед музейными иконами очень не нравилось дежурным, которые то и дело подходили к нам: «Здесь вам не церковь! Хватит молиться, проходите!»

В Андрониковом монастыре в то время находилось собрание древних икон XII–XIV веков. В этот «музей», как тогда именовался монастырь, мы заходили постоянно, когда бывали в Москве. Там были выставлены древние и с такой благодатной силой написанные старыми иконописцами изображения, что для сердца они казались не иконами, а сияющими окнами в Небесный мир. Невозможно было сердцу не начать молиться перед ними и не углубляться в благоговейную молитву, которую не хотелось прерывать. Если бы не назойливое одергивание со стороны дежурных, то, наверное, мы не смогли бы уйти оттуда добровольно.

Родители мои старели и слабели. Больше и чаще прибаливал отец. Моя мама, а также мама Виктора, единодушно считали, что Федор Алексеевич долго не протянет. Однако Бог рассудил иначе: они гораздо раньше оставили эту землю. Пока же мы заканчивали наши странствия в миру.

Мама Виктора долго терпела, что ее сын ушел из дома и что все мы, вместе с Антоном, дружно живем в моем доме. Когда мы с Виктором навестили ее, она тихонько шепнула мне: «Увел моего сына…» Но Бог Своими неисповедимыми путями привел эту добрую женщину не только в Лавру, вслед за ее сыном, но и к Самому Себе. Через несколько лет она стала Христовой избранницей в монашеском чине в Троице-Сергиевой Лавре и с миром отошла ко Господу.

Теперь мы вдвоем посещали Никольский храм в Душанбе и очень подружились с двумя батюшками. Виктор — с бывшим сотрудником группы захвата из уголовного розыска, открытым и смелым служителем церкви. Он для поддержания своей семьи работал еще кочегаром в котельной, чему очень поражалась моя мама: «У этого священника руки рабочего! Так странно…» А я полюбил своего батюшку, отца Стефана, тихого и скромного священника, любившего совершать требы по домам и часто делавшего это совершенно безкорыстно. Не особенно сошлись мы лишь с настоятелем, строгим и властным человеком. Наше воцерковление не было быстрым. Нас по-прежнему увлекали горы, а содержания церковных служб мы пока еще не понимали, хотя всегда молились на них с благоговением.

Раз в год нам с Виктором нравилось уезжать в Россию — посещать старинные храмы и церкви, где мы находили покой и отдых душе в утомительных странствиях с их вечной проблемой — «где ночевать?», так как свободных мест в гостиницах почти никогда не было. Если храмы оказывались закрытыми, мы садились на скамью в церковном дворике и наслаждались тишиной и покоем церковного двора и такой же тишиной и покоем в наших сердцах. На ночь мы уезжали поездом в другой город, и тогда вагонное купе становилось нашим пристанищем. Так мы попали в Пюхтицкий женский монастырь, где смиренные добрые сестры устроили нас в монастырской гостинице. В благодарность мы кололи дрова, переносили уголь и выполняли различные работы.

Помню, стояла сырая осень и я простудился, у меня поднялась температура, страшно болела голова и чувствовалась сильная слабость. Тогда монахини посоветовали мне окунуться в источнике Матери Божией. Когда я взглянул внутрь выстроенного над источником деревянного помещения для купания, у меня мороз пошел по коже — было очень холодно, а темная вода казалась еще более холодной, чем холодный и сырой воздух. Собрав всю свою решимость, я окунулся несколько раз. Вспоминаю чувство удивления, которое не покидало меня весь тот день. Я стал здоров и исцелился так быстро, что даже не заметил, как это произошло. Этот женский монастырь мы посещали еще несколько раз и всякий раз он исцелял душу своим таинственным благодатным воздействием. Еще удалось съездить в знаменитый Почаев, где милиция свирепствовала, проверяя документы у паломников и устраивая им унизительные допросы. Запомнились лица сумасшедших, выглядывавших из окон бывшего монашеского корпуса, — местные власти не придумали ничего лучше, как устроить на территории монастыря лечебницу для душевнобольных. Во всех этих поездках по святым местам сильно досаждала милиция, ограничивавшая паломничество верующих людей. Но подобные тяготы не шли ни в какое сравнение с теми духовными бранями, которые не заставили себя ждать.

Пока наш домашний «монастырь» проходил стадию энтузиазма, жизнь протекала относительно спокойно и недоразумения разрешались нами легко. Но от молитвы к молитве в нас росла ревность все более углубляться в неведомую нам, но интересную и увлекательную, как мы полагали, «монашескую» жизнь, не ведая, насколько она изобиловала суровыми и подчас жестокими испытаниями со стороны зла. Оно лишь выжидало момента сокрушить нас, подобно тому, как буря сокрушает гнездо неоперившихся птенцов.

Во всем случившемся мне некого винить, кроме самого себя, так как именно мое поведение послужило причиной полного краха нашего «монастыря». Моя ошибка состояла в том, что я самонадеянно начал считать свои молитвенные состояния как нечто заслуженное и приобретенное своими усилиями. По неразумию я тщеславно полагал, что достоин их, и они даны мне Богом на вечное наслаждение ими. К тому же страстное и сильное увлечение «Откровенными рассказами странника» не позволило увидеть, что в этом увлекательном повествовании нет описания духовных браней. Когда начались серьезные искушения со стороны зла гордостью и тщеславием, которые мгновенно переходили в похоть и гнев, я впал в полную растерянность и отчаяние.

Ты — истинный Бог и Господь мой, увидел во мне, в самых сокровенных тайниках моего сердца, гнездящееся там зло — жестокую безжалостную гордыню, внешне проявляющуюся как тщеславие и деспотизм самоуверенности, а внутренне — как скрытое самолюбование и чувство превосходства над ближними. Постепенность саморазрушения души, не замечающей своего скольжения в пропасть зла, начала проявляться в непримиримости к немощам близких (прости меня, мой верный Петр!), деспотизмом и иронией над слабостями друзей (прости меня, мой добрый и скромный Виктор!) и нежеланием спокойно переносить малейшие различия в понимании молитвенной жизни (прости меня, смиренный и послушный Антон!), в гордом желании взять все в свои руки, чтобы направлять близких к непонятным для них и для меня духовным целям (простите меня, мои дорогие друзья!). Все это Ты соединил, Господи, и положил на чашу Своих тончайших весов — и зло мое перевесило. Прости меня, Боже, милосердный и человеколюбивый! Как ни старался я найти прежний молитвенный настрой и чувство постоянного Божественного присутствия, между душой и Богом словно возникла глухая непроходимая стена, в которую я пытался стучать своими молитвами, но не было слышно даже стука, словно я стучал в пустоту.

Это состояние полной Богооставленности начало переходить в сильнейшее уныние, затем в отчаяние. От отчаяния оно постепенно перешло в ропот, вначале на свою жизнь, затем на ближних и, в конце концов, вылилось в восстание на Тебя, Господи Человеколюбие! Ты перенес мое «восстание» как всегда — кротко и смиренно, но стену отчуждения от меня, озлобленного и ропотного, сделал еще выше. Когда отчаяние от потери Бога и молитвы усиливалось, оно резко переходило в приступы похоти, которые были невыносимы и, казалось, никогда не закончатся. Мне стало стыдно смотреть в лица друзей и родителей. Еще более стыдно было все это исповедовать моему батюшке, которого я продолжал любить как светлую надежду в темной ночи моей жизни. Образы, разжигающие мое сердце, обуревали днем и ночью мой ослабевший ум, и какие ни прилагал я усилия, похоть не ослабевала.

В полнейшем отчаянии я начал прибегать к самоистязанию — голодал так, что не был в состоянии говорить, не пил даже воды, но темная ночь ужаса уже поселилась в сердце и рассвета не было видно. Я пробовал стоять с воздетыми руками, пока они не затекали, и даже на одной ноге, чтобы уменьшить накал похотного разжжения, но Бог был словно неумолим. В один из дней на меня как будто опустилось темное облако, невидимое никому, но ясно ощущаемое мною: облако страшной безысходности и оставленности, и мне стало понятно, что от людей я не смогу получить никакой помощи. Наоборот, мне казалось, что именно люди увеличивают тяжесть этого невыносимо мучительного облака, облака моего наказания. Поэтому я начал убегать от ближних, желая остаться один, редко посещал наш «монастырь» и уходил в долгие прогулки за город по полям хлопчатника, гонимый мучительной тоской и сжигаемый страшной похотью. Поездки в горы не улучшали моего самочувствия — молитвы не было, солнце казалось темным, а птицы вместо звонких трелей словно тянули унылую похоронную песнь. Мгновения мучительного одиночества сливались с последующими неделями тоскливого бездействия. Поистине, нет места на земле оставленному Богом!

Ко мне начали приходить мысли о безсмысленности всякого сопротивления этому облаку тоски и смерти. Уныние сушило душу и давило ее. Жизнь представлялась лишенной всякого смысла. Во время одной поездки на горное озеро с Виктором, пытаясь спастись от удушающей душу тьмы, я стал поговаривать о насильственном прекращении своей жизни, как самом логическом и естественном варианте выхода из этого невыносимого положения, но я так напугал своего товарища, что он быстро свернул наш горный поход и мы вернулись в Душанбе. Так как сил терпеть самого себя уже не осталось, любое недоразумение приводило к вспышкам нетерпимости. Я стал жестоким и грубо выговаривал своим друзьям за малейшие оплошности. Помню как Виктор, измученный моей безпрестанной грубостью, заплакал:

— Какой же ты стал грубый! — проговорил он сквозь рыдания.

Но мое сердце оставалось холодным, холоднее льда, потому что жизнь ушла из него, та жизнь, которой ведает один Бог. Именно Бог не хотел возвращать ее мне, потому что я еще не пришел к единственно верному решению, чтобы выйти из этого состояния, — покаянию и смирению. Даже отец, всегда молчаливо наблюдавший за мной, заметил:

— Сын, то, что вы создали домашний монастырь — хорошо, а то, что ты делаешь — нехорошо!

— А в чем дело, папа? — не желая продолжать тягостный разговор, пытался отделаться я вопросом.

Но ответ его оказался краток:

— Нельзя душить всех, чтобы дышал кто-то один. Нужно дать дышать каждому! Имей это в виду…

Пока же оставалось одно — терпеть это невыносимо тяжелое мучительное облако, в котором не было жизни, а лишь веяло жутким дыханием смерти. Понятно, что наша совместная жизнь в таких условиях стала невозможной. Первым уехал Антон. Я попрощался с ним с сожалением, понимая умом, что уезжает отличный товарищ и верный помощник в жизни, но сердце оставалось мертвым и равнодушным. Наш удивительный литовец всегда поражал нас. Он причащался два раза в год — на Рождество и на Пасху, исходя из своего крайнего благоговения. Мы с Виктором всегда ставили в пример друг другу Антона, искренно почитая его смиренный и покладистый характер. Помню, как он удивил нас своим последним высказыванием. Как-то вечером Антон долго сидел, задумавшись, затем произнес:

— Знаете, смотрю я на себя и удивляюсь!

— А что такое? — спросил Виктор.

— Да вот, сколько смотрю на себя, и все удивляюсь: ну почему я такой смиренный?

Мы переглянулись: это уже было не смешно. Изменения коснулись и наших отношений с архитектором: он взял заказ от нашей душанбинской церкви написать большую икону трех святителей и усердно трудился над ней. Работа его удалась и прибавила уверенности в том, что Церковь для него и для меня, в нашем тяжелом искушении, единственное прибежище, что и пытался он мне доказать. Добрый мой товарищ начал уговаривать меня вместе с ним стать постоянным прихожанином Никольского храма, но мое уязвленное самолюбие отчаянно сопротивлялось совету Виктора: как он мог уйти от меня в церковь, что он может там найти, и с кем он будет там общаться? Но Бог вскоре открыл вначале ему, как более смиренному, а потом уже, через несколько лет, и мне, как более гордому, что только в Церкви и через Церковь можно найти истинного Спасителя и Помощника — Христа, возлюбившего нас и пролившего кровь за наши грехи. И в этом Виктор помог мне как никто другой, за что я ему пожизненно благодарен.

Он уже определенно нашел себя в церковной жизни. Для работы над иконами Виктор перешел жить в предоставленную ему комнату в домике при душанбинском храме. Мучимый гордыней, я не хотел ходить в ту церковь, где молился бывший друг, так безжалостно предавший меня, как мне казалось в моем заблуждении. Так, без покаяния, без исповеди (о Причащении я уже и не думал, потому что в своем состоянии безнадежности, уныния и отчаяния говорил себе, что помочь мне уже ничто не может), я уехал в пустыню Кызыл-Кум, «желтые пески». Еще год назад, проезжая в поезде эти пустынные места, я в шутку сказал товарищу, указывая на без-конечно одинокий и монотонный пейзаж:

— Знаешь, Виктор, а было бы здорово взять и уйти в эти пески, где ничего нет — ни скорбей, ни тревог!

— Ну, ты выдумаешь! — ответил он, нахмурившись. — Я туда ни за что не пойду!

Но, как показала жизнь, у Бога шуток не бывает. У Него все серьезно. Меня из жалости снова взяли в Институт сейсмологии и отправили в пустыню возле Термеза, рядом с Афганистаном. И что удивительно — только там я постепенно начал приходить в себя, обдумав прошедшую жизнь и успокоившись от мечтаний и метаний по земным просторам.

Я поселился в брошенном людьми маленьком оазисе, оставленном ими из-за сильного проседания почвы. В этом районе велась интенсивная добыча нефти и газа, всюду стояли буровые вышки. В мою комнату буровики подвели газовую трубку и вставили в дымоход, как горелку. Это было мое отопление. Вода в дом поступала из пробуренной в оазисе скважины. Одним из моих небольших утешений являлось то, что по коридору, окна которого всегда стояли открытыми, летало множество ласточек, которые устроили на потолке гнезда. Когда мне приходилось идти по этому коридору, они кружили вокруг головы, отчаянно пища, а из гнезд высовывали милые головки забавные птенцы. Но потом птицы привыкли ко мне и пролетали рядом с лицом, не пугаясь меня. Тогда, глядя на них, я впервые начал улыбаться.

Геннадий, работавший в Душанбе инженером по электронике, подарил мне спортивный велосипед, стоявший у него без дела. Этот велосипед стал вторым моим утешением в пустыне. Вокруг простирались барханы, на которых иногда можно было встретить пробегающего варана — огромную ящерицу до метра длиной. На своем велосипеде я уезжал так далеко, насколько позволял световой день. Холмы имели плоскую поверхность, похожую на асфальт, без единой травинки — солнце начисто выжигало безводную пустынную равнину. Горестные думы лезли в голову: «Широка пустыня, а все как на ладони — не скрыться в ней душе человеческой!»

Из окна моей комнаты виднелся бедный узбекский двор, а над ним, на желтом холме, одинокая ива, с качающейся под ветром зеленой вершиной. Вот и весь мой горизонт, который сузился до одного только дерева, на которое я подолгу глядел из окна, — как оно вздрагивает и трепещет ветвями, словно разделяя со мной состояние одиночества. Дни моей жизни как будто слились в один без-конечный пустынный день. Окно потихоньку розовеет, наступает утро. Тишина — до звона в ушах. Я молюсь или, вернее, пытаюсь молиться, пока не наступает жара. Смутные неуловимые мысли уединения постоянно отвлекают от молитвы. Огромный диск солнца медленно поднимается над дрожащим горизонтом, заливая пустыню призрачным нереально ярким светом, под которым поверхность ее начинает дрожать, принимая причудливые очертания. Летняя знойная истома лежит на этом скудном пустынном ландшафте. Все уходит в знойное марево, словно в пустоту небытия. В той же неподвижной тишине солнечный диск, багровея, опускается за горизонт, где угадываются зубцы далекого безводного хребта. Я беру четки и снова пытаюсь взывать к Богу, под молчащими созвездиями, которые раньше приветливо улыбались мне из сверкающих небес.

Как ни прилагал я усилия и как ни старался войти в полноту духовной жизни, не выдуманной мной самим, а следующей по стопам святых отцов, однако все более убеждался в том, что в ней недостает чего-то самого главного, без чего все мои попытки удерживать в душе присутствие Бога превращались в безполезную погоню за несбыточной мечтой. Я всем сердцем ощущал, что не имею соприкосновения с традицией православной аскетики и больше доверяю своим выводам и суждениям, не подкрепленным вескими рассуждениями опытного святого человека, духовного отца и старца. Это горькое осознание ошибочности моих самостоятельных путей острой занозой сидело внутри меня, сводя на нет все мои усилия и странствования в поисках спасения.

Я начал молиться Богу о встрече с настоящим наставником и учителем святости, которого я полюбил бы, как родного отца и мать. Иногда в отчаянии я выходил на порог в темные и бурные осенние ночи и, стоя лицом к ветру, взывал в непроглядное волнующееся пространство: «Господи, приведи меня, недостойного, к духовному отцу, ибо без него я блуждаю в потемках, как эта тьма пустыни, носимая пыльным ветром!» Я верил, что отчаянный голос мой будет непременно услышан, и потому настроился терпеливо ожидать встречи с самым необходимым человеком на свете — своим старцем. Я уже не придумывал себе его образ и не доверялся снам, лживо толкующим мои ожидания, но неуклонно стремился довериться во всем Богу, веря, что Он лучше меня знает, каким должен быть мой духовный отец.

За продуктами приходилось ездить в долину по разбитой асфальтовой дороге. Вначале нужно было взбираться вверх на небольшой перевал, затем двадцать километров вниз, с пустынного жаркого плато в зеленую пойму мелкой реки, текущей из далеких ущелий Гиссарского хребта. В лицо на въезде в долину ударял влажный воздух. Мириады мошек, тысячи бабочек носились над полями. В лицо веяло свежестью и запахом поливных плантаций герани. В поселке был шумный, пропахший дымом шашлыков базарчик, где можно было купить арбуз величиной с колесо арбы и дыню длиной с мой велосипед. Шум и толчея восточного базара, смешанные с дымом жарящегося мяса, запахом плова и постоянно орущей узбекской музыкой, буквально оглушали после пустынного безмолвия.

Но в этой приречной долине находилось мое третье утешение. Там протекал большой Кызылкумский канал, шириной метров двадцать и очень глубокий, возможно, глубиной метров пять-шесть. Вода текла по всей долине из длинного водохранилища, питая хлопковые поля и безчисленные сады. Примчавшись из пустыни, прокаленной солнцем, к быстро текущей, манящей своей прохладой влаге канала, я бросал велосипед и, раздеваясь на ходу, прыгал в голубую чистейшую воду с берегового постамента. Тот, кто жил в пустыне, знает невыразимое ощущение подобного счастья, когда тело со всех сторон окружает вода, прохладная, голубая, чистая и сладкая, перемешанная с пузырьками воздуха, вызванными прыжком с берега. Вдоволь наплававшись, я заезжал на базар, чтобы запастись там лепешками и овощами. Уложив их в рюкзак за спиной и приторочив к раме велосипеда среднего размера арбуз и такую же дыню, я медленно ехал под палящим солнцем по дороге. Здесь у меня в запасе имелась одна маленькая хитрость. Я дожидался кишлачного трактора и хватался рукой за борт прицепа. Этот трактор тащил меня вверх со всем грузом, до самого перевала. Никогда не было случая, чтобы тракторист не оказал мне помощи. В зеркальце рядом с кабиной я всегда видел улыбающееся лицо водителя. Наверху, помахав на прощанье рукой моему помощнику, я спускался вниз, в мой прокаленный солнцем маленький оазис.

В трех километрах от центра оазиса, примыкая к пескам, где росла только пустынная колючка, стоял наш железный вагончик с приборами, в который летом можно было войти, лишь набрав в легкие побольше воздуха. Недалеко от вагончика жил старик сторож, «бобо» по-узбекски, с непременной длинной бородой и смеющимися прищуренными глазами. Большую часть дня он лежал на кошме под единственным абрикосовым деревом в своем крохотном саду, или спал прямо под жарким в упор бьющим азиатским солнцем. Рядом журчал маленький родничок. Он часто приглашал меня на чай, а я привозил ему небольшие угощения из города. В самую страшную жару старик всегда был одет во множество халатов, пил горячий чай и нисколько не потел.

— Бобо, — говорил я ему, — не жарко?

— Жарко нет! — добродушно посмеиваясь, отвечал он. — Хороший!

Если летом пустыня — это безжизненный лик смерти, то зимой и весной — это безконечный разноцветный живой простор ярко-зеленой травы и множества цветов, особенно — качающихся под ветром красных маков. По зеленеющим холмам блеют отары, слышны крики пастухов и во всей панораме чувствуется что-то библейское. Взобравшись на холм, стараясь не наступать на цветущие пламенеющие маки, я открывал Псалтирь и с огромным наслаждением читал вслух псалмы. Так началось пробуждение моей души под первым веянием милости Божией.

Живительные строки псалмов словно возродили онемевшую и оцепеневшую от страданий душу и показали полную несопоставимость благодатной помощи Священного Писания и тщетности какой бы то ни было опоры на мирскую литературу и музыку, которые хотя и помогли пройти без большого вреда опасные стремнины юности, но не смогли дать никакой поддержки в суровых жизненных испытаниях. Перерасти эти ложные надежды помогли лишь духовные постижения, рожденные Евангелием и словами святых, познавших Христа.

Только теперь, когда можно оглянуться назад, мне стало понятно, что мирские знания не уничтожают заблуждений, а лишь увеличивают их. Ясность и разумение приходят только в благодатном постижении Бога. Воображение — это дурная привычка ума рыться на свалке помышлений. Ум, оскверненный воображением, подобен пучине, заглатывающей жизнь человека. Всякое мирское творчество — это попытка познать мир и человека нечистым воображением греховного ума, заводящего душу в тупики отчаяния.

Несомненно, увлечением художественной литературой и классической музыкой приходится переболеть нравственно. Это направление человеческой деятельности развивает подростковый ум, но, развив, начинает его убивать, замыкая все его устремления на слепом лжеверии в абсолютную ценность провозглашенных ею идей. С другой стороны, не прикоснувшись хотя бы слегка к лучшим человеческим достижениям в литературе и музыке, человек не обязательно останется простецом, храня уникальное состояние простого детского разума. Редки такие простецы, особенно во времена всеобщего бездуховного образования. Большей частью неразвитый ум заменяет свою неразвитость хитростью и изворотливостью.

Всякая испорченная псевдознанием душа, поставившая эталоном собственные литературные или музыкальные критерии, становится нетерпимой к тем, кто имеет иное представление об этих предметах. Ограждение помогает вырасти молодому деревцу, но убивает взрослое дерево, впиваясь в его тело своими железными объятиями. Раздумья, рожденные вымыслами, не имеют конца. Желания, спровоцированные художественным творчеством, не имеют предела. Все они укрепляют эгоизм, пожирающий человеческое существо, не замечающее спасительной простоты истины — Христа. Такая эгоистическая цивилизация без Христа становится цивилизацией негодяев, так как эгоистическое существование целиком замешано на гордости.

У человеческого духа нет границ, поэтому его не заполнить ни книгами, ни музыкой, как бы гениальны они не были. Это пространство безгранично и жаждет одного — полного преображения Божественной благодати через Христовы заповеди. Как бы ни был талантлив человек, но без Христа он останется тем животным, который только роется в грязи, не имея никакой возможности взглянуть на звезды. Оставить этот псевдомир литературных и музыкальных грез и услаждений можно лишь постигнув нечто, несравненно превышающее узкий мирок эстетических и интеллектуальных наслаждений, испытав к нему полное отвращение, как к коварной ловушке и преграде для духовного роста.

Всякая попытка научного ли, художественного или эстетического познания убивает в человеке самую способность духовного восприятия. Стремление к спасению — единственный источник всех добрых дел и поступков. Если этого стремления нет, то тщеславие начитанностью и культурный снобизм или гордыня уничтожают все плоды наших действий, как ржавчина железо. Душа достигает меры возмужалости лишь в полноте Христа, в полноте Его благодати.

Мне вновь сильно захотелось исповедоваться, каяться и причащаться в церкви, повторяя снова и снова чудесные стихи: «Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое. Наипаче омый мя от беззакония моего и от греха моего очисти мя; яко беззаконие мое аз знаю, и грех мой предо мною есть выну. Тебе единому согреших и лукавое пред Тобою сотворих; яко да оправдишися во словесех Твоих, и победиши, внегда судити Ти. Се бо в беззакониих зачат есмь, и во гресех роди мя мати моя. Се бо истину возлюбил еси; безвестная и тайная премудрости Твоея явил ми еси. Окропиши мя иссопом, и очищуся; омыеши мя, и паче снега убелюся. Слуху моему даси радость и веселие; возрадуются кости смиренныя. Отврати лице Твое от грех моих и вся беззакония моя очисти. Сердце чисто созижди во мне, Боже, и дух прав обнови во утробе моей. Не отвержи мене от лица Твоего и Духа Твоего Святаго не отыми от мене. Воздаждь ми радость спасения Твоего и Духом владычним утверди мя…»

ВОЗВРАЩЕНИЕ К ЦЕРКВИ

Сколько бы мы ни представляли Бога, все такие представления остаются в области ложных домыслов. Истина состоит в том, что Бог Сам желает открыть Себя нашему сердцу, но терпеливо ожидает нашего отказа от ложных представлений о Нем. Каждое греховное действие, совершенное нами, вольно или невольно, уже есть наказание наше за отпадение от благодати и Промысла Божия. Когда мы по мере своих сил прилепляемся к Богу, тогда все, что происходит с нами, очищает нас от грехов. Но когда мы ропщем, то запутываемся в своих грехах еще больше. В этой непроглядной греховной тьме душу неожиданно настигает немеркнущий свет Церкви, возвращая ее, словно заблудшее дитя, к окончательному воссоединению с ней в духе благодати и истины.

Архитектор старательно трудился над иконой в Никольском храме, а я одиноко жил в пустыне. Осенью в Душанбе приехал настоящий схимник с Кавказа, бывший московский режиссер. Схимник приехал с послушником и пожилым фронтовиком, их сопровождал иеромонах из Троице-Сергиевой Лавры. Все они познакомились с моим другом в Душанбинской церкви. Монах покинул Кавказ из-за милиции, не дававшей ему покоя, и теперь искал уединения в горах Таджикистана. Вся группа просила Виктора показать им сокровенные места в безлюдных горах. Он повел их на хребет Хазрати-Шох, изобиловавший пещерами и брошенными садами. После недолгих поисков схимник нашел подходящий грот, хотя архитектор предупредил его об опасной близости кишлака. Но отшельник утверждал, что недоступность грота — лучшая безопасность от любых охотников и убедил всех соорудить ему в этом гроте келью. С трудом вскарабкавшись туда, помощники соорудили из камней стенки, а крышу сделали из фольги, уложенной на толстые ветки и придавленной камнями.

Во время постройки кельи схимник демонстрировал полное послушание иеромонаху и говорил каждый раз, указывая рукой на камень:

— Благословите взять этот камень! Благословите взять тот камень!

Это повторялось до тех пор, пока иеромонах не выдержал:

— Слушай, я тебе благословляю брать все камни в этих горах! Можешь теперь работать спокойно!

Бывший фронтовик-разведчик, вызвавшийся помогать схимнику, отважный и смелый человек, тоже трудился наравне со всеми.

Но когда он услышал, при входе в ущелье, строгий приказ схимника: «В этом месте мы должны оставить наши советские паспорта, потому что они — зло! Дальше пойдем без паспортов!», то оробел и заявил:

— Знаете, я много чего повидал, но такой приказ я слышу впервые! Мы что, обратно не вернемся?

Закончив постройку кельи, все помощники ушли, оставив отшельнику продукты на зиму. Через приезжего иеромонаха Виктор узнал о семинарии в Троице-Сергиевой Лавре и о старцах этого монастыря. Проводив новых знакомых, он остался трудиться в храме, готовясь к поступлению в семинарию. Его сердце устремилось к Лавре и к учебе в этом средоточии духовной жизни в России. Глубокой осенью в их квартире появился изможденный и страшно усталый схимник с двумя бутылками шампанского в рюкзаке. Залпом выпив одну бутылку, он заснул мертвым сном. А когда проснулся, то рассказал архитектору свою историю, не спеша попивая вторую бутылку.

В горах начались сильные снегопады, снег валил и валил, пока не засыпал все долины и ущелья. Грот оказался легко доступным для охотников, которые пришли туда на снегоступах, издали заметив сверкающую на солнце фольгу. Опешивший отшельник на вопрос, что он здесь делает, ответил, что он геолог и заблудился в горах. Охотники вызвались проводить его к трассе и монаху ничего не оставалось, как по глубокому снегу выбираться из ущелья, «ловить» попутную машину и добираться в Душанбе. Прожив несколько дней в городе, он стал собираться обратно на Кавказ, приглашая с собой Виктора послушником. Мой друг оказался перед трудным выбором — Кавказ или семинария? После долгих раздумий Виктор выбрал семинарию, и схимник, дождавшись своего послушника, уехал в один, как он сказал, «чудесный уголок», с названием Псху, — удаленное горное селение у подножия Главного Кавказского хребта.

Я продолжал знакомиться с пустыней и ее песчаными шквальными бурями, когда на юге вздымался непроглядный черный вал пыли и песка, поднятого сильным вихрем, в народе именуемым «афганец». Этот вал приближался на огромной скорости и все покрывалось густой и непроницаемой желтой пеленой, которая стояла дня три-четыре, постепенно рассеиваясь. Но все же пострашней песчаных бурь была, конечно, невыносимая жара.

— Хочешь поехать со мной на денек вон к тому хребту? — как-то спросил меня знакомый геолог, указывая на далекий горизонт.

— Хочу, — согласился я. — Но на чем?

— Не переживай, возьму мотоцикл у друга! Тут и ехать всего ничего — километров шестьдесят…

Утром геолог заехал за мной, и мы понеслись по ровной глинистой дороге, уходящей к проступающему сквозь рассветную дымку далекому лиловому кряжу, над которым белели небольшие облака. К полудню мы подъехали к безлесному каменистому хребту. У подножия его среди короткой щетинистой травы, радуя глаз, бил чистый родник. Здесь мой знакомый расстелил платок, достал лепешки, небольшую дыню, и мы, не торопясь, перекусили. Заодно он рассказал пугающую историю о том, как с двумя узбеками охотился здесь на горных козлов; рано утром они поднялись высоко на хребет, в запасе у каждого имелась фляжка с водой. После долгих поисков добычи, когда началось самое пекло, вода у узбеков закончилась, потому что они пили ее неумеренно много. Осталась только фляга с водой у геолога.

Когда всех начала мучить жажда и пришла пора спускаться к роднику, геолог пустил фляжку по кругу. Один из охотников, взяв фляжку, вдруг выронил ее из рук и она, погромыхивая на камнях, улетела куда-то вниз, в пугающую раскаленной мглой бездну. Все трое изумленно посмотрели друг на друга. Идти вниз и искать фляжку никто не хотел, так как сил на жаре почти не осталось. Все они знали, что под палящим солнцем, без воды, не протянуть и часа из-за теплового удара. У узбеков началась паника. Они посовещались между собой и предложили для утоления жажды пить мочу. Наш друг отказался категорически. Охотники решили для сбора мочи воспользоваться своими фляжками, а геолог молча отправился вниз на поиски своей фляги, впрочем, уже без всякой надежды. Спустившись метров на сто, он внезапно заметил в скальной расщелине зеленый чехол своей фляжки. Достав драгоценный сосуд и выпив немного воды, геолог поспешил наверх, к своим спутникам. Те оторопели, увидев, что он поднимается к ним с водой — они уже успели «утолить» жажду.

Наслушавшись геологических баек, я напился как следует воды. Фляжек мы с собой не захватили, ведь нашей целью был этот родник. Мы сели на мотоцикл и помчались домой. Когда мы проехали километров пятнадцать, заднее колесо зашипело и мы остановились.

— Прокол! — мрачно диагностировал мой друг, разглядывая спустившееся колесо.

— Ну ладно, ключи есть, сейчас поменяем заднее колесо на переднее и поедем! — взбодрился он.

Геолог открыл багажник — ключей не было, там лежали только пассатижи. Мой спутник в растерянности смотрел на пустой багажник:

— Как я не проверил чужой мотоцикл — ума не приложу!

Жара стояла просто нестерпимая, начала кружиться голова, металл мотоцикла обжигал руки.

— Так можно и помереть! — бормотал мой спутник, пытаясь открутить заднее колесо. — Нет, ничего не получается, ключ нужен!

Нам стало плохо: бросить мотоцикл и идти пешком? Не дойдем, жара убьет нас. И тут я увидел, как взрослый мужчина плачет, слезы текли по его щекам:

— Неужели конец, Господи? — запаниковал он.

Было видно, что ему очень плохо.

— Ты, Боже, видишь нас, не меня, которого Ты не желаешь слышать, но услышь хотя бы его, у него же семья и дети! — в отчаянии взмолился я, преодолевая головокружение.

Геолога осенило:

— Я еще не смотрел в запасном отделении! Может там ключ есть?

Он нашел потайной кармашек где-то рядом с багажником и вытащил оттуда гаечный ключ.

— Если этот ключ не подойдет, нам точно конец! — сиплым голосом пробормотал мой друг.

Но ключ подошел, и мы, в полусознательном состоянии, поменяли колеса. На накаченном заднем колесе и на спущенном переднем, мы доехали до дома.

В другой раз пустыня и мне показала, как она опасна. Я уже слышал рассказы о том, как находят трупы пастухов, погибших от солнечного удара, но к себе эти рассказы никак не прилагал. В один из невыносимо жарких дней, когда на солнце было градусов шестьдесят, у меня закончились продукты и пришлось ехать в поселок. Еле-еле, с трудом переводя дыхание, я выкатил велосипед на глинистый перевал и там мне стало дурно. Нужно было проехать еще километра два-три по ровному холмистому плато, после чего дорога переходила в пологий длинный спуск.

На этой убийственной жаре мне вдруг стало холодно. Холодный пот потек по лицу, в глазах поплыли зеленые круги. Сознание начало расплываться, сил крутить педали почти не оставалось. Если бы в этот момент мой велосипед сломался, то я ничего не смог бы сделать. Но постепенно он начал разгоняться, попав на уклон. Ветер стал обдувать лицо, и я постепенно пришел в себя.

«Вот, оказывается, как наступает тепловой удар…» — подумал я, когда велосипед набрал скорость и мои легкие отдышались. Но таких происшествий случалось немного, а самое лучшее в пустыне было то, что я ничем не болел, и полностью прошли все простуды.

Осенью я приехал в Душанбе, и родители вручили мне письмо от Виктора. Он поступил в Московскую семинарию Троице-Сергиевой Лавры по рекомендации настоятеля Никольского храма, и советовал мне не оставлять храм и Причащение. Теперь я с ним был полностью согласен, потому что спешил в церковь, как никто другой. Исповедовался я, как всегда, у доброго батюшки Стефана, который приласкал меня и посоветовал во время приездов в Душанбе всегда посещать церковные службы. На сердце немного полегчало, как будто в душу проник живительный свет надежды, придав ей силы.

С отцом Стефаном я поделился радостью:

— Мой друг принят в семинарию и учится на втором курсе!

— Это хорошо, что ты радуешься за него, — озабоченное лицо батюшки посветлело от улыбки. — Великое приобретение для души — уметь радоваться чужому счастью! Никогда не завидуй. Зависть разрушает собственную жизнь до основания. Вообще запомни духовное правило: когда мы не тянемся к добру, тогда зло само притягивается к нам.

— Спасибо, батюшка, постараюсь запомнить…

Многие рассуждения отца Стефана мне очень нравились:

— Частенько мне люди говорят: «Кто теперь живет по Евангелию? Только буквы Евангелия?» Нет, Бог всегда найдет Себе верное сердце! Так и ты будь верен Христу! — растолковывал мне батюшка основы веры.

— Откуда берутся скорби? От желания личного удовольствия. А откуда берется счастье? Всякое счастье приходит от желания счастья другому. Понял? Все зависит от того, какое мы имеем намерение. Если хочешь стать добрым, будь им!

Выслушав на исповеди мои мечтательные планы о будущей жизни, отец Стефан строго заметил мне:

— Надежда на то, что счастье существует где-то вне нас — это демон. А надежда на то, что Царство Божие внутри нас есть — это спасительная надежда! И Церковь ведет нас к этому Царству через Исповедь и Причащение.

В храме я становился в самый дальний угол, стараясь не разглядывать окружающих. Крестясь на каждом прошении ектеньи, я пытался сосредоточиться на словах службы, стараясь в то же время повторять Иисусову молитву. Как ни ухитрялся я укрыться за спинами молящихся, проницательный взгляд священника замечал каждое мое движение.

— А ты хорошо молишься! — однажды заметил он мне. — Пора тебе встать на клирос, чтобы читать кафизмы и шестопсалмие. Зайди ко мне домой, я послушаю как ты читаешь…

Выслушав мое чтение Псалтири, батюшка покачал головой: «Нет, еще рановато. Ты потренируйся пока дома, а для проверки твоего чтения назначаю тебе нашу монахиню». Псалтирь читать я любил, но больше про себя, а вот читать громогласно и не пропускать ударений мне пока было не по плечу. Монахиня, старенькая богобоязненная женщина, принявшая постриг на приходе, взялась меня учить. Мы поехали к ней домой, где она внимательно прислушивалась к моим интонациям, делая необходимые замечания. И это было еще ничего, но к моему совершенному недоумению, она стала брать меня на заупокойные поминовения по домам, куда ее приглашали читать Псалтирь. Я читал Пслатирь, а монахиня занималась свечами, приготовлениями к погребению и собиранием какой-то небольшой мзды за наши молитвы. Так продолжалось почти год, в течение которого я приезжал в Душанбе раза четыре, каждый раз примерно на месяц.

Общение с монахиней дало мне возможность многое понять в церковых службах, особенно, в панихидах. Мне также приходилось много читать, сопровождая служащего священника на погребениях усопших. Монахиня, добрая, но властная женщина, сильно привязалась ко мне и требовала ежедневных встреч и поездок по домам верующих. Это показалось мне тревожным сигналом. Отец Стефан вновь устроил мне экзамен и объявил, что теперь он поставит меня на клирос читать кафизмы и часы. До этой поры даже простая старушка в голубом халате присматривавшая за свечами и убиравшая храм, виделась мне неземным существом. А те, кто пел на клиросе, представлялись мне живыми Ангелами. К тому же, под влиянием советов монахини не поднимать даже глаз на клиросе, я не дерзал разглядывать певчих. Зато певчие, особенно те, которые собирались по большим церковным праздниками на церковных хорах, а среди них были и приглашенные из местного оперного театра, разглядывали сверху верующих не стесняясь.

Попав на клирос, я испытал сильное смущение. Большинство клиросных состояло из студенток музыкального института. Почти все они были с подведенными глазами, посматривали во все стороны, отпускали шуточки и вели себя непринужденно. Среди них только одна девушка приходила ненакрашенной и вела себя очень скромно. Монахиня шепнула мне, что это жена молодого дьякона, переведенного сюда из другого города, и только к ней можно обращаться с вопросами. А вопросов всегда набиралось множество, так как я растерялся от обилия книг и от множества глаз, которые, как мне казалось, сверлили спину.

Наступило время моего первого чтения кафизмы. Буквы расплывались и я почему-то видел их с трудом. Страницы книги слипались и плохо переворачивались. Дыханье перехватывало, и приходилось постоянно проглатывать комок, стоявший в горле… Голос, которым я читал кафизмы, слышался мне чужим и незнакомым, а кафизмы словно не имели конца. Наконец, я закончил свое чтение и отошел в сторону. Никто не обращал внимания на мои переживания. Служба шла своим чередом, все было как обычно. Понемногу волнение стало проходить. Я успокоился и только тогда перевел дыхание: «Ага, вот оно как… — почему-то подумал я. — Это волнение мешает мне читать! Нужно относиться к этому делу поспокойнее…» Но сколько я ни пытался читать Псалтирь спокойно, волнение каждый раз вновь охватывало меня, хотя и не в такой степени, как при первом чтении.

Когда я появился в храме в очередной раз, отец Стефан сказал:

— Теперь пора тебе читать шестопсалмие!

— Простите меня, батюшка, я сильно волнуюсь даже когда читаю Псалтирь. А на шестопсалмие не знаю, как выйду… — смущенно пробормотал я.

— Бог поможет, не безпокойся! — успокоил меня добряк.

Он благословил мне стихарь, в котором я безпрестанно путался и сам себе казался смешным. Наступила минута для чтения шестопсалмия. Я уже оделся, некстати запутавшись во время одевания в длинных рукавах моей новой одежды, и держал в руках красный каноник. Ноги слегка дрожали. Священники в алтаре — служащий и настоятель — улыбались. Меня благословили и я на ватных ногах вышел на середину храма, который в субботу и воскресенье всегда был полон.

Дрожащим от волнения голосом я начал читать текст, то и дело сбиваясь и отыскивая глазами потерянную строчку. Как всегда, не хватало дыхания. Закончил я шестопсалмие еле-еле, таким оно показалось мне длинным. Я сильно устал, к тому же опять мой голос, звучавший в церкви, казался мне глухим и сиплым. Я вошел с книгой в алтарь под благословение, красный от стыда.

— Хорошо, хорошо. Бог благословит! — ободряюще сказал отец Стефан.

С этих пор, более или менее, с чтением было благополучно. Однажды я услышал как пономарь объяснял старушке-свечнице свое понимание того, как нужно читать шестопсалмие:

— Читать шестопсалмие нужно так, как читают дикторы на Московском радио последние известия — четко, ясно, чтобы каждое слово доходило до верующих. — говорил он.

Я задумался: «Конечно мое чтение никуда не годится…» Дома я несколько раз прочитал текст, стараясь походить на дикторов Московского радио. С нетерпением ожидал я своего выхода с шестопсалмием, намереваясь донести со всей силой священные слова до сердец собравшихся верующих. Читал я торжественно, в полной тишине, старательно соблюдая паузы и выделяя все запятые. Закончив чтение, я зашел в алтарь, ожидая похвал, и вдруг услышал от моего любимого батюшки:

— Что это ты вытворяешь? Читал же нормально, а сегодня такую штуку выкинул! Мы еле дождались, когда ты дочитаешь… Так больше не делай!

Пришлось тогда сполна устыдиться за свое самоволие.

После службы, когда я обычно шел к троллейбусной остановке, меня догонял наш прихожанин. По пути мы обычно беседовали. Он вел очень аскетический образ жизни:

— Я питаюсь с базара! — доверительно сообщил мой попутчик.

— Но это же дорого! — возразил я.

— Ничуть, ведь я подбираю то, что выкинули продавцы. Иногда, правда, бывает расстройство желудка, но в этом ничего страшного — все быстро проходит…

Я лишь качал головой, не одобряя такие чудачества. Этот человек был странноват, но его милая улыбка и доброе сердце привлекали к нему людей. Батюшки к нему благоволили, и мы познакомились. Его звали Анатолий. Иногда он приезжал к нам домой, и родители добродушно подшучивали, слушая его рассказы.

— Молитва у меня крепкая! — говорил он. — Когда я работал на Колыме, попал в снежный буран и потерял направление. От холода губы мне уже не повиновались, и я неожиданно взмолился всем сердцем, и в нем стало так горячо, что мне показалось, даже мороз исчез. Вышел я к своему вагончику, а молитва так и гудит внутри! С тех пор всегда ее слышу…

В это время мы снова сблизились с секретарем из Академии наук Таджикистана Сергеем. Его сестра пела на хорах по праздникам вместе с оперными певцами, а он стал часто заходить в храм на службу. Его дружеская поддержка и расположение оказались очень кстати на этом нелегком этапе моей жизни. К сожалению, спустя несколько лет мой новый товарищ погиб на строительстве совхозной фермы от удара током, работая во время «перестройки» плотником, так как кроме светлой головы у него еще были золотые руки. Тепло воспоминаний о наших искренних взаимоотношениях с близкими людьми превосходит скорбь от утраты родного человека, потому что добрая память, конечно же, сильнее печальных воспоминаний.

Когда мне довелось стать насельником Троице-Сергиевой Лавры, Сережа периодически навещал меня, живя в лаврской гостинице и с удовольствием трудясь на послушаниях. Во время последней встречи он почему-то попросил меня:

— Отче, я в духовной жизни, как видишь, не успеваю, и даже торможу… Есть у меня к тебе просьба: если со мной что-нибудь случится, пройди этот духовный путь и за меня также! Если ты это пообещаешь, мне будет легче на душе…

— Хорошо, Сережа, обещаю с Божией помощью это сделать! В каждой четке всегда будет молитва и о тебе. А что с тобой может случиться?

— Не знаю, отче, но мне как-то не по себе…

Мы с грустью попрощались при расставании. Этого милого и доброго человека мне очень не хватало впоследствии, особенно в Абхазии. А пока, в стыде за свои грехи, в покаянии за свои ошибки, в благоговении церковных служб я проходил первые азы смирения и послушания, чтобы приблизиться к будущей встрече со своим старцем.

Если мы начнем искать истоки зла вовне, мы только увеличим это зло. Такие поиски неизбежно приводят к тому, что оно входит в нас и начинает действовать через нас, найдя наш ум, душу и сердце удобными орудиями для совершения греха. Если же мы воздвигнем несокрушимую преграду всем попыткам зла утвердиться в нас, мы обретем ничем не ограниченную свободу в добре, ибо только добро свободно. Нерушимая преграда злу и греху — наше покаяние и решимость впредь не допускать согласия со злом, пребывая свободными от греха. Душа живет верою, и если открыть этой вере все сердце, то вера осветит все его глубины, которые жаждут света, ибо не выносят никакой тьмы.

СТАРЕЦ

Господи Боже мой, в Твой прекрасный мир я вторгался, как невежда, полагая его даже не своей собственностью, которую никогда бы не стал разрушать, а как обязательное приложение к своему существованию. И лишь постигнув, что весь мир в Тебе и из Тебя, Господи, стал бояться по невнимательности своим дыханием уронить даже каплю росы с древесного листа, благоговейно принимая в себя Твою неизъяснимую жизнь, как самый невероятный и непредставимый дар.

Сердце человеческое всегда стремится к покою, в то время как помыслы никогда не заканчиваются и являются прямой противоположностью покоя. Здесь на помощь человеку в борьбе с помыслами может прийти только Церковь с ее благодатными Таинствами и, словно чудотворящий и животворящий дар Небес, словно луч вечной жизни — милость Христова в облике христоподобного духовного отца.

Через полгода меня благословили быть пономарем, оставив за мной чтение кафизм, часов и шестопсалмия. Пономарить мне нравилось. Теперь я уже не стоял с девушками на клиросе, а прислуживал в алтаре, где можно было молиться. Расторопным пономарем, к сожалению, стать мне не удалось. Но я старался выполнять это послушание со всем вниманием и благоговением к престолу Божию, где совершалось Таинство священной литургии. Еще мне нравилось слушать беседы священников, а также рассказы и воспоминания старого пономаря и старушки-свечницы о церковной жизни прихода. Эта старушка полюбилась мне тихостью характера и светлым ясным лицом, на котором всегда светились затаенным теплом добрые глаза. Вскоре нам прислали второго диакона, грузного парня с красивым басом, но у него была какая-то своя жизнь и мы не сошлись.

В отношения между священниками и в церковные дела я старался не входить и не любопытствовать о внутриприходской жизни, что оставило добрую память об этом периоде моего обучения в Никольском храме. А вот с молодым диаконом, отцом Евгением, чуть постарше меня и его женой, я очень сдружился. Лучше и ближе чем они, у меня, среди верующих церковных людей, никого не было. Еще когда я стоял в уголке храма на службах, стараясь быть незаметным, он подходил ко мне с кадилом и добросовестно овевал меня облаками ладана, что приводило меня в смущение. В один из таких дней, в конце службы, он подошел ко мне и сразу спросил:

— Ты какие-нибудь книги православные имеешь?

В те времена, тем более в глухом Таджикистане, православных книг невозможно было отыскать днем с огнем.

— Есть немного, — ответил я. — Евангелие, «Отечник» и «Откровенные рассказы странника». Еще перепечатал сам «Приношение современному монашеству».

Он попросил подождать его после службы, чтобы вместе пойти в их дом, который они с женой купили совсем недавно. Они вдвоем вышли из церкви и мы пошли по улице, разговаривая словно старые знакомые. Домик их был чистый, беленький, весь в цветущей сирени и гортензиях, которые посадила его жена. Они поставили чай, сладости, потом показали мне свою небольшую библиотеку. На полках стояли настоящие книги, а также перепечатанные на машинке. Отец Евгений достал с полки «Лествицу» Иоанна Лествичника и протянул ее мне:

— Читал?

— Нет, даже не слышал о ней.

— Прочитай, потом скажешь свое мнение…

Диакон учился заочно в семинарии в Сергиевом Посаде и у него на полке стояли учебники — машинописные тексты, переплетенные в виде книг. Я заинтересовался:

— А можно еще учебник какой-нибудь почитать?

— Вот, возьми! Будут вопросы — спрашивай!

Это был учебник «История Русской Православной Церкви». При расставании мы поняли, что наши отношения установились надолго.

Все, о чем повествовалось в «Лествице», глубоко вошло в мое сердце. Мудрость суждений и удивительный язык этой книги заставили меня взглянуть на жизнь по-новому, с другой, духовной точки зрения. Вопрос — как жить, чтобы спастись? — отпал сам собой. Книга открыла мне ясные и возвышенные перспективы духовной жизни. Но те критерии, которые она поставила передо мной, смутили меня своей, как мне думалось, недосягаемостью. Об этом я рассказал диакону:

— Ну, ты совсем не так понял суть книги! — взялся растолковывать мне добросердечный друг. — Все то, о чем в ней написано, достижимо и выполнимо! Но для этого нужно как следует потрудиться!

Он оказался прав, и я часто с благодарностью вспоминал его совет и поддержку. А учебник церковной истории я читал с упоением — столько нового мне открылось в истории Русской Церкви. Все учебники диакона по истории Вселенской Церкви стали надолго моим любимым чтением, что мне очень пригодилось в самом недалеком будущем.

Отец Стефан, наблюдая за моим воцерковлением, помог мне наладить личное молитвенное правило, включающее, кроме утренних и вечерних молитв, Каноник и акафисты. Эти акафисты многие годы служили мне большим утешением. Для изучения богослужения он рекомендовал мне добавить в ежедневное правило чтение служб из каноника, исключая те места, которые относятся к обязанностям священника. В течение нескольких лет это правило являлось для меня опорой в жизни, и постепенно душа начала выздоравливать от понесенного наказания за гордыню.

Мне стало понятно: без Исповеди и Причащения невозможно устоять в духовной брани, потому что энергия нападения зла во много раз превышает человеческие силы. Теперь я особенно бережно начал относиться к периоду после Причастия. Старался побыстрее попасть домой и начать молиться, пока тепло благодати пребывало внутри меня. Тоска и уныние незаметно исчезли, перейдя в полную уверенность в истинности церковной жизни. Но неопределенность жизненного пути волновала меня вновь и вновь периодически возникающим недоумением — как жить дальше?

Жажда молитвенной жизни опять неспешно пробуждалась в сердце, и я как мог прилагал все силы, чтобы утвердиться в молитвенном распорядке. Добрый отец Стефан, приглядываясь ко мне, однажды заметил:

— Что-то ты, Федор, много молишься. Ты делай всего понемногу: и в кино сходи, и телевизор посмотри, и молитву не оставляй!..

Такие советы смущали меня и приводили в замешательство.

События шли своим чередом. Время от времени приходили письма от Виктора. Сначала он сообщал, что учится в семинарии, затем, что зачислен послушником в монастырь, наконец, пострижен в монахи и рукоположен в иеродиакона. Он приглашал навестить Лавру, но больше всего обрадовало его предложение представить меня своему духовнику — отцу Кириллу, о котором иеродиакон писал много восторженных строк. Это предложение взволновало мою душу, не забывшую преподобного Сергия, с которым она стала связана неразрывными узами. И сама Лавра с ее старинными зданиями, крепостными стенами и площадями в цветах казалась среди мирской жизни неземным раем и благодатным прибежищем для уставших душ, ищущих надежной опоры в духовной жизни. После пустыни мои пылкие надежды на самостоятельный поиск спасения стали скромнее, поэтому я с радостью откликнулся на письмо Виктора и сказал родителям, что хочу поехать в Троице-Сергиеву Лавру повидаться с моим другом. Отцу и матери это сообщение доставило много радости, так как они почувствовали в моем намерении нечто большее, вошедшее в нашу жизнь и менявшее ее неуловимо и деликатно. Это было то, что называется Промыслом Божиим.

Иеродиакон, которого теперь звали Пименом, встретил меня со своим новым другом, отцом Прохором. С этим иеромонахом некогда архитектор сооружал келью схимнику. Высокий приветливый парень с ясными доверчивыми глазами, улыбаясь, благословил меня. Друзья помогли мне устроиться в гостинице для паломников. Внимательно осмотрев мой внешний вид, иеродиакон заметил, что мне желательно носить более строгую, черную или серого цвета одежду.

— Но у меня как раз одежда серого цвета! — возразил я.

— Мало ли что! Это ведь джинсы, а нужно носить скромную одежду!

Я не стал спорить, покоряясь его доводам. Монахи отвели меня к мощам преподобного Сергия, и после молитвы возле его раки попрощались:

— Ты молись, а завтра будь готов идти к отцу Кириллу на исповедь.

Со мной был мой Молитвослов и неразлучный Каноник, просмотрев который отец Пимен посоветовал:

— Пока молись, как тебя благословили в Душанбе, но тебе лучше попросить благословение на монашеское правило у нашего батюшки…

Утром я уже стоял в битком набитой верующими маленькой комнатке для приема жаждущих исповеди и совета у старца. Духота стояла страшная, хотя форточка была открыта. Мы были стиснуты в тесном пространстве, где находились, в основном, женщины разного возраста, но стояли и мужчины. В углу на подсвечнике горело с десяток свеч и возвышался аналой с раскрытой Псалтирью. Верующие по очереди читали кафизмы. Дверь в нашу комнатку периодически открывалась и в нее втискивались другие богомольцы. Выходить никому не позволялось, потому что исповедь происходила уже в стенах монастыря, а за дверью присматривал строгого вида бородатый вахтер.

От духоты мне стало не по себе и я решил постоять на воздухе во дворе, чтобы немного отдышаться. Но бородатый вахтер быстро подошел ко мне:

— Вы что тут делаете?

— Вышел подышать…

— А если вы хотите дышать, то дышите с той стороны!

Он схватил меня за руку, быстро вывел через монастырскую проходную и захлопнул дверь.

«Вот это да! Только приехал и уже вытолкали из монастыря!» — возмущался я, уныло стоя возле проходной.

Вахтер в окошке делал вид, что не замечает меня. Там и нашел меня мой заботливый иеродиакон:

— Как ты здесь оказался?

— Вышел подышать, а вахтер вывел меня из монастыря!

— Не обижайся, у него послушание такое!

Это слово мне уже запомнилось. Оно всегда говорилось монахами с особым значением — «послушание»!

Вновь я прошел с иеродиаконом через проходную. Вахтер промолчал, не глядя на меня. Теперь я уже еле втиснулся в ту же комнатку. Места почти не осталось и мой друг с усилием припер меня сзади дверью, пообещав, что скажет обо мне отцу Кириллу. Как только я оказался внутри, дверь напротив отворилась и в комнату вошло живое солнце — не обжигающее, а согревающее и исцеляющее своим теплом — солнце добра. Таким я увидел известного старца. Его лицо сияло в окаймлении белоснежных волос. Все остальное, кроме удивительного лица, казалось, не имело очертаний. Только оно выделялось в солнечном сиянии его мудрых глаз, излучающих нежность и мягкую доброту. Лишь через некоторое время я разглядел, что он был одет в длинную монашескую мантию с надетой поверх епитрахилью и крестом на груди. Черный цвет мантии сливался с полумраком дверного проема, поэтому мне запомнилось, прежде всего, сияние его светлого лица. Казалось, что живет только оно, словно лик одного из святых с древних икон.

Старец произнес начальный возглас и тихим голосом начал читать чин исповеди для богомольцев. Голос его был глуховатый, с небольшой хрипотцой. Своей кротостью он словно буравом проникал в покрытое толстой корой греха мое истомленное сердце, освобождая его от тьмы страстей. Его голос уже звучал в каких-то моих сокровенных сердечных глубинах, которые много лет тосковали именно по такому голосу и именно по таким интонациям. Как будто мое сердце нашло во плоти ту святость, которую оно тщетно искало в миру среди людей. Слезы невольно потекли по моим щекам, волна за волной. Все в комнате расплылось. От хлынувших слез огоньки свечей превратились в радужное сияние. А голос старца звучал и звучал, очищая в душе пласты душевной грязи. «Боже мой! — взмолилось мое сердце. — Ты привел меня к самому любимому, самому лучшему, самому родному батюшке на свете, который теперь для меня дороже родного отца! Слава Тебе, Господи, слава Тебе!»

Подошла моя очередь. Я вошёл к батюшке на исповедь, спустившись на две ступеньки вниз, в еще более маленькую комнату, и опустился на колени перед аналоем с Евангелием и крестом. Наконец, я смог разглядеть духовника хорошо: худое лицо с впалыми щеками, в уголке носа шрам от ранения слегка прикрывали седые усы. Борода у него была длинная, с тремя косицами, глаза необыкновенно мудрые и добрые.

Сердцем и душой я уже полностью принадлежал моему старцу, духовному отцу и самому родному человеку на свете — отцу Кириллу. Долго и сумбурно я рассказывал о своей жизни, захлебываясь слезами. Духовник внимательно слушал, не перебивая и не задавая ни одного вопроса, а затем сказал:

— Нельзя жить в тупике. Нужно расти. Бог долго поливает дерево, а если не растет, срубает.

После разрешительной молитвы он благословил меня пока продолжать жить в пустыне и молиться, а также исполнять послушание пономаря, но не меньше двух раз в год приезжать к нему на исповедь и принимать участие в послушаниях в Лавре вместе с другими паломниками.

— Батюшка, что мне делать в пустыне?

— Сначала не делай того, чего нельзя делать православному человеку, а потом делай то, что нужно делать, чтобы спастись… — улыбнулся отец Кирилл.

— А что нужно делать?

— Всегда ищи одной правды Божией! Знаешь заповедь: «Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся»? Избегай всякого зла и живи в добре.

— Батюшка, а можно мне начать читать монашеское правило?

— Можно, можно, — согласился он и благословил меня: — Читай главу Евангелия, две главы Апостола, три канона с Акафистом и кафизму. А главное — подвизайся в смирении. Если будут какие-либо недоумения по правилу, твой иеродиакон растолкует тебе все…

Я вышел через другую дверь, словно неся в груди светлый огонек свечи. Внутри что-то тихо светилось, согревая душу. У двери меня ожидал мой друг:

— Ну как впечатление?

Я глубоко вздохнул:

— Знаешь, просто нет слов… Лучше него я еще не встречал в жизни человека!

— Ну еще бы! Теперь держись его и будь у старца в послушании! А правило монашеское он тебе благословил?

— Благословил, только у меня много вопросов, в какой последовательности и когда его читать?

— Слава Богу! — обрадовался отец Пимен. — Может, тоже монахом станешь! Не безпокойся за правило, я тебе все объясню!

Именно в Лавре, под благословением преподобного, под родной рукой старца и в присутствии его святой души я понял то, в чем серьезно ошибался. Святые люди всегда были, есть и будут, несмотря ни на какое коммунистическое или иное засилие. Приходилось встречать священников, соблазненных привилегиями и церковной карьерой, но были и такие светильники Божии, как отец Кирилл и множество подобных ему старцев, пронесших несокрушимую веру во Христа через все испытания и оказавших неизмеримую благодатную помощь множеству верующих. Эти удивительные люди воплотили в себе совершенное уподобление Христу.

— Хочешь познакомиться с удивительным старцем? — спросил меня как-то отец Пимен, когда мы сидели у него в келье.

— Конечно.

— Он бывший профессор, а теперь схииеромонах Моисей.

— А удобно просто так нагрянуть, отче?

— Удобно, удобно, он хороший, сам увидишь, — заверил друг.

Погода стояла еще довольно холодная. Отца Моисея мы застали в коридоре: ледяной водой из умывальника он мыл свои длинные белые волосы, стоя возле раковины в подряснике и засучив рукава.

— Отцы, проходите в келью, там у меня Алеша сидит… — и добавил. — Карамазов… — в голосе старца слышалась улыбка и большая доброта.

В келье мы увидели паломника лет тридцати, по виду бывшего военного, который взял благословение у отца Пимена. Старец вошел в комнату, небольшую, со скудной мебелью. В углу стоял аналой, лежали раскрытые книги, у старинных икон горели лампады. Я подошел под благословение:

— Что, из мира, молодой человек? — спросил отец Моисей.

— Из мира, батюшка, но стремится в Лавру! — ответил за меня мой друг.

— Поиски счастья в миру — это словно бежать за радугой, никогда не поймаешь! Ведь счастье не ждет тебя где-то, оно в тебе прямо сейчас и это — Христос! А как у вас дела с молитвой?

— Стараюсь… — смущаясь, ответил я.

— Если человек не молится, он начинает жить миром. Когда он живет миром, то и других тянет в него. С другой стороны, тот, кто живет молитвой, живет Богом, выходит из мира и другим указывает путь спасения. Так, отец Пимен?

— Так, батюшка, — улыбнулся иеродиакон, понимая намек старца.

— Корень спасения — глубокое убеждение в безполезности всяких мирских дел! Грустно не знать Христа, даже если знаешь весь мир…

Мы вышли из кельи отца Моисея, размышляя над его словами.

Несколько дней, которые я пробыл в Лавре, молясь у преподобного, были освещены тем благодатным внутренним огоньком, который согревал и утешал сердце и душу. С этим тихим и трепетным светом в сердце я вернулся самолетом в Душанбе и с восторгом поделился с родителями впечатлениями от встречи с отцом Кириллом:

— Он такой добрый, мудрый и очень хороший! К тому же он еще и духовник самого Патриарха! — похвастался я, поднимая статус своего старца в глазах родителей.

Отец и мать со счастливыми улыбками смотрели на меня, совершенно согласные с тем, что они услышали. Заочно они уже полюбили самого родного и любимого человека в нашей семье.

Монахиня из нашего храма поздравила меня с тем, что отец Кирилл взял меня в духовные чада:

— Он замечательный батюшка, я много слышала о нем хорошего! — говорила она мне. — А я бы тебе посоветовала все же съездить еще к одному старцу. Он великий подвижник и духовный светильник!

— Кто же это, матушка?

— Отец Николай, на острове Залита, под Псковом! Слыхал о нем?

— Нет, не слышал…

— Так поезжай к нему, советую!

Я задумался. Образ отца Кирилла уже вошел в мое сердце и оно не желало искать для себя никого другого.

— Как-то не тянет ехать, матушка… Мне мой батюшка очень понравился и я не могу уже ездить к другим духовникам, простите!

— Ну как хочешь… Тогда держись своего старца, он тоже хороший духовник!

Так я и не поехал на остров Залита, хотя впоследствии много знакомых ездило к этому известному духовнику. Моя душа уже поселилась у ног моего любимого духовного отца и не могла его оставить.

Задавшись целью исполнить послушание, которое мне благословил иеродиакон, я купил темно-серый простой костюм и черную рубашку, в которых мне было очень душно и жарко в летнем Душанбе. В таком виде я стоически ходил на службы в храм и вскоре это стало моей привычной одеждой. Молитвенное монашеское правило мне пришлось по душе и усвоилось на одном дыхании. С правилом приходила пусть небольшая, но ощутимая благодать, дающая силы жить и радоваться. Еще оставалась радость поэзии, которой я доверял свои сокровенные чувства и переживания. В газете продолжали появляться мои стихи, благодаря доброму отношению к моим стихотворным попыткам заведующей отделом поэзии. За время работы в сейсмологии мне удалось собрать большую библиотеку из популярной тогда серии «Библиотека всемирной литературы», а также все переводы таджико-персидской поэзии, в которых я нашел немало мудрых строк. Из своих стихов того периода, посвященных моим родителям, осталось в записях всего два стихотворения: одно — посвященное матери, а другое — нашему дому.

* * *

Занялся неспешно свет березовый

В милой роще шелковых волос.

Ты — моя единственная родина

С озером невыплаканных слез.

Дай же вечно любоваться зорями

Доброго и милого лица!

Навсегда я с тихими озерами

Глаз твоих, без края и конца…

* * *

Эту улицу, в сон погруженную,

Ярким солнцем завороженную,

Ни гроза, ни дожди, ни метелица,

Разбудить никогда не осмелятся.

Эту улицу с болью сердечною

Время выткало трелью скворечною,

Запечатала звездами ранними

За горами высокими, дальними.

Затуманило вишней нарядною

И лозой заплело виноградною,

Под сиренями спрятало росными,

Чтобы мы не нашли ее взрослыми.

В середине лета пришло письмо от иеродиакона. В нем он сообщал, что за участие в подготовке Православного Поместного Собора ему благословили отпуск и он приедет в Душанбе со спутником — поэтом, который взял благословение на эту поездку у отца Кирилла. Мы встретились с отцом Пименом в аэропорту и с сердечной теплотой обнялись. Он по-прежнему оставался самым близким моим товарищем. Поэт должен был приехать поездом. Иеродиакон начал разговор с того, что после утомительного послушания в Лавре ему хорошо было бы с молитвой пожить в уединенном месте в горах. Мы сошлись на том, что отправимся в ущелья хребта Хазрати-Шох, который понравился схимнику, и побываем на том месте, где вся их компания сооружала келью.

Дождавшись поэта, которым оказался Алексей — чадо отца Моисея, мы выехали на попутных машинах в Куляб. Оттуда добрались до поселка Муминобад, расположенного в предгорьях долины. Дальше мы двинулись вверх горной тропой, по сторонам которой открывались изумительные виды на отроги хребта Хазрати-Шох, называемые Чиль-Духтарон. Это одно из удивительных горных нагромождений, которое довелось видеть. На огромную высоту уходили лабиринты каменных башен, столбов, куполов, арок и монолитных блоков, представляющих собой горные останцы — неразрушенные фрагменты твердой породы, протянувшиеся примерно на сто пятьдесят километров.

Нам хотелось напрямую подняться на сам хребет, чтобы срезать долгий кружной путь и добраться до уединенного укрытия, которое выбрал для себя кавказский монах. Увидев подходящую тропу, мы начали подъем. Поднявшись примерно на тысячу метров, нашли узкую скальную перемычку шириной не более двух ступеней и длиной метров тридцать. Она выходила на обширный зеленый луг в зарослях «лисьих хвостов». Там виднелась палатка пастухов и вился дымок. Не без робости мы с иеродиаконом, молясь друг за друга, перешли эту страшную перемычку, по бокам которой зияла бездна. Веревочной страховки, к сожалению, у нас не было. Потом в путь отправился наш спутник. На середине этого опасного перехода у него, видимо, закружилась голова. Он взмахнул руками, пытаясь сохранить равновесие — сердца наши замерли. Но поэт все же обрел равновесие и присоединился к нам на другой стороне. Стало ясно, что в горах ему несдобровать. Я как мог, успокаивал его, рассказывая различные случаи из горной жизни, которые имели благополучное или забавное окончание.

Мы подошли к палатке, представлявшей собой большой брезентовый тент. Под ним тлел очаг, над которым висел закопченный чайник. От овечьей отары, пасущейся вдали, к нам помчались разъяренные псы. Из палатки выскочил мальчик-пастух и, отогнав лающих собак, позвал нас внутрь. Там отдыхали два старика-таджика, а мальчик следил за огнем. Старики не знали ни слова по-русски, как и мальчик. Пришлось кое-как говорить мне и, после обмена новостями, беседа замолкла. Мальчик снял чайник с огня, старик что-то сказал ему. Тот выбежал из палатки и быстро вернулся. В руках он держал белые лепестки дикой розы, которые тут же бросил в кипяток. Затем старик разлил чай по пиалам и подал нам. Чай из лепестков был восхитительный; чтобы выразить свое восхищение, я сказал, поднимая пиалу, вспомнив своего друга-узбека из пустыни:«Хороший!» Старики тоже подняли пиалы и повторили: «Хороший!» С каждой пиалой мы поднимали восхитительный напиток и восклицали: «Хороший!», и нам согласно отвечали пастухи, держа в руках пиалы: «Хороший, хороший!» Расстались мы довольные друг другом. К тому же выяснилось, что это плато круто обрывается с трех сторон и остается только обратный путь через нашу перемычку. Чтобы не рисковать, мы проползли опасное место на четвереньках. В опасности первым я вспомнил своего любимого старца — сердце жаждало новой встречи с ним и еще больше — исповеди.

У добра никогда нет отказа, а у зла никогда нет пощады. Зло хочет жить только в тени добра, а тень добра — это люди, утратившие это добро. Милость Бога к нам открывается вначале как суровая десница Божия, не дающая нам обрести покой во зле. Затем эта милость открывается нам как рука любящего старца, выводящего нас из области зла. И если мы доверимся ей, то благодать Божия обнимает нас, как руки любимой матери, даруя нам святость и блаженство Небесных обителей, путь в которые нам любвеобильно открывают сострадание и любовь святого человека — духовного отца.

ИСПОВЕДЬ

Можно знать, что Бог есть и остаться неверующим, не исполняя заповеди Его. Можно не знать, что такое есть Бог и быть верующим, постигая Его чрез усвоение и исполнение евангельских заповедей. Так не отводи же очей своих, разум мой, от Бога истинного к тому, что не является Богом твоим! Ибо невозможно ни определить это как истинно существующее, потому что проходит оно словно тень, ни назвать его несуществующим, так как есть Создатель его, Сущий от века. Если бы Ты стал изменяющимся, Боже мой, где же был бы тогда я, подобный промелькнувшему ветру? В Тебе одном нахожу неизменную незыблемую опору мою, Боже вечной неизменности и блаженного постоянства! А входом в Тебя служит слезное омовение в Таинстве таинств, изливающейся из самых недр пробуждающейся души покаянной исповедью. Душа устремляется к нравственной чистоте, ибо это ее естественное состояние, из которого она вышла. Непрерывный мысленный процесс легче всего отследить, находясь среди чистой природы, там, куда постоянно звало нас сердце.

Спустившись обратно в узкую лесную долину с неудачного подъема, мы обнаружили старую лесхозную дорогу, тянувшуюся километров двадцать сквозь густые одичавшие яблоневые леса с обломанными сплошь ветвями. Судя по всему, здесь как следует поработали медведи. За день миновать эти медвежьи сады не удалось и, найдя ровную поляну с чистым ручейком, журчавшим среди зарослей густой мяты, мы сделали привал и приготовились к ночлегу. Палатки у нас не было, мы постелили, как обычно, полиэтиленовую пленку и коврики, на которые кинули свои спальники. До наступления темноты прочитали монашеское правило, а иеродиакон перекрестил крестом все направления. После чая и обсуждения нашего дальнейшего пути, с наступлением сумерек, мы приготовились отдыхать.

И здесь по одичавшим садам начался такой устрашающий звериный рев и треск ломаемых ветвей, словно там в чаще бились допотопные ящеры. Мой друг, взволнованный этой какофонией, поднял меня:

— Молись, молись! Слышишь, что творится? Читай «Живый в помощи», а я буду все вокруг кропить крещенской водой!

Я начал безостановочно читать молитву, а иеродиакон безпрестанно кропил все стороны света святой водой, разбрызгивая ее кропилом, которое он предусмотрительно взял с собой. Мы снова легли спать, но спали не больше получаса. Меня разбудило то, что отец Пимен тряс меня за плечо и шептал:

— Молись, молись!

Я снова читал псалом, а мой товарищ кропил крещенской водой горные просторы. У меня скоро сел голос и читать молитвы уже не было сил. Звериный рык несколько стих, но иеродиакон не мог спать:

— Давай, еще читай!

— Не могу, уже устал! — взмолился я и повалился на коврик. — Пусть рычат хоть до утра! Уже сил нет, я устал…

Отец Пимен продолжал читать молитвы, а я уже спал, не обращая внимания на рычания и вопли из черных яблоневых джунглей. К слову сказать, поэт как заснул в сумерки, так и проспал до утра. Когда мы рассказали ему о ночных искушениях, он не верил нашим словам, уверяя, что он ничего не слышал.

Постепенно продвигаясь дальше по тропе, мы добрались до ущелья схимника. Вокруг все казалось диким и неприступным. Над одним из крутых скальных обрывов иеродиакон указал на грот, в котором пытался зимовать пустынник. Действительно, летом он был практически недосягаем, а зимой по снегу становился легко доступным для любого охотника. Мы расположились под этим крутым обрывом, устроившись таким образом, чтобы за спиной находилась скала. Так благословил отец Пимен, готовясь к очередному ночному искушению. Алексей и я взяли котелки и отправились к реке за водой. Возвращаясь, мы увидели, что горят кусты, росшие по обрыву.

«Пожар!» — завопили мы и помчались на огонь, расплескивая из котелков воду. Но, прибежав, обнаружили следующую картину: наш друг спокойно расхаживал среди огня, любуясь произведенным эффектом.

— Теперь сюда никакие медведи и кабаны не соберутся! — объяснил он довольным голосом.

— Это так, но если лес загорится, то мы пропали! — разволновавшись ответил я.

Остатками воды и ветками мы с поэтом погасили огонь. Ночь прошла спокойно, только дым от обгоревших кустов постоянно тянул на наш ночлег. От едкого дыма першило в горле и слезились глаза.

— Вот видите, ночь прошла спокойно, огонь испугал зверей! — объявил утром отец Пимен.

Стало ясно, что живя в многолюдстве монастыря, он отвык от горного уединения. За чаем мы долго разговаривали о том, как защищать нашу ночевку от диких зверей. Я по мере сил старался придать этим разговорам веселый оборот.

Наша цель состояла в том, чтобы выйти на альпийские луга, устроить многодневный привал, читать молитвенное правило и совершать небольшие прогулки по окрестностям. К сожалению, на этом маршруте я сбился с пути. Выбрав неправильное направление, заставил всех карабкаться по крутому склону, цепляясь за кусты и траву. Иеродиакон терпеливо полз вверх и вскоре исчез из виду. Следом полез мой спутник с большим рюкзаком за спиной. Внизу бежала небольшая речка с острыми камнями, скатившимися с обрыва. Поэт взял круто вправо и отдалился от меня, держась за траву на высоте трех-четырех метров. На моих глазах кусты травы, за которые он ухватился руками, медленно оторвались от скалы. Мой друг также медленно, как в замедленной съемке, завалился на спину и полетел вниз. Все произошло так неожиданно, что я растерялся. Но поэту помог рюкзак — он потянул его вниз, но он же и спас ему жизнь, защитив от острых камней. Бедняга упал в реку на спину прямо на острые камни. Я подбежал к нему и помог подняться:

— Ну как ты, жив?

Он не отвечал, но твердил одно и то же, словно его заклинило:

— Мой паспорт, мой паспорт…

Обнаружив паспорт во внутреннем кармане штормовки совершенно сухим, он успокоился и пришел в себя. Мы не стали больше подниматься по обрывам, а прошли вверх по речке метров сто, где увидели широкую тропу, пересекающую речной поток и поднимающуюся вверх в луга.

После падения наш спутник начал хандрить. Он подолгу отставал, и нам тоже приходилось останавливаться и дожидаться его, когда он появится из-за поворота. Горы показали, что характер у него не сахар. Так он шел до самых лугов, далеко отставая и не желая идти вместе. Возможно, поэт винил меня, послужившего причиной его падения: ведь это я избрал неверный путь. Дождавшись товарища, я попросил у него прощения:

— Прости, Алеша, это я виноват, что выбрал плохой маршрут!

Но он резко оборвал меня:

— Да ты уже достал меня своими извинениями! — поэт явно не хотел со мной разговаривать.

Когда наша группа вышла на просторные луга, лежащие в голубой дымке, москвич явно повеселел и, казалось, забыл о своем падении и обиде. На горных склонах было привольно и красиво. Всюду цвели чайные розы, и весь поход нас сопровождал их аромат. Травянистые склоны переходили в скальный высокий гребень хребта Хазратишох, за которым лежал Афганистан, отделенный от Таджикистана рекой Пяндж. У подножия гребня мы расположились на ночлег. Развели костер и залюбовались открывшимся видом: вдаль, чередой фиолетовых гряд, насколько хватало глаз, уходили на запад безбрежные просторы Южно-Таджикской депрессии, исполненные золотистого очарования ложащихся на землю сумерек. Иеродиакон шумно вздохнул: «Хорошо, правда?»

Я кивнул головой. Мы понимали друг друга. Даже поэт блаженно улыбался, с восторгом любуясь далями.

Утром, после молитв и чая, отец Пимен, довольный своим успешным штурмом крутого склона, предложил: «Давайте поднимемся наверх налегке, посмотрим на Афганистан! Это будет интересная прогулка!» Мы дружно поддержали его предложение. Каждый из нас убрал крупы и сухари в рюкзак, соль высыпали в банку, крышку которой крепко завернули, чтобы соль не намокла в случае дождя. Все вещи замотали в пленку и начали подъем на вершину хребта. Поднимались мы не спеша, потому что вышли рано и уже к одиннадцати часам дня стояли наверху. С вершины открывалась пойма Пянджа, вдали возвышались Афганские горы, подернутые знойным маревом. Вокруг расстилались безграничные дали, с безчисленными ручьями и долинами, убегающими вниз к мутножелтой реке вдали.

Насытив глаза безкрайней панорамой гор, мы повернули в обратный путь и начали неторопливый спуск к нашему привалу. Когда до оставленного бивуака оставалось метров шестьсот, иеродиакон с тревогой в голосе воскликнул: «У наших рюкзаков кто-то ходит!» Я вытащил из футляра бинокль: возле снаряжения виднелось стадо коров, которые подозрительно толклись у наших вещей. Мы попробовали криками и воплями спугнуть стадо, но эти устрашающие звуки не долетали до увлеченных своим занятием животных. Бегом наша компания устремилась вниз. Коровы, заметив наше быстрое приближение, дополненное страшными криками, разбежались. Маленький лагерь подвергся полному разгрому: из рюкзаков была вытащена вся крупа и съедена. Ни сухарей, ни других продуктов не осталось, и что поражало — банка с солью лежала открытая и соль исчезла начисто! Поэт, как потерянный, ходил рядом с разбросанными вещами и причитал:

— Я хорошо помню, что завернул крышку на банке… С продуктами ладно, все понятно, но как эти твари отвернули крышку с банки и съели соль? Не понимаю…

Удрученные тем, что у нас не осталось ни крошки еды, мы упаковали рюкзаки и быстрым шагом отправились вниз, чтобы добраться до трассы и «поймать» попутную машину. Но как мы ни торопились, а дошли только до того места, где иеродиакон отпугивал огнем медведей. Нужно было ночевать впроголодь и оставалось только одно: искать на деревьях редкие ягоды тутовника, которые давно поклевали птицы, и на заломленных яблонях добывать незрелые кислые яблоки. Кое-как утолили голод и легли спать. Ночью все было тихо, только над головой сочувственно мерцали, словно из последних сил, слегка закрываемые тонкими облаками летние созвездия.

Утром мы пошли дальше вниз, пробуя на вкус различные травы, большей частью кислые или горькие, заодно срывая редкие ягоды тутовника. На одном попутном бензовозе всем ехать не удалось, поэтому отец Пимен самоотверженно благословил нам двоим ехать, оставшись ожидать следующую машину. В поселке нас окружила милиция с подъехавшего уазика. Они проверили наши паспорта и устроили допрос: кто мы и что здесь делаем? Оказалось, что на днях ограбили бронированный вездеход с золотого прииска, который вез золото. Этого металла у нас не оказалось, поэтому нас оставили в покое. В ожидании иеродиакона мой собеседник попросил прощения за свое поведение. У меня не было на него никакой обиды и наши отношения вновь восстановились. Когда приехал отец Пимен, мы отправились в поселок, надеясь утолить голод, усугубленный начавшимся расстройством наших желудков от диких трав и жутко кислых ягод.

Дома отца Пимена ожидала телеграмма из Лавры о награждении его за участие в подготовке Собора рукоположением в иеромонаха. Поэтому он спешно собрался, и я поехал провожать моего друга в аэропорт на такси. Поэт уехал в Москву поездом. По пути отец Пимен обнаружил, что в спешке забыл паспорт. Пришлось возвращаться домой. Пока ездили за паспортом, опоздали на рейс, а следующий самолет по расписанию улетал только через несколько дней.

— Поедем в аэропорт на всякий случай, только, прошу, давай молиться! — попросил иеродиакон и взялся за четки.

Опоздав на полчаса, мы с удивлением увидели самолет на Москву, все еще стоявший в аэропорту. Оказалось, что была объявлена задержка на 30 минут. Отец Пимен оторопел:

— Вот это да, вот это Иисусова молитва! Ничего себе… Слава тебе, Господи! — обрадовался мой друг.

На прощанье он посоветовал мне осенью приехать к отцу Кириллу и подготовить генеральную исповедь за всю жизнь. Для этого все грехи нужно выписать отдельно и потом прочитать их на исповеди. Помню, я сказал ему:

— Так это, наверное, выйдет целая общая тетрадь грехов!

— Вот тетрадь и напиши! — сказал мой друг перед посадкой в самолет.

До осени я трудился над генеральной исповедью, поливая листы тетради слезами. Закончив ее, я упаковал в чемодан домашнюю хурму для монахов и прибыл в Лавру глубокой осенью. В Подмосковье уже кружила первая пороша и в послушание монахов вошла ежедневная уборка снега. На эту уборку меня благословили с одним москвичом-паломником, веселым улыбчивым парнем, закончившим Университет Дружбы народов, он был специалистом по африканским языкам, и в дальнейшем принял самое ревностное участие в построении церкви в горах на Кавказе. Меня поселили в гостинице для паломников, где в комнате всегда кто-то находился. Я привык по утрам читать монашеское правило вслух, поэтому как всегда встал за аналой и приступил к чтению канонов. В углу на койке кто-то еще спал, завернувшись с головой в одеяло. Подумав, что паломнику будет приятно, не вставая, послушать утренние молитвы, я вполголоса читал правило. Но мой сосед, с раздражением откинув одеяло, недовольно окликнул меня:

— Ты чего это, на площади что ли? Не видишь, люди спят?

— Простите… — покраснел я и укорил самого себя: «Больше не лезь со своим молитвенным усердием к людям!»

Иеродиакон за время моего отсутствия стал иеромонахом и радостно встретил меня. Я тоже был рад встрече и сердечно поздравил его с рукоположением. После приветствия он спросил:

— Привез генеральную исповедь?

— Привез и готовлюсь прочитать ее отцу Кириллу.

— Отлично, завтра помогу тебе попасть на исповедь. Приходи к восьми утра к проходной!

На этом мы расстались до утра. Наступило утро исповеди и я, помолившись и захватив толстую тетрадь, политую слезами раскаяния, отправился к проходной. По дороге мне вспомнилось, что в тесной и битком набитой богомольцами комнате придется долго стоять в ожидании очереди. Поэтому я решил, на всякий случай, зайти в туалет для паломников у главных ворот. В помещении на полу стояла грязная вода. Общую тетрадь я положил за пазуху и когда мыл руки, она выскользнула и упала на пол, прямо в грязную и вонючую лужу туалета. Растерявшись, я не мог поверить своим глазам: моя драгоценная исповедь валялась в грязной отвратительной луже. Едва сдерживая слезы, я вытащил ее из мерзкой жидкости и, отмыв от грязи водой из крана, принес в гостиницу. Там я начал просушивать тетрадь на батарее. В комнату, не постучавшись, влетел мой друг:

— Ты где ходишь? Уже батюшка принимает на исповедь!

С сердечной скорбью я поведал ему о случившемся.

— Это искушение! Необходимо срочно переписать исповедь в другую тетрадь. Сколько тебе времени нужно?

— За день, полагаю, постараюсь все переписать…

Весь этот день, страница за страницей, я переписывал заново свою многострадальную исповедь…

На следующее утро, со слезами на глазах, краснея от стыда, я читал старцу длинную летопись своих грехов. Он терпеливо слушал, не перебивая. Когда я закончил чтение, то не мог поднять глаза от стыда, но когда они встретились с глазами моего батюшки, то нашли в них столько любви и тепла, что я прижался головой к его колену и разрыдался.

— Ну, ну, Бог простит тебя, чадо! — ласково утешил мою душу старец и прочитал разрешительную молитву.

— Батюшка, мое самое главное желание — научиться всем сердцем любить Бога, а также и ближних, как самого себя. Но сколько ни бьюсь, ничего не получается…

— Если хочешь полюбить Бога, очисти свое сердце от грехов. А если хочешь полюбить ближних, сумей разглядеть собственные грехи и недостатки и преодолеть их! Иначе, если мы думаем, что имеем любовь, то наши грехи рано или поздно по-настоящему покажут нам, каково наше действительное положение, да…

Только теперь я осмелился задать отцу Кириллу свои наболевшие вопросы:

— А как мне преодолеть свои грехи?

— В этом тебе нужно хорошенько разобраться! Зло обманом пытается подчинить нашу волю, чтобы сделать ее своей. Но мы добровольно отдаем свою волю высшему благу, Христу, чтобы во всем уподобиться Его святой воле, избавившись таким образом от насилия зла. Духовная жизнь начинается с решительного отказа от греха. Подумай об этом хорошенько!

— Спаси вас Господь, батюшка!

— Еще есть вопросы?

— Больше нет, батюшка. Вы все разъяснили… Спасибо!

— А сейчас потрудись с братией на послушаниях…

— Благословите, батюшка!

— Бог благословит!

Отец Пимен поздравил меня с завершением генеральной исповеди и отвел к монаху, заведующему иконописной мастерской, архидиакону, человеку доброй души. Десять монахов мыли губками, окуная их в мыльную воду, стены, потолки и колонны внутреннего убранства храма. Мне тоже вручили губку, ведро мыльной воды и отправили на стропила. До обеда я трудился с монахами и незаметно приглядывался к ним. Знал бы я тогда, что в недалеком будущем мне придется с ними бок о бок жить, трудясь в послушаниях и участвуя в богослужениях, деля вместе хлеб и кров.

Продолжая работать с монахами на послушаниях, я имел возможность присмотреться к ним. Чем больше я присматривался, тем больше сближался с ними и тем больше они мне нравились. Если в миру с трудом можно встретить на тысячу человек одного, с кем за редкую удачу сочтешь возможность спокойно и открыто обсуждать многие мучающие душу проблемы, то в монастыре все такие люди оказались собранными вместе. От многих монахов довелось мне услышать различные удивительные истории их поступления в монастырь, и о каждой такой истории можно было бы написать книгу — настолько их вселение в обители Господни было уникальным и чудесным. Если раньше их одежды казались мне нелепыми и несоответствующими времени, то теперь монашеский облик вызывал в душе чувство благоговейного трепета и уважения к высоте их жизненного подвига.

При последней встрече отец Кирилл поставил меня в тупик, благословив заканчивать мое жительство в пустыне и готовиться к поступлению в семинарию в этом году, в августе, чтобы затем стать монахом и быть зачисленным в Лавру. В то время зачисление в Лавру было доступно только через семинарию. Во мне еще жили почти угасшие мечты об учебе в Духовном заведении, но лучшие годы для такой учебы, как мне думалось, прошли безвозвратно.

— Батюшка, кто же меня примет в таком возрасте в семинарию? И смогу ли я сдать вступительные экзамены? Мне кажется, я не смогу поступить в нее… — в недоумении высказал я свои тревоги.

Батюшка положил мне руку на голову и, улыбаясь с нежностью, сказал:

— Поступишь, поступишь…Бог тебя благословит!

И добавил:

— Я дам тебе рекомендацию!

С горячей признательностью я принял от старца благословение, но в душе оставались сомнения. Подняв голову, мои глаза встретились с лучащимися глазами отца Кирилла:

— Говори, что еще у тебя?

— Простите, батюшка, если у меня в миру такие сильные брани, то смогу ли я их выдержать в монастыре?

— Сможешь, сможешь! Это у тебя лжеверие в собственные мозги! Слушай, что говорит сердце… В миру ты сам себя хранил, а в монастыре будет хранить тебя милость Божия! — успокоил меня старец.

От всего сердца я поблагодарил своего любвеобильного духовного отца и вышел от него, преисполненный радости. В душе возникло ощущение, что все пойдет как нужно.

— Что тебе отец Кирилл сказал? — встретил меня иеромонах.

— Благословил поступать в семинарию и готовиться к монашеству!

— Отлично! — обрадовался мой друг. — В Душанбе обязательно возьми рекомендацию в церкви и привези ее вместе со своими документами.

В этот последний приезд меня поселили в Лаврской гостинице в одной комнате вместе с преподавателями семинарии и Духовной академии. Все они оказались интересными и глубоко эрудированными людьми, деликатными и тактичными. Беседы этих людей за вечерним чаем были так увлекательны, что я слушал их раскрыв рот. Я познакомился со многими преподавателями и у нас установились простые открытые отношения. Некоторые из них стали мне чрезвычайно симпатичны, и каково было мое удивление, когда в скором времени мне пришлось у них учиться, сидя в семинарских аудиториях.

Перед отъездом мне удалось зайти к старцу в исповедальную комнату, чтобы попрощаться:

— Батюшка, а как же пустыня и горы? Сколько летя провел в них ради молитвы, смогу ли я прожить без всего этого? — взволнованно спросил я.

Лицо старца стало строгим, и он внушительно произнес:

— Чтобы по-настоящему подвизаться в пустыне, нужно пройти монашескую школу в монастыре, по крайней мере, три года! А потом снова можешь поехать в горы…

Выйдя от батюшки, не в силах сдержать свои чувства, я поспешил к преподобному и встал возле раки у колонны: «Господи, Иисусе Христе! — взмолился я всем сердцем. — Все, что избирал мой ум в своем неведении, каждый раз было ошибкой! Отныне предаю себя в руки Твои и не буду никогда больше придумывать себе своего спасения, а пойду за Тобой туда, куда Ты Сам направишь меня, неразумного, по Твоей святой воле!»

Дома я рассказал родителям о благословении поступать в семинарию, чем очень обрадовал их. К тому же мой товарищ в Лавре уже обрел свой путь, и то, что мы можем и дальше быть вместе, их весьма утешало. Мама иеромонаха, приходя к нам в гости, сообщала все новости о своем сыне, и монастырь перестал внушать моим родителям необъяснимый страх. Они постепенно приходили к убеждению, что в семинарии и в Духовной академии учатся самые чистые и лучшие сыновья, которые нашли свое призвание в стенах Лавры благодаря молитвам своих матерей и отцов и всех прежних поколений. Теперь наши родители сообща ходили в душанбинскую церковь и причащались в ней. Старенький Никольский храм сильно их объединил и сдружил. Мама иеромонаха и моя мама начали усиленно молиться, чтобы Господь устроил жизни их сыновей в святой обители.

Во время беседы со строгим настоятелем храма у меня возникли непредвиденные трудности:

— Видишь ли, когда-то я дал рекомендацию твоему другу на поступление в семинарию, а теперь мы получили указание, что нужно брать благословение и рекомендацию у нашего архиерея в Ташкенте…

— Как же быть, батюшка? Ведь он же меня совсем не знает?

— А что я могу поделать? — развел руками настоятель.

Пришлось лететь в Ташкент и разыскивать дом архиерея. К моему ужасу его секретарь сообщил мне, что Владыка уехал в Москву и вернется не скоро, а без него он не может дать никакой рекомендации. Вернувшись домой в совершенном отчаянии, я пошел за советом к отцу Стефану.

— Не переживай, я напишу тебе рекомендацию, а там Бог поможет, не унывай! Если Лаврский духовник благословил, все получится, с Богом!

Ободренный его напутствием и снабженный необходимой рекомендацией, я уволился из института.

За несколько дней до отъезда, на рассвете, когда я лежал на своем узеньком ложе, необыкновенно мелодичный, глубокий, нежный и ласковый женский голос, краше которого я никогда не слышал на свете, позвал меня: «Федор, молись…» Он настолько явственно прозвучал изнутри, откуда-то из самого сердца, что я замер от удивления: волны тихой радости и благодатного счастья затопили душу.

В комнате ощущалось присутствие такой кроткой и нежной души, что слезы брызнули из моих глаз.

«Пресвятая Богородица, спаси меня!» — начал молиться я у икон и молился, вытирая руками бегущие слезы, до тех пор, пока утренний сумрак не вспыхнул первым лучом солнца, ударившим в окно.

При ярком свете утра сомнения начали одолевать меня: «Может быть, мне это показалось? Возможно, мама позвала меня со двора?» Услышав шум шагов под окном, я выглянул в сад: мама сметала опавшие виноградные листья с дорожки.

— Доброе утро, ты ничего не говорила мне?

— Доброе утро, сынок. Нет, не хотела тебя будить…

А сердце, наперекор сомнениям, волнами благодати удостоверяло меня, что есть только один такой удивительный голос, милее и роднее которого нет ни у кого из людей — сладкий голос благодати, голос Пресвятой Богородицы! Вместе с этим ощущением сердце обрело уверенность, что все пойдет как нужно и помощь Матери Божией будет сопровождать все перемены, которые произойдут в моей жизни.

На прощание, когда я собирался в дорогу, пришел Геннадий и подарил мне старинную икону Спасителя:

— Дарю от всего сердца! — с волнением сказал он. — Эта икона моего дедушки!

— Спасибо, Гена! А как твоя молитва в городе?

Мой друг замялся:

— Ну, в городе с молитвой у меня не очень получается. Когда выйду на пенсию, времени будет много, тогда и возьмусь за духовную жизнь!

К сожалению, став впоследствии пенсионером, он уже не нашел в себе прежнего горения, и молитвенная практика разладилась. Мне искренно было жаль этого славного человека, но память о себе он оставил хорошую.

Не задерживаясь долго дома, я попрощался с родителями и улетел в Москву — сдавать документы в семинарию. Сердце неудержимо влекло меня к любимому старцу в Троице-Сергиеву Лавру, не подозревая о готовящихся мне искушениях.

Смирил Ты меня, Боже, Своим Небесным смирением и тщетой сделал мои упования на свои ничтожные добродетели, а сокрушение мое покрыл всепокоряющим и всепреображающим крылом милосердия Твоего. Вернись в глубины свои, глупое сердце мое, где ждет тебя истинный Бог и Небесный Отец, Владыка сокровенных истоков твоих, дабы ты вкусило вечных благ Его. Отверзи слух свой, оглохшее сердце мое, ибо только ты можешь слышать Говорящего в вечности, Творца Неба и земли. Открой очи свои, ослепшее сердце мое, ибо только ты можешь зреть безпредельный немеркнующий свет любви — Бога твоего.

ИСКУШЕНИЯ

Если Бог благ, то все благо. То, что не благо — не существует, ибо не было создано. Не благо творится нами, ослепленными своими прегрешениями. Отвергнув свои греховные устремления, мы воссоединяемся с вечным благом, будучи родственны этому великому благу по Его исключительному для нас дару — обретать в самих себе это сокровенное благо и пребывать в нем вечно. Как для Бога нет ничего, что было бы не благо, так и для тех, кто соединился с Господом, нет ничего, что могло бы изменить это соединение с благом. Но, забыв это высшее благо, мы приписали нетленную славу Божию тленным идолам своих чувств и переживаний, а из своего ума, прилепившегося к брению, сделали золотого тельца, принеся ему в жертву самих себя и свою жизнь.

Когда мы овладеваем умением всем сердцем держаться Бога, то нет ничего страшного в том, что искушения продолжают возникать, они лишь укрепляют нашу веру.

В сияющую огнями Москву я прилетел в начале августа вечером. Ехать в Лавру было уже поздно и пришлось заночевать в Москве у знакомой молодой женщины, жившей с дочерью-школьницей. Раньше это была дружная семья. Муж, закончив институт, женился на выпускнице одиннадцатого класса. С ним мы одно лето провели в горах Таджикистана. После рождения дочери он увлекся взрослой женщиной, сотрудницей с его работы, и ушел к ней из-за страстной, как он уверял, любви. С ней он прожил не более полу-года, когда она скоропостижно скончалась, оставив его ни с чем.

В квартиру я попал в разгар веселья — хозяйка вместе с подругами отмечала день рождения дочери. Для них я принес подарки и азиатские фрукты, которые были встречены с восторгом. За столом пришлось сказать, что я приехал поступать в семинарию и это признание вызвало на мгновение полную тишину за столом. Затем посыпались вопросы: «Зачем это тебе нужно? Неужели в этом есть какое-то счастье?» И далее — все как обычно. Я отмалчивался, но женщины, пошептавшись, снова принялись расспрашивать меня, делая намеки на то, что вот, рядом со мной сидит убитая горем молодая женщина, от которой ушел муж. Ей нужно воспитывать дочь, а надежного спутника в жизни найти непросто, и все в таком же духе… Я искоса посмотрел на свою соседку — по выражению ее лица видно было, что она все воспринимает серьезно.

Отделавшись уклончивыми ответами, я постарался переменить тему разговора и за столом снова раздались шутки и смех. Но услышанное ранее камнем легло на мою душу: в самом деле, может быть то, что я ищу, ложный путь? Зачем мне семинария и монастырь, если можно найти счастье в семейной жизни? Эта разведенная женщина было добра и миловидна, с ее дочерью мы были очень дружны, в просторной, хорошо обставленной квартире, всегда было чисто и уютно. Все эти помыслы, один за другим, завертелись у меня в голове. Но особенно меня сбило то, что наши взгляды встретились за столом и с этого момента волнение не покидало меня. Гости начали прощаться и хозяйка вернулась в комнату. Она испытующе взглянула на меня и ушла укладывать свою девочку спать, пожелав мне доброй ночи. Было слышно, как она выключила свет в своей комнате.

В квартире стало тихо. Сердце мое билось так, что я боялся, что его стук будет слышен в комнате молодой хозяйки. Семинария, экзамены, монашество — все это вылетело из головы и оставался только стук в сердце. Я привел себе столько доводов против своего поведения, что их хватило бы на все оставшиеся годы. Неимоверная сила влекла меня изменить свою жизнь целиком и забыть о Лавре навсегда. Неотвязные помыслы и картины будущей жизни закружились в голове. Казалось, что этому дурному наваждению не будет конца, как будто в эту ночь все было поставлено на чашу весов: с одной стороны, — молодая женщина и Москва, с другой, — Лавра и отец Кирилл. Как только я вспомнил об отце Кирилле, мне сразу стало легче. Пусть чаша весов, где находилась Лавра и семинария, стала всего лишь на волосок ниже, но это был перевес в мою пользу. В сердце пришла молитва: «Пресвятая Богородица, спаси меня!», которая сразу отогнала все соблазняющие мысли, обуревавшие меня в ту тяжелую ночь. Теперь, оглядываясь назад, мне кажется смешным сопоставлять это искушение с дальнейшей жизнью, но тогда… тогда это стоило мучительной и долгой борьбы. Вместе с тяжелой бранью впервые пришел новый опыт: в подобных мучительных испытаниях Матерь Божия — скорая Помощница и Заступница!

То, что случилось ночью, утром показалось мне дурным сном. Хозяйка, провожая до дверей, с сожалением простилась со мной. «Очень жаль, что ты уезжаешь! А то, что ты поступаешь в семинарию, я совсем не могу понять…» Мы простились, и я на электричке поехал в Лавру.

«Нужно будет обязательно поисповедоваться батюшке…» — думал я, идя по дороге с вокзала. Иеромонах, выслушав мою историю, сочувственно произнес: «Искушение…» На исповеди, с сокрушением покаявшись в своих московских колебаниях, малодушии и неимении душевной стойкости, я пообещал батюшке впредь быть осмотрительнее и получил благословение сдавать документы в семинарию с его рекомендацией как духовника Лавры.

— И еще один вопрос: как понимать чудеса, если они происходят в нашей жизни, разъясните, пожалуйста! — спросил я, рассказав ему об услышанном мною, как я считал, голосе Матери Божией.

— Что, что? Матерь Божия? — старец пытливо посмотрел мне в глаза. — Ну-ка, подробнее!

Я рассказал как мог, пытаясь передать свои ощущения.

— Вот что, Федор, это хорошо, что Пресвятая Богородица утешила тебя и убрала все сомнения. Но вот тебе мой совет: никогда не вдавайся в подобные явления и голоса! Помни что ты грешник и что тебе еще предстоит спастись! Кайся, молись и не думай об этом. А как понимать чудеса? Как заповедали отцы — не принимать, не отвергать, считать себя недостойным всяких чудес. Так не впадешь в ошибки.

Экзамены были уже на носу, и я все эти дни старательно заучивал тропари и кондаки, пытаясь петь их на гласы. К самому началу вступительных экзаменов я сильно простудился. После жарких и знойных Кызыл-Кумов Сергиев Посад с его климатом казался мне полярным кругом.

Предметы, которые мне пришлось сдавать на экзаменах, не были сложными и с ними удалось справиться.

— Главное, пройти собеседование! А пение — не главное… — напутствовал меня иеромонах.

Но во мне холодком закрадывался в сердце страх — запеть перед людьми и опозориться! К этому добавились еще температура и сильная хрипота. Стоя у дверей экзаменационной аудитории, я с ужасом услышал великолепные голоса, которыми блистали абитуриенты. По сравнению с ними мой охрипший голос повергал меня в полное отчаяние. Подошла моя очередь. Я вошел с дрожащими коленками, прочитал наизусть предложенные мне тропари и кондак, не помню какого праздника, кажется Успения, и услышал:

— А теперь спойте нам «Достойно есть».

Я прохрипел эти чудесные слова, как мог, еле дотянув до конца.

— Понятно, баритончик… — сказал один из преподавателей. — Можете идти.

— Все, провалился… — мелькнуло в голове.

Затем состоялось собеседование у инспектора, архимандрита с седой бородкой, вдумчивого и серьезного. Он побеседовал со мной очень ласково, а когда узнал, что рекомендацию мне дал отец Кирилл, то и вовсе растаял: «Ну, вас Сам Бог благословил!» И в дальнейшем этот прекрасный человек не изменял ко мне своего дружеского расположения, и я всегда хранил в душе глубокое к нему уважение. Завершающее собеседование состоялось у проректора. В кабинете меня принял пожилой человек ученого вида, в штатском костюме и галстуке. Говоря со мной, он с прищуром изучающе глядел на меня, а потом задал какой-то провокационный вопрос из области политики. Я попытался как можно более честно ответить, что в своей жизни не руководствуюсь официальной пропагандой.

— Ах вот как вы полагаете… — протянул проректор и забарабанил пальцами по столу. — Ну, что же, можете идти…

Я вышел из кабинета, не зная, прошел ли я собеседование или провалился?

— Теперь нужно терпение. Сейчас все документы прошедших конкурс проверяет КГБ, и только потом вывесят списки поступивших студентов, — сообщил мне отец Пимен.

Несколько дней все, кто сдавал экзамены, находились в тревожном ожидании, часто приходя к мощам преподобного попросить его заступничества и помощи. А пока мы занимались различными работами по уборке территории под наблюдением инспекторов. Здесь мне довелось встретить различные типы человеческих характеров. Я жил в комнате для поступающих, где нас было шесть человек: один — из Петербурга, один — из Москвы, я — из Средней Азии, остальные трое — из Украины. Самый непоседливый и всезнающий из украинцев, поглядывая на нас взглядом знатока, заявил: «Уже сейчас я могу точно сказать, кто из вас поступит!» Он пальцем указал на питерца, который в углу молча писал красками маленькую икону, на меня и москвича. Себя он, безусловно, считал уже принятым. Я видел однажды, как он, ловко опередив всех, открыл дверь в кабинет входящему ректору, высокому статному Владыке, когда мы все, робея, стояли в коридоре семинарии. При этом на лице Владыки чуть двинулась бровь в знак того, что он оценил эту любезность. К этому много повидавшему архиерею у всех семинаристов было уважительное отношение, хотя некоторые его жесты и манеру говорить они копировали очень смешно и весьма похоже.

В один из дней пронесся слух, что вывесили листы со списками поступивших. Мы устремились в коридор, где возле двери проректора на большом щите были вывешены объявления. У некоторых ребят лица были взволнованные и радостные, у остальных — огорченные. С бьющимся сердцем я подошел к спискам и нашел свою фамилию в числе учащихся 1-А класса.

«Слава Тебе, Боже!» — возликовал я и поспешил рассказать о своем счастье иеромонаху, который шел к преподобному в Троицкий храм:

— Отлично, благодари Бога и преподобного за помощь! — мы приложились к раке с мощами и помолились преподобному Сергию за удивительные благодеяния, которые он оказал нам в нашей совместной жизни.

Вечером я от всего сердца поблагодарил отца Кирилла за его молитвы и отеческую заботу.

— Вот видишь, как Бог помогает, а ты сомневался… — улыбнулся старец, благословляя меня.

Вернувшись в свою комнату в семинарии, я нашел опечаленных украинцев: не поступил тот, который предрек нам успешную сдачу экзаменов, а также его сосед по койке, одного украинца зачислили кандидатом в ожидании возможной вакансии. Поступил иконописец из Питера и симпатичный москвич. До начала учебного года оставалось еще две недели. Нам объявили, что желающие могут съездить домой, а те, кто домой не едет, приглашаются принять участие в послушаниях у семинарского эконома, добродушного рыжебородого монаха, которого позже рукоположили в епископа. Я отправил домой радостное письмо родителям, сообщив, что стал семинаристом. В ответ получил телеграмму с поздравлениями и самыми лучшими пожеланиями в учебе.

Мне досталось послушание вахтера на второй проходной, где проезжали хозяйственные машины. Через нее семинаристам ходить не благословлялось. Для преподавателей и студентов семинарии и академии была предназначена первая проходная, где дежурил абитуриент, поступивший в параллельный класс. На проходной требовалось дежурить сутки, затем сутки отводились на отдых. Никакого отдыха, собственно, не получалось, потому что тогда меня назначали в послушания на продовольственный склад — разгружать картофель и разные продукты, или отправляли к благочинному убирать территорию. Под его внимательным взглядом мы также расставляли столы, тумбочки и койки в комнатах, где жили смешливые девушки, поступившие на регентское отделение.

После одного такого трудового дня в послушаниях я почувствовал, сидя на проходной, как сильная усталость смыкает мои отяжелевшие веки. Неодолимо потянуло выспаться. Около двенадцати часов ночи, не в силах бороться со сном, я улегся на стол и мгновенно заснул. Проснувшись, я не мог вначале понять, где я нахожусь и почему кто-то теребит меня. Придя в себя, я вспомнил, что это проходная семинарии и что я сплю на столе, а меня теребит мой друг-вахтер с первой проходной.

— Ты что спишь на столе? Вставай скорее! Может зайти инспектор и вмиг вылетишь из семинарии! Не один уже так попался, не спи, вставай…

Пришлось подняться и сесть на стул. Дул сырой промозглый ветер. Фонарь на столбе то закрывали ветви липы последними желтыми листьями, то открывали вновь, когда я увидел идущую по мокрой аллее черную фигуру в рясе. Это шел строгий инспектор, который мог уволить в один момент. Заглянув ко мне в окно и увидев, что я не сплю, он последовал дальше. Утром я зашел в первую проходную и сердечно поблагодарил молодого паренька из 1-Б класса, ведь он не дал мне «вылететь» из семинарии, в которую я поступил только чудом.

На этой проходной мне пришлось познакомиться с другими реалиями семинарской жизни. Вторая проходная, где я дежурил, находилась в стороне от главного входа в семинарский корпус, отделенная красивым ухоженным садом. Однажды среди ночи меня испугала фигура человека, дерзко перелезающая через запертые железные ворота моей проходной. Выскочив из сторожки, я подошел к нарушителю — им оказался семинарист старшего класса семинарии, который был явно «навеселе». Ничего не ответив на мой вопрос — почему лезет через запертые ворота — он прошел мимо, обдав меня винным запахом, и исчез в темноте сада. За разъяснениями я отправился к другу — вахтеру с первой проходной.

— Знаешь, это особые случаи и ты не лезь в такие дела! Это иподиакон Владыки. Лучше не поднимай шума, а то самому тебе и влетит!

Еще несколько раз я видел семинаристов, возвращавшихся ночью из города через «мои» ворота. Лавра тоже закрывала свои громадные ворота на ночь. Как семинаристы попадали ночью в Лаврский двор, не знаю. То ли их пускали сердобольные вахтеры с главной проходной, то ли эти смельчаки перелезали через огромную крепостную стену Лавры по веревке. Поговаривали, что бывало и такое.

Еще одну неделю перед началом занятий мне пришлось дежурить на проходной столярной мастерской, принадлежавшей монастырю, которая располагалась за стенами Лавры. Те дежурства оказались посложнее. Мне нужно было осматривать машины, выезжавшие с грузом со двора, проверять накладные и смотреть, что эти машины вывозят, а также не пускать посторонних и удалять пьяных. Но, слава Богу, таких я не заметил. Самое главное было ночью. Мне надлежало во все глаза следить за тем, чтобы местные жители не проникали на территорию мастерской за дефицитным тогда лесоматериалом. В случае опасности я должен был вызвать дежурный наряд милиции и оповестить инспектора семинарии. До меня у студента-вахтера во время ночного дежурства утащили какие-то столярные изделия, поэтому его и уволили. Мне строго-настрого велено было не спать ночью и обходить большую территорию складов, осматривать автомобильный гараж и проверять замки на дверях мастерской.

Мне очень не хотелось, чтобы во время моего дежурства что-то произошло. Я не мог допустить и мысли, чтобы потерять семинарию. Возле забора глубокой ночью всегда бродили какие-то полупьяные личности, прячась от света фонарей. Поэтому было довольно тревожно. Для пробы я попытался в одну из ночей дозвониться в милицию по указанному мне номеру, но там никто не брал трубку. Стало ясно, что быстрой помощи от людей, если что-то произойдет, мне не дождаться.

Теперь, как семинарист, я мог свободно входить в монастырский корпус через монастырскую проходную. У меня появился свободный доступ к духовнику, чтобы кратко спросить совета. Улучив днем момент, я попросил знакомого столяра подежурить за меня во время обеда, и отправился к батюшке. Дождавшись окончания приема богомольцев, когда отец Кирилл шел в свою келью читать монашеское правило, я попросил его помолиться, тревожась за свое дежурство.

— Храни тебя Господь! — сказал старец. — А вот тебе совет: не надейся на себя и на милицию, на замки и запоры. А больше надейся на святую силу креста: каждый вечер обходи всю территорию мастерской с крестом в руках и читай псалом «Живый в помощи Вышняго». Все будет хорошо!

— Спаси, Господи, батюшка, за совет! — обрадованный ответил я и помчался на дежурство.

До самого окончания моей недельной вахты ничего не случилось. Даже темные личности перестали собираться у забора. Когда я через полгода перешел в монастырь и стал монахом, вышло так, что меня назначили заведующим этой столярной мастерской. Столяры, с которыми я познакомился во время дежурства, будучи семинаристом, навсегда стали моими близкими друзьями. Мало того, трудясь на послушании в экономской службе монастыря, я как-то разговорился с одним неплохим парнем, принятым на работу в качестве рабочего. Он поведал, что до устройства в Лавру был большим любителем выпить, а денег не хватало. Он и его дружки договорились взломать замок на складе, чтобы похитить там листы фанеры и продать. Зная, что по ночам в дежурке сидит один семинарист, дождливой промозглой ночью они безбоязненно направились к мастерской, неся с собой ломик, чтобы открыть дверь склада. Когда все собрались перелезать через ограду, этот парень обнаружил, что у него совершенно пропало желание воровать. Как он говорил, у него пропал азарт к воровству, а без азарта воровать стало неинтересно.

— Может, в следующий раз придем за фанерой? — спросил он свою компанию, те не стали настаивать.

— В другой раз, значит, в другой! — и они разошлись по домам.

В конце августа несостоявшемуся похитителю пришло в голову устроиться в Лавру на работу и после этого с воровством и пьянством было покончено. Так мне впервые открылась тайная взаимосвязь молитвы и ее воздействия на сердца людей. Лучшее средство предотвратить преступление — это поставить преграду злу крестом и молитвой! Дальнейшая жизнь в лесных дебрях только подтвердила этот удивительный опыт.

Дружба со столярами продолжалась еще многие годы. Это были семейные пожилые люди, настоящие мастера своего дела. У некоторых из них часто недоставало пальцев на одной или обеих руках. По этому признаку я всегда узнавал профессионального столяра. Работал в этой бригаде молодой плотник, который часто докучал мне телефонными звонками с проходной. Заходя без стука в дежурную будку, мой гость безцеремонно спрашивал:

— Можно позвонить?

Затем садился на стул, закидывал ногу на ногу и набирал любой номер из телефонного справочника:

— Добрый день! Скажите, это квартира Синицыных? А у вас есть дочь? Можно ее к телефону? Здравствуйте, с вами хочет встретиться один интересный молодой человек! Нет? Простите!

И снова набирал другой номер:

— Это квартира Соболевых? У вас есть дочь? Ах, это вы? Не узнал. С вами хочет встретиться один интересный молодой человек! Нет? А может быть, да? Простите!

И так далее, пока бригадир не начинал орать из двери мастерской, перекрикивая шум станков и призывая его вернуться к оставленной работе. Наконец мои трудовые послушания закончились, и наступил торжественный день начала учебного года в семинарии. Нас всех, семинаристов и студентов Духовной академии построили парами, и мы чинно отправились к преподобному Сергию в Троицкий собор, чтобы вознести молитвы о начале учебы. Впереди шел Владыка ректор, затем преподаватели и мы, теперь уже полноправные семинаристы, одетые в новенькую темного цвета форму: куртку со стоячим воротником и такого же цвета брюки. За нами шли «академики», студенты Духовной академии, тогда для меня подобные небожителям. Это был самый лучший из моих студенческих дней, не сравнимый с обучением в мирских учебных заведениях, с их сумбурной жизнью и ощущением постоянной неприкаянности. В эти же первые дни учебного года нас, семинаристов первых классов, повезли на автобусах в Москву, где мы посетили все святыни столицы и прикладывались ко всем чудотворным иконам и святым мощам. У иконы Казанской Божией Матери на мою голову вылилась изрядная порция масла из большой лампады, которую я неудачно задел, целуя икону. Хотя масло потекло даже по спине, мне было радостно, все же — это святое масло Матери Божией!

«Что, получил помазание от Пресвятой Богородицы?» — пошутил священник, заметив мои промасленные волосы.

И все же дальнейшая жизнь вовсе не оказалась масляной.

Тот, кто напрямую борется со злом, тем самым укрепляет своей борьбой его существование. Тому, кто борется за святость, зло поневоле являет свое безсилие, становясь несуществующим. Помоги мне, Боже, отдохнуть от самого себя, безпрестанно творящему несуществующее и забывающему о существовании вечно Сущего.

Господи и Владыка жизни моей, если Ты не откроешься Сам, не найти Тебя и вовеки, ибо неуловим Ты для моего сердца и ума, ослепленных тьмой мира сего. Тот, кто отвергает внутреннее, укрепляется во внешнем. Тогда внутреннее для него как бы не существует, а внешнее становится мертвой оболочкой невежества, под которой все внутреннее, предназначенное для жизни, гибнет.

ПОСЛУШНИК ПЕРВОКЛАССНИК

Во внешнем нет любви и быть не может, ибо любовь пребывает внутри нас. И тот, кто обращается внутрь себя, постигает, что эта сокровенная, внутри пребывающая любовь может переполнить и освятить его до такой степени, что освятит и все внешнее. Нас отбрасывает обратно слабость нашей души, не имеющей стойкости в борьбе с грехом. Но продвигает вперед к Тебе, Боже мой, лишь одна Твоя безмерная любовь.

Радость познания нового неразлучна с радостью внутреннего пробуждения безграничных возможностей человеческой души, которые, не находя себе применения, остаются в дремлющем состоянии.

В этой незнакомой удивительной жизни мне все было интересно: старинные семинарские аудитории с иконами, чтение молитв перед занятиями, тактичные и глубоко верующие преподаватели, дружба с одноклассниками — чистыми и целомудренными ребятами, многие из которых были детьми многих поколений священников. Некоторые преподаваемые предметы давались мне легко — Ветхий и Новый Завет, История Русской Православной Церкви, учебники по этим предметам я прочитал несколько раз еще в Душанбе, а также сочинения на различные темы. За успешное изучение предметов семинаристам, к моей полной неожиданности, добавлялась премия к стипендии. Но имелись предметы, содержание которых нас обязывали заучивать наизусть, например, катехизис, где требовалось точное знание цитат. Здесь я с сожалением обнаружил, что мне уже сложно удерживать в памяти длинные тексты. Приходилось вставать в пять часов утра, пока еще все спали, и разучивать тексты до завтрака — до семи тридцати. Но были семинаристы с феноменальной памятью. Они могли повторить по памяти целые страницы, один раз проглядев их перед занятиями.

Уроки пения оказались для меня уроками смирения. Некоторые гласы я не мог выучить, как ни старался. Когда преподаватель стал проверять мой слух, пришлось, краснея за свою «глухоту», устыдиться ошибок в пении. То, что моим друзьям, детям священников, давалось с лёту, мне приходилось усваивать с большим трудом. Многие были чрезвычайно одаренными юношами, которым уже с первого класса прочили путь архиерейства, но Бог ведет Свои пути не путями человеческими. Не все эти ребята стали епископами, многие из них исчезли навсегда из виду. А незаметные, средние в учебе юноши, затем ярко проявили себя как отличные преподаватели, мудрые игумены монастырей, талантливые проповедники и священники и, конечно же, блестящие архиереи.

Из одноклассников больше всего мне стал близок вчерашний школьник, худенький мальчик с чистым ясным лицом и светлыми спокойными глазами, до того хороший, что казался мне святым ангелом нашего класса. У него был один недостаток — веки плохо открывались, поэтому ему приходилось высоко держать голову, откидывая ее назад. Он был сыном священника из Пскова. Учеба давалась ему легко, и он помогал мне разучивать ноты, наигрывая мелодии на пианино. Мы иногда беседовали о жизни, прогуливаясь по аллеям семинарского сада, где по уединенной аллее ходил взад и вперед наш осанистый ректор, читая монашеское правило. Не знаю, что нас сблизило, но вместе нам было просто хорошо и этого вполне хватало для дружбы.

За учебным столом я сидел со скромным пареньком, который впоследствии стал инспектором в семинарии и хорошим наставником. Многие семинаристы из нашего класса до учебы служили иподиаконами у своих владык, а москвичи, которые почти все прислуживали архиереям, нередко отсутствовали на уроках. Некоторых способных студентов нашего класса сразу назначили иподиаконами в помощь ректору. Такое послушание было для меня недосягаемым. Такие семинаристы обучались не по нашей учебной программе и легко получали зачеты на экзаменах.

Мне нравилось в Лавре абсолютно все — удивительные древние храмы с чудотворными иконами, необыкновенные службы, пение лучших голосов России на клиросах, строгой красоты здание академии с изображением Матери Божией на фасаде церковного корпуса, даже наша огромная спальная комната человек на тридцать, в которой размещался весь первый класс. Мне досталось место у батареи отопления, страшно горячей, — это меня чрезвычайно радовало и согревало, потому что таких суровых зим, какие стояли тогда в Подмосковье, я не видел ни разу.

Особый предмет моей привязанности — роскошная Академическая библиотека, сидя в которой среди множества книг с неповторимым запахом старины, я воображал себя студентом Духовной академии, о которой втайне мечтал. Там я начал самозабвенно читать книги святых отцов и с головой окунулся в их мудрые глубокие тексты, исполненные духовного величия и благодатной силы.

Но некоторые особенности семинарской жизни сильно смущали меня. На кухне, на складах и прачечных везде трудились девушки, учившиеся на регентском отделении. Озорно выглядывающие из окон раздаточной на кухне, смешливо наблюдающие за пришедшими в столовую семинаристами, они искали себе достойную пару для замужества, и это было понятно. Но смущало другое. Таких девушек я еще не встречал в жизни: русоволосые, с пышными косами, с выражением кротости и смирения на чистых лицах, они сражали семинаристов наповал. Много моих друзей, мечтавших о монашестве, «поплатились» за разглядывание какой-нибудь симпатичной кухонной красавицы.

Среди разноликих семинаристов встречались и особые энтузиасты монашеской жизни. Они заговорщицки подходили и шептали на ухо:

— Ну что, идешь в монахи? А я собираюсь. Видишь вон того парня? Он тоже хочет стать монахом, и тот — будущий монах, и — этот…

Странно, что из этих бойких энтузиастов монашества впоследствии ни одного я не встретил в монастыре, а пришли в него те семинаристы, о которых я не мог и подумать, что они станут монахами, настолько они были скромны и неприметны.

Интересная учеба и дружба с одноклассниками остались в моей памяти как один из самых прекрасных периодов того времени. Я даже начал мечтать о том, чтобы после семинарии поступить в Духовную академию. Но все глупые мечты — ничто перед мудростью Божией, потому что не ведают Божественного Промысла! Однажды в классную комнату, где мы занимались подготовкой к урокам, зашел мой иеромонах:

— Ну что, уроки учишь? — с улыбкой спросил он.

— Учу конечно, а что еще делать? — ответил я и тут же услышал потрясшую меня новость:

— Тебе батюшка благословил писать прошение о переходе в монастырь послушником!

Радость затопила мою душу: «Господи, неужели это возможно? Вот здорово!» Я посмотрел на склоненные над учебниками головы семинаристов:

— А как же учеба?

— Перейдешь на заочное отделение, как и я! — успокоил меня отец Пимен.

— Спаси тебя Христос, отче! — от всего ликующего сердца поблагодарил я моего доброго посланника от батюшки.

— Это еще не все: в ноябре будет Духовный Собор старцев монастыря и ты должен быть на нем… — торжественно объявил он.

Под диктовку опытного иеромонаха я написал прошение на имя наместника Лавры, и отец Пимен ушел с ним, чтобы сдать в приемную референту наместника.

— Жди сообщения из Лавры. Если благословят, тогда нужно будет написать еще одно прошение на имя ректора семинарии о переводе в монастырь!

Забота моего друга очень тронула меня. В его лице как будто Сам Господь помогал мне пройти этот этап совершенно неизвестной для меня жизни! Что бы я делал в Лавре без моего верного товарища? Вид кабинетов и приемных всегда представлялся мне глухой стеной, за которой невозможно встретить живых людей…

Еще в начале учебного года батюшка благословил мне приходить на дневное монашеское правило, которое совершалось в его келье. Вместе с монахами мы по очереди читали три канона: Господу Иисусу Христу, Пресвятой Богородице, Ангелу хранителю, акафист Иисусу Сладчайшему или акафист Матери Божией. Затем старец проникновенно читал главу Евангелия, две главы Апостола и одну кафизму. В завершение правила он умилительно пел «Достойно есть», а все собравшиеся тихонько подпевали. Эти посещения очень укрепляли мою душу, наполняя ее светлой спокойной благодатью и молитвенным настроем батюшкиной кельи.

По вечерам, в той комнатке, где собирались днем на исповедь паломники со всех уголков России, келейник старца, добродушный и ласковый иеромонах, расставлял стулья, а отец Кирилл читал главы Ветхого Завета, сопровождая чтение небольшими комментариями. Иногда, в трудных местах, он спрашивал совета у сидевших в первом ряду монахов-богословов, преподававших в академии. После чтения келейник разносил угощение: рыбные бутерброды с черным хлебом, мандарины или яблоки, что для нас, семинаристов, было большим утешением. Среди посетителей вечерних собраний находились и преподаватели семинарии. Некоторые из них стали потом известными епископами.

Дней через десять меня и еще троих семинаристов из старших классов вызвали в кабинет к ректору. Рядом с Владыкой стоял архимандрит, который проводил со мной собеседование на вступительных экзаменах. Трое семинаристов были моложе меня, поэтому ректор вначале обратился ко мне с вопросом, серьезно ли я настроен принять монашество? Я старался отвечать как можно более убедительно. Владыка задумался, просматривая мое личное дело.

— Так, так, сегодня у нас четырнадцатое ноября, а у вас как раз день рождения четырнадцатого ноября, верно?

— Верно, Владыка.

— Ну, вам Сам Бог велел идти в монахи! Бог вас благословит!

Архимандрит, улыбаясь, поглядывал на нас. Видно было, что он рад нашему решению. Благословение на переход в монастырь получили и трое семинаристов. Одного из них, внушающего доверие крепко сложенного парня, я часто видел на службах в Лаврских храмах, где он присматривал за порядком. Впоследствии он возглавил большую епархию, став выдающимся архиереем. Мы написали здесь же, в кабинете, прошения о переходе в монастырь и отправились в классные комнаты ожидать вызова на Собор старцев монастыря.

И вот мы, четверо семинаристов, волнуясь, смотрим на закрытые двери комнаты, где заседал Духовный Собор Лавры. Референт наместника спокойно поглядывал на нас, ведь он видел такое не впервые. Вначале по одному вызывали семинаристов старших классов. Все они получили благословение на поселение в монастырь как послушники. Их счастливые лица не нуждались ни в каких комментариях. Наконец настала моя очередь: войдя, я перекрестился с поклоном на икону преподобного Сергия, взял благословение у наместника и встал перед Собором старцев, сидевших полукругом.

В центре, за письменным столом, восседал внушительного вида архимандрит, настоятель монастыря, обладавший необыкновенно красивым голосом. Еще до Лавры мне приходилось слышать пластинки с записями церковных служб, которые он возглавлял. Патриархия периодически выпускала такие записи, а также фильмы о духовной жизни монастыря и великолепные литургии, на которых с блеском служил наместник. Еще прежде, приезжая из Кызыл-Кумов в Лавру, я попадал на такие литургии, пугаясь яркого света софитов и путаясь в многочисленных кабелях, проложенных по полу храма возле клиросов, где мне вместе с послушниками приходилось читать поминальные записки. Для меня тогда человек, облеченный столь высокой властью, представлялся неземным существом, чей образ мыслей и характер были мне совершенно неведомы.

Слева от наместника, у краешка стола, сидел мой родной батюшка. Вдоль стен на стульях чинно восседали старые седые монахи и духовники, занимавшие в Лавре различные должности.

Совершенно не помню вопросов, задававшихся мне, потому что испытывал сильное волнение. В конце этих расспросов о моей жизни, архимандрит спросил не слишком ли рано я подал прошение на поступление в послушники, проучившись в первом классе всего несколько месяцев? Я отвечал, путаясь в словах, что мое давнишнее зрелое желание — стать монахом в Свято-Троицкой Сергиевой Лавре, которую люблю больше всего. Наместник поглядел на собравшихся старцев:

— Ну что, отцы, берем?

Мой духовный отец ответил за всех с доброй улыбкой:

— Берем, берем!

Я поцеловал руку у настоятеля и вышел, не чувствуя ни себя, ни своего тела.

Все вместе мы, получившие благословение на переход в монастырь, отправились к преподобному Сергию. Чувство огромной благодарности за его святые молитвы и помощь вылилось у меня слезами искренней любви к святому угоднику Божию и ко всем поколениям отцов, подвизавшихся в Троице-Сергиевой Лавре. Нам открыли в Троицком храме старинную железную дверь, и мы вошли в Святая святых древнего храма. С большим благоговением мы вступили в его приделы: Никоновский, с мощами преподобного Никона, ученика преподобного Сергия, и Серапионовский, где когда-то находилась келья основателя монастыря преподобного Сергия. В ней святому подвижнику явилась Матерь Божия, когда он молился вместе со своим учеником преподобным Михеем.

Это место в монастыре на все годы моей жизни в нем сделалось для меня сокровенным убежищем. Долгие часы, проведенные там, стали самыми чудесными переживаниями непосредственного присутствия Божией Матери в этом священном приделе. Пресвятая Богородица, Преблаженная Дева Мария, святое благоухание Твоего присутствия Ты явила мне, грешному, впервые в Лавре преподобного Сергия, в земном уголке Небесного рая! Надмирным присутствием Ты явилась мне в Дивеево, в совершенной полноте Своего благодатного благословения! Чудесный аромат Твоей милости с избытком переполнил мое сердце в земной обители Сына Твоего в Иерусалиме! И тем же святым прикосновением Ты согревала мою душу на Иверской горе в Абхазии, пока в глухих отрогах Кавказа не преобразила самое глухое и запущенное место на земле — мое истомившееся по Тебе сердце! Там Небесная милость Твоя снизошла в него, изгнав безчисленную скверну и исполнив сокровенные уголки его нескончаемой любовью к Тебе, текущей в вечность!

Вечером нас одели в толстые шерстяные подрясники, препоясали кожаными ремнями, выдали скуфьи, а на ноги — портянки и тяжелые кирзовые сапоги, в которых я сразу захромал. Благочинный — крепкий, жизнерадостный и улыбчивый монах, ставший впоследствии епископом, — поздравил нас с благословением в послушники и объявил:

— Пока отдыхайте, а с утра у вас начинаются послушания!

После него к нам в келью зашел отец Пимен и с любовью обнял меня:

— Помоги тебе Господь! Сейчас у тебя самое лучшее время впитать все доброе и святое. Дай Бог, чтобы ты сохранил монашескую ревность до конца своих дней!

Мы остались одни в большой комнате, расположенной в старинной сторожевой башне. Вместе прочитали молитвы на сон грядущим и легли пораньше, чтобы не проспать свой первый монастырский подъем. Я долго не мог заснуть, ощущая себя первопроходцем в новом неведомом мире, в котором путеводной звездой сиял для меня лик моего любимого старца.

В пять часов утра мы были уже на ногах, потому что нас впервые разбудил монах-будильщик со звонким колокольчиком в руке. Он громко прочитал молитву: «Пения, бдения, молитвы час, Господи Иисусе Христе, помилуй нас!» В полшестого наша маленькая группа послушников стояла на полунощнице у мощей преподобного Сергия в Троицком храме. Мне очень полюбилась эта ранняя умилительная служба при свете лампад и свечей, совершаемая монахами. Несмотря на раннее время, в храме было много богомольцев. Наместник стоял у раки преподобного, служа молебен. Затем монахи попарно, следуя друг за другом по чину, клали земные поклоны преподобному и прикладывались к его мощам. После молебна младшие братья обходили всех отцов, стоявших в стасидиях вдоль стен и благословлявших подходящих к ним монахов и послушников. С большим умилением я поцеловал руку любимого старца, который заменил мне в Лавре родного отца.

Благочинный отвел нас на раннюю литургию в Успенский храм, где меня сразу определили за свечной ящик, представив старшему монаху с умным проницательным взглядом. После литургии послушания продолжались. Моим учителем стал тихий скромный монах, отец Игнатий, чьим послушанем в храме было пономарство. Он до мелочей знал все тонкости службы, любя во всем чистоту и опрятность. Отец Игнатий поручил мне чистить кадило, постоянно проверяя так ли делаю, как он сказал. Затем мы «пылесосили» ковры в алтаре, где я с благоговением старался исполнять послушание, соединяя его с молитвой и ощущая всей кожей неземную благодать этого святого места. Самой кропотливой работой было отыскивание на коврах восковых пятен и удаление их горячим утюгом через бумагу. Отец Игнатий был всегда рядом с нами и тоже что-то убирал и чистил с необыкновенной старательностью. Он мне сразу запомнился и привлек своей добротой мое сердце. Я не мог тогда представить, что жизнь надолго соединит нас на Афоне.

Колокольный перезвон, донесшийся до нашего слуха, означал, что пора идти на обеденную трапезу. Все монахи собрались у служебного входа в Трапезный храм, откуда вышли архимандриты и иеромонахи, служившие литургию. Став парами, степенно и чинно, под продолжавшийся перезвон колоколов, с тихим пением тропаря преподобному Сергию, мы двинулись к корпусу, в котором находилась трапезная. Это была старинная большая комната с иконами в овальных нишах на стенах, где монахи после молитвы расселись по старшинству за длинными столами. Мы, как послушники, разносили на подносах блюда по столам, ставя еду со словами: «Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас!»

После окончания трапезы мой заботливый друг, иеромонах Пимен, подошел со мной к отцу Кириллу, довольный тем, что может представить меня батюшке, как общий благой плод их совместных усилий и молитв. Старец с любовью благословил меня:

— Хорошо, хорошо, послушниче, Бог благословит тебя! Старайся, смиряйся и Бог спасет тебя по молитвам преподобного Сергия. Какое у тебя сейчас послушание?

— За свечным ящиком, батюшка!

— Ну, подвизайся с Богом!

— Благословите вечером на исповедь к вам, батюшка!

— Хорошо, хорошо… — улыбаясь, старец ушел в свою келью.

На братском молебне у преподобного Сергия мне вручили старинный фонарь с цветными стеклами, в котором наместник зажигал свечу, и я относил его в просфорню, где старый монах зажигал от моего фонаря лампаду, а я возвращался обратно. Мне чрезвычайно нравилось это послушание, особенно то, что в нем было какое-то особое священнодействие, дающее мне возможность и радость послужить преподобному Сергию.

Теперь, когда я стал послушником, мне уже не нужно было дожидаться духовника в той тесной комнатке для паломников. Монахи, пришедшие на исповедь, собирались возле кельи старца в монашеском корпусе на втором этаже. На полу в коридоре лежал длинный ковер, заглушавший шаги приходивших, пахло ладаном, свечами и непередаваемым ароматом благодати, веявшим от кельи отца Кирилла. Даже стоять рядом с дверью его кельи, ожидая своей очереди, было для моего сердца большим утешением после дневной суеты и послушаний.

Стоя вместе с монахами в келье старца на ежедневном полуденном монашеском правиле, я мог не спеша присматриваться к ним. Некоторыми монахами я просто любовался: умные, хорошо владеющие собой, с великолепной памятью, к тому же скромные и добрые; таких людей я вообще до той поры не встречал в своей жизни. А келейник моего духовника, отец Трофим, иеромонах, с прекрасным лицом, вообще приковал мое внимание: «Бывают же такие люди! — говорил я себе. — Начинаешь любить их, даже не зная почему…» С этим добрым келейником мы не раз пересекались в будущем, и всегда в моем сердце было к нему глубокое расположение.

В келье у батюшки справа у стены стоял узенький топчан, на котором он иногда отдыхал, слева находился диван для гостей, где не раз приходилось сидеть и мне, когда старец болел и принимал приходивших на беседу лежа. В углу, за лампадами, мягкой позолотой сияли старинные иконы, по стенам были развешены картины на евангельские темы. Помню особенно понравившуюся мне картину: Христос идет с учениками по пшеничному полю. За окном старца висели прозрачные пластмассовые кормушки для птиц, всегда доверху заполненные семенами. В стенках кормушек были сделаны маленькие отверстия, и множество синиц, воробьев и даже больших голубей вытаскивало себе корм из этих отверстий. Позже келейник по секрету сказал мне, что батюшка выписывает журнал «Юный натуралист». Меня особенно удивила детская чистота его интересов.

Но в решении сложных вопросов монастырской жизни в условиях политического давления и в распутывании сложнейших проблем человеческих судеб более мудрого человека, чем отец Кирилл, в Лавре не было. К нему обращались за советом умудренные жизнью владыки и отцы лавры, приходили преподаватели из семинарии и академии, и все они обретали у старца вразумление и утешение, унося с собой духовные плоды этих бесед: глубокую мудрость и рассудительность отца Кирилла, к которым у него был божественный дар. По любви к людям он равнялся высотой с другим известным духовником — отцом Иоанном из Псково-Печерской обители. И это удивительное сочетание божественной мудрости и любви старец являл нам на протяжении всей своей жизни.

Отец Кирилл неохотно вдавался в воспоминания, и когда мы, его духовные чада, собиравшиеся у него на монашеском правиле, расспрашивали его о том, как он пришел к монашеству, то батюшка часто отшучивался. Но однажды он рассказал, что воевал в Сталинграде будучи молодым необстрелянным лейтенантом, и чудом остался жив. В развалинах разрушенного города, в груде битого кирпича он заметил старенькую небольшую книгу. Подняв, молодой лейтенант раскрыл ее — это оказалось Евангелие. Строка, на которую попал его взгляд, оказалась: «И тотчас отец отрока воскликнул со слезами: „Верую, Господи! Помоги моему неверию“» (Мк.9:24). От Сталинграда он прошел вместе с Евангелием до Австрии, где закончил войну. После демобилизации в 1946 году Иван Павлов с чемоданчиком и в лейтенантской шинели приехал в Лаврскую семинарию и был в нее принят, несмотря на недовольство компетентных органов. Там он закончил Духовную академию и поступил в монастырь, где был пострижен в монашество с именем Кирилл, в честь святого Кирилла, патриарха Александрийского. В монастыре со временем батюшка был назначен духовником монашеской братии после отъезда из Лавры в Абхазию бывшего духовника и его большого друга архимандрита Тихона (Агрикова). С ним отец Кирилл поддерживал долгую духовную связь и их многолетняя дружба неожиданным образом помогла мне в тяжелых и суровых испытаниях тогда еще, как мне казалось, далекого и непредставимого будущего.

Превосходящая разумение человеческое любовь Христова — высока, дела человеческие не охватывают ее, помыслы человеческие не приближаются к ней, догадки ума не постигают ее, но сердце, лишенное мирских забот и попечений, свободно царствует в ней, будучи совершенным ее вместилищем. Дух Святой, неизменный во веки, безпрестанно распростерт над всем изменяющимся, и если сердце человеческое войдет в неизменяемость от помыслов и размышлений, оно успокаивается в Духе Святом, само становясь святой неизменностью в вечности.

Не ожидая будущего, не держась за прошлое, обоженный дух человеческий становится причастным Божественным блаженствам и, просвещенный благодатью, вселяется в мир святых духов, созерцающих славу Божию и вкушающих ее неистощимую сладость. Когда дух человеческий, укрепленный благодатной силой, вступает в нерушимый мир Божественного света, он преодолевает всякую связь с вещественным, сам становясь безпредельным пространством света и радости во Святом Духе.

ОТЕЦ КИРИЛЛ И ЛАВРСКИЕ ОТЦЫ

Ищущий свет, сам просвещается светом, обретая внутреннюю сокровенную жизнь и входя в вечное возрастание души, преображенной светом благодати. Убиваемые неумолимым временем, мы пытаемся жить вечно среди тленных преходящих вещей. Но, преодолев тленность вещей нетварной благодатью, мы уничтожаем время вечностью преображенной во Христе души. Сладостен Господь невыразимой сладостью, обретаемой в невозмутимой радости просвещенного благодатью сердца, смирившего себя в трудах послушания.

Бог нам ничего не должен, но отдает безкорыстно Свою жизнь всему живому, мы же полностью обязаны жизнью Ему одному. Даже если мы отдаем Ему свою жизнь, мы ничего не добавляем в Боге. Наоборот, Он добавляет Самого Себя нашей жизни, делая ее всецело Своей вечной жизнью. От нас не требуется ничего иного, как стяжание душевной чистоты, присущей детям. Не находя ее в себе и в окружающих людях, мы вынуждены искать носителей такой чистоты в святых старцах, умеющих разъяснить нам ее суть.

То, что отец Кирилл необыкновенный человек и редкостная, чрезвычайно одаренная личность, было понятно и вызывало у всех, включая Святейшего Патриарха Алексия, глубокое уважение к мудрой рассудительности Лаврского духовника. Но меня привлекал в нем и другой благодатный дар: способность мгновенно устранять тяжесть в душе и отгонять изощренные нападения дурных помыслов. Кроме исповеди я часто прибегал к духовному отцу за советом, умоляя объяснить, как правильно поступать в том или ином случае. А когда мной овладевали сильные помыслы обиды, ропота или уныния, то я бежал к старцу, не чуя под собой ног.

«В любое время дня и ночи, если тебе тяжело, всегда приходи ко мне!» — благословил меня батюшка еще в начале моего послушничества, и я всегда и во всем искал его помощи и вразумления.

Семинарские уроки вызывали в душе много вопросов:

— Батюшка, я учу по катехизису, что «вера есть уверенность в невидимом». А если оно невидимое, как на него уповать?

— Уповай разумением, которое имеешь.

— Я уповаю, но мое разумение подводит меня… — с горечью вырвалось из глубины души.

— Веру необходимо возгревать. Апостол Павел говорит: «Духа не угашайте». А Христос что сказал? «Постигните истину и истина освободит вас». Вера — это способность постижения истины. Следовательно, ее можно и нужно развивать, да.

— А как развивать, отче?

— Постижением слов Спасителя: «Мир оставляю вам, мир Мой даю вам». Во всем, что ни делаешь, сначала ищи мир Христов, который не от мира сего.

— Я пытаюсь это делать, но не получается, батюшка.

— Если не получается, тогда смиряйся и не высокомудрствуй, и этот мир поселится в твоей душе. Только благодать устраняет надуманные вопросы…

Вот что было удивительно: когда я входил к старцу с мучительным переживанием в душе, обуреваемый помыслами или страстями, намереваясь долго и обстоятельно рассказывать батюшке все перипетии своих искушений, то дурные помыслы и нападения тут же совершенно исчезали.

— Ну, что стоишь и молчишь? — спрашивал, улыбаясь, отец Кирилл.

— Батюшка, столько хотел вам рассказать, и вот — ничего не осталось…

Или, бывало, духовник ладонью легонько ударял в грудь, и всякая нечисть тут же исчезала из души, словно в ней начинало сиять тихое солнышко — солнышко благодати и душевного мира.

Обрадованный и обласканный чрезвычайно добрым и приветливым отношением ко мне духовного отца, я как-то не удержался и поделился с отцом Трофимом своей радостью:

— А мне батюшка благословил приходить к нему в любое время дня и ночи!

Но вместо ожидаемого мной одобрения от иеромонаха по поводу особого расположения ко мне духовника, келейник по-доброму рассмеялся:

— Эх ты, чудак! Да старец так всем говорит, а тебе следует помнить, что он тоже устает и иногда сильно болеет от множества посетителей… Старайся заботиться о нем и попусту не безпокоить… Это и будет твоей любовью к старцу! А то, что очень любишь его, это хорошо… Я сам его люблю!

Присмотревшись к самоотверженному служению батюшки без-численным паломникам, которые неиссякаемым потоком стремились в Лавру, желая попасть на исповедь к становившемуся знаменитым духовнику, я только сейчас заметил, как ему бывало трудно. До сей поры я не задумывался о сложности, неимоверной трудности и высоте такого послушания, как у отца Кирилла. Несомненно, помощь его страждущим и ищущим душам была неизмерима и несопоставима ни с какой другой профессией. Тысячи людей он привел к Богу, тысячи душ получили от него душевное укрепление и духовное исцеление. Множество сердец, среди которых билось и мое сердце, нашло в нем опору и истинный путь к спасению во Христе.

В этом труднейшем монастырском послушании оставалась незаметной и скрытой другая сторона духовничества — огромная душевная нагрузка и напряжение всех человеческих сил, периодически заставлявшие старца тяжело болеть, и тогда доступ к нему временно закрывался. Тем не менее, монашеское правило ежедневно продолжалось в его келье, даже если отец Кирилл болел. Тогда он лежа слушал наше поочередное чтение канонов и акафистов, прикрыв лицо рукой. Его лицо почти всегда было светлым и сияющим, обрамленное белоснежными прядями волос и длинной белой бородой. Глаза устремлялись прямо в душу, оставаясь в то же время добрыми и строгими. Однажды мне потребовалось срочно обратиться к духовному отцу за советом. После чтения в полдень монашеского правила старец каждый день продолжал до вечера принимать исповедь от паломников. Постучав в дверь его кельи и сказав молитву, я долго ждал. Наконец, дверь слега приоткрылась. Духовник, выглянув, увидел меня:

— А, это ты… Если можешь, в другой раз… в другой раз…

Лицо моего дорогого батюшки казалось пепельно-серым и усталым до невероятности. Один-единственный раз я видел его таким, но его взгляд — предельно усталый — запомнился мне навсегда… Тяжела ноша духовника и не всякой душе возможно понести ее.

— Да, да, отче родной, благословите!

Я отошел от его двери чуть не плача, так мне было его жалко… Об увиденном долго не хотелось никому рассказывать.

Кажется, старец догадался о моем впечатлении от неимоверной тяжести духовничества и его скорбного креста. Когда я уже стал иеромонахом и мы находились одни в его монашеской келье после исповеди, я осмелился спросить у него:

— Батюшка, как вы благословите на будущее, мне тоже быть духовником и иметь духовных чад?

Отец Кирилл задумался. Затем, положив руку на мою голову, с любовью сказал:

— Какие чада? Зачем тебе это нужно? Ты будешь жить в горах с Богом и молитвой…Твой путь — молитва Иисусова, а в молитве — покаяние! Запомнил, отец Симон?

— Запомнил, батюшка! Благословите…

Когда появлялась возможность оставаться в келье с отцом Кириллом с глазу на глаз, я мог задавать ему вопросы, на которые он охотно отвечал:

— Отче, как утвердиться в духовной жизни и стяжать благодать?

— Старайся всегда читать Священное Евангелие, потому что через него приходит в душу помощь Божия… — задумчиво промолвил старец.

— А как мне заниматься Иисусовой молитвой, если из-за послушаний у меня нет времени на нее?

— Иисусова молитва вменена в обязанность каждому монаху, и никаких отговорок быть не может…

— А что же тогда делать?

— Умудряйся… — улыбался батюшка.

В те времена меня, как и всех моих сверстников, сильно занимал вопрос взаимоотношений с атеистической властью.

— Батюшка, сейчас в стране коммунистическая власть и на Церковь продолжаются гонения. Выходит, коммунисты — наши захватчики?

— Да они и есть захватчики. Но после них придут другие и будут еще хуже. Из среды их встанут верующие военачальники и руководители и будут такими же мучениками и стойкими исповедниками веры Христовой, как в первые века.

— Батюшка, а как можно спастись в монастыре?

— Спастись можно, если вы будете иметь между собою мир. Помни, что худой мир лучше доброй ссоры!

Мир душевный значил для отца Кирилла очень много, означая мир совести и мир благодати, тот мир, который не от мира сего, мир любви Божией. Об этом он часто говорил в своих проповедях монашеской братии и проповедуя народу с амвона храма во время служения литургии.

Когда оставалось время после келейного правила, он с любовью поучал нас:

— Что такое мир души, отцы и братия? Это следует хорошо понять сердцем, иначе непонимание этого вопроса станет источником разных заблуждений и утраты монашеского устроения.

Чистота сердца должна быть украшена любовью, а чистота ума — рассуждением. Просто слушать о том, что существует душевный мир, недостаточно, да. Необходима повседневная практика, чтобы наше духовное понимание и устроение развивались день ото дня. Мир души — это то состояние благодати, которое не уменьшается при столкновении с неблагоприятными обстоятельствами: «Бог не есть Бог неустройства, но мира». Наши силы могут ослабевать, но мир благодати всегда пребывает в силе, да. «Ибо Царство Божие не в слове, а в силе». В силе чего, отцы и братия? В силе смирения Христова.

Монахи на лету старались ловить слова старца. Помню, как-то отец Кирилл выходил из кельи, а представительный добродушный архидиакон, помощник Патриарха Пимена, увидев батюшку, спросил:

— Отче, скажи только одно — как спастись?

— Пойте Богу нашему, пойте! — улыбаясь, ответил Старец.

— Понял, отче! Премного благодарен, помолитесь! — с поклоном ответил архидиакон, ныне уважаемый епископ.

После богослужений и послушаний, состоявших в различных хозяйственных работах, иногда меня звал к себе в келью иеромонах Пимен. Его келья была смежной и имела общую прихожую с кельей другого монаха, в монашестве — игумена. Мой товарищ заваривал чай, доставал печенье и стучал в келью соседа. Этот сосед стал незаметно моим ближайшим сердечным другом на долгие годы, которого впоследствии также очень полюбили мои родители за кроткий нрав, рассудительность и какую-то сокровенную привлекательность души. Отец Анастасий преподавал в Духовной академии догматическое богословие и много времени проводил за книгами. Тем не менее он нисколько не похвалялся своими дарованиями и держался так просто, словно мы с ним были знакомы с юности. Со временем он познакомил меня со своей мамой, глубоко верующей женщиной, ставшей впоследствии монахиней. Отец его был известным русским художником, чьи пейзажи находились в Третьяковской галерее. К моменту нашего знакомства отцу Анастасию, так звали моего нового друга, приходилось заботиться о пожилой матери, а также о своей сестре, которая приняла постриг в женском монастыре.

Зима все больше вступала в свои права, с морозами до минус тридцати. Дышать приходилось через варежку, закрывая рот рукой. Сильные морозы сменялись обильными снегопадами. По утрам вместе со старшими монахами, еще в темноте, мы расчищали Лаврский двор от снега, который все валил и валил. Участки монастырского двора были закреплены за монахами и послушниками. Я проникся большим уважением к грузному, с одышкой, известному духовнику, расчищавшему свой участок рядом с моим. Невзирая на непогоду, он старательно орудовал лопатой, хотя было видно, что это ему дается нелегко. Он не пропустил ни одного выхода на это послушание. Когда впоследствии он стал наместником крупного московского монастыря, я уже знал, что с теми монахами, которые доверят ему свои души, будет все в порядке.

Уборка снега не являлась для меня большим бременем. Вдыхать свежий утренний воздух, стряхивая снежные звездочки с лица, чувствовать рядом с собой дружную монашескую семью, зная, что среди самоотверженно работавших рядом монахов нет никого, кто бы свалил свою работу на другого, как это приходилось видеть в миру — все это, с самого первого момента неспешной зимней зари до последних вечерних сумерек, вселяло в душу свежесть и бодрость. Однажды я обнаружил на своем участке огромную наледь, толщиной до двадцати сантиметров, которую пришлось скалывать ломом. Занятый работой, я не сразу услышал удары тяжелого лома с другой стороны двора. Подняв голову, я увидел худощавого монаха, взявшегося помогать мне. Зная, что времени у монахов почти не остается из-за занятости различными послушаниями, эта помощь была явным знаком его искреннего самоотречения. Оказалось, что это трудился давний друг иеромонаха Пимена, вместе с которым они искали пещеру для схимника в горах Таджикистана. Так в мою жизнь в монастырских буднях вошел игумен Прохор, большой любитель Иисусовой молитвы.

Но основное послушание мое состояло в обслуживании богомольцев за свечным ящиком: я должен был продавать свечи, большие и малые, а также церковные просфоры на литургию. Послушание это называлось «стоять за ящиком». Те, кто не попал на клирос, по неимению голоса и слуха, стояли за длинным прилавком. Перед нами выстраивалась длинная очередь верующих, особенно по большим праздникам. Так как действующих церквей в то время было очень мало, то в Лавру устремлялось большое количество паломников. Свечное послушание считалось «особым», потому что стоявшие «за ящиком» имели дело с деньгами. Нужно было быстро отпустить покупателя, выдав свечи и просфоры, сосчитать деньги и дать сдачу. К деньгам я никогда не испытывал большого стремления. Еще в миру, ради Бога, я ушел от «зарабатывания» на хлеб и жил тем, что давала мне сама жизнь. Возможно, поэтому старший по «ящику», рассудительный и внимательный пожилой монах, стал поручать мне присматривать за порядком у прилавка и сдавать ему вырученные за день суммы, бросая их в полотняном мешочке в условленную форточку его кельи.

Еще по вечерам у нас, время от времени, происходило длительное пересчитывание бумажных купюр и мелочи, которой собирались целые горы, когда ее высыпали на стол. Само по себе это являлось очень скучным занятием, но оно давало возможность «свечным» монахам пообщаться между собой. Тогда за пересчетом выручки открывалась возможность услышать различные занимательные истории из жизни монастыря. Периодически старший монах брал меня с собой в банк, чтобы я помогал ему носить большие холщовые мешки с бумажными деньгами и неподъемные мешки с мелочью для сдачи в кассу банка. На Рождество и Пасху нам выдавали праздничные деньги в конвертах. С этими «подарками» я не знал что делать. Суммы были небольшими, но мы дорожили вниманием старшего монаха к нашим трудам за «ящиком». Понемногу я раздавал деньги бедным, чьи лица привлекали меня своей честностью.

Кроме отца Кирилла в Лавре исповедью занимались и другие монахи, люди тянулись к ним, привлекаемые их большим жизненным опытом и готовностью разделить чужую беду. Но особенно тяжело приходилось молодым иеромонахам, которых тоже ставили принимать исповеди от безчисленных паломников. Я видел, какими светлыми они шли после братского молебна у преподобного на это послушание, и с какими усталыми опустошенными лицами выходили с исповеди, явно разрушавшими их молодые неиспорченные души. За некоторыми молодыми священниками выстраивались очереди девушек, и многие из таких исповедниц караулили своих духовников у проходной монастыря. К чести лаврского монашества при мне не было случая, чтобы кто-то из монахов оставил Лавру и женился. На сильную усталость и нервное напряжение исповедей жаловался мой друг, иеромонах Пимен, советуя мне как можно меньше интересоваться ходившими по рукам подробными списками грехов для кающихся:

— Такое узнаешь, чего никогда и не знал! — сокрушался он, качая головой. — Для какой цели их кто-то написал, не понимаю! Такая мерзость…

Постоянно слыша со всех сторон наиболее часто звучащее в проповедях и наставлениях отцов Лавры слово «смирение», будучи послушником, я воспринимал его значение по-своему, перетолковывая смысл этого слова в связи с церковными должностями. Я считал что послушник, как новоначальный, только вступил на путь смирения и поэтому имеет его меньше всего. Тот, кто обучился смирению, получает звание иеромонаха, тот же, кто имеет высокую степень смирения, удостаивается звания архимандрита, а самый смиренный — это, конечно, Патриарх. Соответственно своему пониманию, я с благоговением испрашивал благословение у каждого иеромонаха и архимандрита и чувствовал себя на седьмом небе от счастья.

Теперь о любимых отцах, которые, вместе с моим старцем, навсегда запомнились мне. Один из них, русский богатырь, священник Селафиил, отсидевший в концлагерях двадцать пять лет как «враг народа» и снова вернувшийся в Лавру, поражал меня своим жизнелюбием и неиссякаемой добротой. Я уже был взят в эконом-скую службу и мне приходилось в любую погоду, в дождь и в снег, решать строительные проблемы на территории Лавры. Часто на втором этаже двухэтажного корпуса, где жили самые уважаемые монахи, приоткрывалось окно и огромная ладонь подзывала меня.

— Что, батюшка? — спрашивал я, подняв голову, стоя под моросящим холодным дождем.

Из окна доносился знакомый голос:

— Зайди на минутку!

Огромный старец, не вставая, приветствовал меня улыбкой и, когда я целовал его руку, он другой рукой гладил меня по плечу. Затем открывал настенный шкафчик и, достав маленькую рюмку, наливал в нее немного коньяка:

— Выпей, а то заболеешь!

— Я не пью, отец Селафиил!

— Выпей за послушание!

В глазах его мелькали искорки доброго смеха. Ради его доброты, я выпивал глоток коньяка и снова уходил в дождь и в снег на объекты. Но грел меня в непогоду не этот коньяк, а тепло любвеобильного сердца, оставшееся в моей памяти. Кстати, пожатие его руки было таким крепким, что даже благочинный, человек недюжинной силы, рязанский богатырь, морщился от боли: «Хватит, отец, руку раздавишь!» — и все стоявшие вокруг улыбались, радуясь тому, что еще не перевелись богатыри на русской земле.

Еще меня расположил к себе один удивительный архимандрит. Это был старый монах, отец Вениамин, грузный, с одышкой, на протяжении многих лет заведовавший монастырским продовольственным складом. Первая встреча с ним навсегда врезалась мне в память. Когда мы, послушники, расчищали снег возле гаража, он вышел из своего склада и подошел ко мне:

— Благослови, отче!

— Батюшка, это я должен просить у вас благословение!

— А ты тоже меня благослови! У меня к тебе просьба: почисти дорожку от гаража к складу!

— Понятно, батюшка, благословите!

И я взялся раскидывать снег, который большим сугробом, упавшим с крыши, перекрыл дорогу к складу.

«Если здесь такие смиренные архимандриты, то какими же смиренными должны быть наместники и епископы?» — думал я, старательно трудясь над расчисткой дорожки. Этот добрый архимандрит очень меня выручил, когда узнал, что от постоянного питания мороженым хеком, которым кормили нас в монастыре, у меня в ногах начались болезненные судороги. Кажется, кто-то из послушников рассказал ему об этом. Однажды зимой он позвал меня внутрь склада, подвел к полкам, на которых стояли банки с консервированными овощами, и сказал:

— Выбирай!

— Отец Вениамин, мне нельзя со склада питаться! — запротестовал я.

— А я сказал: выбирай! Это мое благословение! — непреклонным голосом ответил мой благодетель.

Я взял несколько банок стручковой фасоли.

— Бери еще!

— Мне хватит, отче!

— Тогда, как фасоль закончится, снова приходи…

Вот эта стручковая фасоль и хлеб стали надолго моим подспорьем в борьбе с судорогами ног.

Иногда, в холодные дни, он подзывал меня:

— Заходи, погрейся!

В своей каморке он наливал мне горячего чая, придвигал карамельные конфеты, «постные», как их тогда называли, и пока я пил чай, отец Вениамин поучал слабым задыхающимся от астмы голосом:

— Бойся мира, Федор, больше всего бойся мира!

— Как понимать «бойся мира», батюшка?

— А вот послушай: одна молодая рыбешка говорит как-то старой рыбе: «В нашу речку сверху кто-то червячков опускает, таких красивых! Думаю, можно схватить одного и уплыть!» — «Даже не думай! — отвечает ей старая рыба. — Я ведь почему цела осталась?

А потому, что те, кто схватил наживку, все пропали… Под каждым красивым червячком всегда есть крючок, который очень больно кусается! Каждый червячок — это крючок, а каждый крючок — это гибель…» Все мирские удовольствия — те же крючки для души, послушниче! Вот что значит «бояться мира»… Такие-то дела.

Бывало он поучал меня, увидев на послушаниях рядом со складом:

— Иди сюда, послушниче. Видишь вон там как рабочие спорят? Ты никогда не спорь! Однажды я прикорнул как-то после службы в своей каморке. Слышу, словно бесы на стропилах шепчутся: «Ты что вчера обо мне сказал?» — а другой отвечает: «А ты что сам про меня говорил?» — тот снова как бы наскакивает на другого: «Ты что, не помнишь, что сказал?» — «А ты сам забыл, что говорил?» — «Нет, это ты забыл!» — и давай спорить! Тут я и понял, что это они нас, монахов, изображают. С тех пор, как увижу спорящих монахов, они мне сильно тех двух бесов напоминают.

Другой отец, архимандрит Аристоклий, который на все годы монастырской жизни определил мое отношение к имуществу Лавры, как-то утром, на заре, после братского молебна, подозвал меня к себе, стоя возле монастырского корпуса:

— Федор Федорович, видишь, ночное освещение горит?

— Вижу, отче.

— Каждый раз осматривай по утрам все корпуса и, если заметишь невыключенное освещение, всегда выключай его!

— Но это не мое послушание, отец Аристоклий!

— Вам после нас за Лаврой досматривать придется, и это твое главное послушание, запомни!

— Благословите, отче!

Через некоторое время следить за состоянием корпусов Лавры стало моим главным послушанием, и отец Аристоклий, ныне уважаемый епископ, оказался прав. Почтенный архимандрит, отец Стефан, известный и достойный человек, чье послушание состояло в контакте (со стороны Лавры) с различными делегациями и в приеме московских чиновников, начал приглядываться ко мне и периодически расспрашивать, как идет мое новое послушание. Он был уже довольно пожилой монах, умный, тактичный, интересный собеседник и дипломат. Поэтому Духовный Собор Лавры определил его на самое трудное послушание — отводить от нее политические громы и молнии, выражавшиеся в недовольстве и репрессивных действиях со стороны коммунистических властей и КГБ. Несмотря на большую занятость, он находил время беседовать со мной и даже неожиданно подарил мне большую красивую икону Спасителя, вероятно это был один из многочисленных даров постоянно наезжавших гостей. Как-то он заметил меня на послушании во дворе Лавры в окружении бригадиров и прорабов, подошел и, взяв за локоть, отвел в сторону:

— Старайся, старайся, отче, а мы тебя будем тянуть наверх, в архимандриты!

— Мне это совсем не нужно, батюшка!

— Ну, ну… — усмехнулся он и снова отправился встречать какие-то роскошные московские машины с важными людьми.

В эту очень холодную зиму у меня сильно разболелась левая рука в предплечье. Причем боли были такие, что ночью приходилось перекладывать ее правой рукой, когда становилось совсем невмоготу. Я страдал уже неделю, а недуг все усиливался. Мне вспомнилось, что всем послушникам раздали на благословение по пузырьку освященного масла от лампады преподобного. Взяв ночью пузырек с маслом, стоявший у меня на тумбочке возле иконки преподобного Сергия, я взмолился ему: «Преподобие отче Сергие, моли Бога о мне!» и крестообразно помазал болящее предплечье святым маслом. Боль мгновенно исчезла и это произошло настолько невероятно и просто, что мне даже показалось, будто ее никогда и не было.

«Слава Тебе, Пресвятая Матерь Божия! Благодарю тебя, отче Сергие!» — обрадовался я, но все еще боялся, как бы прежняя боль не возобновилась на следующую ночь. Но ни на следующую ночь и больше никогда в жизни моя рука уже не болела. С тех пор освященное масло стало моим главным и верным лекарством на все случаи жизни. Оно помогало всегда не только мне, но и всем, кто прибегал к такому простому, но благодатному средству. Придя к мощам преподобного, я всласть помолился Пресвятой Богородице и угоднику Божию, присутствие и помощь которых я начал ощущать все более явно и очевидно. В тихости и благодати Божественной милости под покровом Матери Божией душа моя начала переживать второе рождение, неосязаемое и неуловимое, но ясное и очевидное для нее самой.

Душа человеческая, познавшая свою немощь, начинает целеустремленно искать помощь и силу для укрепления и выздоровления и находит их в благодати Пресвятой Богородицы. Нет иной другой силы, подобной любви Матери Божией, которая приходит незамедлительно на помощь всякой изнемогающей душе. Безчисленны благодарные сердца, восхваляющие Тебя, Пресвятая Дева, которые Ты исцелила и возродила, поливая небесными слезами их зловонные раны, перевязала бинтами Своей святой нежности, омыла Своей несказанной любовью и оживила безмерной врачующей благодатью, дабы возрожденная и исцеленная душа предстала перед Святым Сыном Твоим и Богом преображенной и уподобленной возлюбленному Христу! Слава Тебе, Пресвятая Богородица, луч святой надежды для уповающих на Тебя и неисчерпаемый источник благодати для жаждущих спасения!

МОНАШЕСТВО

Не могу я, Боже мой, осветить себя мыслью моей, ибо она есть тьма и тьма есть разумение мое. Но благодать Твоя, коснувшись разумения моего, просвещает душу мою небесным светом, ибо Ты Сам для Себя — свет, а для тьмы моей — Ты мой светоносный Спаситель, дабы во свете Твоем я увидел для себя свет спасения.

Только постигший немощь свою истинно сострадает ближнему и любит Бога, а утвердившийся в гордыне никому сострадать не может, ибо горькая ненависть побуждает его видеть в каждом ближнем врага и соперника, а в Боге — противника для своей гордыни. Любые явления, во всем их многообразии, мимолетны. Но когда внимание останавливается на них, душа останавливается в своем развитии. На этом этапе может возникнуть угроза нравственного падения, если душа решительно не стряхнет с себя зачарованность внешними обстоятельствами, вступая в пожизненный подвиг отречения от мира в монашестве.

Некоторым шоком стало для меня знакомство с монастырской кухней. Еще свежо было в памяти удивление от того, что на кухне семинарии работало много студенток-регентш, от которых приходилось беречь свои глаза. И когда я перешел в монастырь, то с души словно свалился камень. Но, став послушником, в первые же дни мне пришлось как-то стоять с подносом в очереди за блюдами, которые нам следовало разносить в трапезной сидевшим монахам. Я не мог поверить своим глазам — в окошке раздачи все поварихи были те же самые девушки из семинарии. «Делать нечего, придется терпеть!» — внушал я себе, неся поднос с тарелками.

На исповеди я высказал свое недоумение старцу:

— Батюшка, мне в миру приходилось очень тяжело от блудных браней. Чтобы сохранить целомудрие, я спасался тем, что убегал в горы. А здесь, в монастыре, везде девушки перед глазами!

— Не бойся, Бог оградит тебя от браней! — ответил отец Кирилл, и в его голосе звучала уверенность, которая передалась и мне.

Поистине Бог оградил в монастыре не только меня, но и всех, с кем я принял постриг. Как будто с неба опустился дивный покров благодати и оградил душу, словно небесным куполом. В дальнейшем, сколько мне ни приходилось поневоле общаться с девушками в Лавре, таких тяжелых и невыносимых блудных браней, которым я подвергался в миру, у меня уже не было.

Так вот, о кухне… в то время на послушании заведующего кухней трудился многоопытный умудренный архимандрит и духовник, отец Тарасий, имевший большой дар любви к людям. Этот дар ярко проявился, когда он стал духовником в городской тюрьме и обратил к Богу много заблудших душ. Похоже, от работников продуктового склада он услышал, как непросто у меня пошли дела с монастырским питанием и мороженым хеком. Я начал замечать на столах трапезной миски со свежим винегретом из отварной свеклы, горошка, картофеля и моркови. Это блюдо мне пришлось по вкусу и, питаясь им, я с облегчением заметил, что судороги в ногах прекратились.

По своему послушанию, помогая в очередной раз переносить на кухню ящики с продуктами, волей-неволей мне пришлось познакомиться с поварихами. Они оказались хорошими целомудренными девушками, добрыми и приветливыми. Чтобы удержаться в семинарии, им пришлось устроиться на работу в монастыре, поскольку все рабочие места в семинарии были уже заняты. В беседе со мной они как-то обмолвились:

— А ты знаешь, отец, как много времени нужно для приготовления винегретов? И все это из-за тебя!

— Как из-за меня? — озадачился я.

— Да это же ради тебя наш архимандрит приказывает часто готовить винегрет, желая помочь тебе в твоей болезни! А чтобы ты не догадался, что это блюдо мы делаем ради тебя одного, он приказывает делать его на всю братию…

Можно представить, как я был удивлен благородством души этого замечательного человека, и то чувство исключительной благодарности, которую я испытывал к нему всю свою жизнь в Лавре. Спаси вас всех Господь, святые и праведные отцы Свято-Троицкой Сергиевой Лавры!

Главными событиями того периода являлись приезды в Лавру Святейшего Патриарха Пимена. Монах с юности, он был исключительно одаренной личностью государственного масштаба и мудро вел Православную Церковь по сложному пути ее охранения под коммунистическим игом. Когда я увидел впервые Патриарха, он уже мало говорил, больше молчал, а если произносил проповедь, то каждое его слово, продуманное и взвешенное, прерывалось долгим молчанием. Святейшего постоянно сопровождали два помощника — архидиаконы внушительной наружности, которые впоследствии были рукоположены в епископы. Патриарх любил говорить проповеди в Троицком храме, стоя на амвоне, рядом с мощами преподобного Сергия. Народ слушал эти проповеди, затаив дыхание.

Свое веское слово он обращал также к студентам-семинаристам и академикам, когда выступал в актовом зале семинарии. Помню его независимое и строгое отношение к любому угодничеству. Как-то на встрече с семинаристами, когда я еще учился в семинарии, Патриарх Пимен поднялся с кресла и встал на сцене, ничего не говоря, молча и внимательно вглядываясь в лица студентов. Наш класс посадили близко к сцене и поэтому нам были слышны все негромкие разговоры между сидевшими за столом гостями, преподавателями и ректором. Желая прекратить затянувшееся молчание Святейшего, к нему осторожно подошел его помощник, представительный архидиакон, и тихо стал подсказывать Патриарху на ухо слова речи: «Дорогие мои друзья — студенты и преподаватели…» Но тот спокойно повернулся к нему и громко сказал на весь зал: «Так может ты и скажешь?» Архидиакон, смутясь, отошел в тень за занавес. Однако, одно направление в Русской Православной Церкви неприятно коснулось и меня. Однажды всем семинаристам объявили по классам, что необходимо собраться в актовом зале на встречу с религиозной делегацией из разных стран, представляющей движение за мир во всем мире. Что-то во всем этом скрывалось неладное, потому что инспектора строго объявили: «Кто станет укрываться от этого мероприятия, будет наказан, вплоть до исключения!» По пути в актовый зал я решил зайти в туалет и там отсидеться, но у дверей комнаты уже стоял грозный инспектор.

На сцене актового зала, за длинным столом, мы увидели буддистов в оранжевых одеяниях и, кажется, американцев из какой-то свободной «церкви». Одна американка из их числа быстро ходила по рядам и раздавала студентам листки с текстом и говорила по-английски: «Сейчас все вместе будем молиться по этим молитвам!» На листке я прочитал нечто вроде: «Да исполнится миссия Израиля, миссия Америки, миссия Италии…» и тому подобное. Наклонившись к соседу, я прошептал: «Да ну их, с их молитвами! Я не могу молиться по этим листкам!» Семинарист согласно кивнул головой. За столом поднялся человек, говоривший по-русски с сильным акцентом, и сказал, что сейчас вслед за ним все должны повторять слова молитв из записок, которые нам были розданы. Зал начал хором повторять слова молитв вслед за оратором, но многие семинаристы сидели молча. Я опустил голову и молчал, решив, что больше в эти игры я играть не буду. Сидевшие среди нас преподаватели строгим шепотом уговаривали студентов: «Молитесь! Молитесь!» Ощущение на душе от этих «молитв» было очень тягостное. Полагаю, что большинство студентов и преподавателей молилось без всякой задней мысли, считая, что все это действие — пустое празднословие.

Вечером я пришел к своему духовнику:

— Батюшка, что делать? Загнали всех нас на дурацкие молитвы с буддистами и сектантами и угрожали, что исключат всякого, кто будет уклоняться от чтения молитв…

— Ты не ходи больше на подобные собрания!

— А если исключат?

— Пусть исключают… Православие — это наша жизнь, в которой нет компромиссов с диаволом!

Эта беседа явилась для меня настоящим уроком хранения Православия и укрепила в необходимости не уклоняться от него ни на волос, даже ценой каких-либо неприятных последствий. Подтверждение этому я нашел впоследствии в первых машинописных книгах отца Софрония (Сахарова), ходивших по рукам братии.

Итогом экуменических встреч явилась стелла, водруженная японскими буддистами в сквере неподалеку от храма Пресвятой Богородицы. Воспылав ревностью хранения православной веры, вместе с преданным моим другом той поры, отцом Прохором, мы решили ночью выкопать этот каменный языческий символ и разбить. Приятной неожиданностью для нас явилось то, что когда ночью мы забрались в сквер с лопатами, то не обнаружили этой стеллы — кто-то до нас уже выкопал ее и унес. Нам оставалось от всего сердца порадоваться за тех решительных парней, которые сделали это, опередив нашу попытку.

Несмотря на политические веяния того периода, семинарская жизнь стала для меня благословенным временем дисциплинированна душевных устремлений, порой благодатного посева необходимых знаний и основ Православия. Учебу в семинарии можно сравнить с периодом новоначального послушника в монастыре, когда душа приобретает необходимый фундамент монашеской духовной жизни в начальном этапе стяжания смирения и благодати.

В семинарии мне все стало родным: и семинарский храм Покрова Пресвятой Богородицы, и преподаватели, с их тихими ровными голосами, чтение молитв в классах перед началом занятий, сами классы, с лампадами и иконами в углу, и, конечно же, семинаристы — большей частью самые лучшие юноши, которых мне довелось встретить за всю свою жизнь.

Когда я стоял в храме на службах среди множества молящихся студентов, сердце мое наполнялось тихим счастьем, ощущая причастность к большой и прекрасной семье — духовных чад преподобного Сергия. Особенно мне нравился обычай при пении «Честнейшей» опускаться на колени, как делали многие семинаристы, и, положив горячий лоб на свои ладони, лежащие на прохладном полу, сладко молиться Пресвятой Богородице. Однажды в этой семинарской церкви мне неожиданно довелось увидеть глазами и ощутить всей душой, как Святой Дух сгущается, уплотняется и, словно текучая благодатная сущность, входит в потир, стоящий на престоле. Это переживание стало сопровождать каждую литургию.

На исповеди я, волнуясь, рассказал батюшке об этом видении.

— Ты, вот что, не увлекайся этим… Пусть тебе было дано познать действие благодати, но ты лучше не принимай такие видения и не отвергай. Считай себя недостойным их — и будешь в безопасности.

Слово отца Кирилла было для меня законом. После этой беседы видения прекратились, хотя осталось небольшое сожаление, что литургии стали как прежде, без подобных откровений.

Семинарская и академическая библиотека вселяла в меня благоговение. Там я впервые взял в руки старинные православные книги, в красивых переплетах, со старым правописанием. Несмотря на желание сразу взяться за тексты святых отцов, отец Кирилл определил для меня круг чтения. Сначала я несколько раз перечитал авву Дорофея, святителей Игнатия Брянчанинова и Феофана Затворника, после чего старец разрешил мне прочитать все «Добротолюбие», без пятого тома.

— Батюшка, а почему мне не благословляете сразу прочитать пятый том?

— Чтобы ты не заболел умственным поносом! — улыбался старец.

— А что это такое?

— Это когда книги глотают одну за другой, а в сердце ничего не остается…

Пятый том он благословил прочитать тогда, когда меня рукоположили в иеромонаха. Труды преподобного Исаака Сирина стали моей настольной книгой, вместе с «Лествицей» преподобного Иоанна Лествичника, которого я перечитывал безконечно. Но глубоко понять суть творений светильников Церкви у меня не было ни возможности, ни времени; на чтение оставалась лишь часть ночи и немного свободного времени в воскресные дни. Поэтому серьезное изучение святоотеческого наследия пришлось отложить до лучшей поры. Лишь в горах у меня оказалось достаточно возможностей, чтобы не спеша, вдумчиво, и как бы заново открыть для себя драгоценную суть их боговдохновенных творений. Только потом пришли ко мне удивительные книги святителей Григория Богослова, Василия Великого, преподобных Макария Египетского, Симеона Нового Богослова, Кассиана Римлянина.

Каждая книга становилась открытием. Перебирая в памяти периоды любви к определенным авторам этих священных текстов, я замечал, как Господь, по мере готовности души воспринять смысл мудрых изречений, наполненных Святым Духом, открывал ей одного автора за другим. Если откровения преподобного Силуана Афонского помогли утвердиться в монашеской жизни еще в Лавре, то книги старца Софрония помогли мне очистить сердце от многих надуманных суждений и представлений, скрыто таившихся в глубинах души и мешавших ей возрастать духовно. Уже на Афоне, о котором я не мог тогда даже мечтать, произошло знакомство сначала с местом упокоения малоизвестного тогда старца Иосифа Исихаста, а затем с первыми переводами его трактатов. После чего Господь привел нас в келью его выдающегося ученика — старца Ефрема Катунакского, братство которого помогло нам стать на ноги в начале нашей афонской жизни — на благословенной Каруле.

В постоянной суете послушаний, словно глас небес, прозвучал голос духовника: «Готовься к постригу в монашество!» Еще прежде поступления в семинарию, отец Кирилл дал мне монашеское правило и наставление: «Стань истинным монахом прежде монашеского пострига, потому что после пострига уже поздно становится монахом!» Я старался искренно исполнять все заповеданное мне духовным отцом, хотя не все и не всегда получалось. И вот, наступило время настоящей монашеской школы — стать подобным простому булыжнику на берегу моря, у которого нет острых граней, потому что вода стерла их полностью. Таким должно быть сердце монаха, обкатанное безпрерывными волнами искушений, как передали нам святые отцы.

Меня и еще одного послушника, крупного парня, осторожного и молчаливого, присланного каким-то московским Владыкой, определили на постриг. Пострижение послушников, с которыми я жил в одной общей келье, назначили на другой день. Сам чин пострижения произошел так, словно я попал в какое-то иное, неземное измерение, через которое все слова и монашеское молитвенное пение слышались как будто издалека, а то, что видели глаза, словно происходило в каком-то золотистом тумане, озаренном огоньками свечей.

Нас одели в длинные белые рубахи, и мы поползли по узкому коридору, который образовали монахи, закрывшие нас с двух сторон своими черными мантиями. Я полз вторым и постоянно упирался головой в ноги ползущего впереди медлительного послушника. Народ, собравшийся в храме, пытался заглянуть через головы монахов, старательно закрывавших нас от любопытных паломников. Затем дружеские руки подхватили и подняли нас. Перед нами стоял новый наместник, архимандрит Феофан, незнакомый мне и сменивший прежнего, ставшего епископом, и духовник Лавры — милый моему сердцу отец Кирилл.

Как постригали стоящего рядом послушника, я не видел: сердце колотилось, в горле постоянно пересыхало, ноги дрожали. Наконец, подошла моя очередь. Помню, я должен был три раза взять ножницы с Евангелия и отдать наместнику, помню, как должен быть ответить, согласен ли я добровольно стать монахом. Затем с моей головы крестообразно состригли волосы, и множество заботливых рук стали одевать меня в монашеские одежды. Помню, что я отчетливо услышал свое новое монашеское имя «Симон» и удивился, почему именно это? Но затем полюбил его так, что совершенно забыл свое мирское имя.

Пришел я в себя уже после того, как увидел, что полностью одет и стою в мантии, в клобуке, который сползал мне на глаза, с четками в одной руке, а в другой — с крестом и свечой. Наместник прочитал молитву и вручил нас в духовное окормление отцу Кириллу, который сказал нам краткое наставление и тепло поздравил новопостриженных. После этого братия начала подходить к нам на братское целование и каждый спрашивал: «Что ти есть имя, отче?» На что нужно было четко называть свое монашеское имя. С новыми именами иногда происходила забавная путаница. Рассказывали, что не все новопостриженные монахи от волнения могли сразу запомнить свое имя. Помню, что мой друг по свечному ящику, когда у него спросили его имя, ответил — «Керосин», в правильном звучании — Кенсорин. Другой монах искренно отвечал от волнения: «Скорпион!», его назвали в постриге Сарапионом. В нашем постриге таких казусов не произошло, потому что имена были простые и ясно выговариваемые.

Затем, с пением и свечами, братия проводила нас на вечернюю трапезу, после чего нас оставили на ночь в алтаре главного храма, чтобы мы в бдении провели всю ночь. Мы уселись на скамьи в алтаре и взялись за четки. Все в душе моей было переполнено такой благодатью, что я плохо соображал, что со мной происходит. Больше всего запомнилось, что твердый клобук постоянно съезжал на глаза и резал уши. Ни тела, ни самого себя я не чувствовал, буквально плавая в преизбытке благодати, которая, казалось, струилась безпрерывно и нескончаемо с купола храма.

Утром, вместе с братией, мы присутствовали на молебне преподобному Сергию, а затем с зажженными свечами отстояли на амвоне литургию, во время которой нас причастили. На обеденную трапезу нас, с пением и свечами, монахи повели через Лаврскую площадь. Народ бежал за нашим шествием, с любопытством рассматривая и фотографируя новопостриженных монахов. В трапезной мы сидели перед лицом наместника и старцев с внешней стороны стола. Есть перед ними было неудобно, поэтому я съел только хлеб и выпил чай. После чего мы в алтаре молились до вечернего богослужения, в течение которого вновь стояли на амвоне, держа в руках зажженные свечи. Так продолжалось трое суток. Периодически в храме нас навещали монахи, приходил и отец Кирилл, чтобы подбодрить нас утешительным словом и добрым наставлением. Навещал меня и мой друг, отец Пимен, вместе с отцом Прохором. Довольные нашим постригом, они улыбались и поздравляли нас, желая благодатного монашества. После окончания трехдневного укрепления в монашестве нам дали отдохнуть один день. Затем вновь потянулась череда ежедневных послушаний — «свечной ящик», уборка снега, посещение богослужений, на которых мы читали помянники — большие книги с многочисленными записями о здравии и упокоении, и толстые пачки поминальных записок, поданных богомольцами.

Помню громогласное и впечатляющее воскресное пение на клиросе, которым управлял знаменитый тогда регент, архимандрит отец Матфей. Монахи и благочестивые миряне стояли внизу, под возвышающимся над ними клиросом, заполненном певчими, среди которых выделялась внушительная фигура архимандрита. Мы, молясь, молча читали толстые пачки записок. Время от времени отец Матфей сверху наклонялся к нам и страшным шепотом грозил: «Перестаньте сейчас же шелестеть, из-за вас ничего не слышно!» Глядя на красные от напряжения лица поющих певчих, мы не могли понять, о чем он говорит.

Меня часто благословляли читать полунощницу. В полутьме древнего Троицкого храма, озаренного лишь лампадами и свечами, трепетавшими золотыми огоньками на большом подсвечнике, было очень уютно и благодатно. Голос мой дрожал, я боялся сбиться или допустить ошибку в тексте, но, слава Богу, все обходилось, оставляя в душе чувство благодатного умиления на весь день. Опытный монах, помощник благочинного Мефодий, ныне уважаемый епископ, подбодрил меня:

— Нормально читаешь, Симон. Только не волнуйся!

— А что, чувствуется?

— Есть немного… — улыбнулся монах.

Благодаря такой дружеской поддержке сердце стало ощущать себя в кругу родных и близких людей.

Ко всему прочему из всех послушаний добавилось еще одно, которое меня полностью выбило из монашеского распорядка и учебы в семинарии. Неожиданно отца Пимена назначили экономом Лавры, а прежний эконом получил назначение восстанавливать Оптину пустынь.

— Не согласишься ли помочь мне в моем послушании? — спросил меня как-то новый эконом.

— А что я должен делать?

— Дела твои будут небольшие, но ответственные. Лавре разрешено начать восстановление старых заброшенных корпусов и я не успеваю за всем следить. Возьми на себя контроль за строительными работами, для меня это будет большой помощью… — растолковал мне отец Пимен.

— Хорошо, благослови, отче! — пришлось ответить мне, утешая себя тем, что всегда приятно помочь другу.

Но я не представлял тогда себе, во что невольно ввязался: «беготня», как называли это послушание монахи. С раннего утра до обеда — безпрерывная толчея среди рабочих и машин, подвозящих стройматериалы. До глубокого вечера — решение проблем и нестыковок на строительных площадках. А в конце рабочего дня, вместе с экономом, — осмотр произведенных работ и составление рабочих планов на следующий день. Иной раз эти «планерки», как тогда это называлось, затягивались до позднего вечера. Еще нужно было уделить время монашескому правилу и личной молитве. Бывало, что днем мы не успевали попасть на чтение монашеского правила у отца Кирилла и тогда его читали вместе в келье эконома.

К нам часто присоединялись наши близкие друзья — загруженный лекциями и преподавательской деятельностью в Духовной академии отец Анастасий и отец Прохор, также обремененный различными монастырскими послушаниями. Порой монашеское правило приходилось читать поздним вечером. От сильной усталости мы опускались на колени и по очереди читали каноны. Запомнилось, что однажды, когда подошла моя очередь читать кафизмы, я заметил, что не понимаю, что читаю. Смысл текста совсем не доходил до меня и это было последнее, что осталось в памяти. Я заснул, стоя на коленях, с книгой в руках.

Когда я пришел в себя, то заметил, что стояла полная тишина. Псалтирь лежала на полу, а моя голова покоилась на Псалтири. Приподняв голову, я осмотрелся: на часах был третий час ночи, а мои друзья спали на полу на коленях, положив голову на скрещенные ладони. Я заметил, что отец Прохор пошевелился.

— Отец, — прошептал я, — ты не спишь?

— Нет… — шепотом ответил он.

— А почему же ты нас не разбудил? — удивленно спросил я у него.

— Вижу, что вы все спите, поэтому я решил вас не будить…

— Отцы, уже скоро утро! Простите, что бужу вас!

Они приподнялись, не понимая, что происходит. Я рассказал им, вызвав улыбки на лицах, о деликатности отца Прохора. Затем дочитал кафизму и мы, распрощавшись, покинули келью эконома. Я шел под качающимся светом фонарей, облепленных летящим снегом, и благодарил Бога за этих хороших добрых монахов, с которыми Господь сподобил меня дружить, хранить веру и укрепляться в молитве.

Господи, горстка малых Твоих сынов света, любящих святое имя Твое, сильнее безчисленных армад сынов тьмы, упивающихся одуряющим напитком земных познаний. Причисли и меня к сынам немеркнующего света Твоего, к тем, кто не желает питаться отбросами мирского знания, но утоли мой духовный голод крупицами Божественной благодати, падающими из пречистых рук Твоих, когда Ты насыщаешь в нетленном и лучезарном Царстве Твоем верных сынов Своих, которые не от мира сего!

ИЕРОДИАКОН И ПОСЛУШАНИЯ

Помыслы, пытающиеся понять и присвоить себе любовь, — это нечто ложное и внешнее, как и внешний обманчивый мир. Ибо лишь любовь есть истина и центр всего нашего бытия, скрытого под густым и темным облаком мыслей о плоти и о мире. Первое робкое озарение входит в пробуждающуюся душу как удивление перед оживающей в ней любовью, истинной любовью к Тебе, Боже мой, не нуждающейся в помыслах, узревшей в Тебе полноту и неизменность всего благого и избравшей для себя опорой Твое постоянство добра и ясность благодати. Но прийти к такой любви сама по себе она не может, не пройдя огненное очищение от гордыни через сугубое послушание духовному отцу.

Быстрее всего эгоистическое мышление разрушается в послушании, миг за мигом преображаясь в безкорыстную любовь к ближним. Но проникнуть в суть послушания оказалось не так просто, если бы не помощь старца.

В этот суетный период меня перевели на заочное обучение, которое стало мало-помалу отходить на второй, или даже на десятый план. Мой друг нес послушание эконома Троице-Сергиевой Лавры и вскоре его возвели в чин игумена. Пришло известие, что скончался Патриарх Пимен и Синод определил похоронить его в Лавре, в склепе под Успенским собором. Приготовление к погребению эконом поручил мне и было очень хлопотно: рабочие спешно готовили все, необходимое к погребению, сооружали гробницу, укладывали мраморные плиты, выставляли ограждения. Похороны прошли торжественно. Прибыли правительственные чиновники с волевыми суровыми лицами и холодным взглядом, бронированные автомашины и кортеж с покойным Патриархом. Сама церемония похорон оказалась не слишком долгой. Все выглядело сухо и официально. Так закончилась жизнь еще одного Патриарха советской эпохи.

Гости разъехались. Эконом поблагодарил меня и рабочих, мы вручили бригаде строителей премию за сверхурочные работы и сами немного отдохнули в кельях. Монастырь благословил мне на несколько дней съездить помолиться в Дивеево, о чем хотелось бы рассказать немного позже. Так как прежнего наместника, при котором я поступал в монастырь, возвели в епископы, то настоятелем Троице-Сергиевой Лавры стал его помощник, отец Феофан, исключительно одаренный умом, памятью и редким благородством души. Как человек, он вызывал у меня восхищение своими талантами, а как монах — глубокое уважение. Он сумел увидеть в отце Кирилле подлинную духовную личность, истинного Божиего человека, начал ходить к нему на исповедь и этим очень привлек к себе монашескую братию. Референтом у него стал тот самый улыбчивый парень из Университета Дружбы народов, с которым мы подружились во время уборки снега возле паломнической гостиницы.

Не знаю, как случилось, но ко мне стал приглядываться наш благочинный. Возможно, потому что мы вместе посещали чтение монашеского правила у отца Кирилла. Сам благочинный был обаятельным человеком — настоящий рязанский богатырь, наделенный к тому же проницательным умом и добродушным характером.

— Вот что, отец, готовься к рукоположению! — объявил он неожиданно. — В ближайшее воскресенье приезжает Владыка и рукоположит тебя в иеродиакона!

— Благословите, отче! — ответил я, помня, что отказываться монаху не принято, но после услышанного поспешил к батюшке, сильно обезпокоенный.

— Не волнуйся, пора послужить Богу иеродиаконом. Нужно рукополагаться — это воля Божия! — наставил меня старец.

Совет и благословение духовника успокоили мое взволнованное состояние, а слова друга рассеяли страхи:

— Скажу тебе прямо, — доверительно сказал отец Пимен, — самое лучшее дело для монаха — это быть иеродиаконом: участвуешь в литургиях, причащаешься, всегда в благодати, а ответственности, как у иеромонаха, нет никакой!

Это был для меня убедительный довод и я успокоился.

Иподиаконы Владыки долго объясняли мне, что я должен делать во время рукоположения, но, видя, что я от волнения ничего не могу запомнить, сказали: «Ты делай то, что мы тебе будем говорить, и ни о чем не безпокойся!» Помню, мне пришлось стоять на амвоне с белым полотенцем, которое необходимо было подать Владыке, и с большим кувшином в руках, для возливания воды на его руки. Меня поставили на амвон, но второпях налили столько воды, что тяжелый кувшин начал убивать меня своей тяжестью: очень трудно было держать его на вытянутых руках, которые стали заметно дрожать. Я растерялся: окликать кого-нибудь из служащих было неловко, а в душе возник страх — смогу ли я удержать этот тяжелый кувшин с водой до того момента, когда его заберут помощники епископа? Вдруг я заметил крошечный выступ на иконостасе перед собой. Тихонько придвинувшись к нему, поставил на спасительный выступ краешек кувшина и только тогда перевел дух.

Наконец, два иподиакона торжественно ввели меня внутрь алтаря. Помню, как водили вокруг престола и облачали в одежды иеродиакона. Владыка возложил мне на голову руки, прочитал молитвы и я впервые причастился из рук архиерея вместе с другими служащими иеродиаконами. Затем я дрожащим голосом произнес заключительную ектинию литургии и служба закончилась. Все священники искренно поздравили новичка, но некоторым из монахов не понравилось мое быстрое рукоположение в иеродиаконы. Впрочем, это быстро забылось, перекрытое в душе новыми благодатными переживаниями от служения в литургиях.

Благочинный, заметив, что я с большим благоговением отношусь к отцу Кириллу, стал постоянно записывать меня на все праздничные богослужения, на которых служил батюшка. За это я был ему очень благодарен, но из-за того, что он к тому же записывал меня, нерасторопного и незнающего тонкостей службы, на литургии с наместником, зорким и проницательным человеком, сильно переживал. Вскоре для меня открылся повод по достоинству оценить благородство характера нового настоятеля монастыря. В Лавру приехал митрополит Американской Православной Церкви и я с ужасом убедился, что поставлен служить на совместную литургию.

Делать нечего, нужно было служить. Лаврский архидиакон, благоволивший ко мне, большой почитатель отца Софрония, беседы которого он давал мне слушать в записи на пленках, пожалел меня и оставил мне всего две малые ектении. В мои обязанности входило каждение вместе с другим иеродиаконом при множестве служащих священников в присутствии митрополита и наместника, а также помощь в службе при неизбежной на таких богослужениях толчее, что давалось с большим напряжением, потому что очень не хотелось ошибиться. Во время каждения случилось так, что, кадя пред престолом, от волнения я ударил кадилом об его угол. Раздался грохот. Пылающие угли высыпались на ковер, от которого повалил удушливый дым. Расторопный пономарь, мой друг отец Игнатий, ловко убрал рассыпавшиеся угли на совок и погасил тлеющий ковер. Инцидент быстро закончился. Когда я решился поднять голову, весь красный от смущения, то встретил изучающий и сочувствующий взгляд американского митрополита. Лицо наместника оставалось безстрастным.

Я трепетал смотреть на архимандрита, не зная его реакции на мою неловкость, хорошо помня непреклонную строгость и властность предыдущего наместника. После завершения литургии, когда иподиаконы помогали архиерею снимать его облачения, я подошел к настоятелю и, как можно убедительнее, попросил прощения за причиненные неприятности:

— Простите, отец наместник, что я ударил кадилом о престол и рассыпал уголь…

Архимандрит прямо посмотрел мне в глаза:

— Вот если бы ты наступил мне на ногу и попросил прощения, тогда это было бы к месту! А здесь сам смотри за собой и впредь так не делай! — я поклонился и отошел в раздумье: обычно такие ошибки на торжественных службах грозили тем, что совершивших промах убирали с глаз долой, и это соблюдалось неукоснительно.

Помню строжайшую дисциплину, царившую в монастыре в самом начале моего пребывания в Лавре. Если у монаха, разносившего подносы во время приема Патриарха, падала с подноса вилка, то одного движения брови начальства было достаточно, чтобы незадачливого помощника больше уже никогда не видели с подносом. Теперь же монастырь возглавил совершенно другой человек. Благородство сквозило в его словах и, как он потом это доказал, в его поступках. К тому же от доверенных монахов я узнал, что он прожил некоторое время на Кавказе, в Абхазии, подвизаясь там в уединении. С тех пор мое уважение к этому человеку только увеличилось, хотя его острый ум иногда заставлял меня быть осторожным в словах, которые нужно было тщательно подбирать, прежде чем отвечать на его вопросы.

Итак, меня, с благословения наместника, отпустили в паломничество в Дивеево… Но прежде всего я пришел узнать волю Божию к отцу Кириллу:

— Батюшка, есть у меня давнишнее желание, но боюсь поступить по своей воле!

— А что такое?

— Очень хочется побывать в Дивеево, но как вы благословите? Не знаю, полезно ли мне выезжать в мир ради паломничества?

— А как у тебя на сердце?

— Если скажете не ехать, не поеду. А если благословите, то помолился бы там с радостью…

— Тогда поезжай, Бог благословит! Только возьми благословение у отца наместника.

Так исполнилась давняя мечта моей юности!

Дивеево — удивительное место на земле, живой рай! И тем более удивительный, что я застал его в годы полного разорения. Вместе с лаврским водителем мы к вечеру приехали в Дивеево на стареньком «Москвиче». Еще на подъезде к этим святым местам я увидел, как посреди безкрайних полей на линии горизонта встает силуэт собора удивительной красоты, словно достигающий куполом неба. Но при ближайшем рассмотрении картина предстала ужасающая: разрушенный и оскверненный красавец-собор, без дверей, без окон, стоящий среди мусора и запущенных бараков каких-то рабочих поселений; на месте знаменитой канавки Матери Божией валялись отбросы, ее сделали помойкой. Кое-где стояли уродливые туалеты. Второй собор выглядел не лучше — совершенно разоренное здание, удручающее своим видом.

Но не это потрясло душу. Ее потрясло главное открытие, которое своей очевидностью являло несокрушимость духовных святынь: если истребимо все, что может быть возведено человеческими руками, то святую благодать не истребить никому и никогда! Это невозможно сделать никакими человеческими усилиями! А благодать над этим местом, подобно Божественному куполу, стояла такая, что перехватывало дух и на глазах выступали слезы.

На вечерне мы помолились в маленьком храме села Дивеево, где священник рассказал нам о старице Мельничной пустыни схимнице Маргарите. Помню ее неказистый домик — низенькую деревянную хибарку, и ее саму — крепкую подвижную старушку с удивительными живыми глазами, стойкую верой монахиню, которую не сломили никакие бури и испытания. Мы подарили ей лаврские гостинцы и иконы и с благоговением приложились к большому железному кресту преподобного Серафима. Разузнав дорогу к Саровскому источнику, приняли к сведению советы о всевозможных предосторожностях, чтобы не попасть в руки охраны и в зубы их овчарок. Тогда это была закрытая секретная зона. Мы с большой осторожностью пробрались к источнику и окунулись в нем. Благоговейным чувством от молитв у могилок преподобных сестер Дивеевских и основательницы монастыря закончилось наше паломничество. Покидал я пустынное Дивеево переполненный благодатной радостью, охватившей душу и сердце. К ней примешивалась грусть о чудовищном поругании Дивеевских святынь. Оставалось лишь верить пророчеству преподобного о будущем расцвете Дивеево и Сарова, что в дальнейшем и исполнилось.

Преподобный Серафим вызвал в моей душе сильнейшее переживание. Ошеломленный величием Дивеевской благодати, я сделал перепечатанную машинописную копию книги святителя Серафима Чичагова «Серафимо-Дивеевская летопись» своей настольной книгой. Я читал ее и перечитывал вновь по нескольку раз и все годы в Лавре были связаны с жизнью и учениями преподобного Серафима. А Дивеевские юродивые стали в тот период моими любимыми святыми. Мне посчастливилось раздобыть копию портрета блаженной Пелагеи и в келье я с благоговением любовался ее ангельским ликом, проливая слезы над книгой, вспоминая ее вышеественное терпение и размышляя об удивительной жизни под водительством Дивеевского старца.

Мой интерес привлекли в ту пору все чудеса и явления Пресвятой Богородицы по всему миру: в Португалии, в Фатиме, затем в Каире и Лурде. Теперь мне стало понятно, почему в сумерки группа верующих женщин каждый вечер читала нараспев Акафист Божией Матери у ворот Лавры, поглядывая на купола Предтеченского храма: то ли они ожидали там явления Богородицы, то ли кто-то из них увидел там Деву Марию с Младенцем.

Разгоряченный подвигами юродивых и блаженных, истории которых потрясли меня в «Летописи», я отправился к отцу Кириллу и на исповеди признался батюшке в сильном желании подражать жизни юродивых.

— Кем-кем ты хочешь быть? — переспросил старец, внимательно глядя мне в глаза.

— Юродивым, батюшка, если благословите… — с замиранием сердца ответил я.

— Ну уж нет, такой подвиг не по нашим силам… — строго ответил старец, а затем, мягко толкнув меня теплой ладонью в лоб, с усмешкой добавил:

— Выбрось это из головы…

— Батюшка, а как наша Церковь относится к явлениям Матери Божией за границей? — отважился спросить я.

— Как относится Православная Церковь к этому? — старец задумался. — Не принимаем и не отвергаем — таково наше отношение. Мы к явлениям Ее на Западе относимся осторожно. Рассказывают, что есть Ее пророчества в Португалии о России, но все они или закрыты в Ватикане, или перетолкованы католиками в их собственном духе.

Еще меня привлекла жизнь некоторых Оптинских старцев, особенно преподобных Льва Оптинского и Амвросия Оптинского. В последнем мне открылась удивительная глубина его мудрости, которая на многие годы стала для меня главным ориентиром в монашеской жизни. Вслед за ним гениальный духовный писатель святитель Феофан Затворник своими советами о молитве Иисусовой помог мне сформировать правильные представления о молитвенной практике. Еще мое сердце привлекла книга игумении Арсении о своей старице Ардалионе и многие ее высказывания нашли в моей душе ответный отклик. Я записал их в записную книжку и часто перечитывал, поражаясь непостижимой глубине мудрости Донских монахинь. Как завершение того подспудного процесса, который в ту пору проходила моя душа, поучения преподобного Нила Сорского заставили меня серьезно задуматься о путях монашества. Как ни привлекателен был путь служения Церкви через духовничество и епископство, все же тихая скромная жизнь в непрестанной молитве стала более всего мила моему сердцу.

Когда я вернулся из этого удивительного паломничества, в Лавре меня ждала новость — послушание в столярной мастерской монастыря, той самой, в которой я «подвизался» сторожем, будучи абитуриентом семинарии. Многих столяров и плотников я уже знал, поэтому долго знакомиться не пришлось. При мастерской мне выделили маленькую комнату, где хранили документы и оформляли заказы. Несмотря на шум и визг работающих станков, она дала мне единственное уединение, где можно было всласть помолиться.

Рабочие столярной мастерской славились в Лавре как большие профессионалы. Среди них выделялись истинные русские умельцы и чрезвычайно талантливые люди, о которых я раньше читал только в повестях Лескова. Их любовь к совершенству проявлялась в изготовлении церковной утвари и разнообразных столярных заказов. Открытые, простые и приветливые, они вызывали глубокое уважение в моей душе. Незаметно все эти люди стали мне чрезвычайно близки. С экономом Лавры мы ввели для них премиальные, различные подарки к церковным праздникам и наша дружба скрепилась взаимной симпатией на долгие годы. В скором будущем эти добрые люди и хорошие друзья помогли моему отцу поселиться в старом деревянном домике, удивительно удачно перестроив его. Они же затем придумали и изготовили для нашей горной церкви на Кавказе разборные окна, двери, а также престол и жертвенник, которые можно было переносить в рюкзаке. Когда впоследствии я начал служить литургии в горах, все мои друзья-столяры как будто стояли рядом.

А количество послушаний в Лавре увеличивалось все более и более. Чем больше стараний приходилось прилагать к тому, чтобы выполнить в срок одно поручение, как сразу добавлялось несколько новых послушаний, которые нужно было успеть сделать. Эконом передал мне все строительные работы по переделке старых корпусов монастыря, строительство новых келий для монахов, заодно добавив в послушание слесарную мастерскую с людьми особого склада, молчаливыми и сдержанными, а также гараж с шумливыми и веселыми водителями. Эта безпокойная внешняя деятельность забирала все мои силы, которых оставалось только на то, чтобы поздно вечером падать в своей келье на койку и засыпать. А утром, после братского молебна преподобному Сергию, вновь спешить на послушания, которые были «выше поста и молитвы», но больше походили на изматываюшую работу. Конечно, во всей этой суете душа находила полезные уроки, в основном, в терпении и в отсечении своей воли. Но, замечая, что не все и всегда удается сделать так, как наметил эконом или наместник, или же видя, что рабочие не исполняют требуемое задание в срок, допускают небрежение в работе и совершают ошибки, во мне стала появляться раздражительность, нетерпимость к недостаткам, которые легче было устранить делом, чем исправлять гневом и выговорами. Поэтому мной начало овладевать уныние, переходящее в отчаяние, от невозможности удерживать в этой повседневной суете, напоминающей больше аврал, хотя бы малую молитву. В таком совершенно разбитом и подавленном состоянии я пришел к старцу:

— Батюшка, простите, не получается спасаться: все теряю — и благоговение, и терпение… Не могу удерживать молитву в страшной суете. Что делать? Подскажите!

— Не унывай, старайся стяжать в каждом деле мир душевный и непременно спасешься.

— Как же это сделать? Объясните, прошу вас!

— Никогда не ставь дело впереди людей, всегда цени людей больше любого дела. И во всех своих послушаниях подвизайся стяжать благодать. Всегда и во всем стремись обрести в душе мир Божий, которым можно горы передвигать, а дела к нему приложатся.

— А как обрести его, отче дорогой, когда я с людьми с утра до вечера?

— Исполнением заповеди Божией: «Блаженны миротворцы, ибо они сынами Божиими нарекутся». Это главная заповедь!

— А как же любовь, батюшка?

— Прежде любви стяжи мир духа и благодать и лишь затем можно говорить о любви Христовой. А без благодати — какая любовь? Одни страсти человеческие, да. Если в сердце не обретем Христа, то нет никакой возможности для возникновения в нас истинной любви…

— Отче, мне по-прежнему ничего не понятно и даже кажется, что невозможно стяжать благодатный мир в такой суете…

— А ты изощряйся, — и все получится! Бог благословит тебя, чадо!

Утешенный, я вышел от духовника полный решимости испытать на деле, что значит — «изощряйся». Несмотря на помыслы недоверия, я ревностно взялся за стяжание душевного мира. Испытав первые ошибки и неудачи, обнаружил, что старец дал мне сокровенный ключ ко спасению. Прежде мне казалось правильным добиваться от рабочих неуклонного исполнения указаний эконома или наместника, даже за счет ссор и раздражения. Теперь же, убедившись в безполезности прежнего подхода к исполнению послушаний, я начал все усилия прилагать к тому, чтобы любое дело выполнять с миром души и в доброжелательном отношении к ближним. И чудеса последовали за чудесами. Чудесным стал выглядеть для меня каждый день: машины с раствором, которые раньше опаздывали, теперь приходили в срок, строительные материалы поступали без опозданий, работы пошли успешнее и качественнее, на лицах рабочих появились улыбки.

С удивлением я заметил перемены в самом себе и у строительных рабочих. Нам стало радостно встречаться утром на распределении работ и всякое дело начало спориться, не вызывая у нас душевного надрыва. С каждой бригадой наладились добрые дружеские отношения. Я ближе узнал их семьи, заботы и нужды, которые каким-то образом стали близки и мне. Эконом решил выделять мне деньги на премии для нуждающихся добросовестных и старательных рабочих и для тех, кто оставался на сверхурочные работы. К тому же из дома мне прислали некоторую сумму за проданные мои книги, одежду и мебель, ставшие ненужными.

— Что мне с этими деньгами делать? — недоумевая, спросил я у мамы по телефону. — Здесь у меня все есть, и покупать особо нечего.

— Раздай их рабочим, сынок! — услышал я в ответ.

Только тогда мне открылась чистая радость отдавать, отдавать от сердца, безкорыстно. Ненужные мне деньги доставляли радость многодетным семьям и их детям, но та радость, которая переполнила мое сердце, была несравнима ни с чем!

Как только исчезла раздражительность, в душе появился пусть небольшой, но устойчивый мир. Как-то незаметно, словно исподволь, как подснежник из-под снега, пробилась молитва. С молитвой душевный мир начал крепнуть, а вместе с ним окрепла и молитва. Теперь послушания, сколько бы их ни было, перестали внушать уныние и отчаяние. В моей монашеской жизни забрезжил свет — возможность победить внешнюю суету через победу над суетой внутренней.

Но появились и искушения: несколько ночей подряд стало происходить непонятное. Каждое утро перед подъемом мне стало слышаться, словно кто-то тихо подходит к двери моей кельи и негромко стучит в нее, пробуждая меня на полунощницу. «Может, это преподобный ходит по коридорам братского корпуса и будит монахов? — разволновался я. — Говорят же, что кто-то из Лаврских отцов видел это…»

Я рассказал отцу Кириллу о том, что происходит в моей келье по утрам и свое представление об этом.

— А молитву твой «будильщик» читает?

— Нет, батюшка.

— Ну, тогда выкинь это из головы! Скажешь тоже — «преподобный»… Смиряй себя и будет с тебя! — старец легонько толкнул меня ладонью в лоб. — Все это — вражье…

Вместе с первым оживлением отчаявшейся души появилось желание писать стихи. Лишенный жизни среди природы, мне было дорого каждое деревцо и каждый цветок в монастыре. И когда появлялась возможность выезжать за целебной святой водой к источнику преподобного Сергия, называвшемуся «Малинники», сердце мое обнимало каждый куст и каждую сосну. Помню мартовскую дорогу в солнечный день. Солнце, слепя глаза, отражалось в каждой весенней луже, в которых купались радостные воробьи. В без-крайнем потеплевшем небе плыли легкие весенние облака, неся тепло на север, к горизонту, где сияли Лаврские церковные купола. Невольно родилось первое стихотворение.

* * *

Ах, синь какая! До боли в глазах!

Земля открывает лик.

И солнце играет на куполах,

Певучий рождая блик!

Как редкое чудо, над стыком полей,

На миг замедлив полет,

Под благовест белая стая церквей

По озеру неба плывет!

И вторят ей рощи, и леса клин,

И гомон далекий села…

Ах, эта милая в небе синь

С иконы, что ли, сошла?

В благодарность за помощь и устроение всей моей жизни само собой сложилось другое стихотворение, посвященное преподобному Сергию.

* * *

С Божией книгою сокровенною

Наслаждался ты в глуши

Молчаливою беседою

О спасении души.

Не вела дорожка торная

К одинокому жилью.

Только ночь бродила черная

И стучала в дверь твою.

От лучины дым кудрявился.

Спаса лик приветлив был.

До земли Ему ты кланялся

И за все благодарил.

Когда в душе укрепляется отвращение к тленным вещам и земным благам и возгорается святое пламя покаянной молитвы, устремленной к достижению вечной жизни, в это время душу тяжелым грузом начинают тянуть в бездну тлена и праха накопленные ею дурные привычки. И тогда в сердце рождается плач о своей немощи и слабости, плач о представляющейся душе недостижимой высокой и святой цели — безсмертии, плач о том, чтобы жить и дышать единым Христом.

ИЕРОМОНАХ И МОЛИТВА

Несмиренная душа не может принять смирения Христова. Она, надмеваясь, избирает кичение своими пустыми помыслами, но, не находя в них никакой для себя опоры, безсмысленно гибнет. Смиренная душа, обретя незыблимую опору во Христе, укрепляется в благодати и наследует не только землю, но и Небеса. Блаженная любовь к Тебе, Боже, охватывает сердца любящих Тебя и проникает во все составы тела и души, преображая их в свет и становясь светом не от мира сего. Зарождаясь в молитвенных усилиях, она сама становится в душе непрестанным неизреченным молитвословием.

Обретя некоторую уверенность в том, что, несмотря на суету, удалось «изощриться» в молитве и с помощью старца определить главную цель монастырских послушаний — стяжание в суете душевного мира, сердце мое переполняли благоговейная любовь и благодарность к отцу Кириллу, а также совершенное доверие ко всем его мудрым советам.

— Батюшка, не знаю, как выразить вам словами, насколько я вам благодарен за помощь и поддержку! — часто сами собой вырывались эти признания из моего сердца.

— Ну-ну, смиряйся и спасешься! — улыбался мой духовный отец.

— А можно спросить, отче?

— Спрашивай, спрашивай, слушаю.

— Кого можно назвать мирянином? — я хотел навсегда уяснить себе эти вопросы.

— Того, кто верит в незыблемость мира и вещей.

— А кто такой святой человек?

— Тот, кто убежден в незыблемости Бога, пребывающего в его сердце, — четко отвечал отец Кирилл. — Незыблемость мира и вещей — ложь. Незыблемость Бога и благодати — истина, то есть правда. Поэтому одни люди пребывают во лжи, а другие в правде, да…

— Батюшка, а почему в горах и в пустыне, где пришлось приложить столько сил, желая обрести Бога, я не смог прийти ни к какой серьезной духовной жизни? И лишь когда попал в монастырь, у меня словно открылись глаза?

— Потому что мир постоянно обманывал тебя, дорогой отец Симон, и вел к гибели. А Господь неуклонно выручал тебя, и вел к спасению, да…

— А чем обманывал меня мир?

— Привязанностью, — старец немного помолчал. — Никогда ни к чему не привязывайся, кроме Бога, иначе мир снова обманет тебя.

— А в монастыре есть привязанности?

— И в монастыре можно привязаться к наградам и карьере, подобно мирским людям, да. Самая большая скорбь для тех, кто ищет спасения, видеть вокруг себя людей, обманутых миром, и понимать, как трудно им помочь. Обманутых и плененных миром, да… — отец Кирилл опустил голову, задумавшись.

— А чем можно помогать людям, отче?

— Словом и еще больше — молитвой. Мы в монастыре помогаем людям словом, а пустынники — молитвой. Поэтому ищи молитву, отец Симон…

В глубоком раздумье я вышел от отца Кирилла и отправился помолиться в Троицкий храм: «Слава Тебе, Боже, что Ты дал мне такого доброго и любвеобильного отца! — стоя у раки преподобного Сергия повторял я. — Прошу тебя, отче Сергие, дай ему долгие годы жизни и здравие, чтобы как можно больше прожить рядом с любимым старцем, подражать ему во всем благом, сколько есть сил и не превратиться в монаха, обманутого миром…»

Мне стало понятно, что, постигая тонкую суть душевного мира, ум начинает очищаться сам собой от собственной суетности и одержимости делами и планами. Между тем, хотя нагрузка от послушаний оставалась той же, в душе наступило некоторое успокоение от внутренней суеты и толчеи страстей и помыслов. Но тело мое начало все больше уставать и изнемогать. Здоровье уже не было таким крепким, как прежде, появилась одышка. Свободного времени днем почти не оставалось ни у меня, ни у моих друзей — эконома Пимена, преподавателя отца Анастасия и иеромонаха Прохора, который подорвал здоровье чрезмерным аскетизмом. Ради молитвы он уединялся на колокольне, где, будучи звонарем, заболел на сквозняках туберкулезом. Не всегда у нас появлялась возможность попасть на дневное правило к нашему батюшке. Поэтому в таких случаях мы продолжали собираться на молитву поздними вечерами в келье эконома. Но одного монашеского правила было недостаточно, чтобы утолить молитвенную жажду моей души. Кроме того, теперь и в келье я не находил покоя и уединения. Проблемы доставали меня даже тогда, когда я уставал от беготни и уходил в келью помолиться. Там меня быстро находили и рабочие, и монахи, желавшие обсудить различные вопросы.

Самой большой проблемой для меня оказалось найти место для уединенной молитвы. Нас троих, недавно рукоположенных иеродиаконов, поселили в одной келье. Мы разделили свои койки занавесками, испросив на это благословение у благочинного. Такое расположение коек давало некоторое уединение, но для молитвы являлось недостаточным. К иеродиаконам по вечерам приходили друзья-семинаристы, любившие поговорить о своих насущных делах, поэтому молиться в такое время было сложно. К тому же мои соседи по комнате предпочитали читать длинные каноны и молитвы вслух, что также несколько сбивало меня с молитвенного настроя.

В поисках уединенных мест я исследовал все Лаврские чердаки и подвалы, и сделал для себя большое открытие: насколько люди внешне часто совсем не такие, какие они есть сами по себе. Те монахи, которые мне виделись молитвенниками, оказались людьми, добросовестно несущими на себе повседневный быт монастыря и нашедшими себя в этой повседневной жизни и распорядке. Им было вполне достаточно богослужений, монашеского правила и своего послушания. Они уже стяжали неплохое душевное устроение и стали достойными уважаемыми монахами, но особого стремления к поискам Иисусовой молитвы не имели. Таких было большинство. Мало того, они иной раз останавливали меня где-нибудь в монастырском коридоре и, с искренним расположением дать добрый совет, говорили:

— Отец, что тебе все неймется? Для чего уединяешься? Зачем тебе молитва Иисусова? Что, тебе больше всех надо? Живи как все, и спасешься!

Некоторым монахам моя жизнь представлялась прямым карьеризмом и желанием приобрести расположение начальства, чтобы получить чины и награды:

— Отец, скажи прямо! Ты что, в епископы метишь? — спрашивали они с усмешкой, так как видели в монастыре подобные примеры. — У тебя, наверное, родной брат епископ, поэтому он и тянет тебя наверх, точно?

Все, задававшие подобные вопросы, считались хорошими исправными монахами, на которых держался монастырь. Но жажда найти свой путь в монашеской жизни продолжала гореть в моем сердце. В монастыре прошел слух, что пришло разрешение на отъезд группы монахов на Афон, в монастырь святого великомученика Пантелеймона. Это оказалось правдой. Уезжали семь или восемь человек и среди них — мой любимый келейник батюшки. Мы с отцом Пименом, воодушевившись, также настроились на Афон, вдохновленные духовными подвигами русских монахов на Святой Горе.

— Нет, вам не следует сейчас ехать на Афон, нет пока на это воли Божией… — охладил наш пыл старец. — Учитесь подвизаться здесь, в Лавре, остальное Бог устроит!

Мы переглянулись. Уныние отпечаталось на наших лицах.

— Не переживайте, — усмехнулся отец Кирилл. — У вас другой путь.

Я попытался было выпросить у батюшки благословение, на что он сказал:

— Послушай, отец Симон, одну притчу. Плавала однажды вдоль берега Афона лодка с паломниками. Смотрят, никого нет. Взялись кричать: «Эй, пустынники! Эй, монахи! Есть ли кто-нибудь?» Но везде было тихо. Да… Наконец, в одном месте им сверху отвечает слабый голос: «Не кричите зря, нету никого!» — «А что случилось?» — «Вот что случилось: плавали до вас вокруг Афона какие-то люди на лодках и кричали: „Эй, молитвенники! Эй, пустынники! Эй, монахи! Есть ли кто-нибудь?“ А те отвечали: „Есть! Есть!“ Тогда с лодок позвали: „Так прыгайте сюда!“ Ну они и попрыгали. „А как же вы уцелели?“ — А мы им ответили: „Да какие из нас молитвенники и пустынники…“ — так в живых и остались…» — подумай над этой притчей! — и отец Кирилл мягко толкнул меня теплой ладонью в лоб.

Во дворе монастыря меня окликнули:

— Отец, помоги вещи из кельи вынести, на Афон еду! — обратился ко мне с просьбой пожилой монах Виссарион.

Мы зашли с ним в его маленькую келью.

— Какие тяжелые чемоданы! — кряхтя сказал я, таща их к машине.

— Книги, брат, все книги! Спаси, Господи, за помощь!

Нас увидел благочинный:

— Симон, перебирайся в эту келью, раз афонец уезжает! Теперь там будешь жить…

— Благословите, отче! — с восторгом ответил я и устремился в свою келью — она стала моим молитвенным приютом на все годы жизни в Лавре и свидетельницей многих моих скорбей и утешений, хотя особого уединения я в ней и не нашел, так как внизу располагались слесарные мастерские.

Помню, как из окна этой кельи вечером я увидел напротив раскрытое освещенное окно монастырской библиотеки. Время было позднее. Те, кто там находились, явно собрались не для чтения книг. Из их оживленной беседы до меня неоднократно долетали имена эконома и мое, но я подавил в себе желание подслушивать и взялся за четки. Когда на другой день я встретил эконома, то сказал ему:

— А нас с тобой некоторая братия очень живо обсуждает между собой!

— А что говорят?

— Не стал прислушиваться, совестно стало…

— Ты окно прикрывай, иначе тишины не найдешь. А как тебе твоя келья?

— Нравится.

— Это хорошо, можешь сделать в ней ремонт. Я помогу, — покровительственно сказал эконом.

Но мои интересы устремлялись в другом направлении — где в монастыре можно уединиться? На монастырском складе, где штабелями лежали доски и было пронзительно холодно и чрезвычайно пыльно, я вспугнул молящегося пожилого монаха, неизменно смиренного и молчаливого, всегда ходившего с опущенной головой. На него я раньше совсем не обращал внимания. И вот, совершенно случайно, мне открылось, что это сугубый молитвенник, который жертвовал своим здоровьем, молясь в уединении на холодном и пыльном складе. Я его очень полюбил и он оказался человеком прекрасной тонкой души.

После этого случая я начал искать другие уединенные места и забрался в заброшенный склад, куда сваливали старые матрасы и разные тряпки. Спасаясь от суеты и холода, я накрывался матрасами и молился, радуясь своему найденному убежищу. Но однажды, зайдя в свою молитвенную каморку, обнаружил там монаха, который облюбовал это место для молитвы прежде меня и был неприятно удивлен моим неожиданным появлением.

«Так я не одинок! — радовался я, выходя со склада. — Слава Богу, что еще есть такие монахи!» На колокольню, как мне показалось, не стоило взбираться, поскольку она наверняка была уже занята каким-нибудь молитвенником-звонарем. Кроме того, легкие мои начали сдавать, не выдерживая лютых подмосковных зим. Один темный уголок под лестницей все же понравился мне, но там меня быстро обнаружил строгий старый монах и стал закрывать дверь в колокольню на ключ. Спускался я и в монастырский погреб, где стояли бочки с квашеной капустой и солеными огурцами. Там было сыро и душно, но зато меня укрывала темнота и в этом помещении держалась более или менее ровная температура. К тому же в погребе холод не донимал так сильно, как на складе с досками. Это мое последнее убежище очень приглянулось мне, но его внезапно обнаружил помощник заведующего монастырской кухней, придя за огурцами:

— Здесь сидеть нельзя, это склад, поэтому воспрещается здесь находиться! — заявил он, заметив меня за бочками.

— Ну что будет с огурцами, отче, если я немного посижу в погребе? — попытался протестовать я.

— Нельзя и все, нет благословения!

Спорить в монастыре не принято, поэтому мне пришлось удалиться и оттуда.

Тогда мне вспомнилась железная старинная дверь в Троицком храме, пробитая пушечным ядром, которая вела вниз, где прежде находилась келья преподобного Сергия. Там ему явилась Пресвятая Богородица и для моего сердца в целом мире не существовало милее места, чем это. Я поспешил в храм и попросил старшего монаха разрешить мне молиться внизу.

— Нужно взять благословение у отца Кирилла и благочинного! А так мы туда водим только почетных гостей… — ответил он.

Конечно, до почетных гостей мне было далеко, но, похоже, лучшего места для уединенной молитвы не найти, и я отправился к старцу за благословением.

Услышав о моих приключениях с поиском мест для уединенной молитвы, отец Кирилл заулыбался:

— Ты так всех наших молитвенников распугаешь! Хорошо, молись в келье преподобного, Бог тебя благословит!

— Спаси вас, Господи, батюшка!

Я поцеловал руку старца и, выйдя, постучал в дверь к благочинному, келья которого находилась рядом. Выслушав меня, он сразу задал вопрос:

— А старец благословил? Ладно, скажи дежурному монаху в храме, чтобы тебе всегда открывал дверь… — согласился благочинный, добрая и прекрасная душа.

С того мгновения келья преподобного Сергия стала моим сокровенным уединением и я полюбил ее как само сердце Троице-Сергиевой Лавры, исполненное невыразимого тонкого ощущения благодати Матери Божией, благодати, ни с чем не сравнимой и которую никогда ни с чем невозможно спутать.

Как там было хорошо молиться! Рядом — преподобный Сергий, помощник и покровитель монахов, игумен земли Русской, и тут же его келья, в которой он воочию узрел Пресвятую Богородицу, явившуюся ему в несказанной славе и молвившую: «Здесь да умножится монашеское братство, подобно птицам небесным!» Когда, устав от суеты послушаний, я приходил к моей любимой святыне, душа моя словно замирала у стоп Пресвятой Богородицы, настолько осязаемо явно становилось Ее присутствие. Время исчезало, звуки молебна плыли где-то вверху, а здесь, внизу, пребывал несказанно тонкий и нежный мир благодати — мир небесного покоя и тихого счастья, исполненный радости и надежды.

Не помышляя ни о чем большем, чем иеродиаконство, в котором я пребывал и был счастлив, участвуя в литургиях вместе с любимым моим духовником, я все же с большим волнением чувствовал близящиеся перемены в своей жизни. Судя по тому как следил за мной взгляд благочинного, некоторые обстоятельства зародили в моем сердце тревогу, что мое недолгое счастье иеродиакона близится к завершению. Старцы Духовного Собора внимательно следили за моими передвижениями по территории Лавры:

— Подойди сюда! — подзывал меня вечером мой давний наставник, седобородый архимандрит. — Видишь, в мастерских двери не заперты? Сам запри, не проходи равнодушно мимо! Заметил переполненные баки с мусором? Сообщи дежурному на проходной! Старайся заботиться о Лавре так, как мы заботились, и как нас учили наши отцы!

— Спасибо, отче! — отвечал я.

— Не спасибо, а благословите! — поправлял меня архимандрит.

Стараясь сделать услышанное своей жизнью, мне не нужно было ожидать одобрения со стороны старших, а хотелось послужить Матери Божией и преподобному Сергию.

— Отец, смотри, лампада в храме погасла у иконы святого! Зажги! — выговаривал мне другой соборный старец.

— Батюшка, а это послушание пономарей!

— Мало ли что, а ты куда смотришь? Зажги!

— Благословите…

— Отец, иди сюда, помоги носить ящики с просфорами в храм! — звали меня с другой стороны.

— Простите, отцы, у меня другое послушание и нужно спешить!

— Когда тебя просят, это и есть твое послушание, понял? — строго укорял меня старший монах.

— Благословите…

Так, мало-помалу, накапливался монашеский опыт.

Иной раз в гараже, где было довольно большое автомобильное хозяйство, при распределении машин в ежедневные поездки, слыша раздражение в голосах тех, кто настаивал на первоочередности своего послушания: «Срочно, отец, очень срочно!» — я и сам начинал раздражаться. Как-то в сотый раз за утро зазвонил телефон в диспетчерской. Схватив трубку, я с раздражением бросил в нее:

— Ну, что там еще у вас?

— Это звонит наместник. Мой водитель у тебя?

— Простите, отец наместник, за мой тон, так больше делать не буду, а водителя пришлю немедленно!

Красный от стыда, я положил трубку: «Вот стыдоба! — укорял я себя. — Значит, с людьми я могу быть грубым, а с наместником сразу изменил тон! С этого момента помоги мне, Господи, со всеми людьми разговаривать дружелюбно и приветливо…» Так, ошибка к ошибке, накапливался самый важный опыт, принесший неоценимую пользу в дальнейшей монашеской жизни. Правду говорят, что монашество выше всех университетов, так как учит не пустым знаниям, а мудрости человеческой души. Усердствуя в иеродиаконстве, я пытался, по примеру других, улучшить свой голос. В Лавре певчим монахам «ставил» голос приглашенный для этого из Москвы специалист, бывший оперный певец. К нему на постановку голоса ходили старшие иеродиаконы, отправился и я.

— Во-первых, нужно научиться правильно дышать! — наставлял меня специалист. — Голос у тебя средний, поэтому развивай диафрагму и правильную стойку. Грудь держи всегда вперед, ноги ставь пошире и учись произносить ектении животом!

Я попробовал, но вышло не очень удачно.

— Ничего, — подбодрил меня преподаватель. — Если будешь все делать так, как я тебе сказал, все пойдет нормально!

И он занялся другими монахами. Выходя на службах на ектении, я старался стоять так, как учил меня специалист и, произнося слова прошений, следил за своей диафрагмой, чтобы звук шел «из живота». Вскоре позади себя, среди молящихся я услышал какие-то перешептывания. «Кажется, кое-что получается!» — утешил я себя. Но это «утешение» быстро развеялось. После службы ко мне подошел уставщик:

— Отец, чего это ты такие номера откалываешь? Стоишь, как тореадор и ревешь, как бык… Служи нормально, а то наши прихожане недоумевают…

Впредь я закаялся увлекаться тем, что не являлось для меня привычным делом, решив служить как есть: просто и скромно, не пытаясь сравняться с голосистыми иеродиаконами.

Давние друзья молодости начали навещать меня в Лавре. Из Петербурга неоднократно приезжал прежний спутник по походам в горах Максим, открывший мне некогда преподобного Серафима. Любил также посещать Лавру бывший журналист, ставший затем безсменным начальником метеостанции, Петр, а также мой верный друг из Академии наук Таджикистана — Сергей, переквалифицировавшийся в плотники. В последний раз мы тепло общались с ним в Лавре, когда он уже взялся строить коровники. Жаль, что он так и не увидел Абхазию.

Однажды возле Троицкого храма я встретил знакомого дьякона Евгения, с которым подружился еще в Душанбе. Он приехал сдавать экзамен и выглядел озабоченным и утомленным. Узнав, что я теперь иеродиакон, отец Евгений поздравил меня. В ответ на вопрос, каковы его дела, он опустил голову:

— Мои дела неважные, отче! Из-за наговоров нового дьякона Владыка отправил меня с матушкой в Фергану. Бедствуем страшно. Владыка недоволен, прихожан нет, матушка болеет…

Голос дьякона задрожал и он заплакал, не стесняясь прохожих. Видно было, что он в сильном отчаянии.

— Отче, дорогой, верю, что у вас все наладится! Не может вас Бог оставить, зная ваше доброе сердце и крепкую веру! Может, сходишь к старцу на исповедь?

— А кто он такой?

— Отец Кирилл, слышал?

— Слыхал, да разве к нему попадешь? — засомневался Евгений.

— Это можно устроить! — пообещал я.

Вместе мы отправились к батюшкиной каморке-исповедальне. Рассказав духовнику о моем друге, я остался ожидать его у двери. Через полчаса он вышел. Лицо его сияло, в глазах появилась уверенность:

— Чудесный старец, отче, просто чудесный! Все мои скорби взял и развеял в один миг! Даже финансами помог… — он радостно обнял меня. — Спасибо тебе, отче, за поддержку. Теперь будем чаще видеться…

К сожалению, больше мы не встретились, жизнь развела наши пути, но память о нем осталась добрая.

Громом с ясного неба прозвучали слова благочинного:

— Ну вот, отец, Собор старцев благословил тебя рукополагаться в иеромонахи! Готовься! В ближайший приезд Владыки будем тебя рукополагать…

Получив наказ от благочинного еще раз пройти генеральную исповедь, я снова засел за общую тетрадь, вспоминая забытые грехи, ранее ими не казавшиеся.

Для меня в то время примером служил один иеродиакон, который отказывался от сана иеромонаха и уже долгое время оставался в своем чине. Вспомнив из Древнего Патерика все случаи, в которых описывалось, как египетские отцы избегали любой почести и любого сана, я укрепился духом и отправился к старцу:

— Батюшка, благочинный объявил о моем рукоположении в иеромонаха, можно я откажусь от священства и буду избегать этого сана?

Я полагал, что отец Кирилл одобрит мое намерение и согласится с тем, что мне нужно больше совершенствоваться в смирении, но он строго отклонил мою просьбу:

— Рукополагайся и не вздумай отказываться!..

— А как же наш иеродиакон, который смиряется и отказывается от рукоположения?

— У него своя дорога, а у тебя своя! Чтобы жить в горах, лучше, если станешь иеромонахом. Смотри больше за собой!

После исповеди, получив благословение, я отправился к своему другу, отцу Пимену.

— Старец знает, что говорит! Доверься ему… — одобрил мой товарищ решение отца Кирилла.

Приехал Владыка, и на литургии все совершилось так быстро, что я не сразу осознал случившееся. Помню, когда я положил голову на престол, а архиерей возложил на нее руки, из моих глаз хлынули слезы, заливая облачение. Затем я благодарил Владыку, наместника, батюшку и всех служащих отцов. Помню, как я шел после литургии в келью, а ко мне подходили старшие монахи и просили благословить их. Подошел, улыбаясь, и седобородый архимандрит, наставлявший меня следить за порядком на территории Лавры:

— Благослови, отец!

— Батюшка, как же я могу благословлять вас, если я простой иеромонах, а вы архимандрит?

— Иеромонах-то ты простой, а благодать у тебя новая! — мудро ответил старец.

Потом так же делал и я, когда видел молоденького иеромонаха. Были у монахов Лавры и особые любимцы, молодые иеромонахи — надежда монастыря. Двое из них особенно привлекали всеобщее внимание: чистые юные лица, сияющие целомудрием и скромностью, они невольно притягивали к себе взоры окружающих. Их связывала крепкая дружба. Неразлучность этих монахов даже стала поговоркой. Восхищался ими и я, любуясь неиспорченностью и скромностью молодых людей. В дальнейшем один из друзей уехал на Афон с первой группой добровольцев, найдя свой духовный путь в Свято-Пантелеимоновом монастыре и стяжав дивное монашеское устроение. На Афоне он стал нашим большим благодетелем и другом, и вся братия монастыря любила его и уважала. Преставился он как праведник, тихо угаснув от быстро развившейся болезни. Его друг стал светильником Церкви, возглавив известный монастырь, но в дальнейшем он встретился с серьезными искушениями. Будучи попечителем различных церковных мероприятий по оказанию помощи детям, он, волей-неволей увлекшись молодой женщиной, сошелся с богатыми благодетелями и вышел из монашеского чина, к сожалению всех, знавших его.

По уставу Лавры мне необходимо было служить сорок литургий подряд. В этот период моего служения я не чувствовал ни своего тела, ни земли под ногами от благодати, переполнявшей мое сердце. День за днем я выходил на литургию и постепенно стал постигать тонкости богослужения и прилагать больше внимания к молитвенному предстоянию у престола, запомнив основную последовательность службы.

Я был очень благодарен благочинному за то, что он, как всегда, продолжал записывать меня служить литургии с моим любимым старцем. Еще он оставил меня служить на всенощных бдениях вместе с настоятелем и другими отцами. В этом не заключалось ничего сложного, но вот на акафистах преподобному Сергию я сильно волновался: мне было далеко до опытных голосистых отцов, в руке ходуном ходила свеча и буквы текста плыли перед глазами. Однажды, переоблачаясь в диаконской после акафиста вместе с отцом Кириллом, я смущенно сказал ему:

— Батюшка, простите меня, я волновался и читал хуже всех!

— Это хорошо, что волновался. Хуже будет, когда не станешь волноваться, и к тому же это не ты читал хуже всех…

— А кто хуже всех читал акафист, отче?

— Я читал хуже всех… — ответил мне духовник и улыбнулся своей удивительно светлой улыбкой, озарившей всю мою душу.

Как можно было не любить такого духовного отца? Бывал старец и строг, особенно к тем из нас, кто начинал пренебрегать монашескими обетами. Как-то на исповеди, стоя в стороне, я видел, как отец Кирилл строго, но с отеческой любовью постучал в голову одному хорошо мне знакомому монаху, наставляя и вразумляя его на путь истинный.

— А наш батюшка бывает строг! — поведал мне потом этот монах. — Кулаком по голове мне постучал… Теперь, чувствую, мозги встали на место!

Однажды, исповедуясь, я сказал, что имею сильное желание когда-нибудь обрести уединение, чтобы там начать искать Бога.

— Это неправильное желание, отец Симон, — твердо сказал старец.

— А какое правильное?

— Правильное желание — это стремление, где бы ты ни был, соединиться с Богом, в Котором нет никаких желаний. А уединение Он даст, если нужно! Понял?

— Понял, отче, благословите!

На исповеди отец Кирилл всегда поправлял меня:

— Говори только о себе и о своих грехах. Другие сами о себе расскажут.

Однажды я услышал дискуссию старых монахов о том, надо ли сообщать начальству, если видишь неблаговидное поведение кого-либо из братий? Некоторые утверждали, что нужно это делать ради пользы монастыря, другие сомневались. Полный сомнений, я задал этот вопрос батюшке. Он неодобрительно промолвил:

— Но уж нет, ни в коем случае! Доносами заниматься не следует! Пусть каждый монах смотрит за собой, этого вполне достаточно.

Но жизнь снова поставила меня в тупик. Мы сдружились с молодым иеродиаконом из Молдавии. Нас сблизило стремление к Иисусовой молитве. Он жил один, как и я, в смежной келье. Постучав в тонкую стену, сосед попросил зайти к нему.

— Симон, — обратился он, — когда вечером или ночью молюсь, то переживаю, вдруг начнутся искушения? Можно я буду стучать тебе в стенку, когда мне страшно?

— Конечно, без вопросов! — ответил я.

Иногда действительно молодой иеродиакон стучал в стену и с тревогой спрашивал:

— Симон! Ты здесь?

— Здесь, здесь! — как можно более бодрым голосом приходилось откликаться мне.

Однажды, глубоким вечером, часов в одиннадцать, под моим маленьким окошком двое котов затеяли драку, истошный вой слышался внизу, во дворе. Я выглянул; услышав шум, драчуны разбежались.

— Симон, Симон! — раздался стук в стену. — Скорей зайди ко мне!

В комнате меня встретил испуганный сосед:

— Ну как, слышал?

— Что слышал? Котов? — переспросил я.

— Какие коты? Это же бесы!

Как я ни убеждал испуганного паренька, не смог убедить его в том, что это вопили обычные монастырские коты. Его состояние обезпокоило меня и я отправился к батюшке.

Отца Кирилла я встретил в коридоре, он выходил из умывальной комнаты.

— Простите, батюшка, безпокоюсь за моего соседа, с ним что-то происходит…

Выслушав мой рассказ, старец заметил:

— Правильно сделал, что пришел ко мне. О таких случаях нужно сообщать духовнику. Хорошо, я поговорю с этим диаконом. Забота о ближних — это обязанность каждого монаха…

Взяв благословение у старца, я ушел в келью успокоенный. Впоследствии мой сосед выправился и стал достойным священнослужителем.

Но что особенно меня привлекало в старце — его любвеобильная рассудительная мудрость, мирный спокойный характер, смирение и кротость — все это как будто растворялось в присутствии его мягкой и нежной благодатной силы, окутывающей неизмеримой любовью души всех, кто вступал в общение с отцом Кириллом. Хотя я периодически видел его молящимся по четкам, но чаще находил старца глубоко погруженным в чтение Евангелия.

— Батюшка, простите, можно у вас спросить, если это удобно?.. — как-то осмелился я задать ему волнующий меня вопрос, когда в келье никого, кроме нас не было.

— Конечно, конечно спрашивай…

— Скажите, пожалуйста, как вам удалось стяжать такое мирное состояние духа и такую благодать? Иисусовой молитвой?

— Мне не довелось сугубо заниматься Иисусовой молитвой, поэтому все свое внимание я обратил на чтение Евангелия, чтобы всем сердцем вникнуть в Его сокровенный смысл. Так Господь укрепил меня через слово Божие, которое стало всей моей жизнью и молитвой…

Да, я не встречал еще никого, кто с таким вниманием и сосредоточением, как старец, читал Священное Писание. Он весь погружался в чтение, и тогда становилось ясно, что он не просто читает слова Христовы, а живет ими, дышит ими, впитывая в себя их благодатную суть. С тех пор я серьезнее и внимательнее стал относиться к своему монашескому правилу, чтению канонов, акафистов, Евангелия и Псалтири, стараясь не рассеиваться ни на одном слове. А когда замечал, что ум уходит в мечтания, старался снова возвращать его к тексту. Такое внимательное чтение священных текстов постепенно открыло мне молитвенную суть этого процесса, когда душа вбирает в себя не только слова, а сокровенный смысл того, что они передают. Так чтение монашеского правила, благодаря опыту старца, стало для меня молитвенной практикой наравне с Иисусовой молитвой. Впоследствии, уже в горном уединении, пришло умение читать духовные книги, не прерывая Иисусовой молитвы, что впоследствии оказалось по плечу и некоторым близким отцам и братии.

Усердствуя в стяжании внимания и молитвы, к сожалению, незаметно для себя я сделал уединение самоцелью. Поэтому у меня случались досадные ошибки из-за того, что я полагался на свое понимание: принимал иной раз решения без совета со старцем и без рассуждения. Считая Иисусову молитву основой всей духовной жизни, я решил по вечерам, сидя с четками в келье, не откликаться ни на звонки, ни на стук в дверь. Однажды вечером в мою дверь стучали так долго, что я начал раздражаться. Тем не менее, несмотря на сильный стук и просьбу отворить, я не вышел. Утром я узнал, что стучал ко мне ризничий Лавры, которому срочно потребовалась машина для поездки к больным людям. С опозданием я выделил ему автомобиль, но чувствовал себя очень неловко, хотя этот монах остался приветлив и дружелюбен со мной. Потом он стал известным епископом.

В другой раз зимой, среди ночи, долго звонил телефон. Я принципиально не поднимал трубку, давая понять, чтобы меня не безпокоили по ночам. Со стыдом пришлось узнать на другой день, что ночью прорвало Лаврский водопровод, и наместник с рабочими устранял неполадки. Краснея лицом, пришлось просить прощения у настоятеля и рабочих, поклявшись впредь не быть с людьми «принципиальным». Сердце, не очистившееся от эгоизма, не постигает сути Иисусовой молитвы, основанной на самоотречении. Но до этого понимания мне еще нужно было дорасти в дальнейших нелегких поисках спасения.

Не преодолевшие своих греховных привычек к веществу и к вещественному миру, хотя и знающие, что истина существует, погибают, не имея сил стяжать ее. А преодолевшие тяжесть греховных навыков из незнающих истину становятся умудренными во Христе и из погибающих — достигшими блаженного Отечества на Небесах. Уверенно жить в Тебе, Христе, и спасаться Тобою смогли жившие прежде нас, ибо нашли Тебя, Христе, вечную истину. Свою уверенность в непреложность спасения они передали нам, дабы и мы, слабые и безсильные, стали крепкими и сильными в Тебе, Господи, Твоим Божественным смирением и кротостью.

ПОИСКИ МЕСТА ДЛЯ СКИТА

Тот, кто не устремляется к истине, уподобляется нравом падшему ангелу, который не устоял в ней, поселившись в обители тьмы и став ее начальником. Устремившийся к истине и избравший стяжание ее благодати, обретает вышеественную и невидимую для других силу — силу ее благотворной любви, уподобляющей душу Тому, Кто был прежде веков и Кто есть сама истина. Эта истина не нуждается ни в каком месте для ее обнаружения, но устремившаяся к ней душа должна установить себя и укрепиться в духовных правилах и распорядке, которым необходимо уединение.

Духовное возрастание в послушании, безусловно, требует не подвергать его воздействию дурных привычек и обстоятельств и, что еще более важно, — всемерно стремиться при этом уподобиться старцу в духе. Как-то после исповеди мне довелось услышать от духовника ответ на давно смущавшие меня недоумения:

— Батюшка, почему вы никогда не говорите как другие духовники: «Сделай то-то и то-то», а всегда советуете? Или часто сами спрашиваете: «А как у тебя на сердце?»

— Видишь, в чем дело… — помолчав, сказал он. — Наши поколения слишком слабы, чтобы со всей решимостью следовать воле Божией, услышав прямое благословение духовника. Если получивший такое благословение не исполнит его, то будет виновен сугубо: перед Богом и перед духовником. А совет он может принять или же отклонить, тогда вины на нем не будет. Поэтому я предпочитаю давать советы, а слушающий волен выбирать, как ему поступить, — по совету духовника или последовать своему решению. Но в случае непосредственной опасности для души ближнего иной раз необходимо прямо указать на требуемое действие, дав свое благословение. На все нужно иметь рассуждение, Симон…

На воскресные и праздничные службы мне доставляло много счастья и радости служить рядом с отцом Кириллом. Всегда спокойный, уравновешенный и невыразимо добрый, он мог направить литургию так, что никто не волновался, а если случались мелкие ошибки, батюшка все покрывал своей любовью. Но однажды произошло неожиданное искушение, во время которого все мы поразились выдержке и хладнокровию отца Кирилла, фронтовика, сражавшегося в годы войны в Сталинграде. На воскресной литургии, когда иеродиакон читал Апостол посреди храма, а Царские врата были открыты, мы, служащие священники, стояли рядом с батюшкой, возглавлявшим служение, на Горнем месте за престолом. В это время перед амвоном появился безумный человек, он встал напротив Царских врат, перекидывая из руки в руку тяжелый камень, и с громким воплем запустил его в священные сосуды на престоле, но промахнулся, и булыжник, пролетев рядом с головой старца, угодил в большую икону Вознесения, написанную на стекле. Она мгновенно покрылась трещинами.

В церкви от неожиданности воцарилось молчание. Оцепеневшие охранники пришли в себя и быстро схватили за руки безумца. Мы, растерявшись, смотрели на отца Кирилла — он был спокоен. На полу рядом с ним валялся увесистый булыжник.

— Ничего, отцы, слава Богу, все хорошо! Продолжаем, продолжаем службу! А этот камень уберите…

Поистине в то богослужение мы как бы заново увидели своего старца. Его спокойствие и благодатная вера словно передавались всем, кто служил рядом с отцом Кириллом. Две недели, прошедшие в ежедневных службах, как будто перенесли душу мою на небеса.

Мне тогда казалось, что благодаря литургии такое молитвенное состояние и такая благодатная жизнь никогда не закончатся. Но эконом, ставший к этому времени архимандритом, обремененный попечениями, заботами и проблемами, вызвал меня к себе в кабинет и сказал:

— Хватит, отец, блаженствовать! Дел полно, а тебя не видно на послушаниях…

— Отче, прости, я еще не отслужил сорок положенных литургий!

— Потом отслужишь, когда время будет, а сейчас принимайся за дела!

Так я снова попал в нескончаемое колесо забот, месяц от месяца становившихся все сложнее и обременительней.

К лету сил моих уже не хватало «носиться» по просторным площадям и корпусам Лавры, где везде шли ремонты и подготовка к празднику Пасхи, чтобы повсюду успеть. Установка строительных лесов и побелка стен главного Успенского храма отняли много сил, к тому же сроки сильно поджимали, но рабочие, штукатуры и маляры, показали себя молодцами. Здание стояло светлое и нарядное. Оставалась еще покраска куполов. Мы выдали рабочим к Пасхе премии, и святой праздник встретили с радостью и облегчением. После праздничных торжественных богослужений эконом и я попросили благословения у наместника съездить в горы помолиться. Покраску куполов отец Пимен доверил своему помощнику, надеясь на его опытность.

Предварительно мы обсуждали со старцем возможность создать скит для молитвы в горах Таджикистана. Батюшка не был против, но рекомендовал вначале присмотреться к обстановке на месте. Мой друг пообещал привезти ему снимки горных уединений, где мы предполагали устроить скит. Мне казалось подходящим забраться в глухие ущелья на противоположном берегу Нурекского водохранилища. Для переправы мы намеривались купить две байдарки. Эконом, как фотограф-профессионал, предполагал снять намеченные горные районы на слайды, которые можно было бы просматривать на большом экране вместе со старцем.

Получив благословение духовника и разрешение наместника, мы начали составлять примерный маршрут. Услышав наши разговоры и сильно заинтересовавшись намеченным походом, к нам присоединился преподаватель академии, отец Анастасий, с которым мы очень сдружились. К нам хотел присоединиться и отец Прохор, но в это время его мама сильно разболелась и он с сожалением отложил поездку. Вскоре его назначили духовником в женском монастыре и наши пути разошлись. Забегая вперед, хочется сказать, что мои родители чрезвычайно полюбили, не меньше меня, отца Анастасия. Особенно не чаяла в нем души моя мама, так что лучшего спутника нельзя было и пожелать. Мы составили маршрут так, чтобы обойти самые глухие места Дарваза и Памира и примерно определить место для будущего скита.

Сначала мы решили добраться до верховий Оби-Хингоу к пику «Москва», до ледников шеститысячника, затем через перевалы на обратном пути выйти в заповедник Сари-Хосор, после чего, обследовав водохранилище, вернуться в Душанбе, рассчитывая пройти путь по этим горным районам за три недели. Но, конечно, одно дело составлять программу похода сидя за столом, а другое дело — пройти все своими ногами.

Вознамерившись помолиться в горах от всей души, я улучил момент и пришел к отцу Кириллу:

— Батюшка, прошу вас, научите меня правильно молиться, потому что я все время сомневаюсь, верно ли я молюсь!

Затаив дыхание, я сидел на стуле, сжавшись в комок и боясь нарушить глубокое молчание, в которое погрузился старец. Наконец, он промолвил:

— Похвальное желание, отец Симон, похвальное, да… К сожалению, мне Иисусовой молитвой серьезно заниматься не пришлось. Но я слышал, как учили молиться Глинские отцы. Во-первых, для занятия ею нужно как следует смирить тело. Человек ты еще молодой, поэтому прежде всего нужно научиться совершать поклоны с Иисусовой молитвой: земные — в посты и обычные дни, и поясные — по субботам, воскресеньям и в праздничные дни. Совершай поклоны до телесного изнеможения, потому что когда устает тело, то страсти тоже изнемогают, а помышления значительно уменьшаются. Это — то, что относится к телесному правилу.

Теперь — то, что относится к обузданию речи или нашего злейшего врага — языка. Для его усмирения и даются в монашеском правиле каноны и акафисты — Иисусу Сладчайшему и Матери Божией — акафист Благовещения. Наилучшее же правило для обуздания многоглаголания, которому цены нет, одно — это благое молчание. «На кого воззрю? — говорит Господь. — Только на кроткого и молчаливого, трепещущего словес Моих», да… то есть не говорить попусту, а лишь по делу и на пользу душевную себе и ближним. Это во-вторых.

А вот что касается сугубо монашеского правила, которое, однако, и мирянам полезно: Иисусова молитва со вниманием и с полным сосредоточением ума. Собери его со всем тщанием в самом себе, не давай ему шататься туда-сюда, ибо он постоянно норовит убежать в мир. Сиди на низкой скамеечке, не сутулься, дыши тихо и ровно, оставь все заботы и попечения о мирских делах и даже о монастырских. Если чувствуешь усталость, можешь стоять на коленях, опершись локтями на стул или табурет, но дело не в этом. А с великой мольбой сердечной говори в себе, то есть мысленно: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя!» Если будешь соблюдать это правило, не оставляя его и не делая больших перерывов, к тебе непременно придет милость Божия и ты стяжешь дух мирен, дух благодати. Так заповедали молиться Глинские старцы.

— Отче, я читал в «Добротолюбии» и в рассказах Странника духовному своему отцу, а также слышал от братии, что есть молитва с дыханием. Нужно ли мне ею заниматься? — вспомнил я разговоры среди монахов, которые обычно велись в великом секрете.

— Вот что скажу, отче Симоне: тебе так постоянно молиться не благословляю, ни к чему это, да… Многие монахи сильно повредили себе здоровье дыхательной молитвой… А у кого из отцов ты читал о такой молитве?

— У преподобного Григория Синаита, Каллиста и Игнатия Ксанфопулова. Мне монахи говорили: когда сильно борют страсти или обуревают дурные помыслы, тогда можно молиться следующим образом. На медленном вдохе говоришь «Господи Иисусе Христе», а на медленном выдохе — «помилуй мя!» Во время рассеянности ума такая молитва с дыханием хорошо помогает. Еще мне монахи рассказывали: когда чувствуется сильное разжжение похоти или приступы гневливости, то можно прибегнуть к следующему способу. Медленно и глубоко вздохнуть с мысленным произнесением «Господи Иисусе Христе», потом в совершенном молчании задержать воздух в легких и медленно выдохнуть с мысленными словами «помилуй мя!»

— Не советую тебе делать это часто, отец Симон! Все подобные искусственные приемы — лишь поддержка в молитвенной практике, больше уповай на покаяние и на помощь Божию! А в блудных бранях нет ничего лучше любезной для сердца молитвы: «Пресвятая Богородица, спаси нас!»

В келье вновь наступила тишина. Я старался как следует усвоить наставления отца Кирилла, а он молчал, перебирая четки.

— Батюшка, а в рассказах Странника есть другой способ молитвы Иисусовой: произносить «Господи Иисусе Христе, помилуй мя!» на каждый удар сердца. Я тоже пробовал в пустыне по пульсу молиться… — признался я.

— Как, как?.. Ну-ка повтори! По пульсу? — старец близко наклонился ко мне.

— Ну да! Прижимал пульс в левом запястье пальцами правой руки и так молился… — почувствовав изучающий взгляд духовника, я покраснел.

— Ни в коем случае, ни в коем случае, иеромонаше… Ведь это все относится к благодатной молитве или, как ее называют кавказские подвижники, — самодвижной… Такая молитва приходит лишь с благодатью и то не ко всем, а кому дано! Иначе только сердце испортишь, не стоит, не советую… Лучше отдай все свое внимание возлюбленному Христу, чтобы возлюбить Его всем сердцем, всею душею, всем разумением своим и всеми помышлениями своими! Так-то, молитвенниче и пустынниче… — улыбнулся старец. — Возрастай-ка лучше в покаянии, в смирении да в послушании… Кто искренно, без хитростей и приемов прилежит к этим добродетелям, тот и стяжает в свое время непрестанную молитву.

— Понятно, отче, благословите!

— Бог тебя благословит! Ну что, Симоне Ионин, любиши ли мя? — спросил, улыбаясь, отец Кирилл.

— Да, батюшка, вы знаете, что я люблю вас… — ответил я со слезами на глазах.

В конце июня поездом мы выехали в Таджикистан. Помню, на перроне старая узбечка поцеловала рукав моего подрясника: «У, русский поп!» В Душанбе радости моих родителей не было границ. Чрезвычайно обрадовалась нашему приезду и мама моего друга. Мы все собрались за столом. Отец принес лично им приготовленное вино из собственного винограда, удивительно густое, сладкое и, как нам показалось, совершенно некрепкое. Он с видимым удовольствием нахваливал свой напиток: «Собирал виноградина к виноградине, без воды и сахара, делал его по старинному рецепту!» Мы выпили по две небольшие рюмки и хотели, было, повести беседу, но заметили, что языки уже нам не повинуются. Вино действительно оказалось отменным. Назвав его «сказочным», мы отправились отдыхать на топчане в саду, под тенистой яблоней. Родители терпеливо дождались нашего пробуждения, после чего засыпали нас вопросами, но более всего нашего друга-преподавателя, который на каждый вопрос давал обстоятельный ответ.

В дорогу мама приготовила нам нечерствеющие лепешки, придуманные ею. Она смешала с поджаренной мукой измельченные высушенные фрукты — инжир, кишмиш, яблоки, персики и груши, и сделала овощной хлеб, смешав с мукой тертую вареную морковь и свеклу. Эти овощные и фруктовые лепешки мама высушила на жарком таджикском солнце. Они не черствели, в пути давали много сил и можно было весь день, с утра до вечера, идти по горам, не останавливаясь на обеденный привал. Оставалось еще посетить нашего доброго батюшку из Никольского храма. Он радушно угощал нас, и его хлопотливая матушка безпрестанно подносила кушанья и приправы. Мы объелись так, что еле вышли из-за стола. Мудрые рассуждения нашего друга-богослова вызвали почтительное восхищение у отца Стефана и его матушки, которая на прощанье восторженно произнесла:

— Тень вашего богоподобия исцелила нас, немощных, вашей чудотворной благодатью!

Добрый и сердечный друг наш, отец Стефан, дай Бог тебе сил и крепости, если ты жив, а если нет, то милости тебе Божией в Царстве Небесном! Но себе тогда я строго сказал, что так переедать больше не буду, даже если мой отказ от угощения вызовет недовольство гостеприимных хозяев.

Рано утром было тяжело подниматься из-за вчерашней обильной еды, но доверху груженые рюкзаки звали в дорогу. На троллейбусе мы приехали на остановку, которая тогда называлась ДОК — «ловить» попутные машины на Памир. Нам удалось договориться с водителем микроавтобуса, который совершенно не знал этой дороги. Он только спросил:

— А там асфальт есть?

— Конечно! — ответил я, надеясь, что небольшой отрезок грунтовой дороги, которым заканчивался наш автомобильный маршрут, не вызовет проблем. И мы радостно покатили в наш чудесный край — Оби-Хингоу.

Поздним вечером наша группа добралась до Памирской развилки. Вправо, в ущелье, уходил Памирский тракт на перевал Хабуробад. Совершенно усталые, мы выгрузились из машины.

— Знал бы, что так далеко, никогда бы не поехал… — недовольно бурчал водитель.

Но эконом «утешил» его дополнительной денежной компенсацией и шофер уехал довольный. Под пение июньских соловьев и мерцание огромных бархатистых звезд мы заночевали на траве рядом с развилкой. До следующего поворота, где в Оби-Хингоу впадал ее приток, мы добрались в кузове попутного грузовика с семьей таджиков, переезжавших на свои старые места из хлопковых жарких долин. Это было уже новое веяние, сильно меня насторожившее. Раньше таджикам запрещалось покидать хлопководческие колхозы и совхозы. Они довезли нас до своего нового строящегося дома на берегу Оби-Хингоу, где когда-то давно стояла их старая кибитка. Поодаль, во вновь построенных домах, жили несколько других семей бывших переселенцев. Похоже, жизнь возвращалась на прежние места. Мы разговорились с подошедшими молодыми таджиками. За день до нашего приезда перед нами прошла на ледник группа москвичей, нанявших здесь проводников с ишаками. Нам показалось, что неплохо последовать примеру предыдущей группы, что мы и сделали, заключив договор с этими парнями на переход до ледника и обратно. Увы, мы еще не поняли, что ввязались в авантюру, стоившую нам и денег, и нервов…

Вспоминается, как однажды нам с архитектором, еще до монастыря, пришлось «голосовать» на пустынной дороге у безконечной реки Оби-Хингоу. За весь день лишь к вечеру показалась одна машина и мы, пройдя с утра по жаркой дороге сколько хватило сил, усталые, решили остановить этот грузовик во что бы то ни стало. Машина остановилась, водитель и двое пассажиров и руками, и выражением лиц показывали, что места в грузовике нет и, в то же самое время, выражали сочувствие и желание нам помочь. Мы заглянули в кузов — он был битком набит пузатыми большерогими коровами, которых перевозили на летние пастбища. Но мы решительно полезли к коровам, несмотря на уговоры водителя и хозяев этих животных, что находиться в кузове опасно.

Пол в грузовике был густо унавожен, поэтому стоять с тяжелыми рюкзаками среди коров оказалось невозможно. Пришлось протиснуться между рогами и копытами бедных животных и ухватиться за передний борт кузова машины. Мы медленно тронулись дальше. Тряская дорога принялась усиленно «трамбовать» нас коровами. На поворотах грузные животные сильно сдавливали нас боками, тяжелые рюкзаки на спинах превратились в орудия пыток, так как балансировать с ними на скользком полу было невероятно трудно. Но тяжелее, чем опасность быть насаженными на крутые коровьи рога, для нас стали усилия уберечь ноги от копыт этих тяжелых измученных животных. Но что нам оставалось делать, если этим рогатым «путешественникам» даже держаться было не за что? Они наступали нам на ноги, и от боли мы шипели, как змеи, которым наступили на хвост. Когда мы вылезли из машины, измазанные навозом и облитые коровьей мочой, водитель даже не взял с нас денег, а просто махнул рукой и уехал.

Если эта поездка с коровами выглядела более смешной, чем печальной, то нынешнее путешествие с ишаками оставило грустный осадок в наших душах. Ранним утром, погрузив тяжелые рюкзаки на маленьких тщедушных ишаков, мы отправились в путь. У одного из этих жалких осликов от тяжелой работы были полностью стерты копыта, и он начал хромать уже в начале пути. Места становились все просторнее и суровее, а мощная река — все стремительнее и грознее. Лес исчез, и только по лощинам дымчатым бежевым цветом радовали глаза цветущие тамариски. Высокие стебли ферулы увенчивали вершины ближайших холмов. Запах полыни смешивался с дыханием ледников. Вскоре холод с высоких заоблачных вершин заставил нас поёжиться из-за своего ледяного прикосновения. Теперь нам по ночам уже приходилось ставить палатку, потому что под открытым небом ночевать стало невозможно — настолько пронзительный и холодный ветер дул с верховий реки.

Наконец мы приблизились к повороту реки, с ревом вырывавшейся из узкого ущелья. Она представляла собой грозное зрелище: посреди реки вздымался чудовищный гребень из стремительно летящего ревущего потока. Слышно было как громыхали огромные валуны, перекатываемые водой. У берегов течение реки несколько замедлялось, а посредине водяные массы с ревом проносились мимо, образуя чудовищный гребень из пены и брызг. На том берегу царило полное безлюдье. Высоко вверху вонзалась в черно-синее небо гигантская вершина — куполообразный пик- шеститысячник «Москва», весь в застругах снега и льда. Еще выше, вторым ярусом, стоял гигантский купол темно-фиолетового стратосферного облака, переходящего в ярко-красную радугу закатного зарева. От грохота реки закладывало уши и приходилось кричать во время переговоров с проводниками.

Стало ясно, что о переправе не может быть и речи. Мы решили подождать до утра, но даже в палатке особенно помолиться не удалось, как, впрочем, и выспаться. Пронизывающий ледяной ветер не утихал ни на мгновение. Палатка ходила ходуном, трепыхаясь полотнищами и хлопая ими, подобно ружейным выстрелам. В лужах, отражающих закат, стыл молодой ледок.

Утро тоже не обещало ничего хорошего. В верховьях, где клубились темные тучи, прошли недавно грозовые ливни. Хотя река к нашему приходу немного присмирела, все попытки переправиться через нее не принесли успеха. Валуны, с тяжелым грохотом катящиеся по дну бешеного потока, подтверждали наше поражение. Понимая, что нам не пройти дальше, и с большим облегчением выяснив, что переправа невозможна, мы повернули обратно. Ниже по течению, на другой стороне реки, стоял пригнанный снизу гусеничный трактор, около которого толпилось много людей. А другие бродили вдоль притоков реки, внимательно осматривая перекаты. Наши таджики разузнали в чем дело: за день до нашего появления группа москвичей пыталась перейти реку на связке. Их сбило с ног, и погибли двое туристов, тела которых теперь разыскивали.

Наши несчастные ослики не выдержали обратного перехода. Сильно хромавшее животное не стали вьючить, а просто погнали домой. Остальные ишаки, ощутив, что вес их груза увеличился, забастовали. Они ложились на землю и не хотели вставать. Владельцы этих горемык прибегали к побоям, но наше единодушное возмущение остановило издевательства погонщиков. Сообща мы разделили между собой наш груз, меньшую часть оставив ишакам, и наш вызывающий жалость караван, замыкаемый хромающим осликом, двинулся дальше вниз по течению. Но даже с малым грузом бедные животные изнемогали и ложились отдыхать, тяжело дыша мокрыми боками.

Этот поход, несмотря на изумительные виды и наличие безлюдных мест, не принес нам ни утешения, ни молитвы. Жизнь в высокогорье требовала усилий на выживание. В безлесных пространствах холодных долин трудно было укрыться. Убедившись в том, что верховья Оби-Хингоу не подходят для создания скита, мы утвердились в решении, что лесистое среднегорье — это то, что нам нужно. Вдобавок, во время последнего ночлега разгорелась перепалка с местными таджиками на тему — чья вера лучше. Подавленные аргументами лаврского богослова, наши спорщики впали в агрессивное состояние и взгляды их не предвещали ничего хорошего. Наконец, толковый ответ отца Анастасия разрядил обстановку:

— Знаете что? Молитесь так, как вам нравится, а мы будем молиться так, как учит нас наша вера!

В полной темноте и очень недовольные результатом спора, кишлачные ревнители отошли от нашего костра. Это говорило о многом: времена изменились и изменилось отношение горных таджиков к русским… Тем не менее, все еще полные надежд на остальную часть маршрута, мы сошли с попутной машины у подвесного хлипкого моста, устроенного из подгнивших дощечек и еле державшегося на тонких тросах над стремниной Оби-Хингоу. Помолясь и перекрестясь, мы перебрались на противоположный берег. Затем, сопровождаемые басистым лаем кишлачных собак, углубились в лес, тянувшийся вверх по тихо журчащему притоку. Живописные берега густо покрывало летнее разнотравье: пижма, шалфей и зверобой, вперемешку с золотистыми свечами эремурусов. Неожиданно хлынул такой проливной ливень, что, пока мы спешно ставили палатку, на нас не осталось ни одной сухой нитки.

На рассвете нас разбудил оглушительный пересвист дроздов. Кукушка куковала где-то высоко в горах. В палатке, проникая через ее тонкий полог, разливался зеленый свет от лучей восходящего солнца. Подсохнув и воспрянув духом, наш небольшой отряд с любопытством первопроходцев устремился по тропе, теряющейся в зарослях папоротника, к встающему впереди перевалу. К вечеру мы вышли на обширную предперевальную поляну с темно-зелеными шатрами старых тутовых деревьев. На многих из них уже чернели первые сладкие и сочные ягоды. Поэтому после утреннего монашеского правила все мы уже сидели на толстых корявых ветвях, угощаясь вкусным лесным завтраком, который к тому же был очень сытным.

За утренним чаем мы с экономом вспомнили драматический случай, произшедший на этом самом месте в один из наших прежних походов. Наша небольшая группа шла с южной стороны на этот самый перевал, который возвышался над нашей палаткой. Перед нами стоял выбор: пройти его прямо в лоб или обойти по узкому каньону с водопадами и выйти на нижнюю тропу. Из-за сильной усталости ни у кого не было желания лезть на перевал, и мы единодушно устремились в каньон, надеясь пройти его сходу. Но, войдя в круто низпадающее ущелье с бурной рекой, мы поняли, что будь этот путь легче, то тропа, несомненно, шла бы через ущелье. К сожалению, она уходила вверх, теряясь в густом арчовнике не слишком высокого перевала, от которого мы так самонадеянно отказались.

По пути через каньон нам пришлось вдобавок обходить водопады, поднимаясь на обрывистые скалы. Это отнимало последние силы. К нашей усталости постепенно стало примешиваться непонятное чувство ужаса, причину которого никто определить не мог. Эти волны ужаса ощущал каждый из нас, что заставляло каждого человека с тревогой осматриваться по сторонам. Спеша и спотыкаясь, мы спешили побыстрее выбраться из этого жуткого места. Ко всему прочему на дне этого мрачного ущелья я обнаружил многочисленные следы лап здоровенного медведя.

Выйдя с большим вздохом облегчения на поляну, мы остановились, совершенно потрясенные открывшимся зрелищем: по всему лугу валялись истерзанные трупы овец. Что здесь произошло, и, похоже, совсем недавно, мы не могли даже представить. Не задерживаясь на поляне, с разбросанными по ней тушами животных, мы быстро ушли из этого мрачного места, забыв о страшной усталости и боли в ногах. Километра через три навстречу попался старик с винтовкой, едущий на ишаке:

— Откуда идете? — спросил он с большим удивлением, поприветствовав нас.

— С перевала, — ответил я.

— А видели там убитых овец?

— Видели.

— Значит вам сильно повезло, раз вы остались живы!

И старик рассказал, что на днях пастух пас в этих местах овец. Из ущелья вышел огромный медведь и убил одну овцу. Пастух, пытаясь отомстить хищнику, изо всех сил ударил его мотыгой по голове, но только нанес ему сильную рану. Разъяренный медведь ударом лапы сбил пастуха с ног и содрал когтями скальп с его головы. В ярости зверь убил всех овец, которых смог поймать, и скрылся в непроходимом ущелье. Происшедшее видели издалека подростки из ближайшего кишлака, собиравшие в это время в лесу дрова. Они со всех ног помчались домой и рассказали людям, что произошло. По рации вызвали вертолет и на нем увезли тяжело раненого пастуха. А теперь все взрослые мужчины из окрестных селений охотятся на этого медведя, который скрывается где-то в каньоне. Тогда нам стал понятен тот безотчетный ужас, который холодил наши сердца. Это был ужас от присутствия свирепого хищника, прятавшегося рядом в ущелье. Взволнованные воспоминаниями, мы засиделись за поздним чаем, не заметив, что подошло время вечерних молитв.

Мои друзья в этот вечер предпочли молиться в палатке, а я, истосковавшись по молитве, долго молился у догорающего костра до тех пор, пока Млечный Путь не оказался у меня за спиной.

От больших радостей — к большим скорбям, так движется суетный мир. Если мы выходим из радостей мира сего, то мы заодно выходим и из больших скорбей, ибо они взаимосвязаны, как свет и тень. И так же, как мы входим в свет духовной жизни, невещественной и неразрушимой, мы можем войти и в радость нетленную, не зависящую от каких-либо перемен, в радость и мир во Святом Духе.

ПРОЩАНИЕ С АЗИЕЙ

Устремляя взор в тварный мир и удивляясь его чудесам, человек забывает о самом удивительном творении во вселенной — живой душе своей, умирающей в нем, забытой и заброшенной, лишенной силы и благодатного разумения. Одна трагедия порождает другую, ибо вслед за гибелью души гибнет и внешний мир. Но когда внимание человека, побуждаемое скорбями, заметит эту неумирающую красоту души внутри себя, так как душа умереть не может, тогда весь человек преображается дивным преображением, сотворенным благодатью Духа Святого. Вслед за этим душевным изменением изменяется и весь тварный мир, уподобляясь преображенному человеку. Чтобы воспринять новое, сердце человеческое должно отрешиться от старого в полной решимости и готовности к грядущему духовному опыту.

По стенам легкой палатки прыгали солнечные зайчики, обещая безоблачный жаркий день. Утром мы начали подъем на перевал, который мы ни разу не проходили с северной стороны. Множество мелких тропинок, оставшихся от прошедших этим путем овечьих отар, сбивало нас с толку. Тропы разбегались в разные стороны по кустарникам и зарослям арчи. То и дело теряя в лесу направление, мы двинулись вверх к седловине. Стояла середина лета, и в горах установилась жаркая и сухая погода. От тропинок и высохшего мха на деревьях и кустах поднималась едкая пыль, от которой першило в горле. Из-за сухости и пыли приходилось часто пить. Вода в наших фляжках быстро убывала. Отец Пимен и я знали, что за перевалом внизу нас ждет чистая холодная река, огибающая перевал по узкому каньону справа, по которому можно было спуститься, но подъем исключался полностью.

К полудню жара стала нестерпимой. Вода во флягах закончилась. В горле саднило от пыли и было трудно глотать. Мы сбились с тропы и решили с отцом Анастасием взять левее, где и обнаружили ее петляющей среди зарослей барбариса и кизила. Наш друг взял круто вправо и теперь поднимался без тропы по полуразрушенным скалам. Было видно, как он изнемогал от жары и жажды. На наших глазах он остановился и снял с плеч рюкзак. Потом достал из него пятилитровую железную банку с хлопковым маслом и принялся пить его большими глотками. Мы смотрели на эту сцену во все глаза, с трудом подавляя тошноту.

Как бы там ни было, нам удалось взобраться на перевальную седловину и мы поспешили вниз, к голубоватым извилинам быстрой реки, стремительно несущей свои чистые струи в белых бурунах пены. Вдоволь напившись вкусной прохладной воды, эконом поведал нам, что жажда и сухость в горле так допекли его вместе с жарой, что ему ничего не оставалось, как выпить теплое масло.

— Ну, и как ощущение? — спросили мы.

— Ужас! Теплое и противное. Но пить можно. Сразу сил прибавилось, потому и дошел до перевала…

На берегу реки мы приготовили ужин — перловую кашу и чай, после чего пошли к воде мыть посуду. Бурное течение неожиданно вырвало из рук преподавателя котелок, который в мгновение ока исчез из поля зрения. Уныние отпечаталось на наших лицах: вот так дела! Придется теперь искать в чем готовить еду… Особенно сетовал отец Пимен, умевший вкусно и быстро готовить. Мы задумались, но, ничего не придумав, решили что как-нибудь обойдемся без котелка и взялись за молитвенное правило.

Двигаясь вверх вдоль речного ущелья к следующему более высокому перевалу на Сари-Хосор, наша группа подошла к гигантскому оползню, который сорвал весь склон до самого дна этого глубокого ущелья, оставив голые скальные породы, протяженностью метров в пятьдесят. Такое опустошение произвели весенние ливни, прошедшие здесь в мае. К сожалению, мы не захватили с собой веревку. Когда-то мы с архитектором спускались по обрывам, сбросив двадцатипятиметровую веревку, надеясь, что она достигнет дна ущелья. Спускаясь по ней первым, я обнаружил, что до земли недостает метров шесть. Глупо было висеть на веревке и видеть внизу дно долины, траву на ней и мелкие камни, которые казались совсем рядом. Карабкаться наверх не представлялось возможным. Но, слава Богу, тогда мы обнаружили узкий желоб, по которому смогли спуститься вниз, держась руками за ветки кустарника.

На этот раз перед нами зияла бездна, лишенная, казалось, всего, за что можно было бы зацепиться, поэтому быстрота передвижения определила и способ преодоления этого участка. Цепляясь руками за мелкие выступы и опираясь ногами ботинок на крохотные выемки и обломки горной породы, мне удалось нащупать место, по которому оказалось возможно пройти, не задерживаясь. Отец Анастасий довольно быстро преодолел опасный участок, а когда по обрыву двинулся эконом, у нас дрогнули сердца. Его фотоаппарат цеплялся за все выступы и, болтаясь на шее нашего друга, способствовал потере равновесия, которое и без того не являлось устойчивым.

— Сними аппарат и закрепи его на каком-нибудь выступающем камне, чтобы он тебе не мешал! — крикнул я отцу Пимену.

— Так что же я, зря, выходит, фотографировал? — недовольно откликнулся он.

— Я приду и заберу его, а сначала ты закончи свой переход! — посоветовал я эконому.

Совет показался ему убедительным. Наш друг, нащупав ботинками место для опоры, ухватился рукой за обломок скалы, быстро снял фотоаппарат и примостил его на небольшом выступе над головой.

Пока он возился с фотоаппаратом, мы с преподавателем не дышали. Не выдержав замедления в продвижении отца Пимена, я полез к нему поближе и протянул алюминиевую палку, за которую он ухватился правой рукой, левой ища хотя бы какую-нибудь зацепку. Так, вдвоем, еле переводя дух, мы выползли на безопасное место. Совершенно забыв об оставленном фотоаппарате, мы устремились прочь от обрыва по тропе к перевалу. А когда, наконец, вспомнили об утраченных кадрах и аппарате, то ни у кого не возникло ни малейшего желания вернуться за пропажей.

На ранее глухом и безлюдном перевале нам бросились в глаза следы деятельности человека: тропы оказались расчищены, кусты вдоль них были вырублены. Похоже, что теперь кто-то стал перегонять сюда скот на летний выпас. На спуске повсюду виднелись пни от срубленных деревьев и вытоптанные коровами поляны. На берегу небольшой речушки с рощицей тутовых деревьев мы устроили привал. Постелили пленку, сверху кинули коврики и спальные мешки. Так как готовить еду было не в чем, погрызли сухари, запили водой и, после вечернего правила, легли спать под мирно сияющим звездным небом.

Кстати сказать, после той кошмарной ночевки в яблоневом лесу, под аккомпанемент медвежьего рычания и рева кабанов, отец Пимен сделал для похода небольшой пугач из сигнальной ракеты и носил его в рюкзаке. Среди ночи я проснулся от топота копыт. Между нашими головами, прямо по пленке, коврикам и разбросанным вещам бегали дикие поросята-двухлетки. При свете месяца я увидел чуть поодаль группу больших матерых секачей, стоявших строем, словно статуэтки индийских слоников.

— Отцы, — громко прошептал я, — кабаны!

Отец Пимен сразу приподнял голову и, оглянувшись, уставился на секачей. Затем он быстро выхватил из своего рюкзака пугач и выстрелил в воздух. Красная ракета с громким хлопком, шипя, взвилась в воздух. Кабаны исчезли, словно их сдуло ветром. Поросята с визгом бросились в кусты. Преподаватель недовольно приподнялся на локте:

— Вы что? Совсем обалдели?

— Кабаны здесь бегают, прямо среди нас! — возбужденно пытался объяснить ему эконом.

— Да какие кабаны сейчас? Спите и дайте другим выспаться! — недовольно пробурчал отец Анастасий и заснул крепким сном до утра.

У нас же с отцом Пименом началось повторение давнишнего молитвенного бдения. Он достал кропило, крещенскую воду и крест, а мне протянул маленькую Псалтирь.

— Зажги фонарик и читай кафизмы, а я буду ограждать нас крестом и кропить все стороны!

— Слушай, я устал и хочу спать!

— Читай, читай, а то «они» снова заявятся сюда! — приказал эконом, крестя во все стороны густую темноту.

Я прочитал несколько кафизм и повалился на коврик. Глаза сами собой закрылись и я заснул. Сквозь сон до меня еще долго доносилось чтение девяностого псалма и звуки взмахов кропила.

Тихое и свежее утро прикоснулось к нашим лицам, словно нежная рука матери. Розовые лепестки цветущего шиповника кружились в лучах утреннего солнца, слетая со склона над нашими головами. Яркая блестящая зелень густого леса празднично искрилась и горячим трепетным блеском слепила глаза. На завтрак опять пришлось грызть сухари и запивать их водой. Отец Анастасий приметил огромное тутовое дерево, и мы часа два просидели на нем, объедаясь сочными ягодами. Перемазавшись синим соком ягод, мы слезли с дерева и, увидев друг друга, расхохотались. Вид у всех был очень забавный.

Вдали уже сверкала излучина Оби-Ширин, по-русски «сладкая вода», истоки реки Кызыл-Су, с наклонившимися над ней густыми купами горных берез. Пройдя еще несколько часов, на берегу сверкающей пенными перекатами реки мы устроили свой базовый привал и стали совещаться, как нам приготовить обед. Отец Анастасий обнаружил в заводях под скалами множество речной форели и тут же принялся мастерить удочку. Он оказался отменным рыболовом.

Набрав водяных жучков под камнями, наш рыбак отправился на ловлю форели, а мы с отцом Пименом гадали, как нам быть. Сметливый эконом перелил из железной банки масло во фляжки, перочинным ножом срезал ее верх и получился отличный и довольно объемистый котелок.

— Отцы, скорее собирайте под камнями для меня наживку! — донесся до нас призыв отца Анастасия.

Мы побежали к нему и с восторгом увидели, что ловля форели обещает нам хорошую уху. Благодаря стараниям преподавателя, на обед у нас набралось около двух десятков крупных рыбин. Вскоре запылал костер, вода закипела, мы добавили немного пшена, и уха вышла на славу. Ущелье Оби-Ширин нам очень приглянулось: чистейшая сладкая вода, река, осененная склоненными над ней березами и красивыми каскадами, бежала с верховий долины.

После обеда нам показалось неплохой идея помыться в прохладных водяных чашах с пузырящимся водяным куполом в каждом из них, куда ниспадали белопенные струи небольших водопадов. Я лежал в воде на спине, раскинув руки. Множество воздушных пузырьков мягко и упруго выталкивали снизу мое тело на поверхность. Двое моих друзей плавали чуть поодаль. Скосив вбок глаза, я увидел, как в потоке падающей воды мелькнуло тело змеи, которое с размаху шлепнулось в наш бассейн.

— Змея в воде! — крикнул я.

В мгновение ока мы оказались на берегу. Гюрза, подняв над водой голову с мелькающим из ее пасти черным язычком, металась в озерце, пытаясь выбраться по скользким камням на берег. Зацепившись за корягу, она, извиваясь, исчезла в зарослях крапивы. Оставив купание, мы отправились на осмотр нашей сладкой речки вверх по течению. Когда мы прошли еще метров десять среди огромных валунов, скатившихся со скал, нас остановило страшное зрелище. У большого камня, подпираемый потоком, лежал раздувшийся труп ишака. Он спокойно нежился в нашей реке, в которой мы умывались, купались, пили воду и готовили уху. Удрученные тяжким зрелищем, мы вернулись в лагерь и тут же перенесли его подальше, вверх по течению, расположившись под большими изогнутыми березами.

Чтобы ночью спокойно посидеть с четками, а не заниматься с экономом чтением кафизм и кроплением до утра горных просторов, защищаясь от злых зверей и духов, я решил дать совет отцу Пимену:

— Знаешь, чтобы обезопаситься ночью от зверей, таджики делают вокруг ночлега завал из веток или камней. Тогда можно спокойно выспаться!

— Это отличная идея! — обрадовался мой друг. — Каждую ночь не сплю, а выспаться очень хочется… За работу!

И мы принялись укладывать вокруг лагеря стену из речных валунов. Камни таскали до тех пор, пока отец Анастасий не взмолился:

— Отец Пимен, хватит строить тут китайскую стену! Никаких кабанов здесь нет!

— Есть, есть! Это ты не видел, а мы с Симоном видели…

Но, наконец, он тоже устал и строительство стены закончилось.

Вечером, после правила, я отошел немного в сторону от нашего ограждения, где спали мои друзья, и присел с четками на поляне под большой березой, прислонившись спиной к теплому подрагивающему стволу дерева. Неустанно стрекотали сверчки, которых тут было множество. Тонкий месяц висел над горой. В полнеба раскинулось мерцающее созвездие Лебедя. Чистая тихая молитва, та молитва из далекой юности, словно опять пришла на встречу со мной. Она заполнила сердце, затем все тело, обняла нашу поляну, моих спящих друзей, реку, негромко поющую на перекатах, темный лес, полный разнообразных шорохов, горы с висящим над ними тонким серпом месяца, стала широкой и безпредельной, как бы заполнив всю вселенную, постепенно растворяя в этой безпредельности представление о всем мире и о самом себе. Не знаю, сколько пробыл я в молитве, но внезапно пришел в себя, когда сверху водопадом хлынул столб яркого белого света на нашу поляну, осветив все окружающее пространство до малейшей травинки. Также неожиданно, как и появился, странный свет ушел вверх, и вокруг снова осталась непроглядная ночь, освещаемая лишь дрожащими небесными созвездиями. Оставлять молитву не хотелось, но тело уже давало о себе знать сильной усталостью от перехода через перевал. Я улегся рядом с друзьями и заснул, ощущая, как в сердце продолжала тихо струиться молитва, словно волны милой и неизреченно доброй благодати… За утренним чаем я спросил друзей, видели ли они ночью яркий столб света над нами, но им показалось, что это свет от фар автомобиля.

— Но откуда здесь машина, если дороги нет? — задумались они. — Наверное, это был метеорит или еще что-то… — строили догадки эконом с преподавателем.

Этот вопрос мы оставили невыясненным. Во время прогулки я обнаружил неподалеку большое дерево с крупными спелыми абрикосами. Мои спутники немедленно собрались вокруг дерева. Отведав вкусных плодов, отец Пимен воскликнул:

— А что это?

Поодаль на земле валялась разорванная в клочья окровавленная шкура кабана. Судя по следам на песке, здесь похозяйничали волки.

— Хватит отдыхать! Уходим, отцы! — решительно заявил эконом. — Это не наши места…

Мы уложили свои вещи в рюкзаки и медленно двинулись вниз вдоль реки, широко разливавшейся по галечниковой долине и потому сильно обмелевшей. Переходя вброд поток за потоком, я отстал от своих путников. Молитва не оставляла сердце. Она словно стала такой же тихо журчащей рекой благодати внутри и лилась неторопливо, усмиряя ум и помыслы. Эконом с преподавателем отправились полюбоваться поближе зрелищем лесного водопада, низвергающегося со скал широким шумным веером, а я встал на колени в прибрежном песке и остался недвижим. Все вокруг словно замерло. Тело, ум и природа как будто слились в одно целое и это целое было безпредельно живым и исполненным глубокого мира. В сердце возникло ясное убеждение, что наступило прощание с закончившимся навсегда этапом азиатских исканий и испытаний. Никакого скита здесь не будет и больше искать нечего. Впереди ждет иная, новая жизнь, а к старой жизни уже никогда не будет возврата. Слезы хлынули из глаз. Я поднялся с колен и один пошел вперед, чтобы друзья не заметили моих рыданий. Я шел, заливаясь слезами, и говорил: «Прощай, мой любимый край, прощай навсегда! Боже мой, Иисусе Христе, я выбираю Тебя и пойду за Тобой, куда бы Ты ни позвал меня!..» Так я прошел, рыдая, километра три, пока сердце не обрело покой, смирившись с окончательным разрывом с моей прошлой жизнью и со всей моей юностью…

По мере того как мы продвигались вниз, повсюду встречались безчисленные перемены. Таджики возвращались на свои старые места и заново их обживали. Безлюдие закончилось безвозвратно. На ровных прибрежных террасах снова стояли кибитки, рядом виднелись грузовики. Заброшенные прежде поля были вновь распаханы и засеяны, везде жили люди. В одном из новых кишлаков мы заночевали.

— Я уже никогда не уйду с этого места, а если станут выселять, начну отстреливаться! — говорил нам хозяин нового дома, построенного на месте бывшего кишлака. — Двустволка у меня есть, патроны тоже — живым не дамся и мертвым не унесут! Здесь мой дед похоронен и сам здесь лягу…

И это было понятно. Край изменился настолько, что ни о каком ските уже не могло быть и речи. Поэтому у меня не осталось никакого желания к посещению прежде любимых мною уединенных мест — Пештавы и Богизогона. Стало совершенно ясно, что сюда я уже никогда не вернусь.

Веселому хозяину очень понравился рассудительный отец Анастасий. Взяв в руки дутар, инструмент вроде балалайки, с двумя струнами, он объявил:

— Дорогой гость, песня для вас, и по-русски!

Высоким голосом он затянул:

— На горе стоит баран, золотые рожки. Парень девушку любил за мешок картошки! — и добавил. — Вот, пять лет в России отсидел, русский выучил…

Рано утром на дороге нас подобрала грузовая машина. В кузове стояли люди. Там я неожиданно увидел Сафара, моего давнего приятеля по Богизогону, и рядом с ним бывшего парторга. Парторг как всегда хмуро поприветствовал меня:

— Я же говорил, что ты здесь не останешься, все равно уедешь!

Мы с Сафаром обнялись, но прежних теплых отношений уже не ощущалось. Кроме обычных разговоров о семье и детях, говорить было не о чем. Средняя Азия для меня закончилась навсегда.

Последнюю попытку найти место для скита мы сделали на берегу Нурекского водохранилища, где раньше были совершенно необжитые места. Но увиденное разочаровало нас. Берега исполосовали пыльные грунтовые дороги. По ущельям сновали грузовики с домашним скарбом. Новая жизнь пришла и сюда, вернее сказать, перемены уничтожили ту жизнь, которая еще хранила следы чистой девственной природы. В небытие ушли простые добрые отношения между людьми, отношения без насилия и ненависти. И только мальвы, прекрасные мальвы, похожие на чистые и нежные детские лица, согрели, как и прежде, своей красотой мою душу. Мы недолго пробыли на водохранилище, изнывая от горячего солнца, бьющего в упор на безлесном плоскогорье. Все впадины и лощины огромной долины горели золотыми, белыми, лиловыми и розовыми цветками стройных, качающихся под ветром любимых мальв. Безстрашно растущие вдоль пыльной, дышащей зноем дороги, они приветливо кивали своими милыми головками, словно провожая навсегда ушедшее счастье юности, счастье надежд и ожиданий.

У родителей нам не удалось пробыть подольше, как хотелось, хотя мы с экономом оставили для этого время, чтобы порадовать себя общением с ними. Срочная телеграмма из Лавры заставила его спешно вылететь в Москву. Нам пришлось снова упаковать свои вещи и ехать в аэропорт. Душанбе уже не казался милым и родным городом. На лицах людей появилось выражение отчужденности и скрытой неприязни. В людных местах на наших глазах вспыхивали ссоры, доходившие до озлобления. Этих печальных изменений к худшему нельзя было не заметить.

* * *

Самолет начинает вираж,

Оставляя огни за бортом.

Этот город ушел, как мираж,

В то, что с нами случилось потом.

Но весной оживает печаль,

Словно в теле застуженный нерв,

Словно горный цветущий миндаль,

Словно флейты звенящий напев.

И лишь голову я преклоню

На ладонь онемевшей руки —

То ли плачу я, то ли пою,

И летят, и летят, лепестки…

Плоть человеческая берет начало от мира сего, а дух человека — от мира Небесного. Потому надлежит ему непрестанно уклоняться от привязанностей к тленному миру, чтобы не быть связанным земной плотью, погибающей и исчезающей, подобно облаку в небе. Земные наслаждения — смертоносны все до одного. Небесные блаженства — все животворящи, ибо они и есть Жизнь вечная и неумирающая.

Понимаю я, Боже, что в воспоминаниях нет жизни, но весь этот многообразный опыт, оставшийся от воспоминаний, есть хранитель жизни моей, нашедшей прибежище в Тебе едином, Господи. Ты позволил мне, заблудшему, встретиться с Тобой, хотя не стал пока единым со скорбным духом моим, чтобы я вечно мог пребывать в Тебе, Святый Боже, неотъемлемо и совершенно. Ты привел меня, Иисусе, неразумного, к мудрому старцу моему, который пока еще весь для меня — загадка и чудо.

С радостью вступаю в неизведанное и непознанное мной, ведомый Тобой, Владыко Человеколюбче, дабы обрести новый опыт в чудесном явлении многоликого Твоего бытия, самого великого ежедневного чуда, встающего перед очами моими. Ты ведаешь, сколько еще ничтожному телу моему бродить по пространному телу земли, но, превосходя ограниченность плоти моей и безграничность вещества земного, веди меня из вечности небытия моего в Твою святую вечность, где надлежит мне стать безсмертным светом в безмерном свете Твоей неизреченной милости. Пусть там познаю я всю безпредельность духа моего в превосходящем всякие границы светозарном Духе Твоем и Твоей священной истине.

ЛЮБИМЫЕ ИЗРЕЧЕНИЯ АРХИМАНДРИТА КИРИЛЛА

♦ Держи голову низко, а душу к Богу близко.

♦ В делах вертись, а с людьми мирись.

♦ Как спастись? Сердце смиряй, а себя укоряй.

♦ Монах спит, а грех бдит.

♦ Не будешь человекоугодником, станешь Богоугодником.

♦ Если не слышишь чужие стоны, не помогут ни посты, ни поклоны.

♦ Людям важна внешность, а Богу — правдивость и честность.

♦ Кто Богу молится, тот не опозорится.

♦ Не смейся чужой нужде, не заплачешь о своей беде.

♦ Тот, кто других укоряет, о своих грехах забывает.

♦ Человек смиренный — алмаз безценный.

♦ Чистое сердце, словно криница, — всем пригодится.

♦ Кого мир обманул? Кто к нему привязался.

А кого Бог спас? Кто на Него полагался.

♦ Хочешь спасаться — умей смиряться.

♦ Помни: хороши пост и бдение, но лучше всего — смирение.

♦ Гордый, как поздний ужин, — никому не нужен.

♦ Не пренебрегай ни одним человеком, хорош он или плох, и твои дела управит Бог.

♦ Суть послушания в одном — тот, кто послушен, тот со Христом.

♦ Кто старцу верен, тот Богом проверен.

♦ Благословение духовного отца терпи до конца.

♦ У послушника — преданность, у духовника — благословение, у Бога — спасение.

♦ Сначала скорби, потом благодать.

♦ Дух любит мужество, но не дерзость.

♦ Душа должна иметь благородство, ибо спасение благородно, потому что Бог дает его даром.

♦ Церковь всегда распята, как и Христос.

♦ За любовь предстоит борьба до последнего вздоха.

♦ Бедность — самое лучшее условие для духовной практики.

♦ Спасение — только в наступлении на грех. В отступлении перед грехом — гибель.

♦ Скорби — это путь к обожению души. Это значит — идти на вольную страсть, на крест.

♦ Лучшая форма любви испокон веков одна — это молитва.

♦ Принять произвольное страдание ради Христа — выше обычных утешений.

♦ Упавший и поднявшийся — спасается. Не вставший — гибнет.

♦ Хочешь быть свободным во Христе — откажись от себя.

ЧАСТЬ 2

СТАРЕЦ И ОБРЕТЕНИЕ МОЛИТВЫ

И Я открыл им имя Твое и открою,

да любовь, которою Ты возлюбил Меня,

в них будет, и Я в них.

(Ин. 17:26)

Просвети очи сердец наших

в познание Твоей истины.

Литургия святителя Василия Великого

СМЕРТЬ МАМЫ

В мире будете иметь скорбь;

но мужайтесь: Я победил мир.

(Ин. 16:33)

Тот, кого враг связал тьмой крепче других, полагая, что связал навеки, обретя веру и помощь Божию, тем сильнее поражает врага веры и правды своим всецелым освобождением от тьмы в свете Христовом. Тот, кто отказывается от Небесного — от духовной свободы и безсмертия во Христе, считая эти цели недостижимыми, поневоле связывается по рукам и ногам привязанностью к миру сему, который ввергает маловерную душу в полное отчаяние от без-конечного рабства — страшного рабства греха и смерти.

Страх человеческий — заблуждение, страх Божий — спасение. Глубоко осознанная ответственность за свое спасение приводит к преодолению всяких заблуждений и всякого духовного рабства.

Когда эконом появился в Лавре после поездки в горы, его ожидали серьезные перемены. За время отсутствия отца Пимена при покраске куполов собора воспламенилась краска по небрежности рабочих. Пожар удалось быстро ликвидировать, но дело приняло плохой оборот. Эконом отсутствовал. Помощник, замещавший его, доложил начальству, что причина пожара кроется в том, что эконому дороже горы, а не благоустройство святой обители. Наместник, отличавшийся всегда быстрым принятием решений, назначил нового эконома, у которого я оказался в послушании. Мой друг остался без всяких должностей, пока наместник раздумывал о его дальнейшем назначении. Такое положение для бывшего эконома стало сильным потрясением. Он отпросился у начальства помолиться на неделю в Пюхтицкий монастырь, и настоятель великодушно благословил ему эту поездку.

Новый эконом первым делом отослал меня на подсобное хозяйство следить за монастырскими огородами и распределять на работы добровольных помощников — лаврских паломников. Так как рабочих часто не хватало, то приходилось самому продергивать сорняки на грядках с морковью, капустой, луком и мотыгой пропалывать большие участки картофеля. Такое послушание мне не было в новинку. Без всякого уныния я отдавал себя работе на свежем воздухе и монашеской жизни среди полей и лесов лаврского хозяйства. Но на огородах я пробыл недолго. Эконом вызвал меня в Лавру и объявил:

— Вот что, тут за тебя отцы соборные просят, чтобы я тебя вернул на прежнее послушание. Так что снова принимай дела! Будешь моим помощником по стройке.

Занявшись вновь строительными работами, я обратил внимание на то, что на складе не вижу любимого мною архимандрита Вениамина. Мне сообщили печальную новость: отец Вениамин тяжело болен и находится на лечении в больничном корпусе академии. Мой друг сильно сдал, водянка совершенно измучила его.

— А я уж помирать собрался… — приветствовал он меня, тяжело дыша. Лицо его было искажено болью. — Водянка достала… Пробили мне живот, понимаешь, такой железной штукой, дыра с большой палец… Воду откачали, но она снова собирается…

— Дай Бог, поправитесь, отче! — утешил я старика. — Здесь врачи хорошие!

— Врачи-то хорошие, да болезнь плохая… — с одышкой ответил отец Вениамин. — Что отцы о смерти говорили? Смерть телесная — это высшая степень смирения нашего и высшая ступень восхождения души к Богу. А потому смиряться я не страшусь — всю жизнь меня и Бог, и люди смиряли. И к Богу идти не трепещу, потому что Христос — радость наша, преображающая скорбность смерти. Раньше об этом в духовных книгах читал, а теперь сам душой чую, что умереть, радуясь во Христе, — высший подвиг души…

Старец, задыхаясь, прилег на койку.

— Прости, Симон, прилягу… Ведь в чем тут дело? — продолжал отец Вениамин. — Обычный человек боится смерти и цепенеет от ужаса. Но память смертная всегда укрепляла меня и душа все больше ощущала свое безсмертие. Потому-то и нет теперь в сердце страха, что умираю, а только радость… Спасибо, родной, что навестил старика, Бог тебя благословит! А я пока отдохну…

Через несколько дней «скорая помощь» увезла архимандрита в городскую больницу, где он и отошел к Богу, к Которому так стремилась его блаженная душа.

В Лавру постепенно проникали новые веяния. Наместник добился возвращения монастырю отобранных советской властью скитов и подворий. Теперь работы по восстановлению запущенных церковных зданий, «охраняемых государством», значительно прибавилось. Из поездки вернулся домой мой друг, преодолевший уныние, и, обладая редкой способностью порождать хорошие и полезные идеи, предложил наместнику возродить в Лавре книжное издательство, известное своей широкой просветительской деятельностью в начале века. Это предложение пришлось начальству весьма кстати. Отцу Пимену удалось создать, буквально на пустом месте, издательство и собрать отличный коллектив из талантливых верующих людей.

Несмотря на то что потеря фотоаппарата с пленками уменьшила наш запас горных слайдов, мы сделали информативную подборку оставшихся слайдов, чтобы показать их отцу Кириллу и выслушать его мнение по поводу скита в Таджикистане. Старец с большим интересом просмотрел слайды на большом экране. Потом задумался и сказал:

— Места, конечно, замечательные, да… Но для создания скита нужна другая среда, православная, там, где подвизались поколения монахов. Вам в Таджикистане, при изменении ситуации, не выжить в горах. Нужно жить и молиться в уединении, в таких местах, где есть православная традиция. Думаю, хорошо вам обоим поискать место для скита на Кавказе, а лучше всего — в Абхазии…

— Батюшка, благословите поехать в Абхазию! Мы ее очень любим за ее удивительные святыни! — в один голос вырвались эти слова из наших сердец. — Раньше мы туда часто ездили и немного знаем кавказские горы!

— Хорошо, Бог вас благословит! Можно еще присмотреться и к Северному Кавказу, но, полагаю, лучше всего искать именно в Абхазии, где подвизались Глинские старцы…

Мы вышли от батюшки с уверенностью, что в нашей жизни появился свет надежды правильно выбранного направления, указанного нашим духовным отцом.

Слыша день за днем неприятные известия из Душанбе, мы вновь пришли к старцу. Беседа с отцом Кириллом об ухудшении обстановки в Таджикистане встревожила нас. Я попросил совета, как быть с родителями.

— Передай от меня, что пора им уезжать из Душанбе, потому что идут плохие времена. Чем раньше родители уедут, тем для них лучше! Такое им благословение…

По телефону я передал отцу и матери совет старца. Мой отец сразу согласился с этим предупреждением духовника:

— Если отец Кирилл благословил, значит, нужно уезжать!

А наши мамы, моя и отца Пимена, посоветовавшись между собой, запротестовали:

— Но пока же все хорошо! Зачем от хорошего уезжать и искать лучшее? Будем пока жить в Душанбе. Все образуется…

Пришлось нам с другом оставить все как есть.

За это время моей маме удалось два раза приехать ко мне в Лавру. Случилось так, что как раз к ее первому приезду в Лавру на торжества съехались все владыки и мне дали послушание расселять архиереев. Все места в лаврских номерах были зарезервированы за архиереями. Поэтому благочинный разрешил поселить маму в моем рабочем кабинете в монастыре, где проводились производственные «планерки». Однако кто-то из старших отцов нашел неудобным, что посторонняя женщина ночует в монастыре, и мне пришлось поселить маму в моем кабинете в столярной мастерской, находящейся за стенами Лавры. Но она всему была рада, особенно чудесной, неиссякающей благодати у мощей преподобного Сергия. Прошения из молебна святому угоднику так полюбились ей, что она пела их вечером, когда оставалась одна: «Преподобие отче наш Сергие, моли Бога о нас!»

Второй ее радостью стало посещение отца Кирилла и исповедь у него. Когда мама вышла из исповедальной комнаты, ее лицо светилось чистой детской радостью: «Отец Кирилл! Отец Кирилл!» — повторяла благоговейно мама, и это было все, что она могла рассказать об охватившей ее радости и благодарности к нашему духовному отцу. Во второй ее приезд мы вместе побывали у всех лаврских святынь и вдоволь помолились у них, посетили семинарию и музей академии, а также осмотрели город. Прощаясь, она обняла меня:

— Понимаю, сынок, ты живешь здесь благодаря отцу Кириллу и только ради него стоило поступить в монастырь! А преподобный Сергий — такой родной. Я рада за тебя…

Отец тоже приезжал в Троице-Сергиеву Лавру, но в его приезд было поспокойнее. Он жил в монастырской гостинице с благословения благочинного. После того как папа поисповедался у отца Кирилла, старец, улыбаясь, сказал мне:

— Скажи своему отцу, пусть приходит на монашеское правило! Здесь его место…

На правиле в келье старца папа стоял благоговейно и чинно, со строгим выражением лица. Монастырская жизнь открылась ему с неведомой ранее стороны, исполненная глубокого смысла, и еще понравилась тем, что он увидел в монастыре сразу столько хороших и добрых людей. С некоторыми монахами его возраста он успел даже подружиться. Лаврским монахам он запомнился тем, что всегда рыдал у мощей преподобного. «А отец у тебя хороший…» — подходя ко мне, поздравляли меня некоторые монахи.

Помню, как он, выйдя в радостном настроении из кельи батюшки, в коридоре столкнулся с новым экономом, имеющим внушительный вид.

— Можно вас спросить? — смело приступил он к моему начальнику.

— Можно, — ответил тот с доброжелательностью.

— Разъясните мне, пожалуйста. Вот — мой сын, а я — его отец, но теперь он тоже — отец. Как это понять?

— Ну, это просто! — рассмеялся эконом. — Вы — отец для своего сына, а он — отец для всех…

— Это толковый ответ, — согласился довольный папа. И, повернувшись ко мне, добавил: — Поздравляю тебя с таким мудрым начальником!

Они пожали друг другу руки, и, уходя, эконом не остался в долгу, обратившись ко мне:

— Поздравляю с таким хорошим отцом!

И верно, его отношение к моему отцу не изменилось и в годы трудных испытаний. Эконом действительно очень помог ему, когда он лишился крова.

Наша дружба с отцом Пименом продолжалась, несмотря на различные послушания. Имея общую любовь к православным святыням, мы решили издать в первую очередь наши любимые книги по православной аскетике. Из Третьяковской галереи нам прислали разрешение сделать фотокопии знаменитых прекрасных икон преподобного Андрея Рублева — «Троицы» и «Спаса Вседержителя» из звенигородского чина, а также любимую келейную икону Матери Божией из кельи преподобного Серафима. К этому первому изданию икон в возрожденном издательстве Троице-Сергиевой Лавры мы добавили также дорогой нам образ Спасителя и Матери Божией из кельи отца Кирилла.

Но на этом этапе вмешались события, которые значительно ускорили осуществление нашей цели в духовной жизни, — создание горного скита. Обстановка в Таджикистане приобретала все более угрожающий характер для русского населения, и мы сильно тревожились за своих родителей. Но пока от родных мы слышали только успокаивающие ответы, что все хорошо и безпокоиться не о чем. Они жили в счастливом неведении развивающейся исподволь трагедии. Но тревога уже поселилась в наших сердцах.

Мой друг продолжал трудиться на послушании заведующего издательским отделом Лавры. Я продолжал свои мытарства в должности помощника эконома. В моем ведении снова оказались бригады строителей, слесарей, столяров и, впридачу, весь автопарк Лавры. Он все увеличивался, так что большую часть автомашин пришлось вывести за стены монастыря. Опять пришлось в темноте выходить на послушание и в темноте возвращаться в свою келью, не чувствуя ни рук, ни ног. Меня согревала горячая вера в будущее молитвенное уединение в горном скиту.

Новый эконом оказался исключительно одаренным человеком по части строительства и многочисленных экономических предприятий, как прежний эконом — в архитектуре и умении подбирать хороший коллектив. Многодетная семья, из которой вышел архимандрит, славилась в монашеских кругах своей талантливостью строителей-самородков. Несколько его братьев тоже приняли монашество и несли ответственные послушания в Лавре. Среди них я был чужаком, но тесное общение с экономом и его братьями-монахами дало мне много опыта в стройках и ремонтах, что очень пригодилось в будущем.

В те годы началось восстановление и возрождение бывших скитов и подворий, которые государство начало возвращать Лавре. Мои безчисленные послушания, теперь уже и за пределами Лавры, стали сказываться на моем здоровье. Легкие все больше сдавали от зимних холодов, осенней сырости, от мокрой обуви и постоянно сырой одежды. У меня развился сильный кашель, который, несмотря на усилия лаврских врачей определить характер моего заболевания и помочь мне различными препаратами, не проходил, а лишь усиливался. Сухой, раздирающий кашель месяцами без перерыва сотрясал мое тело так, что болели даже ребра, хотя я дышал в разные пробирки и трубки с лекарствами, рекомендованными заботливыми докторами. Несколько раз меня проверяли на рентгене, но легкие были чистыми и определить мое заболевание не удавалось никому из врачей.

Видя сильное ухудшение моего здоровья, отец Кирилл попросил наместника и эконома отправить меня на две недели на Северный Кавказ, чтобы в горах поправить легкие. Благословение было получено, и зимой нам с отцом Пименом удалось на две недели выбраться на Северный Кавказ. Мы объездили окрестности Пятигорска, с его романтическими видами, однако Железноводск, с его лесными окрестностями, нам приглянулся больше всего. И все же суровая зима с большими и сильными ветрами, а также местное население с неправославными традициями заставили нас отклонить вариант с Железноводском. Мы сделали бросок на юг, в Красную Поляну, где мне и моему другу понравилось гораздо больше: прекрасные горные места почти на границе с Абхазией, которая пока еще смущала нас значительной удаленностью от Лавры и невозможностью частых встреч с духовным отцом. На этот период в своем выборе мы остановились на Краснополянском ущелье, а в Абхазию решили съездить потом, чтобы увидеть ее заново, как место нашего будущего скита. Несмотря на зиму и переезды, мои легкие в горах отдышались и как-то сами собой пришли в норму, что удивило и врачей, и монахов монастыря. Но, как старец и говорил нам, благословляя наши поиски и направляя нас в Абхазию, сама жизнь постепенно свела все поиски и обстоятельства к этому единственному варианту, благословенному нашим духовным отцом.

Когда мы вернулись из поездки, нас ожидали неутешительные новости. Мама моего друга сообщала, что ей одной страшно находиться в квартире: постоянно раздаются телефонные звонки с угрозами, что ее выкинут ночью из дома, так что пусть убирается из Душанбе. И вообще, скоро с русскими «они» разберутся. Мои же родители уверяли меня по телефону, что все нормально, только таджикская молодежь иногда безчинствует в центре города, а у них в районе все спокойно.

В один из зимних дней издатель разыскал меня на территории Лавры и отозвал в сторону:

— В Душанбе погромы и пожары. Военные вертолеты летают над городом. Маме очень плохо от того, что там творится… Нужно срочно ее вывозить!

Я позвонил домой: мои наивные старички уверяли, что ничего страшного нет и скоро жизнь снова войдет в нормальную колею. На мои просьбы выехать вместе с мамой отца Пимена они отвечали, что вначале нужно продать наши дома, а лишь затем выезжать. Мама отца Пимена уверяла нас, что ей продать квартиру уже невозможно и нужно уезжать, бросив свое жилище. Батюшка настойчиво советовал нам уговорить наших родителей срочно выехать, а пока нам необходимо присмотреть квартиру в Сергиевом Посаде, чтобы расселить родных.

Начались хлопоты по поиску квартиры. Ее спешно нашли, не обратив внимания на подозрительных хозяев, но приглядываться к ним уже не было времени. Мы договорились снять помещение на год и внесли задаток. Хозяева сказали нам, что у них за городом есть свой домик и в квартире они не нуждаются, поэтому сдают ее для дополнительного заработка. Мама моего друга выехала поездом из Душанбе, бросив квартиру, но каким-то образом успела погрузить вещи в контейнер и отправить его по железной дороге. Пока несчастная женщина ехала в поезде, мы с издателем с помощью лаврских рабочих сделали ремонт в запущенной, грязной квартире, приведя ее в более или менее опрятный вид. Рабочих выделил эконом, сочувствуя нашим горестям.

Встретив усталую и расстроенную женщину, мы отвезли ее на квартиру, а когда прибыл груз, то разместили его в этих двух арендованных комнатах. Первая наша беженка начала жить в Сергиевом Посаде, приходя на церковные службы в Лавру и любуясь на богослужениях своим сыном-архимандритом. В моей семье события развивались иначе. Моя мама начала ощущать недомогание в связи с варикозным расширением вен на ногах. Врачи рекомендовали ей пройти курс уколов, и она записалась на прием. Доктор по халатности ввел ей вместо лекарства, сужающего сосуды, сосудорасширяющий препарат. Маме стало очень плохо, произошло кровоизлияние в мозг, и она слегла. Вызвали «скорую помощь», но особо помочь ничем не смогли, посоветовав моему убитому горем отцу подать в суд на врача, нанесшего серьезный ущерб здоровью своего пациента. Со слов отца, мама часто плакала, а в последнем своем письме она написала мне: «Сынок, я заболела. Не волнуйся. Все хорошо. Да святится имя Твое…»

Отец попытался найти врача, допустившего страшную ошибку, но тот быстро ушел в отпуск. Мы с папой решили, что судом маминого здоровья не поправить, поэтому отец всю свою заботу обратил на уход за больной. Несмотря на мои постоянные просьбы приехать к ней на помощь, мама запрещала мне приезжать, уверяя, что все будет хорошо, а отец доказывал, что он справляется.

Благодарение Богу и доброму душанбинскому батюшке отцу Стефану! Он неоднократно приезжал причастить маму и совершил над нею чин елеосвящения, Тем не менее ее здоровье ухудшалось. Вставая, она падала, испытывая сильное головокружение. Пришлось снова вызывать «скорую помощь». В восемь часов вечера папа сообщил по телефону, что врачи сделали больной укол и объяснили отцу, что волноваться не нужно. Болезнь отступает, нужен только покой, и больная выздоровеет. Отец просил меня отменить прилет, ссылаясь на доводы врачей из «скорой помощи». В одиннадцать часов вечера мама умерла. Умерла тихо, словно заснула.

Вместе с моим верным другом на следующий день мы вылетели в Душанбе. Обстановка в городе внешне выглядела спокойной, и люди с надеждой уверяли нас, что все нормализуется. Нам нужно было забрать маму из больницы, где она лежала в морге. Туда ее отправила услужливая «скорая помощь» по второму вызову моего отца. Мы попросили не делать вскрытие, поскорее оформить бумаги на погребение и отдать нам тело. В этом нашу просьбу встретили сочувственно. Оставались еще горестные похороны и прощание с мамой.

Господи, когда я возвращаюсь в Тебя, то испытываю блаженство от встречи с Тобой, ибо возвращаюсь в Того родного и безконечно любимого Создателя, из недр Которого я когда-то вышел. Поэтому холодно и неуютно душе моей в этом тварном мире, так как покой ее и вечная родина — в блаженном неотмирном единстве покоя Твоего, Боже мой.

АБХАЗИЯ

Сначала Господь поворачивает нас к самим себе, чтобы мы воочию узрели мерзость запустения в душах наших и устыдились, а устыдившись, покаялись. И только затем Он позволяет нам увидеть Его Самого в сокровенных глубинах нашего сердца, как Жизнь нашей жизни, сокровенного и любвеобильного Бога.

Когда в сердце появляется сильная скорбь, ее умягчает только полное предание самого себя воле Божией, а вера в Божественный Промысл восходит в душе с еще большей силой.

Спешно мы закупили все нужное для похорон и договорились с батюшкой о дне отпевания и погребения. Тело мамы казалось в гробу сухоньким и легким, не имеющим никакого запаха. Мы поставили в доме гроб с ее телом и по очереди с отцом Пименом читали Псалтирь и служили панихиды. Здесь я впервые услышал, как рыдает мой отец. Он стоял позади, и мне показалось, что он горько смеется. Пораженный этими звуками, я обернулся. Папа рыдал без слез. То, что я принял за горький смех, были с трудом сдерживаемые глухие рыдания. На похороны прилетела моя сестра, пришли попрощаться с покойной соседи. Когда мы с архимандритом начали первую панихиду над усопшей, под конец панихиды мой друг прошептал, указывая на лицо почившей: «Смотри, твоя мама улыбается…» Действительно, до этого строгое, страдальческое лицо моей любимой матери разгладилось, исчезли скорбные морщинки, и на губах появилась светлая улыбка, которая вселила в наши сердца уверенность в милости Божией к почившей.

Из телефонного разговора с Сергиевым Посадом, с мамой отца Пимена, выяснилось, что в последнее время дружба этих двух женщин была очень тесной. Они помогали друг другу по хозяйству и часто встречались. Когда моя мама узнала, что ее подруга хочет покрасить оградку на могиле, где собиралась лечь сама и где лежала бабушка моего товарища, то предложила свою помощь. Она так усердно красила ограду, что женщина заметила ей:

— Хватит, Лидия Михайловна, и так все хорошо. Пожалуйста, хватит красить!

Та ответила ей, старательно орудуя кисточкой:

— Нужно все делать как для самого себя…

И вскоре легла рядом в ту землю, которую держала для своих похорон ее последняя близкая подруга.

В церкви отец Стефан возглавил чин отпевания, а у меня в груди как будто все запеклось. Несмотря на все усилия сдержать себя на людях, рыдания прорывались из моего горла. Батюшка и архимандрит с состраданием смотрели на меня. Сами похороны были простыми и печальными. Мне пришлось прощаться с мамой так, как прощаются со всей предыдущей жизнью, которая больше никогда не повторится. И это выяснилось настолько самоочевидно и непреложно, словно прошлое отрезалось безвозвратно. Во мне как будто что-то сгорело в один миг: если мама умерла, значит, и я непременно умру и умрут все остальные. Если она пережила этот переход в мир иной, незнакомый и пугающий, значит, это придется пережить и мне. Поэтому мне в миру делать нечего, возможно, даже и в Лавре, ибо сердце неустанно жаждало одной только молитвы и в ней желало обрести успокоение и отдохновение от всех скорбей. В нем созрело глубокое осознание того, насколько все смертно на этой земле и конец всему на ней один — смерть.

После похорон ночью мама явилась мне улыбающейся и радостной, обняла меня и казалась даже более живой, чем в жизни.

— Мама, ты же умерла!

— Нет, сынок, — ласково ответила она. — Я жива…

И посмотрела на меня глубоким любящим взглядом, словно это было наше окончательное прощание.

За день перед отъездом как будто тьма накрыла мое сердце. От упадка сил я не мог молиться ни по книгам, ни по четкам. Пришлось просить молитвенной помощи у отца Пимена. Он взялся было за молитвы, но ему стало дурно. С каждым часом нам становилось все хуже и хуже, без молитвы мы были безпомощны.

— Это уже не духовная брань, нас просто уничтожает диавол… — попытался было дать мой друг оценку того, что мы испытывали.

— Что же делать, отче? — слабым голосом откликнулся я.

— Нужно срочно отправить телеграмму батюшке и попросить его молитв!

Преодолевая дурноту и головокружение, мы добрели до ближайшего почтового отделения. Телеграмму составил архимандрит: «Батюшка, нам очень плохо. Помолитесь». Еще по дороге домой у нас на сердцах словно посветлело, от душевной тяжести не осталось и следа.

— Симон, сейчас четырнадцать ноль-ноль. Значит, батюшка получил телеграмму! — обрадовался мой товарищ.

— Слава Богу, отче, — подтвердил я. — Теперь снова можно жить…

С того времени тихая милость Божия сопровождала нас в Душанбе, побуждая вновь и вновь благодарить старца в молитвах.

Вернувшись в Лавру, я почувствовал, что в моей душе уже нет интереса ни к чему — ни к жизни, ни к монастырю, ни к монастырской суете в безконечных послушаниях. Я спросил у старца, почему мама во сне выглядела такой живой. Он ответил, строго глядя мне в глаза:

— Помни, отец Симон, у Бога нет мертвых, у него все живы!

И это меня сильно утешило, даже скорбь о кончине матери стала понемногу ослабевать. Заодно мы поинтересовались у отца Кирилла, когда он получил нашу телеграмму.

— Вечером, отцы, поздно вечером пришло ваше сообщение! — улыбаясь ответил наш батюшка.

При моем отъезде отец пообещал мне как можно скорее выехать из Душанбе. Он не забыл благословения отца Кирилла, только просил дать ему немного времени — продать дома, чтобы можно было купить какое-нибудь недорогое жилье рядом с Лаврой. Пока шли переговоры с моим отцом по поводу продажи, произошел крах нашей квартиры, куда мы устроили маму отца Пимена. Хозяева, приметив, что их жилье отремонтировано, потребовали выселения растерявшейся женщины и угрожали сменить замок. С трудом уговорив их подождать месяц, пока мы подыщем другое жилье, мы сильно приуныли. И положение в Душанбе тоже становилось все хуже и хуже. Отцу пришлось продать все по самой низкой цене, но даже это он считал большой удачей. Тем не менее эта «удача» стала пылью, пока он ехал в поезде в Москву. В одну ночь обезценились все деньги, и той суммы, которую он вез с собой, хватило только на то, чтобы купить коробок спичек. Это известие сильно потрясло отца, но не сломило его дух. Он был готов на все, чтобы только оставаться рядом со мной. Пока мы поселили его в лаврской гостинице и затем втроем пошли за советом к нашему батюшке.

— Вашей беде нужно помочь! Идемте все к отцу наместнику! — решительно сказал духовник. Наместника мы встретили во дворе монастыря, возле гаража, и батюшка вкратце объяснил ему положение, в которое попали наши родители.

— Не беда, построим родителям дом! — не раздумывая, объявил настоятель.

— Отец наместник, — обратился я к нему с просьбой. — Пока будет идти строительство, им нужно где-то жить, и это может затянуться. Мой отец уже отправил все свое имущество контейнером. Благословите, мы поищем дом подешевле и на те средства, которые Лавра может выделить для строительства дома, мы купим небольшой деревянный домик в Сергиевом Посаде.

— Хорошо, с Богом! — великодушно благословил наместник. Он остановил идущего мимо эконома:

— Отец эконом, поможем беженцам?

— Без проблем! — утвердительно кивнул головой архимандрит.

Поблагодарив начальство и батюшку за помощь, мы немедленно приступили к поискам дома. Дом нашли удивительно быстро. Он стоял на чудесной тихой улочке., с речкой внизу, с окнами на стены Лавры. Колокольный звон, казалось, жил в его комнатах. Это было деревянное старое строение, построенное лет пятьдесят назад. Такая находка явилась для нас милостью Божией, так как тогда найти дом в окрестностях монастыря было очень трудно. Еще требовалась перепланировка комнат, чтобы приспособить дом под жильцов. В одной половине предполагалось поселить маму моего друга, а в другой — моего отца. Бригадир нанятых строителей с большим пренебрежением осмотрел помещения и заявил:

— Да этот дом у вас завалится через месяц! Все бревна изъедены древоточцем…

Мы поняли, что с таким бригадиром ремонт сделать невозможно.

К счастью, нам предложил свою помощь талантливый инженер-строитель из Москвы, духовное чадо отца Кирилла. Он подсказал решение — пролечить весь дом от порчи и затем сделать новую планировку комнат. Проект он показал нашим старичкам, заслужив их полное одобрение. Эконом тоже не остался в стороне, прислав лаврских строителей. За эту своевременную поддержку мы были ему сердечно благодарны, особенно мой отец.

Казалось, все идет неплохо. Но здесь мне выпало серьезное испытание. Пришлось остаться один на один с заботой о родителях и со всеми рабочими, занятыми на ремонте дома. Мой друг-издатель получил благословение на создание лаврской типографии и не имел возможности заниматься ремонтом. Мне же досталась горькая участь — «удариться» в хождение по кабинетам городской мэрии, оформлять прописку наших пенсионеров, добывать справки и все необходимые документы. Несмотря на нехватку времени, отец Пимен героически заменял меня, когда я валился с ног от усталости и простуд.

Благодаря звонкам эконома в мэрии удалось получить все необходимые бумаги, хотя со стороны многих неверующих чиновников я встречал некоторое противодействие. Но вера уже коснулась сердец этих людей, и даже в кабинетах многие работники подходили и брали благословение, что прежде являлось неслыханным делом. В течение нескольких зимних месяцев дом был перестроен и готов к приему жильцов. Мой отец и мать архимандрита светились от счастья и без устали благодарили всех, кто помогал нам в ремонте и в переезде. Я продолжал «бегать» по кабинетам и хлопотать о российском гражданстве наших родителей, а также о переводе их пенсий из Таджикистана.

К концу всех этих нескончаемых хлопот я разболелся настолько, что у меня тряслись руки. Постоянный кашель буквально убивал меня. Я слег с высокой температурой и лежал пластом в комнате у отца. Слава Богу, монахи и близкие не забывали меня. Они приносили нам еду из монастыря, а также овощи и фрукты, потому что денег у нас не было. Пришлось перейти на антибиотики, и болезнь отступила.

Весной мы с архимандритом попросили у наместника разрешения съездить в горы Абхазии для поправки моего здоровья. Отец Кирилл благословил посетить бывших Лаврских отцов, которые подвизались в горах. Они уехали в Абхазию до нашего поступления в монастырь. Вначале уехал иеромонах, а вслед за ним маленький иеродиакон, которого отчислили из Лавры за борьбу с экуменизмом. Из рассказов о нем меня умиляла история о том, как младенцы в храме откликались плачем, услышав тоненький голосок иеродиакона во время службы. И, вообще, заочно я сильно полюбил этого человека, верное духовное чадо отца Кирилла.

В монастыре я подружился с одним монахом, который некоторое время подвизался в Абхазии в том ущелье, куда уехал маленький борец с экуменизмом. Этот иеродиакон заболел на Кавказе туберкулезом. Он уверял меня, что более сырого места, чем та река, где жили наши монахи, не найти.

— Поезжай лучше к отцу Иоанну в Псково-Печерский монастырь! Это очень любвеобильный старец, даже выше отца Кирилла… Он тебе скажет все, что нужно для духовной жизни! — уговаривал меня мой друг.

— Нет, отец, прости меня! После батюшки нет никакого желания ездить по духовникам!

— Ну, смотри сам… Но помни, что я тебе сказал про Абхазию!

В подарок абхазским пустынникам мы загрузились железными клиньями, которыми монахи раскалывали бревна на доски. К ним добавили тяжеленные кувалды, а также ручные пилы и молотки. Все это мы упаковали в неподъемные рюкзаки, не представляя, как понесем их по горным тропам. Быть проводником вызвался бывший мастер спорта по туризму, чадо отца Кирилла. Впоследствии он стал уважаемым иереем.

В Сухуми мы прибыли поездом. Провожатый привел нас на узенькую улочку, где жили праведники — дьякон Григорий и его матушка Ольга, принимавшие всех монахов и пустынников. Наш новый знакомый уже бывал здесь ранее, вместе с семинаристами из Троице-Сергиевой Лавры, которые приезжали помочь пустынникам. Один из этих семинаристов стал впоследствии известным игуменом московского монастыря.

В подарок хозяевам мы привезли муку, крупы, сахар и старые подрясники для пустынников. С этими милыми и простыми людьми в последующие годы я сблизился настолько, что много лет они были для меня в Абхазии как отец и мать. Матушка поблагодарила нас за подарки, а инструментам очень обрадовалась, поскольку их было трудно приобрести. Дьякон внимательно осмотрел привезенные вещи и попросил оставить ему колун. Мой друг с радостью отдал ему это тяжелое изделие, облегчив свой рюкзак, который не мог без посторонней помощи даже приподнять с земли.

Пока мы отдыхали у гостеприимных хозяев, с гор приехал иеромонах Паисий за продуктами. Мы познакомились и решили вчетвером утром выехать в горы. До последнего селения нас довез на своей машине местный охотник, знакомый сухумского дьякона. Первой неожиданностью оказалось то, что нас встретили монахини, ожидающие нашего спутника-иеромонаха. Это были чувашки, ревностно подвизающиеся в горах наравне с монахами. Наш друг имел послушание периодически исповедовать их и причащать запасными Дарами. Он остался с ними, чтобы обсудить дела в их монашеской общине. Мы, с огромным трудом взвалив с помощью друг друга на свои спины неподъемные рюкзаки, медленно пошли по тропе.

Наш проводник, несмотря на тяжелый рюкзак, который был тяжелее наших, шел легко и быстро, как бывший спортсмен. К вечеру наша группа подошла к небольшой хижине, где нас ожидал послушник, высокий, худой и очень жилистый парень. Рядом с ним стоял трудник, который часто почесывал волосатую грудь, видневшуюся за расстегнутым воротом рубахи. При этом он повторял хриплым голосом: «Иисусе, как трудно спастися!» В темноте подошел отставший иеромонах. Совместно мы прочитали монашеское правило и отправились по топчанам на отдых.

Сереньким утром, под накрапывающим мелким дождиком, мы вышли в путь. По уверениям пустынников, такие мелкие, словно безчисленный серебряный бисер, дожди могут идти здесь неделями. Трудник вышел нас провожать, как всегда почесывая грудь. Неподъемный рюкзак архимандрита взял жилистый послушник и легким шагом пошел впереди. Мы постепенно поднимались по узкой скользкой тропе среди мокрого леса. Слева от тропы под обрывом шумела река. Архимандрит, идущий без рюкзака, старался поспевать за послушником. Видно было, что это дается ему нелегко. Иеромонах свернул на боковую тропинку, желая навестить старого монаха и поисповедать его. Я тащился позади всех. Мастер спорта то и дело оборачивался ко мне и повторял:

— Не медли! Нам нужно точно в восемнадцать ноль-ноль быть под перевалом!

Я старался как мог, но тем не менее начал понемногу изнемогать.

Издали стал слышен грохот воды. Мы подошли к глубокому узкому ущелью, шириной метра три-четыре. Через него были перекинуты несколько тонких жердей, а вместо поручней сбоку был закреплен тоненький хлыст, толщиной с мизинец.

— Почему вы не сделаете себе здесь мост из бревен? — спросил я у послушника, разглядывая эту хрупкую конструкцию.

При взгляде на клокотавшую внизу реку не оставалось сомнений, что у сорвавшегося с этого сооружения нет никаких шансов на спасение.

— Если нам с молитвой страшно переходить, то те, кто ищет нас, ни за что не пройдут по этому мосту! — бодро ответил послушник. Он перекрестился и в мгновение ока очутился на противоположном берегу. Следом за ним, балансируя на мокрых и скользких жердях, перешел спортсмен. С того берега они выжидающе смотрели на меня. Перекрестясь и сдерживая дыхание, я осторожно ступил на ненадежные жерди. Тонкого поручня старался только слегка касаться пальцами правой руки, чтобы сохранить равновесие с тяжелым рюкзаком. Остерегаясь смотреть на клокочущую внизу пену, я наконец ухватился за крепкие дружеские руки, протянутые мне навстречу. Как ни страшно было идти самому по этому опасному настилу, но еще страшнее оказалось смотреть, когда ревущую стремнину переходил мой друг.

Греховный закон берет власть над душой, соблазняя ее своеволием и силой привычки ко злу. Евангельские заповеди дают душе, свободно избравшей их, власть над грехом дарованием ей Божественной благодати. Погруженность души в вещество мира сего приносит душе не успокоение, которое она безуспешно ищет в вещественном неустойчивом мире, а постоянную тревогу и страх от нескончаемого падения души в бездну греха.

ЗДРАВСТВУЙ, ПСХУ!

Зачастую душа молится Богу, обуреваемая тайным страхом, что Господь, услышав ее мольбы, тут же их исполнит. И она, обретя то, к чему еще не готова, страшится утратить безценный дар. Отказавшись от ложной мирской тревоги, душа испытывает боязнь перед новой жизнью и новыми испытаниями в духовной стойкости и нравственности, особенно в целомудрии и сердечной чистоте. Пройдя долгий и трудный путь, она постигает, что идти куда-то в поисках Бога нет необходимости. Стоит немного решиться — и душа соединяется с Ним навечно. Но не всякая душа имеет силы сохранить это единение с Богом.

В мелком моросящем дожде и в низких серых облаках появились просветы. По лесу разносилась соловьиная перекличка, которая придала немного бодрости моей душе. Передохнув, мы помогли друг другу подняться, кряхтя от тяжести нашего груза. После моста начался длинный затяжной подъем, где мои силы подошли к концу.

— Вставай, не сиди! Нужно идти! — подбадривал меня наш проводник. — Когда я был инструктором, я поднимал туристов в походе пинком ноги!

Хотел ли он и меня так «поднять», не знаю. Помню, что я снова вставал и брел дальше, пока не падал навзничь от усталости.

— Сделаем так, — не унимался инструктор. — Полчаса идем, десять минут отдыхаем! Согласен? — обращался он ко мне.

Я кивал головой, но тем не менее путал весь его график. Под перевал наш отряд подошел с небольшим опозданием. Этот переход дался мне очень тяжело.

— Отец, да у тебя сосуды на лице полопались! — испуганным голосом произнес архимандрит, уставясь на мое лицо.

Все сбежались посмотреть. Потом молча, без слов, переложили в свои рюкзаки часть моих «железок». К ночи мы поднялись в келью пожилого монаха, у которого заночевали. Угощая нас, он достал вяленую рыбу с таким жутким запахом, что я, попросив прощения, отказался ее есть. То же самое сделал и архимандрит. Остальные с видимым удовольствием съели ее целиком. Нам с другом достался картофель в мундире и чай.

Наутро часть груза отец Пимен подарил монаху, приютившему нас. Идти стало гораздо легче. Послушник отправился в свою келью, находившуюся неподалеку. Проводник повел нас к келье маленького иеродиакона, находящейся на другой стороне глубокого ущелья. Перейдя его, пришлось долго взбираться через пихтовый лес без всякой тропы.

— Пустынники специально троп не делают, чтобы их не обнаружили лесники, — пояснил инструктор, — поэтому старайтесь идти порознь…

Соблюдая все меры предосторожности, перевалив через гребень, мы тихо спускались по заросшему кустарником склону, пытаясь двигаться шеренгой. Солнце стояло над головой, с трудом пробиваясь сквозь густые высокие пихты.

Под большим деревом прятался неприметный домик, собранный из расколотых на доски бревен, вставленных в пазы вертикальных столбов-опор. Щели были законопачены мхом. После нашего громогласного чтения молитвы «Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас!» на порог вышел маленький монах с детским добрым лицом. Приглядевшись, я заметил, что он находился в почтенном возрасте, лет около шестидесяти. Монах приветствовал нас кротким тонким голосом: «Аминь!» Это и был наш иеродиакон Херувим.

Птичья разноголосица наполняла все ущелья и распадки. Мягкое сияние погожего дня проникало в келью золотистым сумраком, освещая наши лица отблесками заката. Солнце здесь быстро пряталось за окружающие вершины. Распаковав рюкзаки и достав угощение и подарки, мы сидели за чаем, слушая рассказы иеродиакона о пустыннической жизни. Он с видимым расположением рассказывал о своем друге — иеромонахе Паисии, который жил вместе с ним в одной келье. С каждым мгновением этот маленький монах нравился мне все больше и больше. После чая мы вместе прочитали монашеское правило. В сгущающейся темноте он стал укладывать нас по деревянным настилам, а сам полез на маленькую подвесную коечку под потолком, как в плацкартном купе.

— Тут тепло, и мне здесь очень удобно! — улыбнулся он, заметив мое недоумение.

Керосиновая лампа, догорев, испустила чадный дым и погасла. Под уханье филина и шум пихт пришел сон. Усталость взяла свое.

Утреннее солнце расплавленной медью брызнуло на верхушки деревьев. В келье еще стоял полумрак. Иеродиакон уже не спал, сидя на коечке с четками в руке.

— У нас солнышко бывает только в полдень, — сообщил он. — И я тогда выхожу греться на свой огород…

Мы вышли во двор.

— Ой, не наступи на огород! — вскрикнул маленький монах. Его огород представлял собой железную банку из-под томатов, в которой рос крохотный укроп. Сверху послышались шаги, и из зарослей вышел иеромонах, оставшийся вчера ночевать у пустынника.

— Друг мой пришел! Паисий! Друг мой пришел! — чистосердечно приветствовал пришедшего иеродиакон, когда они обнимались.

Архимандрит рассказал нашим пустынникам о благословении отца Кирилла: присмотреть место для кельи поблизости от отца Херувима!

— О, отец Кирилл! Отец Кирилл! Какой чудный старец! — восторженно воскликнул иеродиакон.

В его голосе звучала большая любовь к батюшке. Иеромонах не медля показал нам с отцом Пименом несколько полян. Из них небольшая поляна на крутом обрыве приглянулась нам больше всех. Помолясь, мы срубили крест из прямых молоденьких пихт и вкопали его, обозначив место нашей будущей кельи.

Затем мы с отцом Пименом вознамерились побродить по окрестностям, чтобы поближе познакомиться с дикой и безлюдной местностью. Крутой спуск повел нас сквозь заросли рододендрона к реке, шум которой доносился откуда-то снизу. Заросли становились все гуще, а склон — все круче. Спустившись к бурной реке, текущей в глубокой теснине, мы посмотрели назад, на путь, которым спустились. Далеко вверху синело небольшим окошком небо, кусты нависали над головой. От попыток пробиться сквозь нависающие ветви, чтобы вернуться к келье, пришлось отказаться. Это оказалось безполезно, как и попытки докричаться до наших друзей. Шум реки заглушал все звуки.

Не ведая, как выбраться из этой ловушки, в полном отчаянии осматриваясь вокруг, я заметил высеченную в скальном обрыве узкую древнюю дорогу, идущую над рекой. Шириной она была со старинную арбу, на которой когда-то перевозили грузы лошадьми. Дорога постепенно забирала все выше и выше. Как ни странно, мы вновь очутились неподалеку от креста, установленного нами над обрывом. Когда пустынники услышали от нас новость о найденной старинной дороге, выдолбленной в скалах, то очень удивились: о ней никто им не рассказывал. Все начали высказывать различные предположения. Возможно, это был секретный ход еще с древних времен. Когда-то по этому ущелью проходила главная тропа из Сухуми на Северный Кавказ и стояли оборонительные крепости, остатки которых еще сохранились у входа в ущелье.

— А как здесь с уединением? — спросил отец Пимен у иеромонаха Паисия.

— Нормально, — неопределенно ответил тот.

— Бывает, заблудившиеся туристы приходят. Ведь тропа еще действующая, — принялся пояснять тоненьким голоском отец Херувим. — Прошлым летом я собирал грибы. Прихожу, записка лежит: «Спасибо за еду и отдых. Заблудившиеся туристы». Иногда они делают привал в лесу. Слышно, как поют и играют на гитаре…

Мы с архимандритом переглянулись.

— Охотники заходят? — не удержавшись, спросил я.

— Пока еще не было… — задумчиво сказал иеромонах.

В это время гулкий выстрел покатился эхом по ущелью. Я в недоумении посмотрел на отца Паисия.

— Ну, это далеко стреляют… — успокоил он. — Вот братьям, которые живут пониже, приходится трудно. К ним приходят лесники и заставляют работать на своих огородах. Если что не так, грозятся сдать в милицию…

В воздухе повисло молчание. Отец Паисий, мечтательно глядя в окно, неожиданно перешел к другой теме:

— Знаю одно тайное место в горах. Самое уединенное и отдаленное. Называется Псху. Сам я еще там не бывал. Мечтаю поехать, глянуть, что и как. Там когда-то жили монахи, около трехсот человек. Поэтому сейчас это место закрыто для поселения, особенно для монахов. Если хотите, могу с вами туда съездить…

Этот рассказ произвел на нас впечатление. В названии «Псху» было что-то такое манящее и родное, что мы с экономом мгновенно решили, что в оставшиеся две недели непременно попробуем добраться до Псху. Договорившись о встрече с отцом Паисием в Сухуми после Пасхи, на следующий день мы шагали вниз по тропе. Нескончаемый моросящий дождь как будто собрался нас провожать. Постоянно мокрые листья рододендрона с красивыми фиолетовыми цветами обдавали нас веером холодных дождевых капель.

Жилистый послушник тоже отправился с нами в Сухуми, сказав, что хочет встретить Пасху в церкви и заодно подлечить зубы. По пути он рассказывал нам, чем питаются в лесу пустынники.

— Можно есть и заваривать как чай белые цветы рододендрона. А другие такие же цветы — нельзя, ядовитые! Очень хороши распускающиеся колечки папоротника, называется «орляк»! Можно и варить и жарить. Это у нас деликатес. Можно также собирать грибы, кроме мухоморов. А вот лжеопята очень опасны. Кто не разбирается, лучше не собирать…

— А грибы, которые растут на стволах деревьев, съедобны? — спросил я, заметив на упавших деревьях множество грибов.

— Все грибы на деревьях съедобные, мы сами их едим…

В Сухуми послушник распрощался с нами и отправился к своим знакомым. Пока мы с отцом Пименом обсыхали, матушка долго нас расспрашивала о пустынниках. Когда она услыхала, что иеромонах посоветовал нам посетить Псху, то подошла к иконе и, перекрестившись, помолилась:

— Пресвятая Матерь Божия, благослови этим монахам построить келью на Псху!

Оказалось, что добрая матушка больше всех мест в Абхазии любила горное село Псху. В нем она знала много хороших русских людей.

— Там одни праведники живут! — уверяла наша собеседница. — Место-то святое…

С ее слов мы узнали, что в долину Псху русские переселились еще в начале двадцатого века и сохранили свой старинный уклад и быт.

— Там просто земной рай, святая земля! — рассказывала нам умиленно эта женщина, сияя глазами и лицом.

Пасху мы встретили в сухумском соборе, а днем нас с отцом Пименом ожидало сильное искушение. Но об этом позже.

Мы занялись приготовлением к поездке. В это самое удаленное в Абхазии горное село нужно было лететь из Сухумского аэропорта самолетом «кукурузник» или ехать на грузовой машине через озеро Рица к перевалу, а дальше пешком. Погода стояла нелетная, поэтому к перевалу вызвался отвезти нас тот самый водитель, который возил нашу группу к пустынникам. Вечером нам принесли записку. В ней отец Паисий писал, что пока выехать с нами не может, нужно исповедовать монахинь.

На заре машина уже стояла возле дома, фыркая мотором. Дьякон и его матушка вышли провожать нас, нагрузив наши рюкзаки подарками для своих знакомых. Ущелье к озеру Рица было мне знакомо еще с юности. Его живописные скалы и гладь озера, серебрящаяся под ветром, не переставали радовать глаз. Архимандрит восторженно глядел по сторонам. Миновав Рицу, по разбитой дороге мы медленно вползли на задыхающейся автомашине на высокий травянистый перевал. Вокруг лежали альпийские луга с сочной травой и россыпями цветов. В отдалении стояли балаганы пастухов, паслись отары овец. Вид с перевала открывался необозримый. В синей дымке внизу угадывалась большая долина Псху. Стоя на перевале, я узнал знакомые очертания гор, куда в далекой юности указывал мне абхаз-пастух: «Там — Псху…»

Грунтовая, размытая дождями дорога прихотливо вилась вдоль узкой речушки, журчавшей на камнях. Переходя с одного берега на другой, приходилось вновь и вновь отыскивать броды, иногда теряя в реке след дороги. Возле одной из переправ мы остановились в нерешительности, не находя места, где можно было бы перейти на другую сторону. Буковый лес вызванивал птичьими голосами на все лады, смешиваясь с грохотом стремительного потока, который набрал большую силу. Из леса на противоположном берегу вышел невысокий, крепко сбитый мужичок в старенькой, потертой шапке, с добрым приветливым лицом и указал рукой, где можно переправиться через реку. На двух больших валунах лежало бревно, по которому мы перешли стремнину.

Каждому из нас он подал руку, помогая выбраться на берег, зайдя в воду в поношенных резиновых сапогах. Мы неуклюже спрыгнули с валуна, скользя ботинками на речных камнях. Наш первый знакомый оказался бригадиром колхозных пасек на Псху и шел проверять один из своих участков.

— Когда придете в село, спросите дом Василия Николаевича. Там можете переночевать! — сказал он, слегка склонив голову набок и, прищурясь, внимательно рассматривал нас.

— Спасибо! А кто это — Василий Николаевич?

— Это я…

Мы рассмеялись и, попрощавшись с приветливым пчеловодом, двинулись вниз по дороге.

Река ушла в ущелье и глухо рокотала где-то внизу. Долина распахивалась все больше. Слева, в громадных кучевых облаках, возвышался Главный Кавказский хребет. Справа над лесом реяли серебристого цвета скалы Бзыбского массива. Между ними в голубой дымке открывалась живописная долина Псху, обрамленная полянами с качающимися под ветром кустами цветущей желтой азалии, от которых плыл густой пряный аромат. Со склонов через лес бежали безчисленные ручьи. В небе реяли неисчислимые стаи ласточек и стрижей. Отец Пимен щелкал фотоаппаратом не переставая, каждый раз прося меня встать на фоне пейзажа. «Для сравнения…» — говорил он.

Главная и единственная улица Псху состояла из небольших беленьких домиков с цветами в палисадниках, магазина, конторы сельсовета и взлетного поля с маленьким зданием аэропорта, рядом с которым трепыхался полосатый конус. Окрестные горы были густо покрыты светлыми буковыми и грабовыми лесами, переходящими в темно-зеленые пихтовые дебри. Воздух на вкус казался сладким и свежим. Жители поселка, здороваясь, с любопытством посматривали на нас. Видно было, что монахи им не в диковинку.

Возле аэропорта какой-то паренек, с интересом выглядывавший с крыльца, показал нам, где находится дом Василия Николаевича. Выяснилось, что мы немного прошли его, увлекшись красивыми видами величавых горных кряжей. Жилище бригадира оказалось двухэтажным опрятным строением, которое пряталось в зелени сада. За домом виднелся большой огород с ростками кукурузы и фасоли, вьющейся на палках. Хозяйка, рослая русская женщина, узнав, что ее муж пригласил нас остановиться у них в доме, захлопотала с угощением.

В большой прохладной комнате в красном углу висели старинного письма иконы, украшенные вышитыми полотенцами. По стенам притягивали взгляд старые фотографии, на которых красовались бравые солдаты в военной форме царской армии.

— Это дедушка Василия, он служил в армии и воевал здесь, — пояснила женщина.

— А когда это происходило? — заинтересовавшись, спросил я.

— Давно, еще до Первой мировой… А это фотографии наших родных того времени…

Глядя на пожелтевшие изображения, нельзя было не удивиться красивым и чистым лицам того поколения людей.

— Люди тогда жили совсем другие… — сказала хозяйка, заметив мой удивленный взгляд.

К ужину подоспел хозяин. Пришли соседи — стеснительный сын с бойкой женой, немного позже зашел родственник — статный парень с цепким внимательным взглядом. От спиртных напитков мы сразу отказались, и было заметно, что это приятно удивило всех присутствующих. Начались обычные расспросы, кто мы, откуда и зачем приехали. Простота и открытость этих людей располагали к ним наши сердца, а мы, как монахи, вызывали у них неподдельный интерес.

— Мы здесь существуем словно у Христа за пазухой, — рассказывал хозяин. — Сами пашем, сами сеем, сами урожай продаем! — рассмеялся он. — Тем не менее, как видите, на столе у нас кое-что есть!

Стол был действительно изобильным: сыры, яйца, свежий творог, домашние пышные булки хлеба, соленья и варенья, различные приправы из молотого грецкого ореха, фасоли и зелени, а также знаменитая абхазская аджика. Посреди стола стояла большая банка прозрачно-золотистого горного меда.

— А вы кто будете? По какому делу к нам?

Мы постарались как можно яснее объяснить собравшимся цель нашего приезда.

Беседа продолжалась до темноты. От наших собеседников мы узнали, что в тридцатые годы в долину Псху перешел через перевал весь Ново-Афонский монастырь. Монахи бежали в горы от репрессий НКВД. В самом селе они построили главную церковь в честь Пресвятой Троицы, от которой теперь остался только фундамент. По хуторам монахи объединились в небольшие скиты, где срубили маленькие церквушки.

Но безпощадная власть добралась и сюда, отрядив своего агента, который, прикинувшись ревностным верующим, собрал тайком сведения обо всех поселениях монахов на Псху. Затем он исчез, и вскоре дивизия НКВД окружила всю долину. Начались повальные аресты монахов под предлогом того, что среди них скрываются белые офицеры. Возглавил аресты пропавший агент, оказавшийся матерым палачом. Некоторых монахов чекисты расстреляли на месте, других вывезли в Тбилиси и расстреляли всех до одного. Остальных утопили в море, погрузив на баржи, в Сухумской и Новороссийской бухтах.

С той поры местным властям из Сухуми пришло указание не давать никому прописки на Псху и не допускать сюда монахов. Но времена изменились. Как объяснил нам бригадир, теперь начальство не знает, следовать этим указаниям или они уже отжили свой срок. Поэтому сейчас все зависит от местного сельсовета.

— А вот и власть сидит! — указал нам на статного парня Василий Николаевич. — Это мой племянник, участковый милиционер Валера!

Мы пожали друг другу руки.

— А к главному егерю, моему другу, сходим завтра в гости. Поговорим с ним о вас. Скажем, что вы хотите поселиться на Псху. Остается еще председатель, грузин, вот с ним нужно быть поосторожней. Потом дело покажет, как действовать…

С этими предложениями бригадира все согласились и, пожелав друг другу доброй ночи, разошлись на ночлег, провожаемые пением голосистых петухов.

Пребывать с Господом Иисусом и научиться жить Его жизнью, глубоко осознав, что Его сокровенная жизнь воплощена в евангельских заповедях, — начало истинной духовной науки, науки богообщения. Отсутствие цельности души — причина ее неудач в поисках Бога. Такую цельность не обрести на широких дорогах суетного мира. Только Бог может собрать душу воедино и преобразить до полного уподобления Себе, если она устремится к Нему решительно и безоговорочно.

ЛЮБУШКА

Причины нецельности и разбросанности души лежат в пленении ее изменчивыми и разобщенными помыслами, гонящими ум до изнеможения по кругу безплодных мечтаний и желаний. Это есть болезнь души, застаревшая и глубоко укоренившаяся, но полностью исцеляемая благодатью Божией и обилием Его милости и любви к страждущей душе.

Не отвергая и не принимая советы людей, но внимательно всех выслушивая, мы даем возможность проявиться на деле воле Божией, неизменно ведущей нас к благу.

Старший егерь, Василий Ананьевич Шишин, средних лет невысокий человек с бородкой, рассудительный и спокойный, радушно принял нас вместе с бригадиром, с которым они были давние друзья.

— Вот и гости пожаловали! Слыхал, слыхал. Из самой Лавры, выходит? Что ж, посмотрите на нашу жизнь. Есть у нас всякое разнообразие: то свинья захромает, то телочка отелится… — рассмеялся он. — А вы, значит, монахи? Монахам мы всегда рады! — сказал егерь, прищуривая один глаз и разглядывая наши лица и одежду. — Наши люди еще помнят прежних монахов, которые когда-то жили здесь. Они укрепили нас в православной вере! Хотя есть верующие и со своими понятиями. Здесь по хуторам живут и «зарубежники», и «имябожники».

Мы с отцом Пименом переглянулись:

— А эти здесь откуда?

— К одним из зарубежной Церкви кто-то приезжает, а других Афонские монахи молитве научили. Как-нибудь познакомитесь… Но главное вот что: не забывайте, здесь — заповедник!

Он сообщил нам, что до последних лет заповедник находился на строгом режиме. За порубку одной пихты грозил тюремный срок до трех лет. Сейчас время пришло непонятное. Наступил период некоторого безвластия. В заключение егерь сказал, что может взять монахов под свою ответственность, с условием, что мы будем помогать жителям Псху как священники. Он и Василий Николаевич заверили нас, что окажут нам всяческую помощь, если мы приедем жить на Псху.

— А пока знакомьтесь с нашим селом! — на прощание пожелал нам егерь.

За эти дни мы с отцом Пименом, не торопясь, старались узнать побольше о селе и его окрестностях.

По секрету местные жители рассказали нам об отшельнике, который жил в заброшенном доме на противоположном берегу Бзыби. Им оказался заросший волосами парень лет тридцати, смотрящий исподлобья и живущий среди мусора и грязи. Питался он одним порошком какао, растворяя его водой. Заметив мое недоумение, он спросил:

— Что, отец Симон, не нравится моя жизнь?

Я пожал плечами. Из наших подарков мы приготовили небольшое угощение и чай. Но беседы не вышло, и мы распрощались.

— Да, отец… Не хотел бы я быть таким отшельником… — с горечью сказал архимандрит.

— Я тоже.

Его уныние передалось и мне. Через год мы узнали, что отшельник скончался в больнице Сухуми, доставленный туда вертолетом, в крайне тяжелом состоянии. Он ушел в лес и постился сорок дней, взяв на себя обет не есть до тех пор, пока ему не явится Христос. Его нашли на тропе, куда он выполз из последних сил, успев рассказать о случившемся, прося у всех прощения. Бог отшельнику не явился, и у него хватило сил только доползти до тропы.

Незаметно подошла Троицкая родительская суббота. По просьбе верующих мой друг отслужил панихиду на местном кладбище. Народу собралось очень много. Прямо на траве стояли столы, уставленные закусками и напитками. После панихиды сельчане уселись за столы и налегли на угощение, а многие — на напитки. Такое поминовение усопших меня сильно смутило. Отличаясь в то время пылким характером, я отозвал егеря в сторонку и попросил его, хотя он и сам был навеселе, в следующий раз не ставить на стол спиртное, чтобы вместо поминовения усопших не прогневить Бога. Лесник удивленно посмотрел на меня, но пообещал поговорить с людьми на эту тему. Народ, как я заметил, с уважением прислушивался к его словам, а авторитет у этого человека в селе был большой.

Наступил праздник Пресвятой Троицы. Верующие собрались в доме голосистого певчего, знатока церковных уставов. Его брат окончил семинарию в Троице-Сергиевом Посаде и служил священником в Минводах. Архимандрит взял на себя ведение праздничного богослужения, мне отвел дьяконские обязанности. Певчий хозяин, как регент, возглавил местный клирос. На службу пришло человек пятнадцать, в основном пожилые женщины, и несколько мужчин, ставших позади.

Когда местные жители запели, мы с архимандритом переглянулись. Такого пения мы еще не слышали. Все пели, кто как умел. Но все голоса перекрывал оглушительный бас регента. Несмотря на громогласное пение, которое больше походило на крик десятка голосов, в сердце росла и ширилась необыкновенная благодать. Сила молитвы этих простых людей была велика. Глядя на их раскрасневшиеся умиленные лица, я подумал, что эти верующие похожи на взрослых детей. Чистые, искренние души воспевали воскресшего Спасителя так просто и с таким воодушевлением, что мы больше не обращали внимания на нестройное пение. Я стоял лицом к иконам, стараясь незаметно утирать слезы, бегущие по щекам. Мой друг сморкался в платок, пытаясь скрыть свое волнение. После службы все поздравили друг друга с праздником и сели за незамысловатое деревенское угощение: борщ, салаты, помидоры с огурцами, фасолевые и ореховые приправы и большое количество местного сыра сулугуни с острой аджикой.

Когда гости разошлись и мы остались ночевать в доме регента, архимандрит обратился ко мне:

— Ну, как, отец, тебе наша служба?

— Не знаю, отче, это какой-то ужас… После Лавры даже невозможно слушать такое пение. Но благодать… Какая у них благодать! Они здесь все святые, что ли? Мне в Лавре подобная благодать на службе даже не снилась…

— Я тоже такое встречаю впервые… — согласился отец Пимен. — Это не служба, а просто какое-то потрясение… Нужно непременно сюда вернуться!..

Так мы и решили, глядя на вечернюю зарю, играющую алыми отблесками на серебряных скалах Бзыбского хребта.

Сделав на прощанье последние снимки, мой друг стал укладывать аппарат в рюкзак.

— Отче, дай я тебя разок сниму!

— У тебя не получится… — строго ответил он.

В сельском аэропорту нас провожали новые друзья — Василий Николаевич с родственниками и лесничий. А местные жители с любопытством наблюдали за нашим отъездом. Маленький самолет, битком набитый пассажирами и мешками с картофелем и сыром, прежде чем одолеть перевал, сделал несколько кругов, набирая высоту. Под крылом мелькнуло перевальное седло, красиво высвеченное фиолетовыми и белыми цветами вечнозеленых зарослей. Впереди выпуклым синим зеркалом сверкнуло море. До свидания, Псху!

В Сухуми матушка и дьякон радостно обняли нас, расспрашивая о своих знакомых на Псху. Верующие люди, а больше всех Василий Николаевич с женой, передали ценный для дьякона воск, отлитый в круги, а также сыр и орехи. Дьякон, прижав к груди воск, отправился лить свечи. Матушка угощала нас борщом в огромных тарелках, налитых доверху:

— Ешьте, гости дорогие, а я в сторонке на вас полюбуюсь! Управь вас Матерь Божия, чтобы вы вернулись и остались на Псху…

На один день нам удалось съездить в Команы, где скончался в ссылке святитель Иоанн Златоуст. Разрушенный храм оставил тягостное впечатление, но погружение в благодатный и нестерпимо холодный источник мученика Василиска вернуло нам бодрость и хорошее настроение. Это кратковременное посещение святого места оставило в нас желание когда-нибудь снова посетить его.

Прощаясь с нами, добрая и дружная чета кланялась нам в пояс и оба в один голос просили кланяться отцу Кириллу и всем Лаврским старцам. Они хорошо знали нашего духовника и многих отцов Троице-Сергиевой Лавры, прежде наезжавших проведать знаменитых Глинских отцов-пустынников, из которых еще жив был отец Виталий, после пустыни и кончины старца Серафима поселившийся при храме в Тбилиси у владыки Зиновия. У Глинских старцев наша подвижница и находилась в духовном послушании. Обнявшись еще раз на прощание с дьяконом и огражденные крестным знамением его супруги, мы с отцом Пименом отправились на вокзал.

В поезде у нас произошла неожиданная встреча с послушником, вымытым и наглаженным, одетым в шикарный костюм. Он еще раз переменил свое намерение и отправлялся в Москву лечить зубы, удивив нас очередным изменением своих планов. На вопрос, почему он снял подрясник и надел костюм, послушник ответил:

— Так для меня незаметней, особенно для милиции…

Как раз в это время, когда мы разговаривали у открытого окна, дверь в тамбуре вагона отворилась и по коридору пошел милиционер, внимательно оглядывая пассажиров. Руки послушника, лежащие на поручне окна, задрожали. Когда милиционер прошествовал дальше, я полюбопытствовал:

— А чего же ты боишься, если одет хорошо и выглядишь нормально?

— Дело в том, что паспорта у меня нет! Мы все паспорта, прежде чем уйти в пустынь, уничтожили…

Так мы и приехали вместе в Лавру, устроив послушника в монастырской гостинице. В Лавре он снова ходил в подряснике.

Теперь о сухумской милиции. Времена в отношении верующих тогда были суровые. Под предлогом тунеядства могли задержать любого человека надолго, если он не работал и не имел прописки, тем более паспорта. Особенно усердствовала абхазская милиция. Зная, что в горах незаконно живут монахи, патрульные наряды милиции останавливали всякого, кто носил бороду и подрясник. Когда мы с отцом Пименом ходили на сухумский рынок за продуктами, возле нас, визжа тормозами, несколько раз останавливалась патрульная машина. Но, проверив документы, милиция отпускала нас, подозрительно глядя вслед. Рассказывали, что даже наместник отсидел несколько суток в камере за подозрительный вид, когда подвизался в молитве в окрестностях Сухуми.

С окрестностями города было связано наше первое сильное искушение в миру, случившееся в самый день Пасхи. Дом дьякона находился на окраине Сухуми, откуда виднелись синеющие вдали хребты. Они казались такими близкими, что мы решили прогуляться к ним и помолиться в лугах, где нет людей. Идя по улочкам города, мы невольно привлекали внимание. Из раскрытых окон нас окликали:

— Эй, батюшки! Христос воскресе!

— Воистину воскресе! — радостно отвечали мы.

За последними домами дорога привела нас к кладбищу. У могил сидели люди, пришедшие помянуть усопших.

— Вот место, подходящее для молитвы! — сказал отец Пимен, усаживаясь на мягкую бархатистую травку. Пока мы тянули четки, мимо нас прошел средних лет человек с угрюмым лицом и взглядом. Оглянувшись, он вернулся и сел напротив, сверля нас глазами.

— Слушайте, батюшки, — хриплым голосом обратился он к нам. — Я хочу, чтобы вы пошли со мной в мой дом!

— Зачем? — спросил я.

— Помолитесь у меня. Выпьем чачи…

— Мы не пьем и по домам не ходим… — твердо ответил я, чувствуя в его словах агрессию.

— Ну ладно, помолитесь за моего друга, он здесь лежит. Убили его…

— А он крещеный?

— Крещеный, крещеный…

Мы подошли к памятнику и пропели литию.

— Это хорошо… — обрадовался наш незнакомец. — Пойдемте сюда. Помолитесь здесь… — он подвел нас к пожилым абхазам, сидевшим у креста: — Помолитесь и за них…

Мы прочитали несколько молитв. Старик вынул десятку и протянул мне.

— Мы денег не берем..

— Я беру… — наш спутник схватил деньги и быстро сунул в карман. — Так, идем сюда. Молитесь здесь.

Он подтащил меня за руку к группе пожилых женщин, ухаживавших за могилой. Видя его нахальство, я отказался:

— Мы больше молиться не будем…

— Ах ты… — хотел выругаться негодяй.

Вместо ругательства он замахнулся на меня кулаком, но ударить не решился.

— Отец, неужели драться с ним будем? — обернулся я к шедшему позади растерявшемуся архимандриту.

— Уходить надо. Этот человек явно не в себе… — ответил отец Пимен.

— Слушай, что ты к нему пристал? Иди своей дорогой, а мы своей… — сказал он этому человеку. Тот рассвирепел окончательно.

— Не выпущу вас живыми! — заорал он. — Ненавижу вас всех!

Он быстро втолкнул нас в ограду какой-то могилы, закрыл на засов калитку и начал выдергивать из земли торчащий прут арматуры. Люди из-за ограды молча наблюдали за происходящим. Несколько женщин заступились за нас:

— Что ты к ним пристал?

— Ненавижу их всех! — орал взбешенный человек. — Я только освободился и видеть их не могу!

Драться было неподобающе. Ситуация складывалась дикая и глупая. Я начал негромко читать псалом «Живый в помощи Вышняго…», положившись на Бога — будь что будет.

Пока этот безумец остервенело пытался вытянуть арматуру из земли, а отец Пимен возился с заклинившимся засовом, к нашей группе быстро подошел здоровяк, по виду грек, вышедший из подъехавшей машины. Две его спутницы стояли поодаль.

— Что тут происходит?

— Хотим уйти, но нас не пускают… — как мог, кратко объяснил я.

— Ну-ка, отстань от них! — прикрикнул наш защитник.

— Да пошел ты… — посыпались отборные ругательства.

В это время архимандрит справился с засовом, и мы вышли из ограды. Следом выскочил разъяренный скандалист, сыпавший ругательствами, и кинулся на пришедшего. Но тот мгновенно огромным кулаком осадил его натиск:

— Я начальник милиции! Я научу тебя уважать людей!

На лице забияки вздулся багровый синяк. В полном неистовстве он завопил:

— Всех вас убью! Я вышел из тюрьмы и ничего не боюсь! Мы вам еще воткнем рога в землю! Скоро наше время придет, тогда покажем вам…

Он быстро удалился, с воплями и угрозами скрывшись за холмом. Меня осторожно тронули за плечо. Пожилой абхаз с большими усами тихо сказал нам:

— Уходите быстрее… Он за ружьем побежал. Я давно за вами из дома наблюдал, но помочь не мог. Это вас Бог спас! А негодяй правда может убить, мы его знаем — известный бандит-мингрел…

Поблагодарив за помощь начальника милиции, мы стояли в раздумье. Он, усмехнувшись, сказал:

— Идите спокойно. Я разберусь. Никто вас не тронет… Впредь будьте осторожны. Я верующий грек, а это моя семья… — он указал на женщин.

— Простите нас, что причинили вам безпокойство! — на прощание ответил я. — Драться нам нельзя, что делать — непонятно…

— Молитесь. Вот ваше дело. А наше дело охранять людей…

Спросив его имя, мы пошли по дороге в город, благодаря Бога и посланного Им на помощь защитника.

— В миру нечего по улицам ходить, — сделал вывод архимандрит. — Сидели бы дома, не попали бы в искушение…

Я согласно кивнул головой. Мне впервые открылась в действии мгновенная помощь Божия. При первых словах молитвы Бог тут же пришел на защиту. «Значит, можно сделать главный вывод, — размышлял я. — Если я сам защищаю себя, то остается надеяться лишь на свои силы и удачу. А если все предать воле Божией, тогда Бог начинает защищать человека!» После этого искушения вера моя сильно окрепла.

От Сухуми осталось еще одно неприятное и тревожное воспоминание. На Пасху, когда мы шли из собора по центру города, обратили внимание на обилие выброшенного на улицы хлеба. В кучах мусора валялись остатки тортов, виднелись пасхальные куличи. Стоя в очереди за горячими лепешками, я увидел следующую сцену. Хлебопек вытащил из печи горячие, пахнущие ароматным дымком лепешки. Стоявшая впереди женщина недовольно откладывала некоторые из них в сторону:

— Эта горелая… И эта… Горелые мне не нужны!

Стоящий рядом старик-абхазец вздохнул:

— Сейчас горелый хлеб не берем, а скоро и такого не будет…

Я поглядел на архимандрита:

— Слушай, он словно пророчество говорит…

— Похоже… — ответил отец Пимен.

В Лавре нас ожидали накопившиеся дела и та же безконечная череда послушаний. Прежде всего мы рассказали батюшке о поездке в Абхазию. Передали ему поклоны и приветствия от пустынников, от дьякона и его матушки. Старец слушал, кивая головой. Когда наш сбивчивый рассказ перешел к поездке на Псху, отец Кирилл радостно оживился:

— Вот-вот, Псху! Именно Псху! Это ваше место. Расскажите подробно, что видели! Перемежая свое повествование восторженными восклицаниями, мы старались не упустить ни одной подробности и детали.

— Батюшка, благословите вечером вам показать фотографии! — предложил отец Пимен.

— Конечно, конечно… — согласился старец.

Рассматривая слайды, отец Кирилл недоуменно спросил:

— А почему на всех фотографиях только отец Симон?

— Простите, батюшка! Я не умею фотографировать, поэтому отец Пимен везде просил меня встать, для масштаба…

— Ну, если для масштаба, тогда ладно… — усмехнулся отец Кирилл. Смотря слайды, он заметил:

— А что, церкви у пустынников нет? Жаль…

После просмотра фотографий духовник подвел итог:

— В общем, ясно. Ваше место — на Псху…

— А когда это будет, батюшка?

— Посмотрим, посмотрим… — задумчиво промолвил старец.

Наши беженцы, мама отца Пимена и мой отец, обитали в разных половинах дома, получали пенсию и были довольны новой жизнью, особенно близостью со стенами златоглавой Лавры. Папа обрел в ней много хороших знакомых и частенько засиживался после церковной службы в различных отделах экономской службы. Иногда он печально вздыхал: «Эх, жалко, Лида не успела переехать…» На женской половине часто стояла молитвенная тишина. Мама архимандрита полюбила четки и подолгу сидела в кресле перед иконами в неторопливой молитве. В общем, они неплохо ладили между собой и, бывало, вместе пили послеобеденный чай.

В Лавре меня навестил Анатолий из Душанбе. Квартира у него пропала, и он ездил на поездах из города в город, питаясь подаянием.

— Анатолий, оставайся в Лавре, мы с отцом Пименом поможем тебе устроиться!

Наш душанбинский друг помолчал, задумавшись.

— Спаси Господь, Симон, но, когда я в пути, молитва лучше к сердцу прививается. Хотя искушения тоже бывают: как-то в поезде проводник мне кулаком ребра сломал, когда узнал, что у меня нет денег. Ничего, потихоньку оклемался… — засмеялся Анатолий. — Нет, мне странствовать как-то лучше, все равно квартиры нет.

— Так ты уже совсем странник! Возможно, это твой путь, Анатолий?

— А ты меня благослови, отец Симон, на странничество!

— Бог тебя благословит и сохранит, дорогой, храни тебя Господь!

— Надеюсь, увидимся еще, батюшка, раз меня к тебе Бог привел. Хочу еще отца твоего навестить…

Он прожил три дня на Соловьевской улице и вновь исчез на долгое время.

В один из дней в своей комнате я с удивлением обнаружил стоящий на столе старый проигрыватель и пластинки. По-видимому, отец, перебирая старые вещи, обнаружил их, и теперь все это ненужное находилось передо мной.

— Папа, зачем ты сюда привез такое барахло? Это же рухлядь…

Я вопросительно посмотрел на отца, заглянувшего ко мне в комнату.

— Как же, сын, а если придут твои друзья? Пусть послушают музыку!

— Им такая музыка ни к чему! — отрезал я.

— А что же они слушают?

— Духовные песнопения, папа… Если позволишь, я выкину все это…

— Ну, делай как знаешь… Я хотел как лучше… — добродушно согласился он и затворил дверь.

Я смотрел на разложенные на столе старые вещи: как неумолимо уходит от нас все, подобно старым ненужным пластинкам. Когда-то они были частью моей жизни, а теперь сама жизнь стала частью неведомого для меня бытия, с которым она хотела соединиться навечно без всяких искусственных подпорок.

К весне состояние моего здоровья вновь стало сильно ухудшаться. Третий месяц меня сотрясал сильный кашель, от которого я начал изнемогать. Меня снова отвезли на рентген, но ничего подозрительного флюорография не выявила. Я дышал в трубочки с пихтовым маслом, пил различные капли и настойки, предписанные врачами, но никакого улучшения не наступало. Видя безуспешность всякого лечения, я принялся пить антибиотики, но вместо выздоровления сильно себе ими повредил.

Слава Богу, нашелся один здравомыслящий доктор. Эта женщина, лаврский врач, сразу же сказала мне:

— Батюшка, никакие лекарства вам не помогут! Нужно срочно менять климат…

С этой рекомендацией мы с моим другом отправились к старцу. Он глубоко задумался, молясь про себя. Часто нам приходилось видеть, как отец Кирилл не спешил отвечать. Он закрывал глаза и погружался в глубокую молитву. Казалось, он дремлет, низко опустив голову. Мы иной раз с издателем переглядывались — может быть, старец задремал? Но духовник поднимал голову и, прямо глядя в глаза, давал такой точный и ясный ответ, что мы только диву давались, поражаясь глубине его духовной мудрости.

Вот и на этот раз наступило долгое молчание. Мы сдерживали дыхание, стараясь не потревожить старца. Мучительно хотелось кашлять, и я пытался подавить кашель как мог. Наконец старец открыл глаза и повернулся к нам:

— Вот что я вам скажу. Я не против вашего благого желания начать молитвенную жизнь в уединении. Только мой совет вам такой. Нужно, чтобы в горах у вас была церковь и литургия. Без церкви можно пропасть. У нынешних поколений нет той духовной силы для борьбы с врагом напрямую, какая была у прежних отцов. Но, чтобы удостовериться в истинности воли Божией, благословляю вас обоих съездить к старице Любушке под Петербург. Когда вернетесь, расскажете мне, что она вам ответит.

Мы с благодарностью поцеловали у старца руку. Отпросившись на неделю у наместника для поездки к блаженнной, уехали поездом в Питер.

В Петербурге мы с умилением помолились святой Ксении блаженной у ее могилки, испросив помощи в нашей поездке. Хотя я был сильно болен и захлебывался кашлем, поездка складывалась будто сама собой. Любушку мы увидели в сельском храме на вечерней службе. По храму легко двигалась сухонькая старушка с неземным выражением лица. В конце службы она подошла к нам. Архимандрит сказал ей, что мы приехали по благословению отца Кирилла, чтобы спросить у нее совета.

— Хорошо, хорошо, — быстро проговорила она. — Ответ будет. Приходите ко мне домой…

Отец Пимен шепнул мне, когда Любушка отошла от нас:

— Отче, ты записывай на всякий случай, что старица говорит. Для точности…

Небольшой домик старицы удалось найти быстро. Она жила вместе то ли с келейницей, то ли помощницей. В тесной прихожей на стульях уже сидело человек десять-пятнадцать, приехавших, как и мы, за советом. Чтобы точно передать отцу Кириллу слова Любушки, я приготовил блокнот и ручку. Помощница пригласила нас зайти к блаженной. Архимандрит вкратце рассказал старице суть дела. Когда я увидел ее вблизи, меня поразила небесная чистота ее глаз, в которых было что-то детское. Помимо внешнего впечатления меня удивило и то, что от этой худенькой старушки-ребенка исходила сильная и согревающая благодать, проникающая прямо в сердце, какая бывает на святых местах.

— Вот что я вам скажу, — слово в слово повторила старушка слова отца Кирилла. — Поезжайте на Кавказ, это хорошо. Дело благое. Молитесь там Богу, это тоже хорошо. Но если вы не построите церковь, враг одолеет вас. А с церковью все будет хорошо. Молитесь и служите литургию. Бог поможет! Бог поможет!..

Она перекрестила нас, и мы вышли от блаженной в счастливом состоянии духа.

— Чудесная старица… — не удержал я своей радости, обратившись к шедшему рядом другу.

— Да, это так. Слава Богу, что батюшка благословил съездить к блаженной! На душе — словно праздник… — ответил он со счастливой улыбкой на лице.

Безсмертие души человеческой, преображенной Святым Духом, недоступно земной порче. Вечная воля Твоя, Боже, неисходно пребывает в душе, победившей свою духовную порчу. Неизменные неземные советы Твои ясно читаются той душой, Господи, которая не запятнана грехом, ибо открылись в ней ее благодатные очи.

ОТЪЕЗД ИЗ ЛАВРЫ

Душевный человек — младенец, пытающийся рассуждать о пище взрослых мужей. Что же, если он начнет рассуждать о Хлебе Небесном, сшедшем с Небес? Не уподобит ли он его своей детской пище? Душевный человек — это плоть и говорит о плотском, ибо разумеет только плотское. Живущий Духом Святым — духовен не только словом, но и прямым познанием истины.

Пугливые и нерешительные души не имеют твердости взяться за спасение. Жестокие и агрессивные, напротив, не хотят следовать воле Божией, предпочитая собственную волю, тем самым запутывая себя и других. Только смиренные и стойкие души наслаждаются блаженным миром благодати. И все же путь к спасению никогда не закрывается ни для одного человека, ибо состоит лишь в одном — в решительности.

— Батюшка, эта удивительная блаженная почти слово в слово сказала нам то же самое, что и вы!

И я прочитал старцу все, что записал в блокноте, когда мы втроем обсуждали поездку к Любушке.

— Значит, есть воля Божия вам ехать в Абхазию! — сказал отец Кирилл, улыбаясь.

— Благословите нам начать собирать вещи и инструменты для гор! — обратился к духовнику отец Пимен.

Мы склонились перед духовным отцом, с трепетом беря благословение.

В этот период изменения в жизни монастыря происходили очень быстро и неожиданно. Дела складывались так, что, по всей видимости, лаврского эконома ждало повышение и перевод в Москву в Патриархию, а именно — в хозяйственный отдел. Он все чаще выезжал в столицу, оставляя на меня все экономские дела. Но, поскольку я не обладал ни его опытом, ни природной экономической смекалкой, мне приходилось очень тяжело. К этому добавились моя болезнь в легких и постоянное недомогание из-за страшного непрекращающегося кашля. И тут произошли перемены, которые сами по себе ускорили наш отъезд.

Эконом, у которого я был на послушании и который очень помог нам с ремонтом дома, попал в автомобильную аварию и повредил позвоночник. Ему был предписан врачами постельный режим. Все текущие дела по хозяйству Лавры легли тяжелым грузом на мои плечи. Мне приходилось, кашляя и задыхаясь, следить за всеми работами и строительными бригадами, заодно занимаясь гаражом и оформлением текущей документации. Архимандрит вел основные дела по Лавре, которые оставались на его ответственности. Во все остальные монастырские попечения мне пришлось окунуться с головой.

Мой непосредственный начальник, вызывавший во мне чувство глубокого уважения, учил меня своим деловым секретам:

— Вот как нужно нести послушание эконома: требуется четко знать, что делается сегодня, помнить о том, что будет делаться завтра, и даже думать о том, что необходимо сделать через год!

— Отче, у меня нет таких способностей, простите! К тому же у меня еще учеба на заочном отделении семинарии…

— Это не беда! Я ничего не знал в учебе, и ты не будешь знать… Главное — это послушание!

В сильном унынии я пришел к духовному отцу с вопросом:

— Что мне делать, отче? Я не готов к такому исполнению экономского послушания и растеряю последние крохи молитвы, которую удавалось поддерживать в монастырской суете!

Старец шутливо потрепал меня по плечу:

— Ты все внимание прилагай к молитве и к стяжанию мира душевного! Все остальное Бог приложит к этому, не сомневайся…

— А как же эконом наставляет меня постоянно думать о том, что я должен делать завтра и что нужно делать через год?

— Ну, это не твой путь! Держись Господа, а в остальном Бог поможет…

Из-за болезни у эконома расстроились отношения в Патриархии, что осложнило и его отношения с наместником Лавры. Всех причин и деталей происходившего не знаю, так как никогда не имел интереса и любопытства выведывать о том, что происходит среди руководства монастыря. Стало заметно, что хороших отношений между наместником и экономом уже не будет никогда. В один из весенних дней я увидел архимандрита у машины, в которой он уезжал на новое послушание в другой монастырь. Мы тепло попрощались, потому что я был искренне благодарен ему за участие к нуждам наших родителей. Сердце у него было доброе. Возможно, и он привык ко мне, так как всегда был снисходителен к моей непонятливости в экономских делах.

Эконом уехал, и я остался один на один со всем огромным хозяйством Лавры. Как нарочно, благочинный начал подходить ко мне в диаконской комнате во время облачения и вести разговоры об архимандритстве. То ли в шутку, то ли всерьез он заставлял меня примеривать архимандритские митры, улыбаясь и трепля меня по плечу:

— Отлично! Очень тебе идет! Вылитый архимандрит…

Но мне было не до шуток: тяжелое послушание эконома оказывалось мне явно не по плечу…

Иногда, когда отец Кирилл сильно простужался и болел, я ходил на исповедь к опытному, умудренному схиархимандриту Михаилу, жившему в нашем корпусе. Его ценные советы о монашеской жизни укрепили меня в желании обрести в конце концов молитвенную жизнь в горах. В одной из наших бесед он сказал:

— Пойми на опыте разницу между мудростью и глупостью!

— А в чем она состоит, отче?

— Как монах, ты должен это знать! Мудрость — это жить для спасения, а глупость — это жить как слабоумный…

— А разве в монастырях не живут для спасения?

— Жить для спасения — это значит жить настолько цельно и собранно, чтобы не терять зря ни одного мгновения. На самом деле все мы живем и толчемся в повседневной суете, забывая о главной цели, словно слабоумные… Неутомимо ищи молитву и не давай себя обманывать ложными заботами, ибо дни лукавы. Стремись так к спасению, как погребенный под землей стремится выбраться наружу!

— Ясно, отче дорогой. Вот, самому хочется попробовать жить в уединении в горах. Сильно тянет к молитве и уединению!

— Что ж, дело благое, если старец благословит. Если понять, что биться за спасение нужно каждый день с самого пробуждения, тогда не упустишь зря своей жизни. Я тебе сделаю крест-мощевик для пустыни и еще мощей подарю, чтобы Господь тебя хранил. А с кем ты собираешься в горы?

— С отцом Пименом, отче.

— Хороший монах, знаю. Бог вас благословит на пустынническое житие!

— Спаси вас Христос, отче!

Этот разговор со схимником окончательно укрепил меня в своем решении отправиться на Кавказ и положить жизнь на поиски Бога и молитвы. Отец Пимен испытывал такое же воодушевление, утешенный благословением схиархимандрита.

Оставался нерешенным самый главный вопрос, как уезжать из Лавры на Кавказ: официально, с прошением, или уехать тайно? Мы не допускали мысли о том, что нас могут отпустить официально. Прежде об этом не могло быть и речи, чтобы не попасть под запрещение в служении. Долгое время нам не удавалось прийти к единому верному решению. Тем временем наши сборы продолжались, и с отъезжающими паломниками нам удалось отправить в Абхазию часть нашего груза. Наш выбор начал склоняться к тому, чтобы уехать тайно, оставив письмо начальству с объяснением причин отъезда. Мы много молились перед тем, чтобы сказать это отцу Кириллу. В конце концов мы пришли вечером к старцу. Начал говорить, как мы условились, архимандрит. Он долго ходил вокруг главной темы разговора, пока, запутавшись, не обратился ко мне:

— Говори ты, а то у меня не получается хорошо объяснить батюшке наше недоумение…

Пришлось после такого вступления сказать прямо и открыто:

— Батюшка, отец Кирилл, простите нас. Мы решили поступить так: помня о том, что вы благословили для пустыннической жизни прожить три года в монастыре, считаем, что ваше благословение позволяет нам уехать в горы этой весной, чтобы успеть к зиме построить келью. К наместнику нам страшно обращаться, чтобы не попасть под запрет и чтобы не подвести вас нашим отъездом. Поэтому у нас остается только один вариант… — Я сделал паузу и посмотрел на отца Пимена. Тот согласно кивнул головой. — Уехать тайно и оставить в канцелярии монастыря письмо, объяснив причины нашего отъезда…

Старец молчал, глядя в темное окно, в котором отражался огонек лампады.

— Что вы нам посоветуете и правильно ли наше решение?

Мы застыли в ожидании.

Отец Кирилл опустил голову на грудь и молчал, ища решения у Господа. Не осмеливаясь его тревожить, мы тоже молчали. На колокольне уже отзвонили одиннадцать часов. Пора было уходить, а батюшка молчал. Я начал знаками показывать архимандриту, что, кажется, нам лучше уйти, но мой друг взглядом убедил меня сидеть. Так прошло около получаса. Старец поднял голову и бодрым, уверенным голосом сказал:

— Нет, отцы, ваше решение совершенно неправильно! Пишите наместнику прошение о разрешении построить скит в Абхазии как подворье Лавры. Смело идите к нему, он благословит!

— Батюшка, да у нас коленки трясутся идти с таким прошением к наместнику в кабинет…

Улыбка осветила лицо старца:

— Не бойтесь. Я его знаю, это хороший человек! С Богом!

Пока мы раздумывали о наших прошениях, у моего друга произошло важное событие, которое нас обоих сильно смутило. Из Патриархии сообщили, что указом Святейшего Патриарха Алексия архимандрит Пимен назначен игуменом возрождающегося монастыря и должен принять обитель, переданную государством Православной Церкви. Нам стало понятно, что наше дело принимает очень серьезный оборот. Мы вновь поспешили к старцу за разрешением наших недоумений. Я с одышкой поднимался на второй этаж вслед за быстро идущим отцом Пименом, недоумевая, как я смогу ходить в горах, особенно с тяжелым грузом.

Отец Кирилл начал молиться, закрыв глаза, когда услышал новость из уст моего друга. После долгих молитв он внимательно посмотрел на архимандрита, потом на меня. Мы с волнением ожидали его слова.

— Что ж, попробуй отказаться от игуменства. Напиши прошение, что хочешь подвизаться в молитве в горах. И тебе, отец Симон, — обратился ко мне батюшка, — нужно написать такое же прошение и просить разрешения подвизаться в молитвенном уединении вместе с архимандритом.

И, глядя вприщур на отца Пимена, добавил, улыбнувшись:

— Все же от своего послушания ты не уйдешь…

Но тогда эти слова старца показались нам просто указанием на будущую молитвенную жизнь моего друга.

— Батюшка, мы большую часть вещей и церковного имущества уже отправили на Псху. Нам обратно пути нет! — взволнованно сказал отец Пимен.

— Ну что же, где сокровище ваше, там и сердце ваше! Действуйте, с Богом!

Мы тут же написали прошения на имя наместника, прося разрешения на строительство лаврского скита в Абхазии в честь Иверской иконы Матери Божией, и отправились к настоятелю монастыря. Он немедленно приступил к делу, усевшись в кресло и начав с меня.

— Итак, отец Симон, ты исполнил сыновний долг перед своими родителями, и теперь пора браться за хозяйство монастыря!

— Простите, отец наместник, — собрав в себе всю твердость духа, сказал я. — Вот мое прошение! — И положил бумагу на стол. То же самое сделал и мой друг.

Быстро прочитав оба прошения, наместник бросил листы перед собой. Явно озадаченный, он нахмурился. Мы стояли ни живы ни мертвы.

— С вашими прошениями все ясно, — наконец проговорил отец Феофан. — Молитва, уединение и все такое… Но лучше вам забрать их обратно!

— Простите, отец наместник, но наше решение родилось не вчера. Мы долго готовились к горам, и обратно прошения не возьмем! — с твердостью в голосе заявил издатель.

— Кто же будет тогда нести послушания в монастыре, если вы уедете в горы, потому что вам хочется молиться? Потом другие захотят уехать?..

— Отец наместник, Бог найдет для монастырских послушаний более подходящих! Преподобный не оставит Лавру без милости… — поддержал я моего друга.

Возникло тягостное молчание.

— А как же ты, отец Пимен? — обратился наш начальник с вопросом к издателю. — Тебя Святейший в монастырь игуменом назначил, а ты в горы просишься?

Он резко встал, достал с книжной полки какую-то книгу и неожиданно прочитал стихи, не помню какой поэтессы. В них говорилось о том, что долг нужно исполнять прежде всего, а остальное подождет. Мы молчали.

Затем отец Феофан как-то очень вдохновенно сказал, глядя в раскрытое окно с синеющим за ним небом:

— Да… Помню, сижу весной в горах. Вверху снег, а внизу алыча вся в цвету. Сидишь с четками — красота! Ладно, подпишу ваши прошения… А духовник согласен?

— Согласен, отец наместник! — обрадованно ответили мы. — Благодарим вас от всего сердца!

Настоятель ушел в соседнюю комнату и вынес оттуда брезентовую штормовку и брюки:

— Вот, отец Симон, дарю! Для твоего роста подойдет. Шил когда-то для себя, мечтал о пустыне…

Выйдя из кабинета, отец Пимен почти бегом поспешил к батюшке. Я, кашляя, устремился за ним.

— Отче, дорогой, наместник подписал наши прошения! — с порога выпалил мой друг.

— Что ж, Бог вас благословит! — удовлетворенно сказал старец. — А Святейшему я расскажу о вас, чтобы все было по благословению…

Когда мы выходили из кельи, старец тихо тронул меня за рукав:

— Ну что, на свободу, отец Симон?

— На свободу, батюшка…

Как позже сообщил нам отец Кирилл, Патриарх, узнав, что двое монахов Лавры, духовных чад батюшки, подали прошения на молитвенное уединение и строительство скита в Абхазии, заметил: «Слава Богу, что еще есть такие монахи… Пусть едут! А с блаженнейшим Илией я улажу…» Грузинский Патриарх не стал препятствовать нашему поселению в его владениях, только ответил: «Пусть сидят тихо и не занимаются никакой пропагандой…»

Через неделю мы получили от наместника официальное разрешение на отъезд в Абхазию для строительства скита с сохранением нас в списках братии. Еще он благословил казначею и вновь назначенному эконому оказывать нам всяческую помощь и содействие. Кстати сказать, новым экономом стал монах, с которым мы вместе жили послушниками бок о бок в одной келье. В дальнейшем он проявил недюжинный талант в хозяйственных делах монастыря и большие организаторские способности, став впоследствии видным епископом Православной Церкви. В восстанавливающийся монастырь игуменом был определен другой насельник Лавры, почитаемый всеми проповедник и богослов, преподаватель Духовной академии.

В течение оставшихся зимних месяцев мы готовились к горной жизни, примерно зная, какие условия нас ожидают. Вернее сказать, нас ожидало отсутствие всяких условий. С паломниками, отъезжавшими в Абхазию, нам удалось отправить кувалды, кирки, клинья, лопаты, пилы, топоры и другие инструменты. Эконом благословил нам заказать в столярной мастерской легкий разборный престол и такой же небольшой жертвенник. Для горной кельи столяры изготовили разбирающиеся двери и окна со стеклопластиком, удобные для переноски в рюкзаках. На ракетном заводе нам выделили тонкий пластик, который мы распилили, подогнав размер под станковый рюкзак. Мастера-столяры сделали все с любовью и на славу. Этим они сэкономили нам уйму времени при постройке церкви и кельи. Спаси их Бог и Матерь Божия!

Поначалу с нами пожелали поехать в горы некоторые из старых опытных плотников Лавры, получив благословение наместника. Но начавшееся повсеместно возрождение разоренных большевиками лаврских подворий заставило начальство пересмотреть свое решение. Специалистов оставили на монастырских стройках. Пока мы нашли лишь энтузиастов для перевозки груза.

В основном это были двадцатилетние молодые ребята, радующиеся поездке к Черному морю. К началу нашего отъезда большую часть груза помощники уже перевезли к дьякону и его матушке в Сухуми. Но не все из них имели решимость отправиться в горы и помогать нам в строительстве церкви и келий.

Наши приготовления к отъезду из Лавры невозможно было утаить от монахов. Среди них начали ходить разнообразные слухи и догадки.

— Отец, — как-то обратился ко мне один из сочувствующих нам монахов, — тебе что, больше других надо? Ты иеромонах. Литургии служишь. Келья у тебя есть. О тебе заботятся. Что тебе нужно еще?

На подсобном хозяйстве монастыря, позднее переименованном в скит, подвизался хороший опытный монах, которого мы с отцом Пименом очень любили. С ним мы заложили деревянную церковь в скиту в честь преподобного Сергия. Он был не прочь поехать на Кавказ и нередко заводил с нами об этом разговор. Но, когда наступило время нашего отъезда, он засомневался:

— Ох, отцы дорогие, сильно я привязан к Лавре! — сетовал этот монах перед прощанием — У меня здесь теплая келья, белье стирают, чада духовные приходят… Наверное, я все же останусь в монастыре, простите меня…

К нам подходили и другие монахи:

— Отцы, вы что, уезжаете на епископство? Кого из вас в епископы возводят?

Наш друг, отец Анастасий, назначенный заведующим лаврским издательством, снабдил нас святоотеческими книгами и просил держать с ним связь. Он обещал, что летом непременно приедет к нам помолиться. Этот милый и верный своему слову человек приезжал в наш скит неоднократно, участвуя в трудных походах и переходах, и был всегда незаменимым спутником и молитвенником, деля с нами тяготы горной жизни. Схиархимандрит Михаил для нас с отцом Пименом вырезал из абхазского кипариса два нательных креста-мощевика и с сочувствием попрощался с нами:

— С Богом, отцы! Был бы помоложе, непременно поехал бы с вами…

Подошло время прощания с Лаврой. Отслужив литургию, мы приложились к святым мощам преподобного Сергия и помолились в его келье, прося помощи у Матери Божией. Затем пришли к старцу попрощаться.

— Скажите, батюшка, как нам жить в уединении? Кто будет старшим или старшим будет один из нас попеременно? — задал вопрос духовнику отец Пимен.

— Вам надлежит хранить монашеский устав. Старший из вас архимандрит. Ему и следует оказывать послушание.

Старец обратился ко мне:

— Слушайся его, он — начальник скита, а ты его помощник!

Отцу Пимену отец Кирилл сказал:

— А ты, как старший, не пренебрегай советами младшего. Живите в мире и единодушии. Но помни, отец архимандрит, что от игуменства не уйдешь…

— Как благословите, отче! — ответил тот.

Посмотрев нам в глаза долгим проникновенным взглядом, старец промолвил:

— А все-таки жаль, что вы уезжаете…

Мой друг, получив благословение, вышел. Я, улучив минуту, горячо сказал:

— Батюшка дорогой, нам тоже очень жаль с вами расставаться! Я не знаю, как там, в горах, буду без вас…

— Духом, духом будем вместе! — тихим, но твердым голосом ответил отец Кирилл и добавил: — «Симоне Ионин, любиши ли Мя?»

— Люблю, батюшка. Вы знаете, что я люблю вас…

Мне тогда слова его показались красивой аллегорией. Я еще не постигал всей благодатной силы, которую старец вложил в них…

Страх перед людьми и стыд перед ними не сравнятся никогда со страхом и стыдом перед Богом. Но первые владеют нами, когда мы далеки от Бога, а вторые помогают нам, когда мы далеки от людей. Все дурное и греховное обладает нечеловеческой цепкостью, чтобы, подобно острым шипам, удержаться в душе. Но благодать и смирение не цепляются за нее. Сама душа призывает их, и они становятся ее жизнью и опорой.

СУХУМИ

Возжелав стать светом в самих себе, часть ангельских сил, а затем и подобные им души стали тьмой и ниспали во тьму. Обратившие же лица ко Господу стали светом в Господе. Преодолев желание земных наслаждений, душа, возжаждав Небесной благодати, утешается в ней неизреченным утешением, еще на земле став обитательницей Небес. Перед решительным шагом — отречением от мира — душа словно замирает, постигая, что это ее истинный шаг в вечность.

Не пытаясь понять Бога, мы можем реально жить в Нем, понимая, что такое — жить в Боге по благодати сердцем, очищающим себя от грехов покаянием, в то время как запутавшиеся в грехах не могут это понять своим испорченным разумением. К этой благодатной жизни мы устремились всей душой, решив стяжать ее в покаянии и молитве.

После благословения у старца мы подошли под благословение наместника. Архимандрит благословил нас молча, а мне сказал:

— Знаешь, отец, чтобы там ни было, подвизайся с Богом! Только об одном прошу: не пиши никаких политических воззваний! Даже если будешь жить не в горах, а на берегу Черного моря, я смогу понять… Только воззваний не пиши!

— Благословите, отец наместник, обещаю не писать их! — искренне ответил я, глубоким поклоном пытаясь выразить ему свою благодарность.

Теперь, когда я пишу данные строки, верю, что благородные поступки, которые этот облеченный церковной властью человек сделал для меня, превышающие обычную меру монаха, навсегда останутся в моем сердце. Надеюсь также, что эту книгу он не воспримет как воззвание…

Затем мы попрощались с благочинным и с близкими монахами. Если ко всем нашим беседам, переговорам и хождениям добавить мой никогда не перестающий кашель, то примерно будет ясна обстановка, в которой происходили эти сборы перед отъездом в Абхазию.

Новость о происходящих приготовлениях распространилась среди строителей. Молодые рабочие присоединились к нашему намерению построить скит в горах. Многие из них подошли к наместнику и выразили желание поехать с нами, чтобы на месте помочь в строительстве церкви и келий. Не колеблясь, отец Феофан великодушно разрешил взять с собой некоторых из молодых лаврских плотников. Но как раз перед отъездом началось восстановление Гефсиманского скита. Наместник, сославшись на полную занятость всех лаврских рабочих, благословил в конце концов взять с собой добровольцев из числа трудников монастыря. Отец Пимен поездил по подсобным хозяйствам, заглянул в различные хозяйственные службы и сумел подыскать кандидатов для поездки в Абхазию. Набралось пять-шесть хороших, работящих энтузиастов, совсем еще мальчишек, многие из которых никогда не держали в руках никаких инструментов кроме лопаты. Но и за этих ребят, которые согласились жить с нами в горах, мы с отцом Пименом благодарили Бога. С нашими помощниками мой друг договорился, что он приедет за ними, когда мы устроимся на Псху.

Прощаясь с родителями, мы оставили им запас круп, муки и других продуктов. Добрый отец Анастасий, заведующий издательством, пообещал, вместе со своей отзывчивой помощницей, заботиться о наших пенсионерах. Заботливый благочинный пообещал следить за тем, чтобы родителей, особенно в зимний период, исповедовали и причащали лаврские иеромонахи. Мой отец за зиму очень подружился с сотрудниками отдела кадров и бухгалтерии, где всегда радостно встречали его приход. Любимым местом его церковного утешения являлась рака преподобного Сергия в Троицком храме. Там он часто проливал слезы, утешаемый благодатью преподобного. В келье батюшки он также всегда находил ласковый прием, что было его вторым утешением. Мы договорились с отцом писать друг другу письма, и я дал обещание, что буду навещать его раз в год, если у него будет в порядке здоровье. В случае, если отец разболеется, я пообещал ему оставить горы. Расставаясь, он не скорбел и, кажется, находился в хорошем расположении духа. Таким я запомнил на прощание своего старичка, не ведая, что впереди меня ожидают долгие годы разлуки с ним и со старцем.

Итак, держа в руках билеты на поезд Москва — Сухуми, сразу после Пасхи мы с отцом Пименом, пыхтя, затащили в купе свои вещи. Проводники ошеломленно смотрели на огромное количество багажа. Некоторые сумки нам пришлось уложить в проходе между нашими полками. Духовные чада, прослезясь, провожали архимандрита. Последние сумки, которые мы чуть было не забыли на перроне, они забросили в тамбур, когда поезд уже набирал ход. Со мной осталась болезнь и мучительный удушающий кашель, который забирал все силы и приводил в отчаяние своей безнадежностью. Такое состояние не давало никаких шансов на исцеление. Я уже не надеялся выздороветь и уезжал из Москвы с готовностью покориться судьбе и умереть в горах, но только не в больнице.

Где-то на подъезде к Сухуми мне стало значительно лучше. Болезнь совершенно исчезла, и я от радости выбросил все свои лекарства и трубки, в которые дышал. Они уже больше не были нужны, так как кашель прошел сам собой. В восторге мое сердце благодарило Господа и всех людей, помогавших мне вернуться в родные горы, особенно любимого батюшку. В окне вагона плескалась и шумела синева весеннего моря, в противоположном окне молодая зелень проносящихся мимо буков и грабов звала к себе свежими и пряными запахами густого леса.

На привокзальной площади нам удалось договориться с водителем небольшого грузовика, и вскоре мы уже выгружались у дома диакона. Матушка выбежала радостная и, вытирая платком слезы, начала обнимать нас, как родных сыновей. Сообща мы распределили привезенный груз. Часть вещей, предназначенных для хозяев дома, передали им в руки, часть груза отложили для пустынников, остальное упаковали для Псху, где нас ожидала новая и неведомая жизнь.

Чем больше мы сближались с этой богобоязненной сухумской четой, тем больше приоткрывались различные интересные обстоятельства их духовного пути. К этим гостеприимным людям много лет подряд ездили старцы Лавры, в том числе и отец Кирилл. В шестидесятые годы отцы Глинской пустыни, после закрытия обители, перебрались на Кавказ, в Абхазию, и подвизались в горах. У старца Серафима Романцова матушка Ольга была одним из многочисленных его чад. Если остальным сестрам отец Серафим благословил пустынножительство, то Ольге и Григорию духовный отец дал послушание служить Господу странноприимством, принимая всех пустынников и паломников и обеспечивая их кровом и едой.

Периодически навещая монахов, матушка некоторое время подвизалась вместе с сестрами рядом со старцем в горной пустыне. Но затем случилось так, что она захворала, испытывая сильные боли в животе. Ее срочно отвезли в больницу и сразу положили на операционный стол. Вскрытие показало полную запущенность болезни и невозможность операции.

— Зашивайте! — махнул рукой хирург. — Она до утра не дотянет!

На утреннем обходе он спросил:

— А как больная? Уже умерла?

— Нет, живая! — ответила медсестра.

— Как живая? Не может быть! — изумился доктор.

Обследовав больную, он поразился:

— Действительно, все в порядке! Это очень странно… Немедленно отправьте ее на операционный стол!

Теперь уже запротестовала матушка, решительно потребовав отвезти ее домой.

— Снова резать меня ни за что не позволю! — твердо заявила она.

Несмотря на пререкания и скандал с главным врачом, больную увезли домой. Она постепенно поправилась, встала на ноги и служила пустынникам и паломникам чем могла. К этому времени, с благословения старца Серафима, ее муж Григорий был рукоположен в диаконы в сухумском соборе. Так матушка осталась жива, благодаря Бога, совершенно не ведая, что у нее внутри и как она живет.

Отец Серафим перед своей благодатной кончиной передал духовных чад отцу Виталию, выдающемуся подвижнику нашего времени, в будущем архимандриту. Будучи в юности странником, которому приходилось ночевать даже в сугробах, а затем став труд-ником в Троице-Сергиевой Лавре и подвизаясь в самоотречении и молитве, он постоянно искал места для молитвенного уединения, прячась для этого в нетопленых сырых помещениях или в кабинах насквозь промерзших грузовиков монастыря. Такая ревностная жизнь закончилась туберкулезом легких, который быстро перешел в последнюю стадию. По благословению Глинских отцов отец Виталий уехал к кавказским пустынникам умирать. Так как неизбежная скорая смерть была уже заведомо предсказана врачами, подвижник не щадил себя в служении братьям и отцам.

Вопреки диагнозу докторов, все произошло совершенно наоборот. Монах не только полностью исцелился, но и сумел стяжать великую благодать, став прямым наследником духовного опыта Глинских старцев. К нашему приезду он вышел из пустыни и жил в Тбилиси в полном здравии под покровом владыки Зиновия, Глинского старца, окормляя многочисленных духовных чад. В ту пору матушка Ольга состояла в переписке с этим удивительным человеком и благодатным духовником. Как-то само собой получилось, что он стал в Абхазии нашим духовным покровителем и защитником.

Со слов матушки, под большим секретом, нам стало известно, что в Сухуми живет в затворе очень известный лаврский духовник.

— Он даже выше отца Кирилла! — шепотом сообщила нам матушка. — Он большой друг вашего батюшки, но никого просто так не принимает. Только тех пускает к себе на исповедь, о ком известит ему Бог…

Нам с архимандритом пока не было необходимости разыскивать этого знаменитого духовника, живущего в городе в полном затворе. Но что-то из этого рассказа запало в мою душу, и встреча с этим старцем произошла в скором времени, когда ее благословил Господь.

Еще один удивительный человек жил до нас у верующих супругов и скончался у них на руках за несколько лет до нашего приезда. Его звали Ленечка. Все его тело было парализовано, он мог только говорить. Но людей он видел насквозь и даже то, что совершалось на расстоянии. Когда в калитку стучали паломники, Ленечка просил матушку:

— Ольга, скажи им, пусть выкинут газеты. Они их с собой принесли!

Другой женщине, пришедшей за советом, он сказал:

— Варвара, сейчас пост, а ты вчера съела пирожок с мясом!

— Так я же путешествующая, Леня… — оправдывалась та.

— Какая ты путешествующая? По базарам, что ли?

Мне запомнился рассказ о том, как Ленечка на расстоянии увидел, что бандиты убили пустынника иеродиакона Исаакия, бросив его в пропасть. Отправленные на поиски люди нашли тело погибшего в камнях под обрывом. Все произошло именно так, как рассказывал прозорливый. Удивленный рассказами о чудесном даре Ленечки, я спросил по телефону у отца Кирилла:

— Батюшка, как понимать прозорливость Ленечки?

Старец ответил:

— Есть люди, которые имеют такой дар от рождения. Они все говорят правильно, но духовно окормляться у них нельзя.

— Почему, батюшка?

— Потому что у них нет духовного опыта…

В первые же дни нашего пребывания в Сухуми мы отправились на могилку старца Серафима на окраине города. Церковь и кладбище находились в ведении грузинского священника, который принял нас очень доброжелательно. Он указал нам место упокоения старца. Такая благодать и такой мир почивали над этим местом, что не хотелось уходить. Высокие кипарисы осеняли надгробие преподобного. Легкий ветерок тихо шумел в их вершинах. Долго мы стояли у могилы светильника Божия, прося у него святых молитв.

— Хорошо было бы лежать неподалеку от старца, пусть даже где-нибудь в уголке этого кладбища! — неожиданно для самого себя произнес я.

Архимандрит согласно кивнул головой:

— Если таковы плоды пустынной жизни, то стоит попытаться и нам, недостойным, хотя бы стать тенью их святой и богоугодной жизни… — задумчиво произнес он.

С горячей признательностью любви и благодарности мы поднялись на Иверскую гору к часовне в честь чудотворной Иверской иконы Матери Божией. С умилением в сердцах отслужили молебен и пропели акафист у иконы Пресвятой Богородицы. Сколько раз мы молились перед ней в юности, прося помощи и заступничества. Эта святая икона вошла в мою жизнь и стала верной спутницей во всех жизненных обстоятельствах. Поэтому наш будущий скит мы вверили нашей Владычице и Заступнице, надеясь с ее помощью обрести в горах место для строительства монашеского скита. Единодушно мы решили назвать его в честь Иверской иконы Матери Божией. С собой я вез в небольшом киоте фотографию популярной в то время Монреальской иконы Богородицы, которая была написана в афонской келье на Катунаках.

Матушка Ольга упросила знакомого водителя, заядлого охотника, помочь нам с транспортом ради Христа. Этот человек, отрывая время от своих дел, целую неделю возил нас по святыням Абхазии. Большая поездка с ночевкой без всякой спешки состоялась у нас в Команах, где скончался в ссылке святитель Иоанн Златоуст. Каменная гробница, у которой мы благоговейно молились в прошлый раз, была перенесена в городской собор. Разрушенный храм в Команах наконец-то дождался восстановления. Нас приветствовал послушник-абхаз, который жил рядом с храмом. Неподалеку из земли по-прежнему бил очень холодный источник, образующий небольшое озерцо невероятно голубого цвета. По преданию, он забил на месте мучения и казни святого мученика Василиска. Вода, даже на теплом весеннем солнце, оказалась очень холодной, но после погружений сильное горячее тепло окутало наши тела с ног до головы. Вслед за нами к источнику подъехала на автомобиле группа людей, по облику — абхазов. Наш спутник с восторгом рассказывал о многочисленных случаях исцелений на этом святом месте людей, одержимых душевными расстройствами.

Метрах в трехстах от источника высокие кипарисы указывали место погребения святого мученика Василиска, мощи которого и поныне пребывают под спудом. Над гробницей некогда возвышался древний греческий храм. От него сохранилась только часть апсиды алтаря и фундамент. Здесь мы пробыли до вечера. Святость этого места глубоко вошла в душу, которая благодарно насыщалась благодатным покоем и умиротворенностью, источавшихся от мощей угодника Божия.

По длинным железным мосткам-переходам, сооруженным над непролазными зарослями верующим инженером-греком, мы поднялись к месту третьего обретения главы святого Иоанна Предтечи. Оно представляло собой небольшой грот в скале с великолепной панорамой далеких хребтов, переходящих своими кручами в вечные снега. С благоговением прочитав акафист Предтече и Крестителю Господа, мы вдоволь насытились благодатной тишиной и горным безмолвием. Заночевать нам посчастливилось в небольшой пристройке возле восстановленного храма святителя Иоанна Златоуста. Внутри домика мы увидели паломников, которых приютил на ночь послушник, присматривающий за церковью.

От паломников за чаем мы услышали удивительную историю, связанную с источником мученика Василиска. Этот случай для множества людей явил благодатную силу угодника Божия. В долине, чуть пониже святого места, протекала горная река. Министр строительства, местный грек-богач, решил перекрыть ее плотиной, чтобы в образовавшемся озере разводить форель. Несмотря на протесты и просьбы верующих, несколько бульдозеров очень быстро возвели плотину из речного галечника. Осталось закончить насыпь на противоположном берегу, и река должна была затопить источник мученика Василиска. Собралось множество народа, протестующего против затопления.

— Прекрати стройку! Бог накажет! — умоляли министра верующие.

— Наплевать! — отмахивался тот. — Продолжайте работать! — приказал он бульдозеристам.

Но, хотя другая сторона широкой долины находилась выше, на глазах у людей и самого министра река стала переливаться через борт плотины на противоположном берегу, оставив незатопленным святой источник.

— Этого не может быть! — остолбенел министр. — Теперь я верю, что Бог есть!

Он делами подтвердил свою веру, восстановив храм святителя Иоанна Златоуста, а на пути к месту третьего обретения главы Предтечи соорудил грандиозное сооружение: целые километры металлических переходов и мостов, ведущих к гроту. К сожалению, его убили грузины во время абхазо-грузинской войны.

На следующий день верующие доставили нас в Сухумский аэропорт. Вместе с летчиками мы перенесли в салон маленького «кукурузника» наш нелегкий груз. Пассажиры изучающе рассматривали нас. Винт самолета слился в один сияющий круг. Под рев двигателя мы понеслись по бетонной дорожке. В иллюминаторах блеснула неистощаемая синева моря, окаймленная широкой песчаной полосой пустынных пляжей. Качнув крылом на развороте, самолет устремился к снежным вершинам, стеной встающим на горизонте.

Сказано: «Ищите Бога, и жива будет душа ваша», а ищущий наслаждений мира сего находит смерть. Или ты сообразуешься с веком сим и гибнешь вместе с ним, или этот век сообразуется с тобой, изменяясь вместе с твоим изменением, «преобразуясь изменением ума вашего».

Плоть хотя и видит, но духовно слепа. А дух человеческий хотя и не видит, но прозревает все, что есть на земле и на небе, тем более в душе человеческой. Ты, Господи, Единый и Благий, не прекращаешь день и ночь творить добро, а души наши, возлюбившие Тебя, день и ночь не прекращают спасаться в Любви Твоей, ибо избрали Тебя навеки.

РЕШЕВЕЙ

Возлюбленный мой Господь, Ты ждешь от меня всего лишь одного — любви к Тебе всем сердцем моим и к ближнему как к самому себе. Вместо истинной любви, которую ожидает Господь, люди требуют от меня подражания и потакания безрассудным безчинствам и ублажения их собственного эгоизма. Нескончаемые распри за земные вещи ослепленных эгоизмом умов чужды моей душе. Пусть благодать Твоя, милосердный Боже, подобно огненной колеснице исторгнет меня из мира скорбей в безпредельное блаженство Небесного Твоего Царства, скрытого Тобой в глубинах моего сердца.

Облака и птичьи стаи, казалось, летели на Псху вместе с нашими сердцами. Мы прильнули к иллюминаторам, стараясь разобраться в сложном рельефе лесных ущелий. Под крылом самолета мелькали долины горных рек, текущих с Бзыбского хребта. Под нами внезапно возник перевал Доу, почти касаясь крыльев самолета верхушками высоких буков и каштанов. Тень аэроплана стремительно пронеслась над седловиной перевала и ушла глубоко вниз. В голубой бездне открылась стремительная Бзыбь с верхним Бзыбским каньоном. Над ним сверкал фирновыми снежниками пик Чедым, за которым проглядывал массив громадной вершины Герванта. Напротив грандиозными альпийскими лугами раскинулась гора Цибишха.

Самолет, снижаясь, летел над поймой реки. Вид в обе стороны был захватывающий. Справа высились карстовые розовато-белые скалы с остроконечными темно-зелеными пихтами. Слева величаво возвышался впечатляющий пик Шапка Мономаха, переходя в лесистые отроги Бзыбского хребта, называемого Серебряным за серебристый цвет скал. Самолет, сделав крутой вираж, стал снижаться над широкой долиной Псху с его единственной улицей и ярко-зеленым полем маленького аэродрома. У небольшого домика аэропорта толпились встречающие. Нас радостно приветствовали пасечник с егерем. Мы вместе выгрузили багаж и обнялись тепло, как старые знакомые.

— А для вас мы подыскали жилье! Посмотрите сами, — поспешил обрадовать нас Василий. — Если подойдет, можете жить, пока построитесь!

— А домик уединенный? — с тревогой спросил я, не имея желания поселиться на главной улице.

— Как раз для вас! Его вам сдает на время мой родственник, — сияя улыбкой, сказал лесничий.

С навьюченным на лошадей грузом, проследовав по лесной тропинке, наш караван вышел к обширной луговине. На холме стоял маленький и, при ближайшем рассмотрении, довольно запущенный дом. Сбоку бежал из лесу небольшой ручей. Ветхое жилье было оштукатурено глиной и когда-то давно побелено известкой. В первой комнате удивляла своей необъятностью большая русская печь. Стол у окна и два топчана у стен составляли всю мебель этого помещения. Вторая комната была заперта на ключ, который висел рядом с дверью на гвозде.

— Располагайтесь! А дрова берите в лесу, только пилите засохшие деревья… — советовал лесничий.

— Батюшки, насчет еды вы не безпокойтесь! — вмешался Василий Николаевич. — Сейчас вам принесут сулугуни, яйца, молоко и хлеб!

В эту минуту раздался стук в дверь. С огромной сумкой продуктов в комнату вошла пожилая женщина, наша соседка. Оставив сумку, она быстро ушла. Попрощавшись со своими друзьями, мы закрыли дверь и присели на топчан. Было тихо, лишь вдалеке звонко куковала кукушка. Отец Пимен и я, переглянувшись, улыбнулись друг другу.

— Здравствуй, пустынническая жизнь! — воскликнул умиротворенно архимандрит.

Через полчаса снова раздался стук в дверь. На пороге стояла другая соседка, у ее ног красовалась еще одна туго набитая сумка с продуктами… К вечеру мы уже боялись стука в дверь. Как ни просили мы местных жителей не носить нам деревенские угощения, продуктов набралось столько, что мы не знали, куда их девать. Восторженно приветствуя начало уединенной жизни, ни отец Пимен, ни я еще не догадывались о том, что приветствовали и сопутствующие ей немалые скорби.

Молитвенная жажда, долго не находившая выхода, побуждала меня подолгу уединяться на солнечных полянах или в тенистом лесу. Простой луговой колокольчик своей неброской красотой трогал мое сердце до слез. Истосковавшаяся по живой природе душа жадно насыщалась красотой лета. Над широким лугом привольно реяли ласточки. Их мелодичный щебет перекрывало из лесу чарующее пение соловьев. С высоких синеющих гор доносился голос неугомонной кукушки.

Вместе с архимандритом мы сообща читали каноны, акафисты, Евангелие и Псалтирь, потом молились по четкам. Моему другу по душе было чтение монашеского правила и богослужебных книг, и в этом он обретал большое утешение. Мне же было достаточно услышать тонкое лепетание ручейка, как молитва сама просилась из сердца на уста. Я не мог насытиться Иисусовой молитвой, читая ее то шепотом, то вслух, наслаждаясь горным одиночеством. Мой друг, подолгу не видя меня, выходил из дома и звал на правило. Отцу Пимену хотелось одного, мне — совершенно другого. Пересилив свою жажду к Иисусовой молитве, я присоединялся к молитвенному правилу, терпеливо дожидаясь, когда смогу вдоволь помолиться в уединении. Спустя некоторое время уединенная молитва у меня как-то разладилась.

Ошибка моя состояла в том, что я терял плод единодушной совместной молитвы, который можно было легко и просто стяжать через смирение. Это молитвенное приобретение помогло бы мне в уединении гораздо больше, чем личные усилия. Первый совместный опыт уединения после монастыря показал, что кому-то из нас двоих нужно смиряться. Так как старец благословил смиряться меня, то, когда я вспоминал его совет, мне становилось легче. А когда ум терял из виду благословение духовного отца, сразу возникали недоразумения. Не умея хранить полученное благословение, душа моя начала собирать свой личный опыт путем скорбей и ошибок.

Каждый день мы ходили на поиски места для скита. Его нам хотелось отыскать самим, не оповещая местных жителей, поэтому поиски затягивались. Однажды утром мы впервые повздорили. Архимандрит, неспешный и неторопливый, собирался как обычно, укладывая вещи в рюкзак. Мой рюкзак давно уже был собран, и нетерпение подталкивало меня:

— Отец, ну скоро ты? Пора уже выходить!

Должно быть, в моем голосе прозвучало раздражение, потому что отец Пимен отодвинул рюкзак в сторону и сурово ответил:

— Как ты смеешь так разговаривать с архимандритом? Ты что, забываешься?

Не желая усугублять это недоразумение, я вышел. Помыслы уязвленной гордыни обрушились на сердце: «Вот так дружба! Значит, снова он — начальник, я — подчиненный?» Видя, что с такими помыслами не будет сладу, я достал четки и попытался молитвой унять волнение. В тот день на поиски нашего будущего скита мы уже не пошли. К вечеру я, поборов обиду, попросил прощения, и мы помирились. Так это недоразумение началось с меня и мною же закончилось. Пришел новый горький опыт, пока еще бывший неосознанной догадкой: не я ли единственный виновник всех расстройств в наших отношениях?

Дом, в котором мы жили, нравился нам все меньше, а помех становилось все больше. В этом жилище оказалось очень много крыс. Шум от их возни часто будил нас среди ночи. Через несколько дней писк крыс значительно усилился, и мы решили посмотреть, в чем дело. Вся соседняя комната была полна дыр, которые мы заткнули пустыми кукурузными початками. Их почему-то крысы не грызли. С разрешения хозяина дома наши продукты мы хранили в этой более прохладной комнате. В сложенном грузе обнаружился большой ущерб: рабочая одежда оказалась изъеденной, а мешки с мукой зияли дырами, из которых сыпалась мука. Более всего поразило нас то, что в картонной коробке с гуманитарной помощью (тогда продукты распределялись, и семинария Лавры выделила нам сухое молоко) мы обнаружили крысиное гнездо. Среди сухого молока лежали маленькие крысята. Мудрая крыса, соорудившая в молоке свое убежище, заблаговременно спряталась. Пришлось отнести крысят, вместе с их молочным гнездом, в кусты, оставив им сухое молоко в подарок.

Шли дни, а усиленные поиски по окрестным ущельям не приносили ничего нового. Все подходящие уединенные места уже были заняты хуторами. Не зная достаточно хорошо местность, мы сильно плутали и теряли в этих блужданиях много времени. Прошел месяц, а нам не удалось ни подобрать место для скита, ни начать строиться. К тому же однажды пришел хозяин дома и сообщил, почесывая в затылке, что на лето к нему приедут родственники, которые собираются жить в этом же доме. Нас он не выгоняет, надеясь, что мы как-нибудь все разместимся. Положение становилось отчаянным, и мы отправились за советом к Василию Николаевичу.

Его совет показался нам очень подходящим.

— Если вы до сих пор не нашли где поселиться, то могу подсказать вам одно место! Есть хутор Решевей, где жили мои родители. Потом они переехали на Псху, а дом забросили. Его еще можно подремонтировать. Поможем всем селом! — подумав, сказал он.

— Спасибо, Василий Николаевич! — поблагодарил его отец Пимен. — Возможно, это именно то, что нам нужно…

— Кстати, забыл сказать! — вспомнил пчеловод. — На этом месте в тридцатых годах у монахов стояла небольшая церковь великомученика Пантелеймона. От нее уже ничего не осталось, но родители запомнили место алтаря — они посадили на нем куст роз… А вверх по Бзыби, километрах в пяти, находится моя пасека, так что всегда могу заходить к вам, если нужно чем помочь!

— Господи, неужели у нас будет свой храм великомученика Пантелеймона? — возликовали мы.

На радостях обняв пасечника и разузнав от него подробности дороги к нашему дому, мы в тот же день отправились в путь. Собственно, дороги туда никакой не было. Нам предстояло идти по тропе вверх по Бзыби двенадцать километров, той самой долиной, которой любовались с самолета. Бодро пройдя через село, мы спустились к реке. За последним хутором началась тропа, то вьющаяся по скальным обрывам, то идущая пологим лесным берегом.

Такой красивой тропы никому из нас еще не доводилось видеть. Над нашими головами висели ползучие лианы. Огромные белоствольные буки уходили вершинами в небо. С причудливых известняковых скал низвергались каскады ручьев и водопадов, обдавая нас водяной пылью. Километров через шесть река делала плавный изгиб, вбирая в себя большой приток с Бзыбского хребта.

Над всей долиной господствовала складчатая рельефная громада Шапки Мономаха. Справа от нее конусом пронзал облака острый пик с пирамидальной вершиной. Слева в дымке голубел Гудаутский перевал.

Архимандрит предложил отдохнуть на поляне в тени дерева и полюбоваться величественной панорамой. Я еще не подозревал, что этот самый вид с величественными вершинами будет девять лет восхищать меня в окне нашего скита. Миновав два хуторских домика на Решевей, тропа повернула на восток. В разрывах туч открывались вершины, одна выше другой. Справа угадывалась лесистая седловина перевала Доу.

Тропа шла лесом, пересекая небольшие поляны с прятавшейся в траве земляникой.

— Пора бы уже быть нашему дому… — растерянно произнес отец Пимен, утирая со лба пот. — Идем, идем — и никакого жилья…

По описаниям, слева от тропы, под обширным хребтом, густо заросшим пихтами, должен стоять дом Василия Николаевича. Травы росли выше головы, и мы бродили в них, раздвигая руками стебли борщевика и девясила, словно в неведомых джунглях. Под ногами журчал родник, похоже, тот самый, о котором говорил пасечник.

— Значит, дом где-то совсем рядом! — предположил я, бродя в зарослях высокого девясила. Головки ароматных цветов щекотали лицо.

Старое замшелое строение открылось неожиданно. Беглый осмотр заставил нас задуматься. Крыша из дранки провалилась, стекол в окнах не было, кое-где не хватало даже рам. Ручей, изменив направление, бежал прямо через дом. Внутри лежала груда мусора, печи не осталось. Но в целом стены были еще крепкими: сложенные из каштанового бруса, они стали словно железные, лишь сверху покрылись зеленым мхом. В окна виднелся большой огород, на который мы вылезли через густые заросли колючей ежевики, опутавшей старую изгородь.

Солнце ярко сияло на юге над перевалом, золотя белые облака над остроконечными темно-зелеными пихтами. В гуще букового леса светлыми пышными букетами цвел каштан. На западе сиреневым величественным силуэтом сторожил долину знакомый пик Шапка Мономаха. Птичий свист раздавался с каждой ветки заброшенного сада, как будто все птицы со всего леса слетелись в эту долину. Над зарослями огорода порхали бабочки. Ощущение было такое, словно мы оказались в самом центре прекрасного волнующего мира, о котором можно было только мечтать. Родник струился в корнях трав, внизу за тропой пела на голоса большая река, позади дома возвышалась вершина Цыбишха, с разнотравьем обширных альпийских лугов. За рекой открывались два перевала на высоте около двух тысяч метров, вокруг шумели под ветром каштановые и ореховые леса. Старые груши и яблони, пробиваясь из зарослей фундука, указывали границу заброшенного сада.

Мой друг присел на траву и долго молчал, любуясь прекрасным видом. Наконец он сказал:

— Все, отец, остаемся здесь… Это наше место!

— Да, отче, слава Богу, что Он привел нас сюда! Вот он — наш скит в честь Иверской иконы Матери Божией. Как здорово, что это монашеское место! Тем более удивительно, что здесь когда-то даже стояла церковь…

Мы разыскали цветущий куст алых роз, росших на месте прежнего алтаря. Достали Акафистник и пропели акафисты Иверской иконе Богородицы и великомученику Пантелеймону. Затем в огороде поставили палатку и долго не могли заснуть, не веря своему счастью и обсуждая, как и что нужно сделать в первую очередь.

Утро мы начали с того, что соорудили крест и поставили его рядом с кустом роз, обозначив место алтаря нашей будущей церкви. С собой у нас имелась маленькая пила, а также топорик, молоток и гвозди, так что эта работа заняла у нас немного времени. Утренние молитвы и монашеское правило у новосооруженного креста доставили нам много радости. Как будто Сама Матерь Божия привела нас в это монашеское место! Поэтому нам обоим хотелось всем сердцем и душой послужить Ей сколько хватит сил. Решевей для нас предпочтительнее было сделать общей базой скита, молитвенной и бытовой; оставалось еще найти место для уединенных келий в горах, и об этом никого не хотелось оповещать. Такое место представляло для нас большую проблему. Где его искать, если мы не знаем окрестностей? А расспрашивать местных охотников не хотелось, чтобы они не догадались о наших целях. Оставалось во всем положиться на помощь Божию, и она не оставила тщетными наши надежды.

Мы отслужили перед крестом молебен Матери Божией и задумались: где же нам построить две уединенные кельи и церковь? Обошли все окрестные поляны, но все это было не то, что нам хотелось. Как-то под вечер к нам заехал на лошади пасечник:

— Что скажете, батюшки, подходит вам это место?

— Спасибо огромное, Василий Николаевич, очень подходит! То, что надо! Начнем здесь обустраиваться.

— Вот и хорошо! — обрадовался пчеловод. — А за помощь от села я ручаюсь!

Но нас с архимандритом интересовал еще один вопрос, и мы повели отвлеченный разговор о том, какие места по Бзыби ему нравятся больше всего.

— Для меня лучше места нет, чем Грибза! — с воодушевлением сказал он. — Воздух просто необыкновенный, вокруг горы, а в реке форели — руками бери!

— А как эту Грибзу найти? — делая безразличный вид, спросил я.

— Как увидите слева большой приток, это и есть Грибза. Ее ни с какой другой рекой не спутаешь! Течет с самой альпики…

— Спасибо, Василий Николаевич, как-нибудь посмотрим!

Сохраняя спокойствие, мы попрощались с пчеловодом, а сами кинулись собирать рюкзаки, готовясь утром выйти в горы.

В слепоте своей человек неистово утверждает свое право на каждую вещь в окружающем мире, пытаясь доминировать над близкими и этим губя их и самого себя. В отчаянной борьбе за тварные вещи он пытается посягнуть и на Божественную власть, стремясь утвердить над всем бытием власть своего развращенного ума. Лишь усмиренный непреклонной волей Божией, человек приходит в отрезвление души своей и, устыдясь своего безчинства, постепенно приходит к покаянию. Благодаря покаянию он удостаивается вечного наследия и права быть сыном Божиим по благодати, становясь хранителем и защитником тварного мира.

ГРИБЗА

Тщетно взывать к глухим мертвецам, похоронившим себя в суете мира сего. Тщетно оживлять утопленников, потонувших в пучинах земных «наслаждений». Но всегда есть надежда, что Ты оживишь их, Боже, и кто-то из них поднимет голову и скажет: «Вот я, Господи! Жив и хочу жить в Тебе вечно!» Молниеносно действие десницы Твоей, Христе мой, коей Ты достал меня и близких моих из пучины тревог. Неисповедима быстрота милосердия Твоего, извлекающего заблудшую душу из бездны мирских заблуждений. Слава Тебе за все, Возлюбленный Владыка наших сердец, Господи Иисусе!

Пасмурное утро завесило вход в палатку пеленой тумана и мелким дождем. Натянув брезентовые штормовки, мы уложили в мой рюкзак длинную двуручную пилу, соль и гвозди. Архимандрит взял топор, котелки и запас продуктов. Свернув мокрую палатку, привязали ее к моему рюкзаку. Помолившись на дорогу, мы устремились на встречу с таинственной рекой Грибзой. По ущелью плыли клочья тумана. Ветки деревьев стряхивали избытки влаги нам на плечи. Миновав большую пасеку Василия Николаевича, тропа углубилась в лес. Чем дальше мы продвигались по тропе, тем чаще теряли ее в густых зарослях папоротника, колючей ежевики и кустов вечнозеленого рододендрона с крупными розовыми и фиолетовыми цветами. Склоны ущелья становились все круче, пихты поднимались все выше, вдали сквозь облака запестрели снежные вершины, потянуло холодом.

Моя пила постоянно цеплялась за ветви деревьев и кустарников, роняя на меня потоки водяных брызг. К тому же это забирало много сил. Вконец утомившись, мы повалились среди зарослей, потеряв всякую надежду найти тропу. Проглянуло солнце. Большая красивая бабочка, неторопливо полетав рядом, села мне на скуфью.

— Это тебе привет с Грибзы! — устало пошутил мой друг.

С этого незначительного эпизода у нас словно открылись глаза: среди непроходимых зарослей нам стала видна неприметная узкая тропа, которую прежде наши глаза отказывались видеть. Лес понемногу приоткрывал свои тайны. Каждый изгиб склона, ущелье или овраг сами говорили нам о том, где может пролегать тропа. Идти стало значительно легче. Лесная чаща уже не казалась непроходимой. Она словно расступалась, пропуская нас все дальше и дальше.

Продолжало смущать лишь одно: наше полное неведение того, как нам опознать наш приток. Каждую мелкую речушку, бегущую слева от склона, мы приветствовали радостным возгласом: «Гриб-за!» Но, присмотревшись, убеждались в своей ошибке. Тропа забирала все выше и выше, пока к вечеру мы не добрались до просторной поляны над глухо шумевшей внизу Бзыбью. Под огромными буками приютилась наша крохотная палатка. Взяв котелки и фляжки, мы начали круто спускаться к реке, лавируя между гигантскими упавшими стволами деревьев. На них росло множество серых грибов. Кусты черники ростом с человека раздвинулись под нашими руками. Мы замерли, не дыша: у наших ног катила свои белогривые волны река с оттенком небесной голубизны. Над ущельем напротив висел, сверкая радугой, шлейф рокочущего водопада. За ним устремлялись в небо острые зубцы пика Чедым, ловя последние лучи заходящего солнца. Оглядевшись, мы поняли, что стоим на прибрежном выступе, образовавшем прямой угол между Бзыбью и впадавшим в нее притоком в каскадах радужных брызг. Он уступами падал с верховий, порождая сильный встречный ветер, напоенный ароматом горных трав. Несомненно, это и была Грибза.

Вскоре у палатки заполыхал костер, блики заиграли на белых стволах буков.

— Давай грибов сварим! — предложил отец Пимен. — Их здесь видимо-невидимо…

Помня уверения пустынников, что в лесу можно есть все грибы, растущие на упавших деревьях, мы набрали полный котелок бледных на вид грибов, заодно неожиданно обнаружив протекающий рядом ручей. Вскоре котелок зашумел на огне. Мой умелый в поварском деле товарищ добавил пшена и немного соли, приправив небольшой долей масла. По поляне разнесся аппетитный запах.

— Вроде бы готово… — заключил архимандрит, пробуя грибную похлебку. Я без колебаний присоединился к вечернему ужину.

Мы прочитали молитву и разлили грибной суп по алюминиевым тарелкам.

— Неплохо получилось! — заметил повар, почти опустошив свою миску. — А ты почему мало ешь?

— Не идет почему-то… — неуверенно ответил я, съев из свой тарелки половину грибной похлебки и остановившись.

Костер освещал наши лица красноватыми отблесками пламени. Я почувствовал, как мою голову словно сдавливает холодный обруч. В этом ощущении присутствовало дыхание смерти.

— Отец, — обратился я к позвякивающему ложкой другу. — Ты как себя чувствуешь?

— Как-то не совсем хорошо… — отозвался он шепотом. — А ты?

— У меня уже губы цепенеют… Это смерть! Если не промоем желудок водой, умрем…

Наши ноги уже перестали повиноваться. В темноте мы доползли до ручья, и начался ад. До четырех часов утра отец Пимен и я пили воду, вызывали тошноту, снова пили, и нас вновь выворачивало наизнанку. Лишь под утро действие яда пошло на убыль, и я вспомнил о пузырьке с марганцем, всегда лежащем в моем рюкзаке. Разведя порошок в воде, я дал выпить раствор марганца архимандриту, который пострадал больше, но был крепче меня. Выпив по кружке розоватой неприятной жидкости, мы заснули без сил у входа в палатку.

Яркое солнце ударило в глаза. Лес сверкал каплями вчерашнего дождя. Звонкая дробь соловьиных трелей сотрясала окрестности. Со всех сторон ей откликались другие соловьи. Свежий густой воздух, казалось, сам втекал в легкие. Я повернул голову: рядом посапывал мой друг. Мы живы… Слава Богу! От прошедшей ночи, напоминавшей какой-то страшный кошмар, не осталось и следа, кроме боли в горле и слабости в руках и ногах.

Я разжег костер, поставил котелок с водой и заварил чай. На шум проснулся отец Пимен:

— Господи, что это было с нами ночью?

— Умирали, отец! — бодрым голосом отозвался я. — Теперь будем жить снова…

После чая мы прочитали правило и налегке отправились осматривать местность. Подойдя к знакомому гнилому буку, отшатнулись: под действием ярких солнечных лучей вчерашние бледно-серые грибы превратились в черную, дурно пахнущую слизь.

— Вот так грибы! — в раздумье проговорил мой друг. — Оказывается, не все, что растет на деревьях, съедобно! Ужасный опыт ценой собственной жизни…

Осмотр окрестностей привел нас к ручью. Он, мелодично позванивая на камнях, уходил круто вверх, в заросли рододендрона.

— Отец Пимен, послушай. Этот ручей подсказывает нам вот что: если по нему подниматься вверх, то следов от наших ног не останется! — озарило меня. — А так как у этого ручья есть и начало, возможно, нам удастся выйти к его истокам. А там, может быть, найдем и место для наших келий!

— Согласен! — кивнул архимандрит. — Завтра, Бог даст, попробуем по нему подняться… Остаток дня мы отдыхали, читали книги и молились.

На рассвете, укладывая рюкзак, мой друг посмотрел в церковный календарь:

— Симон, кстати, сегодня большой праздник — Святая Троица! Здорово, что именно в этот день мы находимся среди такой первозданной красоты и благолепия!

Я тоже вздохнул:

— Помоги нам, Господи, найти наше место для келий и церкви… Ее мы обязательно назовем Троицкой!

Мы с воодушевлением пропели праздничные тропарь и кондак и медленно двинулись вверх по ручью, внимательно смотря по сторонам. Чем выше мы поднимались, тем круче и грандиознее на противоположной стороне ущелья взымался пик, весь исчерченный белыми штрихами лавин. Такого красивого места нам еще не доводилось видеть на Кавказе.

Протиснувшись сквозь густые заросли вечнозеленой лавровишни с белыми цветами, осыпавшими нас прохладными каплями росы, мы обнаружили, что склон становится положе и ручей забирает вправо. Миновав огромные замшелые скалы, он привел нас к большой светлой поляне, заросшей молодым папоротником. По ней, свободно разливаясь вширь, тек наш ручей. На поляне, широко раскинув могучие ветви, стояли белоколонные высоченные буки, около шестидесяти метров высотой. Их ветви, каждая размером с хорошее дерево, начинались лишь на высоте десяти-пятнадцати метров.

Солнце снопами золотых лучей высвечивало поляну, сияющую яркими солнечными пятнами. Она вся казалась одним огромным храмом с белой колоннадой деревьев, а куполом был бездонный голубой небосвод. Левее по склону, журча, пробивался родник. Окаймляли это дивное место такие же высокие пихты, похожие на зеленые башни.

— Слава Тебе, Боже! — в радости воскликнул я. — Это поистине наше место, а храм наш будет в честь Пресвятой Троицы!

— Да, просто великолепно! — согласился архимандрит, любуясь открывшимся видом.

Мы сбросили рюкзаки и начали осматривать найденное сокровище — уединенную горную поляну с ее притягательной таинственной красотой. Над вершинами темно-зеленых пихт сверкал свежевыпавшим снегом остроконечный пик Чедыма. Он, словно небесная крепость, возвышался над всем Бзыбским отрогом, уходящим далеко влево, до Кавказского хребта. Рядом с основанием пика искрился белоснежный водопад, позволяя ветру свободно играть его дымящимся шлейфом. Каждые пять минут глаза возвращались к возвышенной неземной красоте горного пейзажа — хотелось и молиться, и любоваться им без конца.

Пока отец Пимен, задумавшись, созерцал величественный вид, я занялся поисками подходящих мест для наших келий. Под высокой, слегка наклоненной пихтой мне приглянулось большое скальное возвышение:

— Благослови, отец, хочешь — здесь будет твоя келья?

Архимандрит посмотрел и одобрил, но, глядя вверх, выразил сомнение:

— А пихта не упадет? Мне кажется, это опасно…

Он отошел подальше и, осмотревшись, сказал:

— Вот здесь я поставлю свою келью!

— Тоже хорошо, — обрадовался я. — Тут и вид получше! А мне благослови строиться под пихтой.

Но мой друг продолжал задумчиво ходить, осматривая деревья.

— А вот этот засохший бук нужно спилить, он может упасть! — заметил он, стоя возле гигантского сухого бука.

— Как скажешь, отец! — с готовностью согласился я, доставая двуручную пилу из рюкзака.

Нашей пилы едва хватило на то, чтобы немного двигать ею, так как, дойдя до половины дерева, толщиною в два обхвата, его и мои пальцы почти упирались в ствол. Полдня ушло на то, чтобы пропилить примерно две трети бука, потому что его древесина по твердости походила на камень. Этот бук был огромен и высок, метров сорок высотой. При взгляде вверх было заметно, как легкий ветерок раскачивает его макушку. Мы продолжали пилить, и тут услышали громкий треск — начал трещать ствол.

— Отец, внимательно смотри, куда эта махина будет падать, чтобы она нас не убила! — предупредил я.

Отец Пимен, окинув взглядом огромный бук, прикинул, куда ему отступать. Неожиданно, словно выстрел, раздался ужасающий треск и громадное дерево скололось не по распилу, а на высоте метра три от земли. Вся огромная древесная туша, скалываясь, устремилась на моего бедного друга. Он начал медленно пятиться, не слыша мой крик:

— В сторону!

Пятясь и отступая от надвигающегося на него огромного комля дерева, отец Пимен споткнулся и упал. Это спасло его. Ствол пронесся над ним и с грохотом завалился вбок, поломав множество мелких деревьев. Пила осталась в незаконченном распиле и, тихонько звеня, покачивалась на ветру.

— Ты жив? Не убило тебя? — бросился я к товарищу, помогая ему подняться.

— Кажется, жив… — оглядывая себя, бормотал мой друг. Огромный ствол лежал неподалеку, молчаливо свидетельствуя о пронесшейся рядом смертельной угрозе.

— Знаешь, наверно, правильнее всего сделать так, — принял решение архимандрит. — Ты строй здесь келью и церковь, а я займусь постройкой скита. Так будет лучше!

Такого поворота событий я не ожидал, и мне стало очень жаль этой перемены настроения в душе моего друга, но делать было нечего — пришлось согласиться. Минувшую смертельную опасность он принял для себя как предостережение.

— A y батюшки я спрошу благословения на наше решение. Мне кажется, что теперь уже можно ехать за нашими помощниками… — закончил отец Пимен.

Идя обратно в Решевей, мы уже реже сбивались с верного направления. Появилось чувство тропы, идти было легко, так как инструменты и продукты мы оставили под большим камнем на поляне. Должно быть, я шел очень быстро, потому что мой товарищ постоянно отставал и бурчал на меня:

— Ну, опять циркуль зашагал… — имея в виду мои длинные и худые ноги.

Прости меня, мой товарищ, что я не научился тогда придерживаться строгих правил в горах — не терять из виду идущего сзади спутника.

Архимандрит улетел в Москву, забрав письма к батюшке и моему отцу, а я остался в палатке, занимаясь уборкой мусора в доме, ремонтом окон и расчисткой тропинок в буйных зарослях летних трав. Ручей, который прежде тек через дом, мне удалось повернуть в старое русло, расчистив его от каменных завалов. За этими трудами меня и застали местные жители, прося отслужить на Псху заупокойную панихиду. В селе старший егерь решил представить меня председателю сельсовета, грузину, который в это время находился в гостях у него дома. Им оказался коренастый грузный мужчина, уже явно навеселе. На столе стояли закуски и бутылки с деревенским вином.

Без лишних слов председатель налил по стакану мне и себе и произнес:

— У нас горы не курорт, если не пить, помереть можно, хех! — засмеялся он.

— Твое здоровье! Пей!

— Я не пью! — ответил я, решив стоять до конца.

— Я тоже не пью… — перевел в шутку мой отказ грузин. — А теперь пей со мной, ну!

— Я вообще не пью! — твердо держался я своего слова. Лицо председателя побагровело:

— Да ты что это себе позволяешь?

Но прежде чем он перешел к известному выражению «ты что, меня не уважаешь?», присутствующие вступились за меня. Видя, что собравшиеся в комнате настроены против него, председатель рассмеялся:

— Это я его проверял! Дай руку! — он протянул мне руку и пожал ее. — Уважаю!

На следующее утро почти все население Псху собралось на кладбище, где снова, как в прошлый раз, стояли столы, уставленные едой и бутылками с вином. На воздухе мой голос был плохо слышен, и во время ектений приходилось напрягаться. Мощный хор всего села с избытком компенсировал мое слабое пение. После панихиды все расселись за столы, и начались тосты, вначале строгие и печальные, а затем шутливые и порой даже совсем не к месту. Едва дождавшись окончания трапезы, я попросил у старшего лесничего и у всех собравшихся на панихиду разрешения обратиться к ним. Вспомнив, что писал святитель Иоанн Златоуст о заупокойных службах, я своими словами попытался объяснить пагубность сочетания поминовения усопших с пьянством. Неожиданно эти слова тронули сердца тех, кто слушал мою сбивчивую речь. Первыми меня поддержали женщины:

— Давно пора! Надоело смотреть, как мужья напиваются на поминках, а некоторые даже пытаются танцевать! Стыдно перед усопшими. Мы поддерживаем батюшку!

Некоторые мужчины согласились с этим предложением, другие промолчали. Поднялся Василий Николаевич:

— Например, я так скажу: я согласен! Мне тоже кажется, лучше молитвой поминать почивших, чем вином. И егерь согласен, правильно я говорю?

Старший лесничий, вспомнив о своем прежнем обещании прекратить поминальные застолья, извинился за забывчивость и поддержал своего друга. С того дня панихиды и даже праздники проходили без крепких напитков. Когда собирались верующие, на столах уже не было бутылок с вином. За чаем люди обсуждали свои сельские нужды и определяли, кому и чем из нуждающихся семей нужно помочь.

Провожая, Василий Николаевич обнял меня и сказал, склонив голову набок, словно всматриваясь во что-то в моей душе:

— Батюшка, кажется, у нас на селе начинается новая жизнь! Предлагаю использовать мой большой дом для церковных служб, а потом мы все сообща обязательно построим на селе церковь…

— А как называлась прежняя церковь на Псху?

— Троицкая!

— Вот пусть будет снова храм в честь Пресвятой Троицы…

Мы распрощались с каким-то новым ранее неведомым чувством — как будто стали близкими родственниками или уже были давними верными друзьями. Сердца всех нас, объединившихся возле церкви, не предполагали, что наши судьбы, хранимые в руке Божией, находятся на пороге больших и серьезных испытаний.

Суета соблазняет душу болезненным любопытством испытать ее пустые заботы и тревоги в обмен на нашу жизнь, в то время как благодать просто дарит сердцу покой и умиротворение от суеты и безысходности, наделяя душу вечной Жизнью. Суета оскверняет душу и обманывает ее, как бы говоря: «Разве ты обойдешься без помыслов обо мне?» Благодать безкорыстно отдает себя ищущей душе, в молчании облегчая ее бремя и очищая от помыслов.

Своими усилиями можно прийти лишь к перевозбужденному состоянию запутавшегося ума, понимаемому сбитыми с толку людьми как мирская «радость». Но чтобы войти в истинную радость Господа своего, необходимо сердцем услышать тихий и кроткий глас духовной благодати, которая доступна чистому и смиренному сердцу в той мере, насколько оно очистится от возбужденного и невежественного состояния ума.

НАЧАЛО СКИТА

Плач и сердечное сокрушение — лучшая для Бога молитва, возносящаяся от скорбящего сердца, ибо в ответ Он ниспосылает в это сокрушенное сердце мир и покой благодати. Мирские помыслы, словно мыши, день и ночь грызут плоть сердца, доставляя ему невыносимую боль страданий. Свобода от помышлений есть наивысшее блаженство, несравнимое ни с каким земным наслаждением, ибо такое блаженство есть спасение от утомительного и изнуряющего бремени забот и попечений.

По мере роста внутренних молитвенных сил душа перестает искать опору во внешних обстоятельствах, так как начинает обретать ее внутри себя. Несколько недель, что я пробыл один в скиту, значительно меня укрепили. Вскоре мне передали, что мой друг с помощниками уже находятся в Сухуми и на днях прилетают на Псху. Я отправился в сельский аэропорт встречать архимандрита и ребят, добровольно приехавших помогать нам в строительстве скита и кельи. Прибыло шесть человек, хорошие парни, ничего, к сожалению, не умеющие делать профессионально, зато полные энтузиазма и молодых сил. Большим караваном мы двинулись по тропе. Часть груза сыновья пчеловода навьючили на лошадей. Все, что смогли забрать, несли в рюкзаках мы сами. Остальное оставили для перевозки на вертолетах. Так как рюкзаки были довольно увесистыми, то основной вопрос — «Долго ли еще идти?» — часто звучал на поднимающейся в гору тропе. Приходилось много раз останавливаться и отдыхать, но свежий горный воздух, кристально чистая вода родников и необъятные горные виды помогали всем забывать о тяжести рюкзаков и о долгом пути.

К приезду помощников мне удалось очистить дом от мусора и застеклить окна, собрав разбитые куски стекла. Деревянные полы в доме большей частью остались целы, поэтому все стали располагаться в единственной большой комнате, а потолок накрыли пленкой. Поскольку в доме никаких топчанов не осталось, многие из гостей улеглись на мешки с мукой. Я остался в палатке во дворе. В ней, несмотря на сильные летние грозы, было уютно и уединенно. Отец Пимен ввел распорядок в нашу общую жизнь: утром мы сообща читали полунощницу, часы и изобразительные. А в три часа сделали обед, перед которым читали вечерню. На ночь читали повечерие с акафистом и утреню с вечерними молитвами. Это правило всем нравилось, и каждый читал и пел с большим воодушевлением.

Архимандрит передал мне письма — одно от батюшки, которое я прочитал с большим теплом в сердце, другое — от моего отца. В письме старец отвечал на мои вопросы о духовной жизни и о нашем общем желании ввести ночные богослужения, что тогда всем нам было в диковину, как совершенно незнакомая практика ночных молитв. Он благословил нам собираться ночью в два часа, и все с восторгом встретили это благословение. Заодно отец Кирилл подтвердил целесообразность предложения архимандрита — он строит скит, а я — церковь и келью в горах. Папа кратко писал о своей жизни, сообщая, что у него все хорошо, и делился различными новостями из Лавры.

Отец Пимен привез с собой долгожданный груз: все необходимое для литургии — антиминс, сосуды, книги и простые холщовые облачения. Первую всенощную с литургией мы служили ночью во дворе на праздник святых апостолов Петра и Павла, соорудив нечто вроде престола. В руках все держали свечи, озаряя сгустившуюся темноту трепетными огоньками. Над нашими головами, словно гигантское паникадило, сияли огромные мерцающие светила. Эта первая ночная литургия на месте монашеской церкви в честь великомученика Пантелеймона всех нас очень сблизила.

Из Сухуми на Псху в ту пору летали два маленьких вертолета, кроме единственного «кукурузника». Пилотами были молодые грузинские летчики, веселые отзывчивые парни, хорошо говорившие по-русски. Узнав, что мы монахи, они безплатно перевезли наш остальной груз из «крысиного» домика с окраины Псху на Решевей, посадив вертолеты прямо в огороде. При разгрузке самолета мой друг, неловко взвалив мешок с мукой себе на спину, заработал грыжу, которая мучила его потом долгое время. Именно тогда на Псху к нам прибилась беременная кошечка, которую жалко было бросать в пустом доме. Я посадил ее в мешок, и она тоже прилетела с нами на новое место. Когда мы выпустили дрожащую от страха кошку, она, пугаясь грохота двигателей, убежала на чердак и спряталась там в каких-то дырах. Удивительно, что родившиеся котята тоже пугались вертолетного шума, когда грохочущая машина пролетала высоко в небе, держа курс на Сухуми. Тогда котята с таким же ужасом убегали на чердак и прятались в досках.

С этими же летчиками я однажды чуть было не выпал из вертолета в открытую дверь, потому что не был пристегнут. Второй летчик высадился на лесной поляне и собирал там орехи. Мой пилот, пролетая над поляной, заложил крутой вираж, приветствуя своего друга. Я сидел в кабине рядом с летчиком. Внезапно подо мной распахнулась голубая бездна, так как дверей в кабине не было вообще. Если бы не удалось инстинктивно ухватиться руками за поручни, то я бы просто улетел вниз, в безкрайние просторы леса. А веселый грузин даже не заметил моей паники, увлеченно кружа над поляной. К слову сказать, когда разразилась война, они не стали воевать против Абхазии, а сразу же на этих самых вертолетах улетели в Краснодар. Спасибо этим парням за их безкорыстную помощь! Заодно со Псху удалось привезти стекла и старенькие рамы для окон. Когда я их поставил, заменив разбитые осколки и сгнившие рамы, наш разрушенный дом начал приобретать жилой вид.

Жажда потрудиться во славу Божию и на благо нашего скита воодушевляла всех нас, побуждая хвататься за все дела сразу, поэтому каждый день стал походить на нескончаемый аврал. Чем больше приходилось трудиться, тем больше прибавлялось работы. Сельские профессионалы поставили нам задачу вытесать балки для стропил и перекладины на новую крышу из отобранных в лесу деревьев. Старший лесничий разрешил использовать для строительства любой лес, кроме пихт. Василий Николаевич получил разрешение свалить одну пихту. Из нее он вместе с сыном заготовил дранку на крышу — пихтовые дощечки, служащие кровлей дома. А нам еще нужно было защитить всю территорию крепкой изгородью от свиней, диких и домашних. И тех и других было вокруг великое множество. А также эта изгородь защитила бы огород от коров и лошадей, которые бродили среди нашего поселения совершенно свободно.

Времени на молитву по четкам почти не оставалось. Я попросил отца Пимена ввести дополнение к распорядку: благословить всем, в периоды небольших перерывов в работе (а прерываться, чтобы немного передохнуть, все равно приходилось), тянуть четки или же читать Евангелие и Псалтирь для тех, кто незнаком с Иисусовой молитвой. Это правило состояло в следующем: мы работали до первой усталости, а потом каждый, в виде краткого отдыха, тянул две четки или читал Евангелие. Такое дополнение к нашим многочисленным попечениям позволило избежать аврального перевозбуждения, а также давало возможность в течение трудового дня помолиться. К тому же эти краткие молитвы хорошо настраивали душу к вечернему богослужению.

Пока по воскресным дням все причащались запасными Дарами, и каждый мог заниматься своими делами. Кто отдыхал с книгой, кто уходил на реку ловить рыбу, кто собирал в лесу грибы. Я даже не представлял, что в лесу может расти столько грибов, сколько их росло на Решевей. Достаточно было немного отойти от дома, как за пятнадцать минут плетеная корзина доверху наполнялась лисичками, сыроежками, белыми грибами, груздями и даже «царскими» грибами, как их называли местные жители.

Взяв четки, я отправлялся по воскресеньям в лес, где находил скрытые места, чтобы побыть в молитве одному. Но архимандрит чувствовал себя как-то неуютно, если не видел меня рядом. Время от времени он выходил из дома, и его зычный голос оглашал окрестности: «Симон! Симон!» Я выходил из кустов, пытаясь понять, в чем дело и почему я так срочно нужен. Причиной всегда оказывалась какая-нибудь мелочь: то молоток затерялся, то лопату не могут найти, то не могут вспомнить, где стоит банка с крупой. Все это было предметом общих шуток и смеха. Нередко всем братством овладевало любопытство отыскать место моего очередного уединения…

В один из погожих дней в нашем скиту собрались почти все мужчины с различных хуторов Псху: они начали делать крышу. Наша работа состояла в том, что мы волоком подтаскивали изготовленные нами стропила и балки и веревками поднимали их на верх дома. Опытные мастера устанавливали их и набивали дранку. Наше неумелое обращение с топорами вызвало много шуток со стороны плотников, которые, трудясь на крыше, посмеивались над неуклюжестью молодых ребят. В Сухуми отец Пимен выпросил у матушки подслеповатого послушника. И теперь он тоже работал на чердаке, постоянно проваливаясь сквозь тонкий потолок и делая в нем большие дыры. Несмотря на различные недоразумения, мне довелось многое узнать и запомнить важные детали в строительстве дома, а особенно приемы изготовления и установку стропил и каркасных балок. О способах рубки деревянного дома у меня остались некоторые познания еще с того времени, когда мы с экономом закладывали церковь в Лаврском скиту.

Крышу сделали в один день. Все, кто помогал нам, оказались отличными людьми. Архимандрит записал имена мастеров в наш первый скитский помянник, и мы пообещали местным жителям всегда поминать наших благодетелей вместе с их семьями. Оставалась еще одна работа, на которую никто из нас не решался, — устройство печи, от которой в доме сохранился только фундамент. В дождь становилось очень зябко и сыро, к тому же мы до сих пор готовили еду на костре во дворе.

Один из плотников оказался умелым печником. Он остался у нас ночевать и старательно отстоял все вечерние молитвы. На следующий день мы отправились по окрестностям в поисках подходящей глины. На обрыве в лесу печнику посчастливилось найти хорошую глину, и он дал мне задание принести в рюкзаках ее как можно больше. Песок он рекомендовал поискать по берегам реки.

Глины мы принесли много, так как она, даже с полным рюкзаком, была не слишком тяжелой. А вот с песком пришлось помучиться. Влажный и жутко тяжелый, он доставил нам немало хлопот. Пришлось неоднократно спускаться к реке и тащить вверх тяжелый неподъемный рюкзак с песком. Во время этих тяжелых грузовых рейдов я подружился с двумя ребятами, которые мне очень понравились. В дальнейшем именно с ними удалось построить келью и церковь на Грибзе. Одного звали Валера. Это был высокий, слегка неуклюжий белокурый парень с добрым лицом и улыбающимися глазами, удивительно тактичный и отзывчивый. Если случалось толкнуть его во время работы, или мокрый песок из поднимаемого нами с земли рюкзака попадал ему за шиворот, он всегда говорил: «Ничего! Ничего!» Ноги его постоянно цеплялись одна за другую, при этом Валера всегда восклицал: «Что это я сегодня такой неуклюжий?» Это выражение стало у нас ходячей поговоркой. Другой паренек помладше, Адриан, тонкокостный, расторопный и очень рассудительный, несмотря на молодость. Он намеревался стать послушником в Лавре, а пока состоял в духовных чадах отца Пимена, но вскоре стал для меня таким верным и преданным другом, что и по сей день я вспоминаю его с чувством глубокой благодарности.

Так прошел месяц в трудах и хлопотах. Труды были большей частью однообразными — выкашивание большого сада, сбор плодов с одичавших грушевых деревьев, ронявших мелкие, но очень сладкие груши. Эти высохшие плоды мы использовали вместо конфет. Архимандрит начал сооружать большую пристройку к дому в виде кладовой, что, конечно, оказалось совершенно необходимо, так как места в доме не хватало даже для нас, тем более для хранения в нем продуктов и инструментов. Он привез с собой бензопилу и довольно ловко управлялся с ней: валил большие прямоствольные осины и затем распиливал их вдоль на широкие доски. Это был очень трудоемкий процесс, но он увлеченно орудовал бензопилой, взяв меня в помощники. От запаха бензиновой гари у меня на всю жизнь появилась аллергия на любые выхлопные газы. Тем не менее работа шла дружно и быстро. Все братство впрягалось в веревки, и мы, подобно репинским бурлакам, вытягивали длинные бревна из леса к скиту, где мой друг распиливал их на доски.

К сожалению, постепенно в наших отношениях стали возникать недоразумения, вызванные моим неправильным поведением. Архимандрит, уж так сложилось с поры его экономства, предпочитал командный стиль управления, который обычно распространен в монастырях. Присмотревшись к нам, ребята стали держаться поближе ко мне, с удовольствием выполняли мои просьбы. Отец Пимен все чаще оставался один, и ревность начала проникать в его сердце. Это было видно по тому, как часто у него стали хмуриться брови. Я упрямо не хотел принимать отношения «подчиненный и начальник», твердо зная, что для лесной жизни они не годятся.

Моя вина состояла в том, что наших молодых помощников надлежало тактично обратить к искреннему послушанию и уважению к начальнику скита и моему другу личным примером в послушании, что, конечно, принесло бы пользу всем нам. Но во мне также возник ропот из-за того, что командные методы распространялись и на меня. Это начало сказываться на нашем общении. Мне стало интереснее общаться с простыми, не имеющими никаких претензий парнями, чем с суровым, нахмуренным архимандритом, которому необходимо было подчиняться. Однажды я, под действием душевного сопротивления, воспротивился какому-то его приказанию. Мой друг вышел из себя и закричал на меня:

— Когда же это кончится? Ты что это себе позволяешь?

Прости меня и мое упрямство, мой добрый старый товарищ! К вечеру мы помирились, и все же постижение сути истинного монашеского послушания пока еще мне упорно не давалось. Я понимал, что поступаю неправильно, но никак не хотел это признавать.

Начало нашей жизни на Решевей вызвало необходимость закупить емкости для хранения продуктов, так как по ночам полчища крыс сновали по дому и портили продукты и одежду. Мы с отцом Пименом вылетели в Сухуми, где матушка передала мне два письма. Мой отец сообщал, что он жив и здоров, ходит в Лавру на службы и молится обо мне у преподобного Сергия. Из монастыря к нему приходят батюшки. Экономский отдел, а также все столяры и слесари кланяются и просят молитв. Отец Кирилл писал, что мне следует довериться в послушании нашему архимандриту, уверяя, что Бог исправит его ошибки ради нашего единодушия и послушания.

Нам тут же захотелось дозвониться до батюшки, чтобы, воспользовавшись случаем, услышать его родной голос. Сначала со старцем разговаривал отец Пимен, потом он передал трубку мне:

— Отче, благословите! Я очень благодарен за ваше доброе письмо, но есть у меня один вопрос…

— Слушаю, слушаю! — раздался в трубке приветливый голос.

— Батюшка, как же так? — в моем голосе прозвучала боль. — Почему все время виноват только я и никогда не виноваты другие? Как мне правильно поступать?

— Пойми, отец Симон, только ты и есть истинный виновник во всех искушениях… — было слышно, как старец улыбается при этих словах. — Когда ты как следует это поймешь, все твои проблемы закончатся! Подвизайся, смиряйся и трудись во славу Божию… С Богом, дорогой!

Счастливые от разговора с батюшкой, мы занялись делами: закупили большие баки с крышками для хранения продуктов и заодно положили деньги, переданные на скит отцом Кириллом, в сберкассу, рассудив, что так они будут сохраннее. Купив еще лопаты и мотыги для огорода, на следующий день мы вернулись на Псху, спеша добраться до скита, где нас ожидали новые события.

В Сухуми у матушки Ольги мы снова встретили поэта Алексея, присоединившегося к нам. Он ссылался на то, что его благословил на Кавказ отец Кирилл. Помня, что нам дороги каждые лишние руки, мы взяли его с собой. От него мы с печалью узнали, что его духовник, схииеромонах Моисей, неожиданно разболелся и скоропостижно скончался, оставив в скорби всех многочисленных чад.

На Грибзу с баками для продуктов со мной отправились добровольцы: двое молодых ребят, а также москвич в больших очках, с жалобно поднятыми над переносицей бровями, словно от зубной боли — чадо отца Пимена и поэт, как всегда в пути находившийся в раздраженном состоянии духа. Москвич на первых же километрах упал вместе с рюкзаком в обрыв, где его падение задержали кусты рододендрона. Поэт на половине пути начал хандрить и ссориться с москвичом, допуская язвительные шутки:

— Ты там что, в кустах мозги потерял?

— Зачем ты так говоришь? — заступился я за нерасторопного парня.

— Ничего, это я его смиряю! Он смиренный, понесет и мое слово…

Тот действительно переносил любую обиду добродушно и тихонько признался мне, что не держит на поэта никакой обиды. Это было верно: чего-чего, а смирения ему занимать не приходилось.

На подходе к Грибзе нам пришлось остановиться: на островке посередине реки стоял вертолет. На берегу горел костер, пахло едой. У костра сидели люди, похожие лицами на военных. Один из мужчин поднял голову. Он удивился, увидев нас, и крикнул с акцентом:

— Эй, куда вы с баками собрались?

— Грибы собираем… — вырвалось у меня.

— Ну вы даете… Вы что, сразу их засаливать будете? Кто ж с такими баками грибы собирает? — покрутил головой любопытный «военный».

Остальные молча проводили нас подозрительными взглядами. На крутом подъеме поэт, задыхаясь, спросил:

— Сколько еще метров до твоей поляны?

— Шестьдесят примерно… — ответил я, имея в виду набор высоты.

Наш спутник принялся считать и насчитал сто шестьдесят шагов. — Нехорошо врать!

— Так я же говорил о высоте… — оправдывался я.

— Так я же, так я же… — передразнил он.

Поэт явно был не в духе. Однако красота окружающего ландшафта принесла в наши души умиротворение: по вершинам расплескался мягкими всполохами закат, окутывая скалы низкоползущим туманом, передав сердцам созерцательное настроение. На поляне, переведя дух, мой спутник долго черкал карандашом в записной книжке и наутро прочел очень неплохие стихи. Этим дням я тоже посвятил стихотворение. Оно написалось неожиданно легко.

* * *

Все оживает. В какой я стране?

Видится лес и поляна в окне.

Ветви ушли в безконечную высь…

С кем это было? И чья это жизнь?

Солнца охапки развесит рассвет —

День продолжается тысячу лет.

Травы густые раздвинув плечом

С кем-то мы спорим, не помню о чем.

В зарослях колких лесной ежевики

Чьи-то глаза и знакомые лики

Смотрят на горы, найдя в буреломе

Синий просвет, позабывши о доме.

И вперемешку с цветами полей —

Ласточек щебет и крики стрижей.

Вижу я вечер, и слышится снова

Речь, из которой не помню ни слова.

Вижу тропу вдоль огромных камней,

Кто-то усталый шагает по ней,

Пот утирает и тихо смеется —

Он-то уж знает, как это зовется!

Гнев на свои повторяющиеся проступки и греховные помыслы приносит душе неизреченную радость отречения от своей воли и эгоистического мудрования. Ищущий радость во внешнем находит скорбь и тесноту души внутри себя, пытаясь удовлетворить ее воображаемой радостью. Любящие суету ищут ложь и запутываются во лжи. Любящие душевный мир ищут благодать и спасаются ею.

КОРНИ ПОСЛУШАНИЯ

Блаженно сердце, возжелавшее освободиться от бремени помыслов и узреть Бога так, как есть, ибо не оставит его Господь без милости Своей. Только свободное сердце, не связанное грехом, может воспевать искреннюю хвалу Господу, и только смиренной душе дано радоваться радостью свободы во Христе. Поистине лишь в сыновьей любви чистый ум может изливаться в искренних славословиях и молитвах, возлюбив до конца Бога и Отца своего.

Ум может успокоиться только в своей чистоте, с помощью поста и молитвы, но помыслы непрерывно возмущают его. Сердце может обрести благодатный мир лишь в Боге, в Котором оно очищается благодатью, но страсти постоянно воздвигают в нем медную стену, отделяя его от Бога. Поэтому борьба со страстям и стала для меня основной задачей.

Пчеловод, зайдя к нам в гости, передал, что на Псху приехал знаменитый старец и с ним группа почитателей из Москвы. Начальник скита объявил, что почтить приехавшего духовника — наша святая обязанность, и собрал всех, чтобы в полном составе отправиться в Псху. Мне очень не хотелось бросать только начавшуюся молитвенную жизнь и окунуться в сельскую суету, но, помня наставление отца Кирилла, сказал:

— Как благословишь, отче!

Архимандрит внимательно посмотрел на меня и вдруг принял мою сторону:

— Отец, кто-то должен остаться в скиту, пока нас не будет… А если эта встреча получится интересной, то мы с тобой вдвоем снова сходим к приехавшему старцу!

Для меня изменение отношения отца Пимена стало настоящим откровением: стоило мне смириться и подчиниться послушанию, которому противилось все мое сердце, как мой друг сделал шаг навстречу и отменил это послушание.

«Значит, Бог смотрит на наше намерение больше всего, вот как! — отметил я для себя. — Когда я отсекаю свою волю, то именно этого ждет Господь. И потом уже не имеют значения никакие наши действия…»

Через два дня все наше братство во главе с архимандритом вернулось в скит. Мой друг высказал свое мнение:

— Хорошо, что ты не ходил на Псху! Я сильно разочаровался в старце и его чадах… Что он ни скажет, все его слова записываются на магнитофон. И вообще, вокруг него слишком много экзальтации! Вот, кстати, тебе письмо от матушки Ольги…

Матушка вкратце писала о своей жизни и о переписке с отцом Виталием, живущим в Тбилиси. Заодно она передала благословение от сухумского монаха-затворника. Монах сообщал, что отец Кирилл рассказал ему о нашем горном ските, и он рад, что мы поселились на Псху. В конце отец Тихон советовал нам не оповещать приехавших из Москвы гостей о наших целях, потому что у нас с ними разные пути. Я показал эти строки из письма моему другу, и он удивленно заметил, что старец-затворник верно сказал о том, что он и сам ощутил при встрече. Наш поэт, заинтересовавшись известным духовником, остался на Псху и затем улетел вместе с москвичами.

Но одна сельская новость обратила на себя наше внимание.

— Там один человек, чадо известного старца, затеял строить церковь в селе и собирает деньги на строительство… Что ж, церковь — это дело хорошее! — рассказывал за чаем отец Пимен.

Как потом выяснилось, собранной суммы после сборов оказалось достаточно. Вместе с пожертвованиями из Москвы ее вполне хватало на все работы по храму и даже на церковную утварь. Сельчане, посоветовавшись между собой, положили все деньги, для пущей сохранности, в тбилисский банк, не доверяя сухумским сберкассам.

Чем больше мне открывался мудрый совет батюшки о послушании, тем больше требовалось от меня самоотречения. Однажды, в один из осенних дней, мой товарищ объявил:

— Нужно помочь семье Василия Николаевича чистить орехи. Заодно он обеспечит нас на зиму в виде благодарности овощами и кукурузой. Завтра все идем на Псху! Отец, ты идешь со мной? — испытующе поглядел на меня отец Пимен.

— Благослови, отче! — с готовностью ответил я, с ужасом представляя себя за чисткой орехов в окружении женщин. Мой ответ пришелся по душе архимандриту. Он подумал и сказал:

— Знаешь, отец, я сам схожу и посмотрю, нужна ли наша помощь на Псху.

Он ушел утром и к вечеру вернулся:

— Хорошо, что я все разузнал! Там много женщин собралось на помощь семье Василия Николаевича. Если бы мы пришли, то нам было бы неудобно сидеть с ними за орехами! А хозяин просит прощения и говорит, что он сказал это, не подумав… Лучше будет, если мы поможем ему собрать урожай яблок в колхозном саду!

К этому предложению все мы присоединились с большим удовольствием. Сад действительно был большой, и год выдался урожайный. В благодарность за собранный урожай Василий Николаевич прислал нам два мешка лучших ароматных яблок. Моя душа преисполнилась благодарности к отцу Кириллу за его проницательные советы: на наших глазах начальник скита набирался опыта и мудрой зрелости, что вызвало к нему всеобщее уважение.

Приближающаяся осень поджимала все сроки, и нам с архимандритом пришлось обдумать самые срочные дела: первое — сделать печь и оборудовать временную домовую церковь, второе — помочь мне построить уединенную церковь и келью на Грибзе. Отец Кирилл благословил в скиту сделать общий огород для обеспечения всех нас продуктами и настоятельно рекомендовал построить скрытую церковь на максимальном удалении от жилья, чтобы иметь совершенное уединение.

Для выполнения старческого благословения мы разделились на две строительные бригады, по взаимному согласию с отцом Пименом. С моим другом остались более опытные помощники постарше — двое из Москвы и подслеповатый работящий послушник из Сухуми. Со мной на Грибзу попросились Валерий и Адриан. Предстояло забросить на найденную нами поляну такой же тяжелый груз, который когда-то мы принесли пустынникам: кувалду, клинья, топоры, лопаты и гвозди. Мой рюкзак был настолько тяжел, что мне пришлось надеть его на спину сидя на земле. Двое друзей с усилием подняли меня и поставили на ноги. Рюкзаки ребят тоже заставили их покряхтеть: они несли палатки, продукты и большой запас соли.

Тропа уже не представлялась такой ужасно запутанной, как раньше. Теперь мы старались присматриваться ко всем ее поворотам и запоминать ориентиры. До середины пути, где слева, ниспадая с высоких скальных уступов, тропу пересекал большой водопад, нас сопровождало все братство. Там мы сделали тайник, куда положили дополнительный запас продуктов, чтобы подольше поработать на Грибзе. Нашей первой задачей было заготовить бревна для церкви. Но при этом рубка пихт, как предупредил нас лесничий, должна проходить в полной секретности. Он строго-настрого потребовал маскировать все следы самовольных порубок, поскольку незаконная стройка разрешена только под его личную ответственность. Наше воодушевление било через край, и мы решили работать на Грибзе до тех пор, пока не закончатся продукты.

На знакомой папоротниковой поляне мы поставили две палатки под громадным, в несколько обхватов, ветвистым буком. Рядом растянули на ветвях кустарника пленку для защиты очага от дождя и приготовили наш первый ужин. На месте будущей Троицкой церкви соорудили крест и прочитали перед ним наши первые молитвы. С крестом местность преобразилась: она перестала казаться дикой и пугающей. Хлеба у нас не было, поэтому мы варили пшено, которое заменяло нам хлеб. Из сыроежек варили бульон, он служил добавкой к каше. Впервые мы вдоволь отведали молодых побегов папоротника-орляка, которые нам пришлись по вкусу. Сильно выручали грибы, в основном грузди, но их приходилось вымачивать в роднике, чтобы отбить страшную горечь.

В те годы каждый день летом, после обеда, гремел гром, собирались большие кучевые облака и проливались теплые дожди. В лесу стоял влажный воздух. Мелкая мошкара облепляла лицо и руки, но зато грибы росли в изобилии по всем полянам. Самым удивительным среди грибов оказался странный нарост, растущий на стволах пихт, — золотисто-белый шар с чистым свежим запахом, представлявший собой массу переплетенных волокон в обхват руками. Мы назвали его «морская капуста». Одной такой находки хватало на неделю.

Другим подарком для нас стало обнаружение зарослей высоких, в человеческий рост, кустов черники. Ее ветви свисали под тяжестью множества мелких кисло-сладких ягод. В обеденный перерыв одним из наших удовольствий было уходить лакомиться на черничные поляны. Заодно мы собирали листья черники, растирали их в ладонях и заваривали в кипятке. Получался сладковатый ароматный напиток, вкусом похожий на лимонад. Как-то наш отряд разбрелся по черничной поляне, собирая чернику. Метрах в трех от меня шевелились кусты, в которых кто-то с сопеньем ел ягоды.

— Адриан, это ты? — наугад позвал я.

Из кустов приподнялась огромная голова бурого медведя, и, фыркнув, зверь с треском исчез в зарослях.

— Батюшка, вы куда? — раздались голоса ребят.

— Это не батюшка, это медведь! Он ел ягоды неподалеку от нас… — крикнул я моим помощникам.

— Эх, жалко, что мы его не заметили! Хотя бы разок поглядеть… — посетовали друзья.

Случай вскоре представился. Нас предупредил егерь, что на Грибзу иногда вертолетом прилетают браконьерничать высшие чины сухумской милиции и даже министры. Поскольку места для посадки в лесу нет, вертолет садится на речном острове. При звуке вертолета нам было велено прятаться и не высовываться. В один из августовских дней раздался грохот низко летящего геликоптера. Затем грохот двигателей внезапно смолк, а к полудню со стороны реки послышались громкие выстрелы.

К этому времени у нас было заготовлено несколько десятков прямоствольных пихт диаметром у комля тридцать-сорок сантиметров. Мы валили их двуручной пилой, обрубали ветки и «шкурили», то есть снимали кору топорами. Под корой, на мокрых очищенных стволах, обнаружилась сладковатая пленка, которую мы жевали во время работы. Ветви и кору прятали в ямы и забрасывали травой. Затем веревками волокли заготовленные стволы поближе к строительной площадке, где оставляли их подсыхать.

В тот самый момент, когда мы начали «шкурить» несколько поваленных пихт, раскатистые выстрелы раздались в непосредственной близости от нас, метрах в двухстах вниз по склону. Мы поспешно спрятали топоры, забросали бревна листьями и быстро начали подниматься повыше к большим валунам, размером с двухэтажный дом. Над ними вверх уходили каменные осыпи, густо заросшие кустами лавровишни. Улегшись на самом верху большого валуна, перекрестив все стороны света, мы настороженно стали вглядываться в лес, боясь встретить милиционеров, ставших браконьерами.

Когда справа зашевелились заросли, первое, что пришло всем на ум, — браконьеры! Мы с ужасом следили, как раздвигаются и смыкаются кусты, но пока людей не было видно. Через мгновение метрах в двадцати от нас на осыпь вышел огромный красавец — бурый медведь. Он неторопливо начал осматриваться и тут заметил нас на камне. Медведь потянул в себя носом воздух, подумал и, поняв, что мы не представляем для него никакой опасности, медленно прошествовал мимо нас по осыпи и скрылся в лесу.

Эти первые встречи с дикими лесными обитателями у нас всегда вызывали оживленное обсуждение того, как вести себя при встрече с ними. Первые опыты говорили, что зверь всегда чувствует, агрессивен или нет встретившийся ему человек. Для того чтобы не иметь в сердце агрессии, лучше всего хранить в нем молитву. Мы единодушно договорились не увлекаться чрезмерно работой, а держаться молитвенного распорядка. Так лесная жизнь сама настраивала нас на молитву.

В нашей библиотеке на Решевей находилась небольшая книжечка, которую архимандрит купил в Сухуми в книжном магазине. Она называлась «Редкие дикие животные Кавказа». Моим послушанием стало читать эту книгу вслух, чтобы все знали, кто обитает в кавказских дебрях. Пока шло описание животных и их повадок, все шло нормально. Но когда я начал читать, что лесные звери могут болеть бешенством — лисицы, волки, кабаны и даже горные олени! — отец Пимен забрал у меня книгу и объявил ее запрещенной для чтения. В конце концов он сжег ее в костре.

— Слушать такое невозможно, Симон! — говорил он в извинение. — Как можно в лес пойти после этого чтения? А вдруг встретится бешеный олень?

Тогда мы посмеялись, и я думал, что этим дело закончилось.

На Грибзе большим подспорьем для нашего питания стала форель, которая в изобилии водилась в горной реке. Но вода была настолько прозрачна, что форель быстро замечала рыболова и уходила. Приходилось на опыте учиться ловле рыбы в быстрой прозрачной реке. Срезав длинные ветви лозы, мы привязывали леску, крючок и свинцовое грузило. Поплавок в горной реке был безполезен. Приходилось по натяжению лески определять, поймалась ли рыба. Это не всегда удавалось из-за бурного течения. Что было удивительно: сколько бы мы ни просиживали на реке в выходные дни, никогда не удавалось поймать больше семнадцати-восемнадцати форелей. Несмотря на различные ухищрения, многочисленные опыты ясно показали всем нам, что наше пропитание — в руках Божиих. Сколько Он даст нам рыбы, сколько мы найдем грибов — все зависит от Бога.

К концу лета начала поспевать крупная горная ежевика — кисло-сладкая ягода, висевшая на колючих лозах до первых заморозков. Ожидать, когда ежевика созреет полностью, у нас не было ни времени, ни сил. Приходилось есть ее недозрелой и очень кислой. Этой ягодой я надолго испортил себе желудок. Когда листва на буках чуть тронулась желтизной, начали созревать калина и рябина, не очень сладкие, почти безвкусные ягоды, но они служили хорошей добавкой к чаю. Продукты, занесенные нами на Грибзу несколько недель назад, подходили к концу. Голод давал себя знать: к вечеру дрожали руки и ноги, желудок сводило от сильной кислоты ежевичных завтраков. Пришла пора идти на водопад к тайнику за продуктами.

Господь утешительной благодатью всегда показывает душе, что Он всемерно принимает готовность души отказаться от своей воли. Если она решительно отвергается от самой себя, милосердие Божие готово отменить все последующие действия, принимая намерение души и ее готовность к самоотречению как уже совершенный поступок. Потому что самоотверженная душа своей решимостью явила Богу полное послушание — «и весь живот наш Христу Богу предадим».

ГОЛОДНАЯ СТРОЙКА

Все, что не есть Ты, Господи, не нужно душе моей, пусть даже этого будет очень много. Без Тебя, Единого, все это пустой звук и не более того. Ты наполняешь Собой земные и небесные просторы, и когда мы устремляемся в них, то неожиданно находим Тебя всего, непостижимо наполняющего просторы нашего сердца. И в сравнении с сердечными просторами ничто не может предстать таким цельным и благодатным, когда Ты открываешься неизреченно в тишине человеческого сердца, отринувшего внешние поиски и суету.

В молитве душа должна чувствовать себя смиренно и безпопечительно, не привязываясь ни к какой внешней деятельности. Преодолеть привычную обыденность и суету и устремиться к поискам Бога в основах свой души можно лишь удалясь от мира и покинув людей.

В тот год лето было сырым и дождливым. Костер плохо горел и дымил. Приходилось до изнеможения раздувать огонь походным ковриком. Зачастую обед или чай готовились так: один подкладывает хворост и следит за котелком, а другой постоянно машет ковриком, раздувая огонь. При этом у всех сидящих у костра текут слезы. Но вскоре варить стало нечего, и мы отправились к нашему тайнику у водопада. Валера, как всегда, спотыкался о свои ноги и недоумевал:

— Что это со мной сегодня?

По невнимательности я забыл, под какой камень мы положили продукты. Опавшие листья закрыли всю каменную осыпь. Пришлось немало поволноваться, отыскивая тайник.

«Внимательность в горах — это то же самое, что и молитва!» — упрекал я себя, решив отныне, что буду учиться ко всем своим действиям относиться со вниманием и ничего не делать рассеянно.

В тайнике мы с радостью обнаружили муку. Заботливый архимандрит добавил ее в наш список продуктов. Выпекать хлеб мы не умели, поэтому, неся свою ношу на поляну, мы обсуждали вопрос, каким образом муку превратить в хлеб. Еще в Таджикистане мне приходилось разводить муку водой и пить эту смесь, когда в горах не имелась другой еды. Она казалась до жути невкусной, но давала силы жить и двигаться.

Однако это предложение было молча всеми отвергнуто. Честь создания нашего первого хлеба по праву принадлежит Адриану:

— Давайте сделаем тесто и просто поджарим его, наколов на веточки, на костре! — догадался он.

До чего же вкусным был наш первый хлеб! Никакая другая еда не могла сравниться с ним. К сожалению, наша радость продлилась недолго: мука быстро закончилась и мы снова перешли на грибные похлебки, в которые добавляли горный щавель, а также съедобные листья лопуха, называемого «огуречник».

Крупы подошли к концу. Сахар-рафинад мы делили каждому по одному кусочку. Еще один кусочек добавляли тому, кто выглядел в тот день более слабым. Травные и грибные похлебки растягивали наши животы, не добавляя никаких сил. Вид у нас был ужасный: худые, тонконогие, с раздувшимися от травы животами, мы еле двигались. Тем не менее вниз уходить не хотелось никому. Пришла догадка добавлять в наш скудный рацион буковые орешки. Они были мелкие, с невероятно твердой скорлупой, о которую я сразу сломал зуб. Этот зуб меня сильно измучил на следующую зиму. И все же зерна орешков оказались вкусными и маслянистыми. Ими кормились полчища соней-полчков, поднимавших по ночам нескончаемый визг. Ползая под буками на четвереньках в поисках орешков, мы иногда сталкивались лбами, увлекшись добыванием еды. Но даже это казалось нам веселым и забавным занятием.

Удивительным для нас явилось другое: открытие реального чуда в нашей жизни, чуда строительства церкви Божией. Никто из нас, включая и простых мальчишек из Лавры, никогда не строил храмы своими руками. Строительство церкви оказалось самым благодатным на земле делом. Когда мы взяли в руки топоры, наивно пытаясь с ходу овладеть мастерством многих поколений плотников, произошло чудо. Мы самоотверженно отдали свои сердца Богу, стараясь искренно принести Ему свой неумелый труд и желания наших душ. Мы не стали профессиональными плотниками, но наши сердца ощутили реальную благодать, сходящую свыше. Гармония Божественной безпредельности, казалось, веяла над нашими головами своим небесным крылом.

Некоторые из парней просто застывали на мгновение с топором в руках, прислушиваясь к тому, что происходило в сердце.

— Батюшка, а почему так на душе хорошо, когда строишь церковь? — шепотом спрашивали они у меня.

— Братья, я сам впервые строю храм вместе с вами и тоже удивляюсь такой обильной помощи Божией! Нет более благодатного труда на земле, ничто не может сравниться с построением церквей: самый святой труд!

После таких благодатных переживаний во время работы чтение монашеского правила и акафиста становилось для нас живым приношением Богу и молитвой искренней благодарности за чудесные изменения, происходящие в наших душах. Поэтому мы предпочитали жить впроголодь, но не уходить с папоротниковой поляны, где с верой и благоговением трудились над сооружением церкви в честь Пресвятой Троицы по благословению нашего духовного отца.

Но эту тихую жизнь неожиданно прервали оглушительные выстрелы из охотничьего ружья, раздавшиеся совсем рядом. Как мы работали с топорами, так и остались с ними стоять. Убегать было уже поздно. В кустах послышался довольный смех, и на поляну вышел улыбающийся отец Пимен. За ним шел с двуствольным ружьем в руках тот самый паломник и специалист по африканским языкам, известный мне по Лавре.

— Ну что, испугались? — спросил, смеясь, архимандрит.

— Не то что испугались, а даже убежать не успели! Благослови, отец! — ответил я.

Благословляя нас, отец Пимен продолжил:

— Вот как вас легко поймать — по стуку топора! А вы думаете, что вас никто здесь не найдет… Если Бог не поможет, куда денемся?

— Это верно… — согласились мы.

— А это мой «оруженосец» — Андрей! — представил архимандрит «оруженосца», который с веселым лицом изображал бывалого стрелка, прицеливаясь в пни и деревья.

— Откуда это ружье? — озадаченно спросил я.

— А вот, отцы и братья, пока вас не было, успел съездить в Лавру и попросил благословения у батюшки на покупку охотничьего ружья для скита. Есть и разрешение на него. После той книги о бешеных животных мне стало как-то не по себе, пришлось купить ружье… — рассказывал отец Пимен.

— Отче, только не стреляй здесь, чтобы сохранить это место в тишине и покое! — попросил я.

— Андрей, спрячь ружье! — обратился мой друг к оруженосцу, тот послушно разобрал ружье и уложил его в свой рюкзак.

— А что вы худые такие? Просто ужас… — приглядевшись к нам, спросил архимандрит.

— Еда закончилась…

— Ну, еду мы вам принесли…

К нашей радости друзья достали из рюкзаков продукты: крупы, рыбные консервы, хлеб из Сухуми, картофель и мед. Из разговоров выяснилось, что Андрей теперь трудится в Лавре, в паломническом центре, как гид и переводчик сопровождая иностранных туристов. Лавра притянула его своей благодатью, и он остался в ней трудиться простым рабочим, затем гидом. Позже его приметил наместник и взял к себе референтом, одев в подрясник.

Отец Пимен передал мне привезенные им новые резиновые сапоги, а также письма от отца и от батюшки и стал осматриваться по сторонам.

— А вы чем порадуете? — поинтересовался он.

Нам было что показать: ошкуренные и подсыхающие бревна, разложенные по поляне, радовали глаз. Их уже набралось вполне достаточно, чтобы строить церковь и келью. Так как надобность в келье отца Пимена отпала, старец разрешил мне, в виде исключения, совместить церковь и келью. Размер кельи я выбрал минимальный — два на два с половиной метра. Престол и жертвенник предполагал соорудить в восточной части этого крохотного сооружения, надеясь разместиться в таком помещении невзирая на тесноту.

— Это хорошо. Может, к зиме успеете срубить церковь? — спросил гость, выслушав мои объяснения и примерные расчеты.

— Помолись, отче, хотелось бы успеть! — ответил я.

— Ну а как рыбка — ловится?

— Ловится, — заверили мы гостей. — Но на троих у нас больше восемнадцати форелей никогда на уху не попадалось…

— А Василий Николаевич утверждает, что любой рыбак на Грибзе сто штук за один раз запросто ловит! — заметил архимандрит.

— У нас Андрей — заядлый рыбак, он поймает и больше!

Наша компания спустилась к реке, где гости вырезали себе удилища, а мы приладили лески, грузила и крючки. Не прошло и часа, как Андрей поймал двенадцать форелей, и мы, кроме архимандрита, каждый по две штуки. Итого оказалось снова на уху восемнадцать рыб.

— На ужин хватит! — сказал я. — Больше вряд ли поймаем…

Заядлый рыбак стал упрашивать нас продолжить ловлю.

— Еще часок! — умолял он. — Отец Пимен пока еще ни одной не поймал…

Прошел еще час, начало смеркаться. В речных заводях уже вздрагивал молодой месяц.

— Два часа сижу, и хотя бы одна маленькая рыбка клюнула… — пожаловался мой друг. — Пора сматывать удочку!

Он потянул леску из воды и замер: на крючке поблескивала небольшая рыбешка, которая, похоже, давно уже была поймана.

— Вот и рекорд — девятнадцать штук! — обрадовался начальник скита. — Но все же рыбная ловля, кажется, не мое занятие…

— Еще половим, батюшка, ну пожалуйста! Прошу вас! Мы поймаем больше, вот увидите… — уговаривал его Андрей.

Мы снова разбрелись вдоль берега, но удача покинула нас. Все собрались на берегу, ожидая «оруженосца».

— Ну как улов? — спросил у него архимандрит.

— Все сорвались, отче! — махнул тот рукой. — А форели были большие! Если бы еще половить, то поймали бы, это уж точно…

При свете фонариков мы поднялись к палаткам. Вечер у костра за ухой пролетел незаметно. Последние отблески розового сияния покинули зубцы Чедыма. Со снежных вершин потянуло холодом. Монашеское правило и вечерние молитвы мы прочитали при свечах. Расходиться по палаткам никому не хотелось. Мне все больше нравился «оруженосец» архимандрита, он тоже приглядывался ко мне, озаряемый светом костра. В конце концов скитоначальник согласился отпустить Андрея на Грибзу, чтобы он помог мне соорудить фундамент под храм. Этот веселый парень обладал большой физической силой.

— А я как раз хотел попросить у тебя твоих ребят! Нужно к зиме заняться заготовкой дров, а то часть моих помощников осталась в Лавре, — обрадовался мой товарищ, когда я спросил у него об Андрее. — Пусть Андрей отправится с тобой в следующий раз, когда ты с ребятами спустишься в скит, — заключил отец Пимен.

Уходя, Андрей долго махал мне рукой, пока они с начальником не скрылись из виду. Это было началом большой и крепкой дружбы, проверенной и скрепленной суровой жизнью в горах. Не имея ни карт, ни сведений о горных тропах и перевалах, полагаясь лишь на молитвы старца, удалось совершить самые удивительные походы по непроходимым каньонам и перевалам с этим верным и самоотверженным парнем.

Оказав помощь скитоначальнику и братьям в заготовке дров, мы с Андреем попросили всех помочь нам донести до тайника на водопаде продукты, разборные двери и окна. Распиленный на куски пластик на крышу, десять штук в пачке, размером метр на полтора, я понес сам, не желая никого обременять. Нести кровлю было очень трудно, так как листы ее задевали все ветви на кустах и приходилось буквально продираться с нею сквозь заросли. Здесь на тропе я впервые нос к носу столкнулся с черным медведем, носящим название, как написано в книгах, «гималайский». Зверь очень свирепый, шерсть черная, только на шее белый воротничок. Этот опасный лесной обитатель умеет проворно лазать по деревьям, что всем нам очень не нравилось.

Зверь шел по тропке, опустив голову и настороженно принюхиваясь к следам. Он полностью увлекся запахами и не заметил меня.

Таща тяжелый шифер, я шел, также опустив голову, впереди нашего каравана. Соленый пот заливал глаза. Если бы не крик Андрея, шедшего позади меня с продуктами, «Батюшка! Да медведь же!», столкновение со зверем произошло бы неизбежно. Мы с медведем уставились в глаза друг другу. Затем он резко мотнул головой и бросился через кусты вниз по обрыву. Эта встреча живо обсуждалась на всем пути к водопаду, и многим братьям дала повод поупражняться в шутках по моему адресу. Отца Пимена с нами не было, он простыл и лечился в скиту травяным чаем.

Перед следующим забросом груза на водопад всем пришлось потрудиться на пасеке у Василия Николаевича, где у него стояло более ста двадцати ульев. Братья срезали соты с рамок, я крутил ручку медогонки, а пчеловод и его сыновья подносили рамки с медом. Мед оказался просто превосходен, такого вкусного не приходилось отведывать ни раньше, ни позже, когда я уехал с Кавказа. Чистый и ароматный, он имел удивительный вкус, не похожий ни на какой другой мед.

— Слеза! — с гордостью говорил Василий Николаевич, угощая нас свежим медом. Пасечник рассказал, что некогда абхазские пчелы получили золотую медаль на выставке в Париже. Потом довелось прочитать об этом в книге по пчеловодству.

На пасеке мне впервые довелось отведать «дурной мед».

— Попробуйте для опыта! Это полезно! — уверял Василий Николаевич.

Такой мед, по его словам, пчелы берут с фиолетовых цветков рододендрона, которые нельзя ни есть, ни заваривать в чай. Мед же с белых цветков этого растения считается в народе лекарственным и излечивает от всех болезней. Мне дали только слизнуть несколько капель с кончика ножа, и в голове сразу стало холодно, при резком движении в глазах вспыхивали искры. Вероятно, «дурной» мед сильно понижал давление, потому что в скит я брел покачиваясь, кружилась голова. Когда я пришел на Решевей, пришлось залезть в палатку и лежать до вечера.

О «дурном» меде на Псху рассказывают целые истории. К примеру, старший егерь сам видел, как черный медведь разбил на его пасеке улей с «дурным» медом, а затем с ревом катался по траве, изрыгая из желудка его содержимое. Заметив егеря, одурманенный зверь пытался переплыть реку, но его унесло течением. Человеку, съевшему такой мед, нужно неподвижно лежать часами, чтобы прошла тошнота и исчезло головокружение. Удивительно, что после подобной «пробы» не оставалось никаких неприятных последствий. Однако, несмотря на все эти интересные опыты, многозаботливая и хлопотливая жизнь в скиту не удерживала сердце своей привлекательностью — в нем ширилась и росла неодолимая тяга к лесному уединению и неведомым просторам Кавказа.

Любящие суету ищут ложь и запутываются в ней. Любящие душевный мир ищут благодать и спасаются ею. В темных дебрях мирских суждений и представлений живут демоны тщеславия и спорливости, создающие раздоры и распри. В тихих и светлых водах сердечных глубин отражается Солнце мудрости и благодати, приводящее сердца к любви.

ГОРНАЯ ЦЕРКОВЬ И НЕПРОХОДИМЫЙ КАНЬОН

Надежда греет душу, вера питает, и лишь любовь растит ее благодатью Отчего милосердия, ибо она каждую преданную ей душу принимает в себя навечно. Родители рождают детей в жизнь земную, а Церковь рождает своих чад в жизнь вечную. Как отец и мать дорожат каждым своим ребенком, отдавая ему жизнь, так благодать дорожит каждым сердцем, отдавая ему всю себя без остатка, дабы оно возрастало в вере, познании и Любви.

Любая работа красива тем, что в нее можно вложить всю душу. Но всякая деятельность становится ядом для души, когда она вызывает у нас азарт и привязанность, отрывая сердце от Бога и отравляя душу возбуждением. Для следующего подъема всем братством на Грибзу мы загрузили в рюкзаки походную еду: детские каши, которые можно было есть в сыром виде, разбавив родниковой водой, копченый непортящийся сыр сулугуни, сухари и мед, подаренный пчеловодом. Теперь в скиту у нас стояла целая фляга отличного меда, полученного в благодарность от Василия Николаевича. С папоротниковой поляны, проводив ребят после ночевки, мы еще раз спустились на водопад и подняли крупы, муку и соль. В этом переходе я впервые использовал две лыжные палки. Об этом способе передвижения я прочитал у Месснера, и способ мне показался удачным. Андрей тоже приноровился к использованию двух палок, найдя этот метод очень практичным.

Первым делом мы взялись за установку фундамента. Обнаружив поблизости четыре огромных валуна, дружными усилиями с помощью рычагов мы перекатили их на каменное основание под наклоненной пихтой. К нашему кресту мы прикрепили литую иконочку Пресвятой Троицы и с благоговением прочитали перед ней акафист преподобному Сергию. Затем отобрали самые крупные бревна и из них сделали первый венец нашей церкви.

Впервые мне пришлось взяться за плотницкое дело — рубить лапы для углов храма. Архимандрит подарил книгу «Как построить сельский дом». Смотря в нее, я изощрялся и так, и эдак вырубать в бревнах соответствующие пазы. Не зная самой плотницкой техники и не имея навыков работы с топором, я за это умение буквально заплатил своей кровью. Еще раньше, когда я ошкуривал с ребятами бревна, топор вырвался из рук и вонзился в правую стопу, рядом с пальцами, пробив ботинок. Жуткий вид топора, торчащего в ноге, привел меня в растерянность: что теперь делать и смогу ли я ходить? Вытащив топор, я заклеил рану куском мумие и забинтовал ее, продолжив работу под соболезнующие вздохи своих помощников. На удивление, рана затянулась за неделю, оставив небольшой шрам.

Второй раз, работая с Андреем на стене церкви, я сидел верхом на бревне, вырубая паз. Топор соскользнул с бревна и вонзился в правую ногу, чуть выше колена. Эту рану я тоже заклеил кусочком мумие и крепко перебинтовал. Горестные мысли проникли в сердце: «Почему это происходит? Конечно, по моим грехам и рассеянности…» — укорял я себя. С той поры основным моим правилом стало перед началом всякого дела читать молитвы от всех искушений, поранений, ударений и падений, прося у Бога защиты и укрепления в молитвенном внимании. С этого времени такие случаи прекратились.

Несмотря на мои раны, работа спорилась, и нам за неделю удалось поднять строение до человеческого роста. Теперь началось самое сложное — нужно было пропилить двуручной пилой ровные проемы для двери и двух окон. Как мы ни старались пилить ровно, пила то и дело уходила вбок, оставляя большие зазоры. Сожалея о своей неумелости, вставили в проемы дверь и окна. Церковь сразу приобрела зримые очертания. Пропорции ее казались нам удивительно красивыми.

Помня, как местные жители устанавливали стропила («выше стропила, плотники!»), мы взялись и за это. Однако пришлось изрядно помучиться, чтобы удержать тяжелые балки на высоте и еще закреплять бревна скобами, загонять их ударами тяжелого молота. Тем не менее и это удалось закончить. Не хватало только самой крыши, потому что кровля находилась в тайнике на водопаде. Правда, еще не были готовы полы. Я не успел наколоть досок клиньями. Мы оставили эти работы на осень.

Наконец настала пора похода, которого мы с Андреем ожидали с нетерпением. Перед нами лежал совершенно непроходимый верхний Бзыбский каньон, по которому никогда не ступала нога жителя Псху. Туда не забредали даже охотники. В книге, описывающей географию Чедыма, вершина которого вздымалась над Бзыбским хребтом, говорилось, что в Абхазии, оказывается, есть свой «Бермудский треугольник» — непроходимые ущелья с крутыми водопадами, где пропадают охотники и туристы. Все эти места находились рядом, только по ту сторону Чедыма.

В письме я испрашивал благословения у батюшки осмотреть этот район сверху, с хребта, чтобы, в случае нашего изгнания из заповедника, перейти в более глухие места. В последнем письме отец Кирилл разрешил нам присмотреться к этим ущельям, не входя в глубь самой территории. Один из таких участков, Верхний Бзыбский каньон, находился вверх по Бзыби, сразу за Грибзой.

В бинокль, со скал нашей поляны, круто обрывающейся на восток, мы заметили прекрасную долину, посреди которой возвышалась покрытая пихтами коническая гора. Еще отец Пимен, увидев ее с вертолета, вместе со мной мечтал построить там храм в честь святого Иоанна Предтечи. Над этой замечательной долиной возвышалась громадная вершина Герванта, за которой в облаках стояли ледяные гиганты Эрцог, Ульген, переходящие в двуглавый Эльбрус.

Рассвет выдался хмурый. По ущелью наползали клочья тумана, тянуло сыростью, но нас выручало бодрое настроение. Мы с ходу ринулись вниз по обрывам, надеясь без всяких задержек переправиться чрез Грибзу. Но прямой путь оказался значительно труднее длинного обходного. Изрядно промучившись на скользких скалах и ободравшись в мокрых кустарниках, мы наконец оказались на берегу бурного потока.

То, что сверху представлялось красивым голубым каскадом, на месте предстало ревущей стремниной из брызг и пены, перейти которую мы не решались. Теперь у нас в запасе имелась веревка. Один ее конец я привязал за дерево на скале, метрах в трех над рекой, а другой попытался перебросить через ревущий приток, привязав к веревке камень. Но клокочущий напор воды стягивал веревку в поток, когда она провисала.

— Батюшка, бросайте мне веревку! — пересиливая шум воды, крикнул мне товарищ.

Я сверху скинул ему конец веревки. Он обвязал ее у себя на груди и — не успел я опомниться, как он разбежался и прыгнул через реку. Прыгнул он, как настоящий отчаянный каскадер, — распластавшись в воздухе и вытянув руки вперед. Пролетев над стремниной, Андрей ухватился за кусты на другом берегу реки. Хотя он был почти на берегу, ноги его попали в воду, и похоже было, что он ударился правой ногой о подводный камень. Лицо его морщилось от боли. Удар в воде о камень всегда больнее, чем на суше.

Скоро смельчак уже стоял на берегу и знаками показывал мне, чтобы я спускал по веревке наши тяжелые рюкзаки. Его рюкзак удачно съехал сверху по натянутой веревке прямо в его руки. Когда пошел мой рюкзак, на середине реки его заклинило, а взлетающие волны начали затягивать рюкзак в воду. Напрасно Андрей натягивал веревку. Напор воды был такой сильный, что рюкзак крутило и переворачивало стремительным течением. Видя, что река вырывает из рук моего отважного спутника веревку с моими вещами, я обвязался этой веревкой и зашел в бурлящую воду. Меня сразу сбило с ног и закрутило вместе с рюкзаком. Но мой верный напарник прыгнул по пояс в воду и страшным напряжением всех своих сил подтянул меня к берегу.

И вот мы стоим на противоположном берегу, ошеломленно глядя друг на друга, мокрые до нитки. Мой рюкзак со спальником, вещами и продуктами полон воды. Вдобавок начал моросить мелкий дождь. Вылив из рюкзака воду, я предложил Андрею не мешкая искать место для ночевки, чтобы разжечь костер и просушиться. Но еще долго нам пришлось продираться сквозь сплошные заросли огромных кустов рододендрона, с ветвями толщиной в руку. Ветки норовили стиснуть горло мертвой хваткой, рюкзак будто кто-то отрывал сзади вместе с плечами. Лыжные палки отчаянно мешали.

Только к вечеру мы выбрались на относительно свободное небольшое пространство среди зарослей, достаточное, чтобы разместить палатку. Я стал осматривать свои вещи. Долгий опыт научил меня каждую часть груза класть в полиэтиленовый пакет. Слава Богу, продукты и вещи были более или менее сухими, лишь спальник немного промок. Но вся моя одежда, как и одежда Андрея, вымокла полностью. В резиновых сапогах хлюпала вода. К сожалению, костер под дождем развести не получилось. Поэтому мы поужинали сыром и сухарями и, переодевшись, забрались в спальники.

Расстроенный таким началом похода, я молчал.

— А можно было и поблагодарить! — подал голос Андрей.

Он явно прокручивал в памяти свой лихой прыжок над водой.

— Да, ты такой трюк исполнил, как настоящий каскадер! Спасибо тебе, что рюкзак не уволокло течением… Но так прыгать через реку, словно ты киногерой, нельзя! Можно убиться…

— А я действительно подражал моему любимому киногерою! — признался мой сосед по палатке.

— Кому же это? — заинтересовался я.

— Есть такой, называется Рэмбо!

— Сам ты Рэмбо! — усмехнулся я.

Фильмов я не видел уже много лет и ничего не знал о кинозвездах. Андрей, почувствовав мое совершенное неведение того, что творится в киномире, до ночи рассказывал мне сюжеты своих любимых фильмов.

Перед сном, при свете фонарика, мы прочитали монашеское правило. Я еще попробовал помолиться по четкам под монотонный шум непрекращающегося дождя. Почти засыпая, услышал, как мой «Рэмбо» застонал.

— Что с тобой, Андрей?

— Правая нога чего-то побаливает… Ударился о камень… — прошептал он.

Подсвечивая фонариком, мы осмотрели его ногу: ступня опухла. Было видно, что ушиб серьезный.

— Боже, только бы не перелом! — взмолился я. — Тогда нам будет совсем худо, слышишь, Андрей?

Достав из рюкзака освященное масло от лампады у мощей преподобного Сергия, я помазал распухшую ступню.

— Молись преподобному Сергию, друг, иначе нам несдобровать…

— Молюсь, батюшка… — отозвался напарник. — Подождем до утра…

Мы заснули, а дождь все барабанил по палатке, словно уверяя нас, что ему не будет конца.

Утро наступило нескоро. Вернее, оно давно уже началось, но густой туман стоял почти до полудня.

— Как твоя нога? — спросил я, когда Андрей пошевелился.

— Болит пока…

Мы осмотрели ушиб и опечалились: опухоль увеличилась. Мы снова помазали ступню освященным маслом, но нам обоим стало понятно, что в таком состоянии поход невозможен. Дождь перестал. В облачных просветах проглянули горы. Насобирав сырого валежника и наползавшись под мокрыми кустами, я смог развести костер. До вечера мы просушивали промокшую одежду. Отсыревший спальник тоже высох, развешенный на ветках рядом с костром. Вечер мы опять провели в палатке. Андрей рассказывал мне свои любимые фильмы, пока не уснул. Я долго молился по четкам под вновь начавшийся шум дождя.

Нас разбудил звонкий пересвист птиц. Первые лучи солнца расцвечивали узорами стены палатки. Я открыл вход и зажмурился: ослепительные искры сверкающих капель вспыхивали на ветвях и слепили глаза. Выпукло и близко прорезались горные дали. От свежего воздуха по коже шел озноб. Вдали голубели горные хребты.

— Боже, какое чудесное утро! — вырвалось у меня из груди.

— Батюшка, у меня нога не болит! — раздался радостный голос из палатки.

— Да ты что? Вот здорово! — обрадовался я. — Проверь ногу на всякий случай, походи немного возле палатки!

Андрей вылез и убедил меня, что нога совершенно не болит. Улыбка вновь вернулась на его лицо. Осмотрев ступню, мы удостоверились, что опухоль совершенно спала.

— Это тебе преподобный помог! Значит, Господь благословляет наш поход… — сделал я вывод под торжествующую улыбку Андрея.

Одно обстоятельство омрачало мое настроение. Идя на Грибзу, я надел новые резиновые сапоги с нестертыми подошвами, оставив старые в скиту. Горные ботинки не выдерживали множества ручьев и частых дождей. Ради тренировки Андрея, который первый раз был в «больших» горах, в перерыве между работами мы несколько дней назад поднялись в альпийские луга напрямую по лесистому обрывистому склону, продравшись сквозь колкую сетку ежевики. На крутых травянистых участках подошва резиновых сапог стала подводить меня. Я часто падал и ударялся всем телом о склон так сильно, что перехватывало дыхание. Осмотрев подошвы, я долго не мог понять: где же мои новые сапоги? Затем догадался: Адриан, уходя с братьями с Грибзы, по ошибке надел мои новые сапоги, оставив мне старые.

Палатку мы не взяли, рассчитывая одну ночь продержаться под пленкой. Но мерзли так сильно, что постоянно приходилось переворачиваться, закутываясь в шуршащий полиэтилен. При этом то один, то другой съезжали вниз по склону метра на два, потому что более ровной площадки на крутом склоне не нашлось. Альпика нас поразила множеством пастушеских балаганов, из которых вился дымок. Слышалось мычание коров, пасущихся в пестром разнотравье, с бегущими по нему зелеными волнами от свежего ветра. По лугам лежали огромные тени от кучевых облаков.

— Батюшка, это перед нами какая вершина? — спросил мой неугомонный спутник.

— Цыбишха.

— Давайте взойдем на нее! Тут же близко! — принялся он уговаривать меня.

— В другой раз, Андрей. Пора вниз идти! — пришлось остановить рвение восходителя.

— Ну ладно… — согласился он с неохотой. — А все же мне здесь нравится…

На спуске в лесу Андрей внезапно остановился и стал очень серьезным. Он уставился куда-то вниз и знаками показывал, что внизу кто-то бродит. Его настороженность передалась и мне.

— Что там? — шепотом спросил я.

— Медведь. Большой. Рыжий… — так же шепотом ответил он. Я приблизился поближе, но увидел лишь сомкнувшиеся кусты. — Ушел… — выдохнул мой помощник. — Ну и что?

— Знаете, он очень внимательно на меня посмотрел… Я не ожидал… — задумчиво произнес Андрей.

При возвращении на поляну мне вновь пришлось неоднократно испытать крутизну склона собственной спиной. Как бы там ни было, я в сильном унынии опять держал в руках доставшиеся мне старые сапоги и удрученно рассматривал их стертые подошвы, слушая веселое пересвистывание птиц, зовущих нас отправиться в неведомые края. В самом начале трудного похода я оказался в изношенной чужой обуви, доставившей мне уже много неприятностей. А теперь движение в ней по сложным горным трассам становилось опасным.

— Такие сапоги на склоне меня держать не будут! Это совершенно ясно! — вслух высказал я свое огорчение.

— Отче, возьмите мои сапоги, а я пойду в ваших! — великодушно предложил мой товарищ.

— Нет, Андрей, у твоих сапог размер меньше, спасибо! — с признательностью поблагодарил я его за самоотверженный порыв.

С тех пор я всегда осматривал обувь перед походом и просил это делать и своих спутников. «Что ж, буду в опасных местах держаться за Бога, больше не за кого!» — решил я, и на сердце посветлело.

Когда глаза начинают видеть сокровенное, а уши способны слышать потаенное, сердце легко принимает истину. Но еще требуются долгие годы для ее глубокого осознания и усвоения душой. Поверхностные знания ум схватывает на лету, это отличительный признак пустых знаний. Но даже самый сильный ум не может быстро усвоить духовные знания, так как вначале он должен отказаться от самого себя. Простой и цельный ум, не имеющий предпочтений, быстрее овладевает сложными духовными знаниями, чем сложный и многознающий ум — простыми истинами.

МЦРА, МАЛАЯ АННА И ЧЕДЫМ

Когда в душе умолкнут размышления и представления о чем бы то ни было земном, в ней наступает дивное молчание, немое от всего вещественного. И это молчание становится небесным молчанием, когда в нем начинает говорить Господь неизреченными словами, воспринимаемыми духовным слухом чуткой души как веяния Божественной благодати. Хотя из любви возникает все, что есть, что было и будет, сама любовь остается всегда той же самой, без всяких изменений, ибо она даже сейчас такая же, какой была и будет во веки веков.

Преодолевая жизненные рубежи, мы преодолеваем на самом деле собственные страхи и опасения, чутьем проникая в обостренное восприятие Божественного Промысла, хранящего нас и ведущего по жизни на встречу с Богом.

Мы вновь долго пробивались сквозь сплошные заросли рододендрона и лавровишни, пока не оказались прямо напротив виденной нами в бинокль прекрасной уединенной долины. С трех сторон ее закрывали скальные хребты. В центральной части зубцами поднимался красивый пик, слева реяла в синеве громадная глыба массива Герванта. С огромной, отполированой древними ледниками каменной стены падал водопад, переходя внизу в красивую голубую реку, приток Бзыби. Посреди этой сине-зеленой чащи, как зеленое украшение, стояла наша уединенная гора — место предполагаемого храма.

Необходимо было спуститься к Бзыби, но нам ее никак не удавалось увидеть. Мы находились в непроходимых широких кустарниковых зарослях, не ведая, где они заканчиваются. Стали ориентироваться на смутный шум реки, но прошло уже два часа нашего утомительного лазания по зеленым дебрям, а мы все еще не достигли берега. Земли под собой мы тоже не видели, так как уже несколько часов шагали по толстым переплетенным ветвям могучих кустов.

Случайно глянув вниз, я ужаснулся: мы все это время ползли над Бзыбским каньоном на огромной высоте! Ветви, подобно крыше, срослись между собой. Река шумела далеко внизу под нами, белея порогами. Не зря этот каньон считался непроходимым! Пришлось еще некоторое время ползти по кустам, опасаясь свалиться вниз. Вскоре начались громадные скальные блоки из базальта, затем каменные осыпи, и мы очутились на берегу реки, за пределами верхнего каньона.

Перед входом в узкое непроглядное ущелье Бзыбь привольно текла по галечниковым отмелям. Перейти ее вброд не составляло труда. Интересно было подняться на вершину нашей лесной горы — вид с нее открывался замечательный. Но с мечтой о постройке здесь уединенной церкви пришлось расстаться. Никакой груз по каньону затащить в эту даль не представлялось возможным. К востоку от вершины, где мы стояли, отходила узкая перемычка, поросшая редким кустарником. Она переходила в пологий склон левого борта долины, смыкаясь с большими скальными уступами, внушающими трепет.

— Батюшка, а куда идти дальше? — озираясь, спросил Андрей.

— Наверх, по скалам. За ними большие озера. Мне о них рассказывал лесничий, — ответил, я внимательно рассматривая лобастые скалы.

— Но там же стена!

— Вот туда и пойдем!..

На месте стало заметно, что на стену можно взойти по пихтовому редколесью. На карте у лесника стояли обозначения, что скальные уступы на подступах к озерам непроходимы. По опыту мне уже неоднократно пришлось убедиться, что на картах горы — это горы официальные, а на месте — они живые и умеют говорить о себе лучше всяких карт.

Солнце уже закатывалось за Чедым, когда мы, сильно уставшие, поднялись в луговое высокогорье. Повсюду рос низкорослый белый рододендрон. Его цветки были сладкими на вкус, и мы заварили их как чай, разведя слабый костерок из случайно найденной коряги. Пока ставили палатку, солнце почти закатилось. В долине Бзыби наступила ночь, а на гребне, где стояла палатка, все еще было светло. Нас мягко окутал загадочно-безмолвный вечер. Травы, палатка, наши лица, горы и небо — все погрузилось в розовое зарево тонких и нежных оттенков. Это было настолько красиво, что мы сели на розовую траву, достали четки и молились, пока не подступила темнота. Разговаривали мы шепотом, не желая тревожить этот не от мира сего удивительный розовый свет, который тихо угасал на наших лицах, словно это было сокровенное свидание с небесами.

Стемнело. Резкий холод потек с вершины. Мы поднялись с камней. Вдруг Андрей застонал.

— Что с тобой?

— Батюшка, ногу свело. Разогнуть не могу. Нужно делать массаж ноги! Сам я не смогу его сделать…

Оказалось, что у него редкое заболевание: ленточные мышцы бедра могут от холода захлестнуть друг друга. Это может произойти и от неудачного положения ноги. В палатке Андрей лег на живот, и из его объяснений я пытался понять, что мне нужно делать.

— Только один доктор в Лавре умеет вправить мышцу, — стонал Андрей. — Если вы не вправите ее, я не смогу идти с тяжелым рюкзаком…

Я взялся вправлять ему ногу, не представляя себе, что из этого может получиться. Мой спутник был атлетического телосложения, и нащупать захлестнувшуюся мышцу было очень тяжело.

— Ну и нога у тебя, Андрей, — вырвалось у меня от усталости. — Как у слона!

— Делайте, батюшка, другого выхода нет. А я постараюсь молиться…

Час шел за часом, мы отдыхали и снова пытались вправить мышцу. К счастью, наконец-то что-то щелкнуло, когда я разминал ногу, и она выпрямилась.

— Батюшка, получилось! Слава Богу! Теперь нужно быть осторожнее, чтобы снова не свело… И боли почти нет! Невероятно… — радовался Андрей. — А вы помните, как вы это сделали?

— Нет, Андрей, не помню…

— Жаль… — вздохнул он.

Радостные, мы забрались в спальники. Над палаткой бродил тонкий свет нового месяца.

Утренний чай из белых цветков дался нам с большим трудом. Его пришлось готовить на слабом огне из тонких веточек, вдоволь намахавшись ковриками, чтобы раздуть огонь, и наглотавшись дыма. Ища выхода на верх скальной стенки, мы обнаружили едва заметную тропинку, ведущую в небольшой лесок в узкой щели среди отвесных скал.

— Смотри сюда — трос! — указал я рукой Андрею.

Это стояла охотничья ловушка — петля на медведя. Стало ясно, что поблизости есть люди. Тропа зигзагом уходила круто вверх, лавируя между скальными башнями. Еще немного усилий — и мы вышли на обширное плато, посреди которого мерцало синими искрами большое горное озеро, километра полтора в длину и ширину. На дальнем берегу виднелся пастушеский балаган, вился дымок, паслись лошади. По склонам разбрелись коровы.

Мы подошли к горному жилищу из камня, покрытому дранкой. Двое греков, заросших бородами по самые глаза, с изумлением уставились на нас.

— Откуда вы пришли?

— По тропе снизу… — ответил я.

— А как же вы ее нашли?

— Случайно.

— А на тропе трос видели?

— Видели.

Греки переглянулись.

— Ну ладно, мацони пить будете?

— А что это такое? — спросил мой друг.

— Как что такое? Настоящее кислое молоко!

Они дали нам в руки миски с густым кислым молоком, в котором торчали ложки.

Пока мы угощались, пастухи рассказали нам, что каждое лето пасут здесь коров с побережья, которых гонят сюда десять дней. Это озеро Мцра, в переводе с грузинского значит «уединенное», или Большая Анна по-абхазски. Рядом с этим озером, за небольшим водоразделом, есть другое озеро, поменьше, называется Малая Анна. О тропе они попросили нас отдельно:

— Это наша секретная тропа, никому о ней не говорите…

Мы заверили пастухов в своей надежности держать слово.

Расспросив путь к Малой Анне и попрощавшись к греками, мы через полчаса вышли к небольшому темно-синему озеру, по которому плавали большие льдины. Оно находилось повыше первого озера, поэтому даже летом лед не смог растаять полностью. Над ним нависал красивый зубчатый пик, отвесно уходящий в воду. Мы поставили на берегу озера палатку, а Андрей, взяв в подарок пастухам плитку шоколада, убежал с котелком за новой порцией мацони.

Солнце стояло высоко и я отправился осмотреть окрестности. Со стороны озера понравившийся мне пик выглядел совершенно неприступным. С обратной стороны он не казался таким устрашающим, его массив составляли ступенчатые складки горной породы. Желая помолиться на теплых скалах и ища укрытия от довольно холодного ветра, я начал подниматься по каменным блокам.

Азарт подъема увлекал меня все выше и выше. Вскоре зубчатая вершина замаячила высоко вверху, на фоне быстро летящих облаков. Останавливаться не хотелось. Сверху хорошо было видно, что наша палатка пуста и мой друг еще не вернулся от пастухов.

Наконец я добрался, запыхавшись, до острой, составленной из раздробленных гранитных блоков, вершины. Панорама вокруг лежала необозримая. Главный Кавказский хребет сверкал своими могучими ледниками. Два озера внизу, большое и малое, с его льдинами, вспыхивали солнечными искрами. Справа уходил в небо огромный пологий склон с альпийскими лугами — массив Герванта. На этом склоне я заметил маленькую фигурку, быстро движущуюся к вершине. В бинокль я разглядел, что это поднимался Андрей.

«Не удержался… — прошептал я. — Впрочем, в этом мы похожи друг на друга…»

Найдя острый камень, я выцарапал на вершине большие буквы ТСЛ — Троице-Сергиева Лавра. И выложил из камней крест.

«Пусть это будет пик в честь Лавры преподобного Сергия!» Затем достал из кармана четки, нашел укрытие от ветра и вдоволь помолился. Вид бегущего далеко внизу по лугам Андрея, с котелком мацони, заставил меня с сожалением покинуть покоренную мной вершину. К палатке я спустился со стихотворением «Мцра».

* * *

Даже в июле не тают льды

На матовой сини озер,

Когда до них доберешься ты,

Одолев бастионы гор.

Вода этих чаш чиста, холодна

И где-то, на самом краю,

Блестит расплавленный слиток дня,

Обжигая душу твою.

А склон перевала горяч и сух,

В шафранной ржавчине скал.

И ты не знаешь, что делать вдруг

С тем счастьем, что ты отыскал.

У палатки мы встретились почти одновременно.

— Батюшка, простите меня! Я соблазнился — поднялся на вершину Герванта! Она же была совсем рядом… Какой там вид, если бы вы знали… — запыхавшись, начал оправдываться мой восходитель.

— А я тебя хорошо видел, как ты поднимался!

— Откуда же вы могли меня видеть, если наша палатка стоит внизу и отсюда вершина закрыта ближайшим хребтом?

— Вот с этого пика, который теперь называется пик ТСЛ — Троице-Сергиевой Лавры!

Андрей рассмеялся:

— Так мы оба побывали на разных вершинах? Но моя вершина лучше!

— Лучше, лучше, — улыбнулся я. — Но моя тоже неплохая…

Пока мы обедали восхитительным мацони и большой лепешкой, которую подарили пастухи, внизу подул холодный ветер. Солнце ушло за пик ТСЛ, и стало очень холодно. Мы залезли в палатку и, после вечерних молитв, быстро уснули, утомленные прошедшим днем. Пастухи указали нам обход этого скального района, приведя нас к тропе, уходящей на юг, в сторону моря. Нам нужно было выйти к склонам пика Чедым с южной стороны, где начинался абхазский «Бермудский треугольник».

Тропа сначала повела нас глубоко вниз, в глубокие врезы ущелья, а затем пошла параллельно Бзыбскому хребту, пересекая один за другим крутые горные отроги. То круто забирая вверх, то уходя в ущелья, где она часто терялась, тропа забирала все наши силы. В сильной усталости мы выползли на очередной водораздельный хребет. Когда справа мелькнула вершина, мы решительно устремились прямо вверх, взяв ориентиром Чедым.

На жарком и сухом южном склоне воды не было. Полынный горький запах сушил горло. Наши фляжки давно опустели, а склон уходил все выше и выше. Цепляясь за кусты и острые скалы, мы упрямо поднимались вверх. На этом изнурительном подъеме у меня начали срываться ноги с уступов из-за стертых подошв старых сапог. Я безпрестанно падал, едва успевая схватиться руками за сухие колючие травы, чтобы не улететь вниз. К тому же нагретая резина сапог жгла так, что ноги горели, как в огне.

Сильная жара, раскаленный склон, обжигающая резина на сапогах, постоянные падения на глинистых обрывах и отсутствие воды превратились в какой-то затянувшийся кошмар. И только когда свежий прохладный воздух проник в наши легкие, мы почувствовали, что этот кошмар остался позади. Мы встали на дрожащие ноги и огляделись. Перед нами расстилалось горное плато, усеянное огромными валунами. Вдали блестели белые нитки ручьев, бегущих по зеленым лугам со склонов Чедыма.

Зная, что места, по которым мы начали свой путь, непроходимы, наши души объединились в доверии к Богу, не оставляющему нас и открывшему в наших сердцах неведомое до этого и какое-то невыразимое чутье, шаг за шагом сопровождающее нас в непроходимых горных дебрях. Сладко, Господи, вздыхать о Тебе в горной палатке, окруженной звездной ночью, благоухающей луговыми травами, волнуемыми порывами свежего ветра. Но еще слаще суметь забыть этот мир, ускользающий от нас подобно отражению в воде, чтобы ощутить внутри себя иной мир, который безконечно превосходит всю землю и всю вселенную с ее чудесами.

Как неоперившихся птенцов в гнезде пугает всякий шорох, так и сердца, еще не утвердившиеся в вере, устрашает малейшее искушение. Подлинная духовная решимость полностью побеждает мир сей, следуя за Христом. Целеустремленное сердце, обладающее такой решимостью, уже не стремится обратно в мир, но и не страшится его наваждений.

ВОСХОЖДЕНИЕ

Где бы ни пришлось оставить это тело, душа, встретившаяся с Иисусом на земле, всегда со всей очевидностью знает, что Он неразделим с ней, ибо Христос и есть ее вечные Небеса. Сколько бы мы ни созерцали внешнюю красоту мира сего, мы понемногу начинаем постигать одну главную истину: то, что внутри нас, несравненно превыше и лучше всего.

В духовной науке также есть свои законы, один из которых можно описать так: «Сила Божественной благодати прямо пропорциональна смирению и обратно пропорциональна гордости, как и настоящее счастье!» — думал я, слыша, как позади пыхтит Андрей, карабкаясь по скалам.

Взобравшись на плато, мы оглянулись: побережье, окутанное легкой морской дымкой, открылось перед нашими глазами. Белым романтическим видением угадывался Сухуми, в море виднелись плывущие корабли. Веер глубоких ущелий и хребтов уходил от предвершинного плоскогорья, где стояли мы с Андреем, к далекому, невыразимо прекрасному морю. Так вот он какой — абхазский «Бермудский треугольник»! Узкие ущелья настолько заросли густым подлеском, что пройти там не представлялось никакой возможности. Реки, текущие с Чедыма, устрашали взор безпорядочным каскадом непроходимых водопадов, уходящих в глубокие врезы в горных породах. Понятно — тот, кто попадал в эти ущелья, быстро терял силы, а выбраться из таких каньонов становилось практически невозможно. То, что мы изменили наш маршрут и вышли на горное плато под вершиной, спасло нас от блужданий по непроходимым дебрям.

Пройдя еще немного по россыпям сланцев, звеневших под ногами, как стекло, мы заметили узенькую тропинку. Река привела нас к пастушьему балагану, пристроенному к большой каменной глыбе.

«Вот и ночлег!» — вырвался у меня из груди облегченный вздох. Внутри людей не было, что еще больше нас обрадовало. Для костра удалось насобирать сухих веток мелкого кустарника, и через мгновение в очаге заполыхал огонь. Чай на закате оказался необыкновенно вкусным.

Прекрасный вечер вызванивал в розовеющий дали первыми звездами. Заходящее солнце опускалось в безкрайнее море, окрашивая далекие горизонты пурпуром и охрой. Мы долго молились по четкам, не торопясь уходить в темный балаган. На южном склоне Бзбыбского хребта стояло теплое лето, кузнечики блаженно перекликались в луговых ковылях. Наши взлохмаченные головы касались быстро летящих облаков.

Когда утром мы вышли из балагана с рюкзаками, готовясь продолжить путь, до нашего слуха донеслось позвякивание: снизу поднимались два ослика, груженные молочными бидонами и большими кастрюлями. За этим маленьким караваном шел его хозяин. После взаимных приветствий мы помогли ему развьючить ишаков и за чаем разговорились.

Это был армянин-пастух из дальнего армянского села с побережья.

— Как же вы проходите эти жуткие ущелья? — спросил я с большим интересом.

— Все время надо идти только поверху. Вниз нельзя — смерть!

— А тропа вверху нормальная?

— Тропы почти не видно из-за густой травы. Дорогу нужно хорошо знать, не знаешь тропы — пропадешь…

Затем пастух сразу сменил тему:

— А вы сами откуда?

— Из Москвы. — ответил Андрей.

— Дайте мне, пожалуйста, ваш адресок! Теперь я тоже хочу побывать у вас в гостях! — неожиданно закончил армянин.

Он записал адрес Андрея, но бедняге никогда уже не довелось им воспользоваться. Вся жизнь в недалеком будущем полетела вверх дном. До войны оставались считанные месяцы…

Над тропой, кружащей среди хвощей и мелких кустиков брусники, по которой мы двигались вдоль Чедыма, протянулись длинные осыпи. Они переходили в снежники, восходящие к скальным башням.

— Батюшка, давайте попробуем подняться на вершину! — умоляюще посмотрел на меня мой спутник.

— Андрей, в резиновых сапогах взойти наверх, куда поднимаются альпинисты со специальным снаряжением, — это абсурд! — отрезал я. — Тем более в моей изношенной обуви!

— Тогда благословите подняться насколько возможно, чтобы получше рассмотреть весь этот край! — не сдавался он.

Это показалось мне возможным. Успех наших первых восхождений на небольшие вершины волновал сердца желанием попробовать подняться и на этот красивый, но устрашающий своей крутизной пик.

Мы оставили рюкзаки у подножия предвершинной башни, взяв с собой небольшую сумку с сухарями и водой, и медленно пошли вверх по растрескавшимся скальным блокам, где камни лежали очень неустойчиво. Я то и дело просил моего неугомонного спутника не торопиться и не наступать на качающиеся глыбы. Затем скалы перешли в длинный язык фирнового слежавшегося снега.

Вскоре начались нависающие над нашими головами скальные уступы. Не знаю, как это случилось, но здесь, на этом подъеме, впервые появилось горное чутье, обостренное страхом серьезной опасности. Лавируя между вертикальными каменными стенками, неведомым для меня образом я находил новые и неожиданные возможности для подъема.

— Андрей, пожалуйста, запоминай приметы подъема, потому что спуск будет еще более сложным! — просил я своего друга, не надеясь запомнить все ориентиры нашего восхождения.

Последние несколько десятков метров мы уже карабкались по скальным столбам из диабаза и гранита, цепляясь за мельчайшие полочки и щели и помогая друг другу.

— Господи, помоги нам только спуститься целыми и невредимыми! — изо всех сил молился я, не представляя, как мы будем спускаться.

Вершина становилась все ближе и ближе, четко выделяясь на фоне неба остроконечным шпилем. Сделав последние усилия, мы вскарабкались на скальную площадку, размером два на два метра.

Это была вершина пика, где захватывало дух от голубой без-конечности и бездонных пропастей, окружавших нас. Мы стояли на самой высокой точке Бзыбского хребта, и вся Абхазия распростерлась под нами. На северо-востоке синели зубцы Агепсты над озером Рица, на севере в дымке угадывался массив Главного Кавказского хребта с Санчарским и Марухским перевалами. Позади, слепя глаза лазурью, искрилось море, устремившееся огромной дугой побережья на восток вплоть до Батуми. Облака, словно рыбья чешуя, стояли на далеком горизонте.

Под нашими ногами зияла неприступная бездна вертикальных гранитных стен, уходящих глубоко вниз, до фирнового плато. Единственный путь к вершине был именно этот, который мы нашли каким-то неведомым чутьем. При взгляде вниз по спине шел холодок. Из-за поднявшегося сильного ветра стоять на вершинной площадке становилось опасно. Мы присели на растрескавшиеся плиты, а Андрей начал разбирать небольшую пирамидку из камней. Он обнаружил в ней ржавую консервную банку из-под сгущенного молока и достал оттуда записку альпинистов, в которой мы прочитали следующее: «Группа альпинистов из Новосибирска взошла на Чедым со второй попытки. Июль 1982 года».

— Батюшка, мы теперь тоже альпинисты! Надо же, покорили такую вершину! — ликовал восходитель в резиновых сапогах.

— Дорогой мой, ты помолись лучше, чтобы мы смогли спуститься обратно! Ведь гибнут больше на спуске, чем на подъеме…

Мое замечание заставило Андрея призадуматься.

Я осторожно посмотрел вниз, отыскивая путь, которым мы поднялись. От этого зрелища у меня стало холодно в груди. Понять, где мы прошли, казалось совершенно невозможно. Из сияющей бездны тянуло ужасом. С трудом поборов в себе страх и перекрестившись, на дрожащих ногах, судорожно хватаясь за скалы руками, я сполз на первую каменную полку. Мой друг молча следовал за мной. Мы перевели дух и вновь начали спуск.

Каждый каменный карниз под нами выглядел недоступным, но после спуска на него следующий скальный выступ казался еще более грозным. Тем не менее, в полном молчании, мы спускались все ниже и ниже, пока под нами не забелела длинная полоса фирнового снега, круто уходящая вниз. Спустившись, мы присели прямо на снег и посмотрели друг на друга. Наши лица молча говорили о пережитой опасности.

— Слава Богу, мы живы, Андрей!

— Да, батюшка, слава Богу! Но это был высший класс! — не удержался он.

Идти вниз по плотному фирну было очень утомительно, так как приходилось каблуками вбивать сапоги в жесткий снег, к тому же я постоянно падал, не в состоянии удержаться в обуви с истертой подошвой. Тогда мне показалось лучшим изменить тактику спуска, и я стал съезжать в сапогах, словно на лыжах, притормаживая лыжной палкой, когда набирал скорость.

— Андрей, делай как я — притормаживай палкой и старайся не разгоняться! — крикнул я, оборачиваясь.

Но мое замечание опоздало. Он стремглав пронесся мимо меня, лежа на спине и безпомощно глядя в небо.

— Повернись на живот и воткни палку в снег! — продолжал я кричать ему вслед.

Но мой друг несся вниз, палки безполезно болтались на его руках, а он пальцами и каблуками пытался погасить скорость. Слава Богу, что дальше крутой склон постепенно выполаживался, и Андрею удалось затормозить в рыхлом и протаявшем на горячем солнце снежнике. Когда он наконец поднялся, его фигурка казалась совсем микроскопической на фоне огромных размеров ущелья.

Еще час я спускался до него по лавинному снежному языку, который Андрей пролетел за десять секунд. Он хмуро вытряхивал из брюк набившийся в них мокрый снег. Ссадины на руках и ногах молчаливо свидетельствовали о его страдании.

— Почему же ты не тормозил, Андрей?

— Растерялся… — развел он руками и поглядел вверх. — Ну и полет… Ничего, царапины заживут! — улыбнулся он, заметив мой соболезнующий взгляд. — Главное, цел остался!

Тропа, по которой мы огибали Чедым, кружила столь прихотливо, что, казалось, проложена так нарочно. Чтобы выиграть время, я предложил сократить путь и пройти очередное ущелье напрямую, через его верховья, забыв о коварных подошвах на моих сапогах. Пока на крутом склоне тянулись редкие кусты, они помогали мне удерживаться от падения, но, когда мы вышли на голые скальные полки, дело приняло нехороший оборот. Для того чтобы выйти на седловину под Чедымом, предстояло пройти по скальному наклонному карнизу, хватаясь руками за нависшие скалы. Мой спутник ловко преодолел этот участок, длиной метров пятнадцать, а я остановился, понимая, что мне здесь не пройти.

— Батюшка, осторожно продвигайтесь и пройдете! Вот увидите… — умолял меня Андрей, заметив мою неуверенность.

Но, когда я пытался двигаться по наклонной скальной полке, сапоги не держали меня на скалах и скользили. Уходящий в пропасть обрыв притягивал взгляд. Оглянувшись назад, я понял, что обратный путь практически безнадежен — слишком много сил мы потратили на то, чтобы приблизиться к седловине.

— Андрей, сапоги скользят, не могу идти! — крикнул я ему.

Тот в ответ безпрестанно крестил меня, подбадривая умоляющим взглядом. Опустившись на четвереньки, чтобы было больше сцепления со скалой, я на коленях пополз вперед, понимая, что при одном неосторожном движении срыв неизбежен. Рюкзак цеплялся за скалы и угрожал сбросить меня вниз. Передвигая с молитвой руки и ноги, я тихонько двигался вперед. Во рту пересохло. Руки и ноги дрожали. Этот нелегкий переход вдоль обрыва длился словно целую вечность. Приблизившись к первым кустам за карнизом, я судорожно ухватился за них руками. В этот момент больше всего хотелось осуждать и ругать того паренька, который оставил мне свои стертые сапоги. Только молитва помогла мне вытащить ум из неприятного состояния, в котором он жаждал бранить и порицать ничего не ведающего мальчишку. Отдышавшись на зеленом склоне, мы полезли круто вверх на перевал, над которым возвышались белые пирамиды кучевых облаков.

Все страхи и раздражения остались далеко позади. Зеленые склоны в россыпях альпийской незабудки радовали взгляд. К вечеру мы взобрались на седло под Чедымом. Тучи быстро заволакивали небо. Резко стемнело. Нам пришлось в спешке ставить палатку. Она хлопала на ветру и вырывалась из рук. Укрепили растяжки большими камнями. Хлопанье полотнища и рев ветра над головой заставляли нас постоянно прислушиваться к тому, что творится снаружи.

Грянувший словно у самого уха оглушительный раскат грома заставил нас усиленно молиться. Громыхающее эхо покатилось по хребтам. Молнии вспыхивали одна за другой, как будто все они собрались на этой горной седловине. От спальников шло голубое сияние. Мы взглянули друг на друга и не смогли удержаться от удивленных возгласов. Наши волосы стояли дыбом, и из них вылетали голубые искры. При малейшем движении от рук и одежды вылетали языки голубоватого пламени. Я вспомнил, как читал в справочнике туриста, что во время грозы необходимо выбросить из палатки все металлические предметы. Мы выкинули в темноту котелки, алюминиевые миски, ложки, кружки и термос, и остались сидеть под оглушительный громовой треск и пальбу. Голосов своих нам не было слышно, но молились мы вслух безостановочно, прося Господа, чтобы Он оставил нас в живых.

В непроглядной темноте разразился шумный ливень, который продолжался до утра. Когда мы выглянули из палатки, стоял густой туман. Нигде не было видно ни одного просвета, и в этом сплошном тумане нам предстояло отыскать спуск к реке по лесным обрывистым склонам. Я помнил, что под нами находится большой водопад, по которому невозможно спуститься. Грохот его доносился сквозь туман. Нам надлежало по большой дуге обойти несколько узких ущелий с бурными водопадами и найти спуск по единственному лесному хребту, полого выходящему к Бзыби. Попасть на него можно было лишь при некоторой видимости. Как нарочно, дождь не заканчивался и висел густой туман, полностью скрывающий наш путь. Хотелось остаться в палатке и переждать дождь, но он мог продолжаться и неделю. Наше положение осложнялось тем, что моего друга в скиту ожидал билет на самолет, к тому же Андрей обещал начальству явиться в Лавру без опозданий.

В полном тумане, повисшем на горах без всякого движения, мы продолжили спуск, не ведая, где находимся. Дождь лил не переставая.

— Андрей, ты тоже молись, чтобы нам хотя бы на секунду увидеть, куда мы идем! — безпрестанно просил я своего товарища.

Под густой пихтой, где казалось немного посуше, мы остановились и, молясь, во все глаза вглядывались в густую пелену, чтобы увидеть хотя бы часть рельефа. Но все было тщетно. Наша одежда совершенно промокла, и мы дрожали от холода. С пихты неожиданно посыпались дождевые капли. По верхушкам леса прошумел ветер, и туман пришел в движение. Впереди, в туманном окошке, проглянул на миг узкий лесной гребень, по которому нам следовало двигаться вниз. Мы стояли в опасном месте, где вниз расходилось несколько совершенно непроходимых ущелий, заканчивающихся клокочущими водопадами, откуда выбраться у нас уже не оставалось бы сил. «Господи, помилуй нас и спаси!» — с этими словами мы устремились вниз единственно верным путем, чтобы успеть пройти побольше, пока открылась небольшая видимость.

Не позволяй своему сердцу уснуть в лености и остыть в отчаянии. Ибо в Господе хранится животворящая благодать, пробуждающая усыпленных и восставляющая расслабленных. Душа хочет слышать сокровенное, видеть невидимое, познать непостижимое, ибо она желает верить. Да не постыдится вера ее в Твою благость, Господи, делающую немощных сильными, а порабощенных страстями — свободными в Твоей Божественной свободе.

ПЕРЕПРАВА

Прошу Твоей помощи, Владыко Человеколюбче, да отвергну самого себя, чтобы всецело постичь Тебя, Боже, и в Тебе обрести нового себя, — нового не плотью и размышлениями, а совершенным преображением души во Святом Духе. Укрепляясь в добром, укоряя себя в дурном, верная душа, обретшая в себе Иисуса Христа, продолжает возрастать в добре и учится любить Бога и ближних, чтобы в полноте постичь ту любовь, которою Ты любишь нас, Возлюбленный Иисусе, Боже наш.

Безкорыстная помощь ближним изменяет эгоцентричный ум, делая его христоцентричным, когда в нем тихо загорается утренняя звезда первой благодати.

Держась друг друга, чтобы не потеряться в густом тумане, Андрей и я спускались к реке.

Чем ниже мы продвигались, тем воздух становился теплее, хотя небольшой дождь продолжал сыпать сверху мелкими ледяными каплями. Сквозь туман изредка начало проглядывать солнце. Лес сразу ожил, наполнился птичьими голосами и теплом. Грозный гул реки заставил нас насторожиться: от прошедшего ливня Бзыбь вздулась и своим гулом словно предупреждала нас о новой опасности. Выйдя к берегу, мы впали в отчаяние.

— Батюшка, мне сегодня же нужно попасть на Псху, чтобы завтра улететь самолетом! А то я пропал — меня за опоздание может уволить наместник…

— Понятно, Андрей, давай искать вместе, где можно переправиться… — согласился я, хотя внутренне оробел при виде быстро несущейся и клокочущей серой воды, которая метрах в пятидесяти ниже по течению с ревом ударялась о каменные пороги.

Увидев, что небольшая галечниковая отмель, заросшая лозняком, разделяет речную стремнину на два рукава, я указал Андрею на этот участок берега:

— Здесь, может быть, удастся перейти поток, но приготовься к тому, что река собьет нас! Главное, суметь ухватиться за ветки на другом берегу, чтобы нас не унесло на пороги… Ты готов?

— Готов, батюшка!

Мы перекрестили сами себя и нашу переправу. Как только мы вошли в холодное течение, оно сразу сбило нас с ног. В резиновые сапоги набралась вода, и они мгновенно своей тяжестью утянули нас на дно. Глубина реки была в этом месте примерно по грудь, но холодный бушующий поток накрыл нас с головой, и пришла мысль, что мы уже утонули.

Нас потащило течением вниз, но как только я почувствовал под ногами дно, то с усилием оттолкнулся от него, чтобы вдохнуть воздух. И только сделал один вдох, как меня снова сбило с ног. Мельком я успел заметить, что мой друг пытается делать то же самое. Рюкзак не успел еще промокнуть и, подобно спасательному кругу, тянул наверх. Так, отталкиваясь от дна ногами и двигаясь наискосок в направлении острова, выныривая и вновь погружаясь в воду, я пытался встать на ноги, борясь с большим буруном, который образовался справа у моего тела. Стараясь не смотреть на бушующие ниже пороги, я ухватился за ветви лозняка и выбрался на спасительный остров. Рядом из воды выбрался Андрей. Тяжело дыша, мы вылили из сапог воду и, не задерживаясь, стали переходить второй рукав реки, который был помельче, только более широкий.

На галечниковом берегу мой товарищ согнулся и со стоном лег на гальку:

— Опять ногу захлестнуло… — простонал он. — Наверное, от холода, батюшка… Вправьте опять мне мышцу, пожалуйста…

Солнце снова скрылось за тучами, и сильно похолодало. Температура воды в реке была примерно градусов восемь. Мы дрожали от озноба, так как снова начал моросить холодный дождь. В отличие от прошлого раза, когда я вправлял ногу Андрею, сил у меня уже не оставалось никаких. Ногу его крепко свело. Покрытый гусиной кожей, Андрей посинел от переохлаждения. Вдобавок сильно кусали комары.

Как я ни старался, как мы ни молились, у нас ничего не вышло. Я ослаб от недоедания и от холода, а нога моего несчастного друга не разгибалась ни в какую, несмотря на все мои усилия.

— Придется идти так как есть… — простонал бедный Андрей, убедившись в безполезности моих попыток.

Из толстой ветки граба я вырезал ему посох. Лыжные палки мы спрятали в кустах и побрели в скит, поливаемые порывистыми шквалами дождя и продуваемые холодным ветром.

Когда мы на середине пути приблизились к знакомому водопаду, то почувствовали тепло. В синеющем окошке небес засияло лучистое солнце. Мы снова попробовали вправить мышцу, но попытки не дали никакого результата. Даже в скиту никто не смог помочь Андрею. Он, постанывая, доковылял до аэродрома и попрощался со мной возгласом:

— До новой встречи!

Ногу ему вправили только в Лавре. Один Бог знает, сколько он натерпелся по дороге в Москву.

В скиту отец Пимен без устали продолжал обустраиваться и строиться. Вместе со всеми я продолжил ограждать изгородью большую территорию скита от бродячих свиней и коров. Архимандрит, с видимым удовольствием и интересом, делал пристройку к дому, очень необходимую к зиме. Напиленные им бензопилой толстые и невероятно тяжелые доски мы прибивали к стойкам длинными гвоздями. Наконец пришел со Псху печник, давно обещавший нам сложить в доме русскую печь. На лошадях он привез две обвязки кирпичей и сложил очень неплохую печь с духовкой и лежанкой, чтобы зимой на ней можно было лечить простуду. Мой умелый в поварских делах друг освоил с послушниками выпечку хлеба и радовал всех толстыми аппетитными лепешками, испеченными на сковороде. Я продолжал жить в палатке на огороде, так как еще стояли теплые дни. Мы собирали в саду крупные яблоки, падающие с огромных старых яблонь, а братья варили из этих яблок компоты. Сушеные сладкие груши служили нам деликатесом, как мед и картофель со Псху.

Монашеское правило и богослужебный круг в скиту перестроили всю нашу жизнь. Особенно всем нравились ночные богослужения, которые нам благословил отец Кирилл. Хотя ночные бдения были тогда в новинку, но даже те из ребят, которые поначалу иной раз с неохотой поднимались на службу под перезвон нескольких будильников, теперь с радостью приходили к двум часам ночи на чтение утренних молитв и пение по богослужебным книгам. На ночной службе читались полунощница, утреня и изобразительны. С шести — шести тридцати мы отдыхали, а в девять утра выходили на послушания. В одиннадцать пили чай с медом и лепешками. Перед обедом, в половине третьего, читали вечерню. Повечерие с монашеским правилом читали в шесть вечера и расходились. Часть большой комнаты мы с отцом Пименом отгородили белыми простынями и поставили там наш небольшой престол и рядом с ним жертвенник. В этом скромном храме архимандрит с большим благоговением служил воскресные и праздничные литургии. По четкам все молились отдельно, кто как мог. Мне привычно было молиться в палатке, под мелодичное стрекотание ночных сверчков и кузнечиков.

Как-то во втором часу ночи ко мне пришел мой друг Адриан:

— Батюшка, вы не спите?

— Нет… — выглянул я из палатки.

— Можно с вами побыть? Не спится что-то…

Я вылез наружу. Присев на траву, мы тихо беседовали под ночным яснозвездным небом. Адриан неожиданно схватил меня за рукав подрясника:

— Батюшка, смотрите, что там такое?

Я взглянул в направлении, куда указывал Адриан. Над дальней горой, со стороны моря, где никогда не летали самолеты, беззвучно двигалось нечто овальное, внушительного размера, по краям этого овала переливались разноцветные огни. Вид был пугающий.

Я быстро достал из палатки крест и начал громко читать девяностый псалом «Да воскреснет Бог и расточатся врази Его…». Мой друг, дрожа всем телом, спрятался за меня. Светящийся овал наплывал на нас, не издавая никакого звука. Когда я уже заканчивал чтение псалма и перекрестил эти разноцветные огни в небе, оттуда раздался грохот. С оглушительным ревом этот пугающий предмет промчался над нашим домом и скрылся за горой позади нас.

— Что это было, батюшка?

— Не знаю, Адриан… Гадость какая-то… Пойдем расскажем отцу Пимену!

С чердака спустился Валерий:

— Что это за грохот среди ночи?

Все вместе мы принялись будить начальника скита.

Мой друг с неохотой проснулся:

— Зачем вы меня будите? Еще же не два часа?

— Отец, покропи, пожалуйста, все вокруг и всех нас святой водой, а то какая-то дрянь летала в небе…

— Эх, жаль, что разбудили… Мне во сне сейчас батюшка снился!

Но все же, выслушав нашу сбивчивую историю, он старательно окропил всех нас и всю территорию скита. Мы дружно отслужили молебен о здравии насельников нашей кавказской пустыни. Больше такие явления не повторялись.

День за днем холодало все больше. В доме топили печь. Мне пришлось перебраться на чердак, где находилась теплая печная труба. Дым выходил через щели в крыше. На Псху печные трубы не выводят сквозь крышу, потому что накопившийся снег срывает их напрочь. Иногда на чердаке бывало очень дымно и холодно, но, так как потолок в комнате оставался дырявым, все тепло помещения приятно грело спину и в спальнике мне было тепло. Дыры временно я закрыл снизу фанерными щитами, подперев их стойками. Все наши коты и кошки, штук шесть или семь, собирались к ночи у меня на спальнике и придавливали грудь и ноги своим весом. Я пытался сталкивать их, но это оказалось безполезно. Они сладко мурлыкали на мне, добавляя моему телу свое тепло в холодные и сырые ночи.

В один из октябрьских дней мы занимались заготовкой дров и укладывали напиленные архимандритом дрова под навес за домом. Отец Пимен находился внутри, занимаясь выпечкой хлеба, который у него получался удивительно вкусным. Метрах в пяти от себя в кустах, к моему полному изумлению, я увидел невероятно красивую собаку с пушистым хвостом. Шерсть у нее была серая, а голова — как у овчарки, с маленькими острыми ушами. Мне показалось, что это чья-то заблудившаяся собака. У меня всегда с этой породой был хороший контакт, и я позвал ее:

— Собачка, какая ты хорошая, иди ко мне!

И тут я увидел глаза этого зверя: холодные, безжалостные глаза убийцы, смотревшие на меня как на жертву. Это были глаза смерти.

— Ах ты, гад какой! — вырвалось у меня.

Я нагнулся за камнем побольше, а этот «пес» стал медленно пятиться назад, показывая клыки. В глазах его горела ненависть.

— Да это же волк! — в голос воскликнули остолбеневшие ребята.

— Отец Пимен! Отец Пимен, хватай ружье, скорей сюда! Здесь волк! — закричал я, обернувшись к дому.

Начальник скита выбежал из двери с двустволкой и, не говоря ни слова, пальнул вверх сразу из обоих стволов и лишь потом спросил, осматриваясь: — А где волк?

Зверь лег на брюхо и по канаве быстро пополз в кусты. Пока архимандрит поправлял очки, волк исчез в лесу. Из всей этой истории страшно было не то, что он выскочил на нас так внезапно, а то, что в нем не чувствовалось никакого страха. Местные охотники рассказали нам при встрече, что о нападениях волков на людей они не слыхали, но на окраинах Псху волки, бывало, загрызали собак или ишаков. В этом мне пришлось убедиться в дальнейшем.

Приближалась середина ноября, а церковь на Грибзе еще не была достроена. Все братство вышло провожать нас с Адрианом до водопада. Там, быстро попрощавшись, ребята поспешили домой, так как хлынул ливень. Надеясь переждать непогоду, мы присели под пихты, где было сухо. Дождь стекал по густой хвое, как по черепице. Но холод все больше и больше проникал под одежду. Окрестности заволокло густым туманом, движение по тропе стало невозможным. Одежда отсырела, и нужно было что-то делать, чтобы не замерзнуть.

Наша палатка находилась на Грибзе. Поэтому между двух сосен мы быстро натянули веревку и сверху шалашом растянули полиэтиленовую пленку. Под непрекращающимся холодным дождем Адриан и я забрались внутрь и закрыли оба выхода нашего шалаша, придавив пленку камнями. Так мы пролежали в нашем убежище до вечера. В сумерках развели дымный слабый костерок, усиленно раздувая его походными ковриками, и, попив горячего чая с лепешками, которыми снабдил нас заботливый скитоначальник, снова забрались в спальники. Дождь продолжался всю ночь, и утро вновь встретило нас туманом и непрекращающимся шорохом дождевых капель о нашу полиэтиленовую крышу.

Так же однообразно прошел и второй день. Идти было совершенно невозможно из-за тумана, дождя и холода. Изнутри пленка покрылась паром от нашего дыхания, сгустившегося в большие капли, которые падали на нас при легком порыве осеннего ветра. Когда мы раздували дымящийся и чадящий костер, ветви пихт, пропитанные дождем, окатывали нас щедрыми потоками воды. Наша одежда окончательно отсырела, а в мокрых спальниках уже не было так тепло, как раньше. По ночам мы замерзали и грели друг друга спинами. Холодало все сильнее и сильнее.

Под утро меня разбудила странная тишина, в которой слышался тихий шорох. Я открыл глаза и первое, что увидел, — это белый потолок нашего пленочного сооружения, прогнувшийся под тяжестью снега.

— Адриан, снег пошел! — разбудил я своего товарища.

Снег нас обрадовал: все же это лучше, чем нескончаемый дождь! Наконец-то открылась возможность подъема на Грибзу. По мере подъема снега на тропе становилось все больше. Это начинало пугать. Он сыпался с неба и со всех веток, которые мы задевали нашими рюкзаками. Покрасневшие и негнущиеся руки начали сильно мерзнуть. Пока мы шли, движение согревало нас. Но как только мы останавливались, холод приближающегося вечера сковывал все тело. Оставалось только идти и идти вперед.

Если есть во мне что-то доброе, все это, Боже мой, Твое. А дурное во мне — это все мои заблуждения, возникшие оттого, что помыслы внушали мне, будто я, грешное существо, могу быть добр сам по себе, без Твоей неисчерпаемой благодати. Ближние наши, делящие с нами скорби мира, даны нам не для управления ими (да не будет сего!), но для спасения с ними и через них. Ибо они, по самой сути своей, являют нам истинный наш облик, раздробленный в невежестве нашем на безчисленные лики Божественного бытия.

ТРУДНАЯ ОСЕНЬ

Пока мы пребываем вдалеке от Бога, мы тем не менее все же находимся к Нему ближе, чем к самим себе. Ибо дух человеческий без Бога не может постичь глубины свои и остается в неведении о самом себе, в то же самое время понимая, что Бог есть, и испытывая скорби от того, что не знает, где Его искать. Поэтому возможность познать Бога и самих себя открывается лишь тем душам, которые утвердились в свете Христовом и просветились им.

Господь заповедал нам возделывать в поте лица землю нашего сердца, тяжкими трудами искоренять на ней волчцы и тернии дурных помышлений, сеять в нее слово Христово и получать плод благодати, обильный и приносящий сторицей небесные блага нашей душе. Поистине, Господи, в поте лица своего…

Мокрый снег сыпался с низких тяжелых облаков, с колючих пихтовых лап, с веток кустов, пропитывая холодной водой наши штормовки, которые тут же начали обледеневать. На знакомой буковой поляне снега оказалось уже по щиколотку, и он продолжал валить сверху большими хлопьями. Холод становился все сильнее. Смеркалось. Мы с Адрианом дрожали и начинали замерзать.

— Адриан, разводи костер, а я буду ставить палатку! Если не сможем развести огонь, мы пропали! — сведенными от холода губами сказал я.

Мой верный помощник молча начал обламывать с пихт сухие веточки и под провисшей от снега пленкой взялся разводить костер. Времени и сил смотреть на то, разведет он костер или нет, у меня уже не было. Я замерзал, пальцы теряли последнюю чувствительность.

Полотнище палатки смерзлось, и веревки сделались ледяными и твердыми. С трудом я развернул палатку, но, когда принялся ее устанавливать, руки перестали слушаться. Зубами я распутывал смерзшиеся веревки и непослушными, окостеневшими пальцами завязывал их за камни, приваливая другими камнями, припорошенными снегом. Когда я установил палатку, силы оставили меня.

«Если Адриан не развел огонь, мне конец…» — пронеслось в голове. Я оглянулся: из-под тента вился дымок, и показались языки пламени.

— Адриан, какой ты молодец! — воскликнул я, обнимая своего друга. — Слава Богу, теперь мы останемся живы!

Мы просушились у жаркого огня и отогрелись, заодно поджаривая на костре кусочки теста, наколотые на тонкие ветки. Выпив горячего чая, мы повеселели, и даже мороз уже не пугал нас. Согрев у огня спальники, мы забрались в наш матерчатый домик и, прижавшись друг к другу спинами, заснули.

Проснулся я оттого, что палаточный тент навалился на меня, не давая дышать. Лишь спустя некоторое время, спросонок, я догадался: нас заваливает снегом. Руками я принялся сталкивать изнутри снег с палатки. Проснулся мой сосед:

— Батюшка, что случилось?

— Снег, Адриан, снег давит на палатку! Сбивай его…

В течение всей ночи до утра нам приходилось неоднократно сбивать снег. К рассвету мы оказались разбитыми и усталыми от нескончаемой борьбы со снегопадом.

И все же яркое солнце словно влило бодрость в наши сердца! Утро предстало сказочно красивым. Лес от свежевыпавшего снега переливался радужным сиянием. Небо очистилось и наполнилось трепетным светом. На вершине Чедыма развевались белые стяги снежных шлейфов, раздуваемые сильным ветром. На целомудренной, нетронутой белизне поляны под тентом вскоре запылал костер, и к нам пришло рабочее настроение. Мы расчистили от снега заготовленные бревна на пол и чердак, чтобы они обсохли, и начали тесать из них доски. Весь день мы согревались горячим чаем у костра.

Наступившая ночь устрашила нас морозным звездным небом. Палатка покрылась наледью. Пришлось с головой укрыться в спальник и согреваться своим дыханием. Но постепенно, за неделю, ясные солнечные дни прогрели долину. Снег таял на глазах, и вскоре лес освободился от него, лишь вершина Чедыма слепила глаза яркой белизной, отражая солнце. За это время нам удалось полностью заготовить доски для церкви и кельи. С водопада мы принесли последний запас продуктов, а я, сильно измучившись, притащил железную печь и трубы. Тяжелым острым углом печи я отбил себе поясницу, что сказалось впоследствии непрекращающимися болями в позвоночнике. Тем не менее радость не покидала сердце: церковь на глазах принимала законченный вид. Распаковав последние пачки пластика, мы начали перекрывать крышу. Когда эта работа закончилась, красота горной церквушки словно преобразила поляну и нас самих.

За этими хлопотами незаметно приблизились первые дни декабря. Вновь начались холодные дожди, постепенно перешедшие в обильный снегопад, Мы не успевали стряхивать снег с палатки, неусыпно следя по ночам за тем, чтобы нас не завалило снегом. Поляна сплошь покрылась снежными сугробами, а снег все валил и валил.

— Адриан, почему мы мучаемся в палатке и проводим безсонные ночи, когда у нас есть церковь с готовой крышей? Давай уложим готовые доски на пол и чердак и поставим там печь! — осенило меня. Замерзший напарник с радостью согласился. Перенеся доски в церковь, мы уложили их, не прибивая, на поперечные брусья и накрыли пленкой. Так же сделали и с настилом чердака. Дверной проем тоже затянули полиэтиленом, а когда установили печь и растопили ее, то блаженство тепла и покоя охватило наши души.

Снег продолжал валить не переставая, и возле церкви его уже было по колено.

— Хочешь не хочешь, Адриан, нужно уходить… — задумчиво глядя сквозь прозрачную пленку на сыплющийся с тихим шорохом снег, проговорил я. — Как только установится погода, будем спускаться!

Но снегопад продлился еще несколько дней, и высота снежного покрова поднялась уже до метра. Вечером мы упаковали рюкзаки, укрыли инструменты под полом и приготовились во что бы то ни стало выйти утром.

Рассвет оказался серым и хмурым, но снег идти перестал. Мы вышли из церкви и сразу провалились в глубокие снежные заносы. Снежный покров разрезали глубокие борозды от ног ланей и косуль, которые тоже уходили вниз, в теплые долины. Спуск к реке оказался трудным, потому что приходилось проваливаться по пояс в снежные ямы. На снегу попадались большие следы от медвежьих лап, их пересекали цепочки волчьих следов. Местами снег и кусты были покрыты брызгами крови — в глубоком снегу серны и косули стали для волков легкой добычей. На одной поляне мы увидели вытоптанный снег. Следы указывали на то, что здесь происходила схватка медведя с небольшой стаей волков.

Озираясь по сторонам, то и дело сбиваясь с едва заметной тропы, занесенной снегом, мы медленно пробирались по сугробам к водопаду. Перед водопадом наши силы были на исходе, но надежда на то, что снега внизу будет меньше, придавала нам бодрости. Чем ближе мы были к скиту, тем больше нами овладевало разочарование. Снег лег всюду сплошным глубоким покровом, забрав у нас последние силы на подходе к Решевей. Сам скит выглядел сказочной избушкой, занесенной сугробами. И все же там было тепло, печь грела на славу, и нас встретили радостные, улыбающиеся лица начальника скита и братии.

В середине декабря в непогоду к нам добрался промокший до нитки курносый паренек с синяками и ссадинами на лице, оказавшийся послушником с Соловков. Обогревшись, он поведал нам свои злоключения. На Соловках ему очень нравилось, но смущало обилие туристов, наезжающих на остров летом, а также разочаровала жизнь бок о бок с мирскими семьями, которые имели жительство в монастыре, и вдобавок присутствие шумной дискотеки. От одного паломника послушник услышал, что на Кавказе есть монахи-отшельники, и устремился в путь. В сухумской церкви кто-то рассказал ему о Псху, и он пешком отправился в горы, разузнав дорогу.

Поднимаясь по тропе вдоль Бзыби, к ночи путешественник добрел до пастушьего балагана, привлеченный запахом дыма. В балагане послушник встретил не пастухов, а бандитов, которые сразу налили ему полный стакан чачи, виноградного самогона. Паренек начал отказываться, ссылаясь на то, что он почти монах и пить ему не позволяет устав. Но, увидев на лицах бандитов озлобление по поводу отказа, он, крепясь духом, решил выпить этот стакан. Ему предложили другой, потом третий. Приметив, что гость уже не владеет собой, злодеи начали издеваться над ним:

— Какой же ты монах, если ты напился? Становись к стенке, теперь мы тебя расстреливать будем!

Они поставили перепуганного мальчишку к стене и стали палить в него из ружей, вколачивая пули в бревна рядом с его головой. Затем принялись избивать послушника прикладами, разбив ему лицо и переносицу. Тут парень пришел в себя и кинулся в ночь, в темноту, не разбирая пути и не обращая внимания на колючки. Он помнит, что куда-то упал, ударился и потерял сознание. Когда рассвело, послушник пришел в себя в каком-то овраге, отыскал тропу и добрался до Псху, где узнал, что на хуторе Решевей живут монахи. Отец Пимен с жалостью посмотрел на перебитый нос паренька:

— Ну ладно, оставайся, живи с нами! — послушник явно ему приглянулся.

Новоприбывший оказался неплохим певчим, и скитоначаль-ник поставил его регентом на клирос. В пении, чтении и молитвах день за днем на канву нашей жизни нанизывались серебряным бисером зимние предрождественские будни. Снегопады стали постоянным, фантастически красивым зрелищем, отрезающим наш скит от всего мира и приближающим наши сердца к миру душевной красоты и покоя.

Снег густо и звучно падал такими большими хлопьями, что даже в доме был слышен снегопад, словно ребенок хлопал в ладошки. За окнами росли белые пушистые сугробы. В стеклах разливалась густая синева зимнего вечера. В доме горели свечи и плавал аромат ладана. Несмотря на скудную обстановку, в скиту было очень уютно и трогательно. Неизгладимое впечатление оставляла каждая служба, после которой хотелось снова молиться. Все кто мог взялись за четки, которые поначалу носили на шее как украшение. А теперь эти четки словно сроднились с нами, как бы соединившись не только с рукой, но и с сердцем каждого из нас.

В один из декабрьских дней, когда погода установилась, отец Пимен вспомнил, что под снегом остались напиленные им дрова, которые снегопад помешал перенести под навес в дровяной склад. Вооружившись лопатами, погружаясь по колено в снег, мы все отправились искать заваленные снегом поленья. Вырыли один шурф глубиной по грудь, но дров там не оказалось.

— Копаем рядом, — не унывал архимандрит. — Я где-то здесь пилил дерево!

Промахнулись снова и наткнулись на смерзшиеся поленья лишь выкопав третий шурф. Меня опустили в снежный колодец за ноги, но оказалось, что забытые нами дрова уходят под снегом в разных направлениях. Пришлось копать узкие тоннели вбок и вырубать из мерзлого снега поленья, словно уголь в шахте. Это было нелегко, и братия начала недовольно бурчать, высказывая реплики по поводу забывчивости отца Пимена. Архимандрит, как начальник, пытался строгостью подавить недовольство послушников, как он привык это делать в монастыре. Приходилось шутками и веселыми разговорами сглаживать обстановку, помогая моему другу навести порядок.

Создалась неприятная ситуация, выразившая себя в молчаливом протесте против начальника скита, кроме соловецкого послушника, примкнувшего к архимандриту, и меня, как его близкого друга. Поговорив с каждым из зимующих в скиту парней, доказывая вред немирного настроения и пользу послушания и дружеских отношений, постепенно удалось вернуть у всех расположение к скитоначальнику. Отец Пимен мне ничего не сказал, но только бровь его стала хмуриться, когда он видел меня. Вместе с пришедшим послушником они подолгу уединялись и вели задушевные беседы. Постепенно это происшествие изгладилось у всех из памяти и наши отношения снова стали дружескими и открытыми, потому что сердце у архимандрита было доброе и безхитростное. Как начальник скита он был на своем месте и достойно представлял наше братство. Однако и ему пришла пора задуматься о том, чтобы пересмотреть заново свою жизнь.

Я по-прежнему ночевал с котами на чердаке, и, как ни странно, эти ночевки не доставляли мне ни особых затруднений, ни простуд. Отрадно было молиться в тишине, и эта молитва согревала сердце тихой радостью, хотя тянуло на кухню посидеть в тепле и поболтать с ребятами, чей смех и разговоры долетали до меня снизу, или побеседовать с отцом Пименом, который снова начал принимать участие в дружеских беседах за чашкой горячего чая. Ночные службы все больше становились нашей жизнью, и ко всем пришло желание ввести в службу Иисусову молитву.

В это время Василий Николаевич отправился проверить состояние пасеки. Заехав мимоходом на лошади в скит, он передал письмо из Сухуми от матушки Ольги. В нем батюшка, в ответ на наши вопросы, благословил нам читать кафизмы на утрени по четкам. На каждую кафизму определили по три четки, и по очереди, стоя, каждый из братии читал вслух одну четку Иисусовой молитвы. Остальные внимали и молча молились. Часто стало происходить так, что сердце, переполненное радостью от прошедшей службы, не могло остановить зарождающуюся в нем Иисусову молитву. Хотелось молиться еще и еще, пока я не засыпал на чердаке под мурлыканье пригревшихся котов.

Приближалось Рождество, и благодать этого святого праздника чувствовалась все больше и больше. Мне очень нравился ирмос «Христос раждается, славите…». Он так соответствовал незабываемым ночным службам, с непрекращающимся шорохом сыплющегося снега или с морозным скрипом шагов за окном, когда кто-нибудь выходил за очередной охапкой дров, что захватывало дух от радости и какого-то необыкновенного праздничного чувства. Даже ночные морозные звезды сияли в окне по особому, напоенные удивительной чистотой и радостью приближающегося Рождества.

Когда углубляется в себя, кажется, что может быть ближе, чем я сам. И все же невозможно самому постичь, кто же это, говорящий — «я сам». Тщетны попытки познать себя при слабом свете души, который в действительности есть тьма без света Христова, озаряющего всю душу светом мудрости. Твое неисповедимое человеколюбие, Господи, приводит душу к ее первому открытию, что «я сам» — это падшее греховное существо, которое без Твоей помощи не может даже подняться с колен мысленного рабства. И лишь преображенное Твоею благодатью, оно приходит к следующему открытию, постигая в самом себе: «Поистине, я есмь то, что я есмь, по дару Твоему, Боже мой…»

Как если бы евангельская женщина из притчи, потерявшая драхму, в своих поисках находя иные вещи, говорила бы: «Не это, не это!», так и ты, душа моя, ищи Господа и отвергай до последних пределов все вещественное, говоря: «Не это, не это, Боже мой!» Несомненно, такая душа найдет Тебя в глубине своей и возрадуется радостью великою, которую ничто и никто никогда не отнимет у нее.

РОЖДЕСТВО

Сладко искать Тебя, Господи, чтобы ожило в Тебе сердце мое и возблагодарило, не уставая в благодарениях, и говоря, что, сколько бы трудов и скорбей ни понесло оно ради Тебя, все это ничто по сравнению с полнотой благодати Твоей, Боже! Не может быть счастьем это тело, ибо болеет и разрушается. Не может быть счастьем мысль, ибо улетучивается, словно ветер. Не может быть счастьем и душа, потому что переменчива и непостоянна, словно времена года. Но сердце, вошедшее в смирении в несказанный покой блаженства Твоего, Господи, — вот истинное счастье, неизменное и не оставляющее во веки веков.

Ум, разрывая узы суеты, еще на земле ощущает святое веяние Небес. И, как некий сладостный намек на небесное блаженство, нисходят в наши сердца православные праздники, когда мы встречаем их в тихости душевной. Пришло первое в жизни несуетное, благодатное Рождество… С души, словно слой за слоем, отваливались заботы и безчисленные попечения, от отсутствия которых на душе было непривычно тихо и светло.

В Лавре я любил наши монашеские всенощные в дни больших праздников. Но если для паломников они становились торжеством, заполненным многоголосым пением, многолюдством и великолепными богослужениями со множеством празднично облаченных священников, то для нас, рядовых монахов, эти праздники являлись днями самого большого напряжения. В подготовке праздничных служб участвовали все, кроме престарелых монахов. Начиналась спешная уборка храмов, чистка подсвечников, паникадил, ковров и лихорадочное завершение строек на огромной территории монастыря. В притворах храмов выстраивались безконечные очереди за свечами, просфорами, святой водой. Духовникам доставались нескончаемые исповеди, а у проходной скапливались толпы приехавших родственников и гостей. От всего этого мы, бывало, добирались до кельи, еле волоча ноги.

Здесь же, в горном скиту, было непривычно тихо, спокойно и несуетно. Поэтому душа словно светлела и незаметно очищалась от толчеи помыслов, усталости сердца и ума, от мелькания множества лиц и от безконечных разговоров. В сердце постепенно стало возникать удивительное умирение помыслов и успокоение ума, отчего весь мир вокруг изменился как по волшебству. Каждая летящая снежинка виделась как совершенство Божественного творения, каждый морозный узор в оконном стекле вызывал в душе тихую радость. Зимние закаты очаровывали сердце неиссякаемой в своем разнообразии красотой, каждая молитвенная ночь становилась безконечным благодатным праздником, не возбуждающим душу земным восторгом, а дарующим ей незнакомый ранее душевный мир и успокоение.

Часто на службе из-за этой, пусть небольшой и недолговечной, благодатной успокоенности души всякий стих псалма или канона хотелось читать и перечитывать снова и снова. Поскольку это было невозможно, то после службы, сидя на чердаке, я брал Евангелие или Псалтирь и, прочитав только один стих, подолгу оставался напоенным тихим и кротким светом его благодатного смысла. То же самое, только в разной степени, происходило и с моими друзьями. Мир, покой и красота Рождества удивительным образом гармонично совпали с внешне неприметным, но глубоко внутренним душевным изменением — настоящим рождением наших душ, которые обнаружили себя пребывающими в Боге. Это происходило незаметно для нас самих, но проявлялось заметными изменениями в наших отношениях.

Не помню, чтобы с родственниками у меня были такие открытые и теплые взаимоотношения, какие сложились в нашем небольшом дружеском кругу, включая скитоначальника, который как-то удивительно доброжелательно, словно это произошло само собой, оставил командный тон и снова стал близким и родным человеком. В наших душах возникло ощущение родства не по крови, как в миру, а по невыразимой духовной сути — родства еще слабого и не вполне определившегося, но это было истинное родство душ во Христе. То, что я прежде, еще живя в миру, ощущал как искреннюю дружбу, честную и правдивую, теперь эта дружба, как бы наполненная Христовой благодатью, сблизила нас до родственных отношений в духе Евангелия. Мы все сплотились вокруг Христа, и незаметно Господь стал нашим духовным центром. Он как бы соединил нас благодатью, словно незримыми узами.

Подобные изменения в людях я заметил еще в монастыре, когда все, кто приходил к батюшке на исповедь и на совместное монашеское правило, образовывали как бы некий круг людей, единых по духу. Единых не по характеру, конечно, а именно по духу. Иногда, стоя в числе других монахов, собравшихся в очереди на исповедь к старцу, я, неприметно для окружающих, любовался их лицами. У всех имелась какая-то особенность и какая-то отличительная черта: близость к старцу и искренняя любовь к нему делали этих людей удивительно красивыми духовно. Даже издали можно было сразу увидеть духовное чадо отца Кирилла.

В скиту батюшки не было рядом с нами, но в любых ситуациях каждый из нас ссылался на услышанное от него наставление, что не разрушало наш союз, а только обогащало и сближало нас всех. Когда в душах возникает такая духовная родственная связь, общение близких людей перестает быть тягостным и вынужденным. Можно свободно говорить, и это общение не переходит в раздражение или празднословие. И такое сближение наших сердец происходило в преддверии Рождества, и именно это первое Рождество в скиту дало первый опыт нового и пока еще не вполне окрепшего начала иной жизни — не в суете, не в беготне, а в тихом взаимном согласии и единодушии, наполненных Христом и скрепленных Его благодатью и причащениями на литургии.

Сам праздник Рождества прошел как на одном дыхании. Возможно потому, что он начался в душе еще раньше, как трепетное рождение новых ощущений, неизвестных ей до этих пор. В книгах и житиях приходилось читать об этом, где меньше, где больше. Но книжный опыт не идет ни в какое сравнение с тем непредставимым и тем не менее реальным переживанием совершающегося. Пришло, словно исподволь, осознание постепенного рождения новых духовных ощущений в душе, изумленной этой неожиданной встречей с иной, благодатной жизнью. В те зимние месяцы время словно исчезло. Теперь та далекая зима вспоминается как единый нераздельный промежуток времени, наполненный тихой и кроткой радостью рождения в душе небесной благодати, не исчезающей мгновенно, как это обычно происходило раньше.

В этом ровном течении нашей нелегкой жизни в скиту, хотя все жили бок о бок в одной комнате, в совершенной тесноте, ведь некоторые спали на мешках с мукой или крупой, архимандрит — на досках, уложенных на пеньки, я — на чердаке, возле дымовой трубы, память не припоминает ни раздражений, ни обид, ни разногласий, после единственного в самом начале зимы искушения с дровами. Если и случались какие-либо промахи или недовольства, то все это быстро разрешалось шуткой или добрым словом кого-либо из братии. Возглас Валеры при любых неудобствах «Ничего, ничего!» как будто стал общим девизом. В этих монотонных зимних буднях отец Пимен, возглавляя нашу молитвенную жизнь, по-иному начал видеть и понимать уединение, которое постепенно преображало его. В том, что в нашем скиту начала складываться настоящая молитвенная семья, основанная на взаимовыручке и послушании, несомненно, есть большая заслуга самого скитоначальника.

Снег мог валить не переставая, поэтому постепенно приходилось расчищать дорожки во дворе. И все же он постепенно завалил весь двор и лес. Даже наш ручей, из которого мы брали воду, оказался погребенным под толстым слоем снега. В километре пониже, за лесом, у тропы пробивался сильный чистый родничок. Особенность его была в том, что вода, набранная из него, никогда не портилась. К этому родничку мне пришлось проложить лыжную тропу с помощью простеньких лыж, подаренных милиционером.

Радостно было проложить в зимнем лесу первую лыжню, вспомнив далекую юность. Спуск представлял собой длинный и достаточно крутой склон, а скорость по мере движения быстро возрастала. Приходилось закладывать виражи между деревьями, что было нелегко, так как у лыж вместо креплений стояли простые кожаные ремешки. Но когда я взвалил на спину двадцатилитровую канистру с водой и попытался подняться с ней по крутому снежному склону, это доставило много мучений. Лыжи соскальзывали с ног, и я, проваливаясь, увязал в снегу по пояс. Первый утомительный поход за водой занял половину дня, пока не пришло в голову обвязывать на подъеме лыжи веревками и заменить крепления. Доставка воды в скит стала происходить гораздо быстрее, хотя и оставалась утомительной. В итоге я получил должность постоянного зимнего водоноса, так как через лес никто не отваживался спускаться на лыжах, а попытки пробиться к роднику по тропе оказались неудачными — слишком далеко он находился. Тем не менее каждая лыжная поездка за водой давала мне возможность уединения и радость помолиться в снежном лесу, словно пронизанном насквозь зимним солнцем. Это послушание всегда становилось для меня маленьким праздником.

Из каждой поездки в Лавру отец Пимен привозил книги с трудами святых отцов, которые нам щедро дарил наш друг отец Анастасий, заведующий издательством Лавры. Почти все, что издавалось тогда, было собрано в нашей скитской библиотеке. Для нее вдоль одной из стен единственной комнаты потребовалось соорудить полки из досок, которые со своего ложа великодушно пожертвовал архимандрит. После этого щедрого жеста с его стороны мы сообща соорудили ему хороший топчан возле теплой стены, для чего взяли доски из перекрытий чердака. Это заставило меня с опаской пробираться по ночам по чердачным балкам к дымовой трубе, рискуя провалиться вниз сквозь непрочный потолок.

За зиму я прочитал все толкования к Евангелию и углубился в Добротолюбие, которое на долгие годы стало моим настольным духовным пособием. «Слова подвижнические» Исаака Сирина я положил у себя в головах на чердаке и никогда не расставался с этой книгой. По ночам я зажигал свечу и весь погружался в удивительные строки преподобного Исаака. Каждая строка этой книги глубоко западала в душу, открывая ей новые горизонты духовной жизни и расставляя правильные ориентиры. Благодаря Исааку Сирину сердце утвердилось в истинности выбранного пути, который день за днем становился моей жизнью и, несомненно, самой лучшей ее частью. Как будто духовная весна незаметно начала расцветать в моей душе. Конечно, настоящая духовная зрелость и духовное плодоношение являются значительным заключающим этапом в молитвенной практике, но весна молитвенной жизни всегда остается в памяти как самая трогательная и волнующая часть этого непростого периода.

Особая благодарность родилась в сердце к святителю Феофану Затворнику: настолько точно и цельно его поучение о молитве и молитвенной практике закрепили во мне правильное понимание этого непростого искусства — Иисусовой молитвы. Молитвенное покаяние должно быть живым действием, а не скучным и монотонным повторением слов священной молитвы. Живое покаяние становится возможным лишь тогда, когда ему сопутствует глубокое внимание и участие в молитве всего сердца. Суровая правда Евангельского пути говорит о том, что всему этому трудному процессу рождения молитвы неизбежно сопутствуют многочисленные скорби. Все разрозненные сведения о молитве стали сами собой складываться в целостное понимание духовной практики. Те положения святых отцов, которые ранее казались противоречивыми, открылись теперь как ясные указания на отдельные стороны и этапы духовной жизни.

И здесь мне снова помогли книги святителя Игнатия (Брянчанинова), особенно его четкий анализ видов прелести, которой я всегда инстинктивно боялся, следуя наставлениям своего старца.

— Во всем и всегда, отец Симон, ищи смирения, и не пропадешь! — бывало, говорил он.

Но на осуществление этого простого наставления духовного отца мне понадобились долгие годы духовной битвы со своим греховным умом, ввергшим меня в ожесточенные брани всех видов и оттенков, сначала со своими страстями, а затем с коварными и искусительными помыслами. С последними, волею Божией, довелось биться в горном одиночестве один на один, постигая их страшную мрачную силу и злобность. Если бы не молитвы отца Кирилла, итог этой борьбы мог стать совершенно иным.

Большую помощь моей душе дало изучение трудов преподобного Кассиана Римлянина, особенно его глав о борьбе со страстями, а также поучений преподобного Нила Сорского. Книги аввы Исаии и преподобных Варсонофия и Иоанна заставили меня опустить голову в глубочайшем стыде за свою молитвенную жизнь и за ничтожество моих духовных усилий. Эти книги, а также творения преподобного Макария Великого, которые тогда казались мне недоступными по высоте изложения, я упаковал в рюкзак, намереваясь серьезно заняться ими в полном уединении в келье на Грибзе.

В полутора километрах от нашего скита жил пожилой охотник, сухой и жилистый, со сметливым лицом, почти всегда заросшим серебристой щетиной. Хозяйством занималась его жена, добрая и приветливая женщина. В работах по огороду и на сенокосе им помогали три сына, самостоятельно живущие на противоположном берегу Бзыби. К ним нужно было переходить по подвесному узкому мостику, висевшему на тросах высоко над бурной рекой. Оступаться на нем не рекомендовалось.

Наш сосед был заядлым курильщиком и выкуривал ежедневно по две пачки дешевых и страшно крепких сигарет. Охота была его страстью. Он лучше чем кто-либо другой на Псху знал все секретные тропы и звериные места, так как когда-то работал проводником в геологической экспедиции. У местных жителей наш сосед пользовался большим уважением, тем более что его сестра была замужем за председателем сельсовета. В моей жизни он принял большое участие, и я сильно с ним сдружился. Звали его Илья Григорьевич.

Однажды, когда мы с Адрианом распиливали во дворе бревна, заготавливая поленья, я почувствовал, что под одеждой по мне что-то ползает. Мой помощник растерянно шарил у себя по затылку:

— Батюшка, у меня вши! — воскликнул он с ужасом.

— Не может быть! — не поверил я.

Адриан с испуганным видом осмотрел мою шею:

— У вас тоже вши!

Эта новость всполошила всех. Начальник скита устроил осмотр одежды у каждого из нас. Больше всего вшей обнаружилось у соловецкого послушника. Он сконфуженно признался, что, вероятно, набрался вшей по пути на Псху, ночуя где придется, так как по нему давно уже ползали эти насекомые. Никто не знал, как вывести вшей. Вши оказались и у самого скитоначальника. Адриан вспомнил, что нужно выварить одежду в кипящей воде. Но в большом баке вода долго нагревалась, и сражение со вшами перешло в затяжную борьбу.

К счастью, к нам заглянул наш сосед, опытный и повидавший всякое человек. Узнав, в чем дело, он сбегал домой и принес нам порошок хлорофоса в стеклянной банке.

— Первое дело против этой гадости — хлорофос! — утверждал Илья Григорьевич. — Советую вам и голову помыть хлорофосом…

На это никто не решился, а все ограничились тем, что выварили рабочую одежду в кипятке с хлорофосом и по очереди помылись возле печи, пользуясь тем же баком для стирки белья.

Постепенно этот старожил и охотник начал интересоваться нашей жизнью и периодически захаживал к нам в гости, давая дельные советы по хозяйству и по жизни в горах. Зашел к соседям с ответным визитом и я, принеся московского печенья и сгущенку. На плите у них шумел большой чайник.

— Хотите чаю?

— Спасибо, не откажусь…

Мне налили большую кружку чая страшной густоты. Как только я отхлебнул глоток, сердце заколотилось в груди, в голове зашумело.

— А ваш чай весь день стоит на плите?

— Конечно, а как же иначе? Мы такой чай всегда пьем! — сообщила хозяйка.

— Хотите еще?

— Нет, спасибо, для меня такой чай сильно крепкий… — еще не придя в себя, ответил я, закашлявшись.

— Ну извините… Вы люди городские, а у нас все попросту…

После этой первой встречи соседи всегда разбавляли для меня чай кипятком.

К весне они стали поговаривать об исповеди, а затем поисповедовались у архимандрита и причастились на нашей литургии. После причащения Илья Григорьевич выбросил в реку все свои сигаретные пачки, совершенно бросил курить и стал нашим лучшим другом на Решевей. Он часто рассказывал о заповедных уголках и тропах в окрестностях нашего хутора, о старых монахах, которых знал лично. Часть монахов из Ново-Афонского монастыря в тридцатых годах прошлого века жила на Решевей, часть — на хуторе Санчар под горой с названием Святая, где русским солдатам в начале века было видение Божией Матери. Несколько общин монахов жило в пещерах на Пшице, куда мы с большим интересом всем братством ходили в последующие годы.

Наиболее впечатлил меня рассказ старого охотника о иеромонахе Пимене и его послушнике, которых Илья знал лично, еще будучи мальчишкой. Эти двое подвижников жили совсем уединенно в глухом лесу под Шапкой Мономаха — удивительно красивой вершиной в одном из ущелий неподалеку от Решевей. Когда отряд НКВД окружил Псху и устроил облаву с собаками на монахов, перекрыв все перевалы, местных жителей насильно заставили прочесывать лес.

Отец Пимен и послушник, стоя на поляне и видя себя окруженными, в последний надежде подняли руки к небу и начали молиться. На глазах у всех людей они исчезли. Командир отряда в ярости заставил бойцов и деревенских помощников обыскать каждый камень и куст, но монахов нигде не нашли. Дотемна рыскали по лесу чекисты, но все было тщетно. Тогда начальник снял оцепление и, раздосадованный, увел отряд на Псху. Некоторые из людей остались, любопытствуя, чем все закончится. К своему изумлению, они увидели на той же поляне молящихся отца Пимена и его послушника… В пятидесятые годы престарелый монах с послушником уехали в Россию. Илья Григорьевич доверительно обещал мне показать остатки их кельи и сундучок с книгами, который монахи оставили в маленьком гроте. А пока наша дружба становилась все более и более прочной.

Спасение рождается в нас благодатью Твоею, Господи, и не творится нашими личными усилиями, ибо тщетно люди уповают на способности свои, пытаясь вырвать силой у Тебя свое спасение. Повернись к Господу, душа моя, выйди из тьмы своего высокоумия, ибо лишь смиренная душа становится безбрежностью умного покоя, в котором сияет Твой Пресвятой Лик, Господи Боже мой.

ПАСХА

То, что я живу, не есть моя истинная жизнь, Господи, потому что окутан я плотной завесой небытия, в котором нет для меня никакой жизни. Действительная жизнь лишь дремлет во мне под плотными пеленами моего эгоизма. Пробуди меня, Иисусе, среди сияющих пространств Твоего безсмертия, где нет ни малейшего следа эгоистической привязанности к тьме моей, ибо истинная жизнь и есть Ты, Христе мой.

В воздухе повеяло сырым, подтаявшим снегом. С моря потянуло первым теплом. Жизнь заговорила языком весенних дождей и запахами набухших ольховых почек.

Приближался Великий пост и вместе с ним — трогательно-нежный март. На вербах мягкой охрой загорелись пушистые сережки, на кустах лозняка покраснели верхушки ветвей, запахло сырой свежестью, принесенной теплым ветром с далекого моря. Снег потемнел и раскис. Лишь под вечер тропинки твердели, прихваченные легким морозцем. Сердце тихо волновалось от ощущения первого солнечного тепла и от ослепительного вида белых кучевых облаков, поднимающихся все выше и выше над Бзыбским хребтом.

Продукты подходили к концу, и отец Пимен начал готовиться к отъезду в Лавру. К нему присоединились и все наши трудники, захотевшие проведать своих близких. Соловецкого послушника начальник скита тоже взял с собой. С моим другом мы договорились встретиться после Пасхи в Сухуми, когда братья, вместе с архимандритом, приедут поездом из Москвы. После теплых прощаний они улетели рейсовым самолетом в Сухуми. Я закрыл, грустя и радуясь, калитку, над которой сияла литая Иверская иконочка Матери Божией, врезанная моими руками в дугообразную перекладину. Грустил потому, что жаль было расставаться с хорошими близкими людьми, и радовался оттого, что остался один и мог вволю молиться среди любимых гор, лесов и безконечного синего неба.

* * *

Одному Тебе доверю дум ненастье,

Неизменно кроткий мой Господь.

Вот и слива расцвела на счастье

И, как счастье, по лугам бредет.

Серых склонов перевальный бруствер

Вновь захвачен приступом весны.

В сорок лет невольно будешь грустен,

Вспоминая отрочества сны.

Я согласен стать Твоим бродягой

Всех непройденных ущелий и ручьев.

Схорони меня под старою корягой,

Лишь душе верни Свою любовь!

Но долго пробыть в уединении мне не удалось. На Страстной седмице приехал на лошади Василий Николаевич и от имени всех верующих попросил меня отслужить в селе Пасху и заодно поисповедовать всех желающих. Мы договорились с пчеловодом, что пасхальную службу проведем в их доме, а исповедь сделаем в пятницу и субботу. За два дня до Праздника я отправился по весенней тропе на Псху в подряснике, епитрахили, со Святыми Дарами на груди и с рюкзаком за спиной, в котором лежали служебные книги. Апрельское утро было согрето мягкими лучами солнца, наполнено голосами птиц и напоено запахами молодой листвы и свежей зелени.

Идя по тропе, я часто останавливался в восхищении: могучая река плавным поворотом пересекала широкую долину с белоствольными буками и каштановыми лесами по ее обрывам. Прибрежные поляны пестрели россыпями первоцветов и подснежников. С четками в руках я подолгу стоял на лужайках, открытых ласковому весеннему ветру, и с благоговением к дивному миру Божьему молился — то молча, то вслух, не в силах удержать восторг от созерцания этой красоты. И все же волнение и робость перед встречей с верующими на Псху не покидали меня. Ведь некоторые из них еще помнили старых монахов, пред которыми я благоговел и не держал даже в помыслах сравнивать себя с ними. Имея за плечами неоконченную семинарию, я не представлял, какие у нас сложатся отношения с верующими, которые на голову выше меня. Получится ли у меня Пасхальная служба? К сожалению, петь я не умел и еще путался в последовании богослужений, а народ на Псху, как я успел заметить, — знаток в службах и поет какими-то своими странными гласами. Справлюсь ли я? В общем, сомнения одолевали меня…

На исповедь пришло очень много людей. Большинство из них я видел впервые. Все они были крещены с младенчества. Некоторые в суете утратили ревность к молитвам и постепенно охладели в своей вере, так как церковь на Псху еще в тридцатые годы разрушили коммунисты, а ближайший храм находился в Сухуми. Но тем не менее среди них я увидел глубоко верующих людей, которые являлись чадами очень известного почившего старца Саввы из Псково-Печерского монастыря. Кроме того, спустились с горного хутора две старушки-сестры Мария и Настя, бывшие странницы, жившие в уединении со своим братом. Они удивили меня тем, что неожиданно оказались большими почитательницами отца Кирилла, которого посещали несколько раз, когда он приезжал в Сухуми к нашей матушке Ольге и диакону. Они сразу взяли с меня обещание посетить их хутор, расположенный в семи километрах от Псху в верховьях одного из ущелий. Одна старица была чадом епископа Зиновия, Глинского старца, скончавшегося в Тбилиси.

Хотя Пасхальное богослужение мы назначили на ночь, народу в дом набилось очень много, так что к двенадцати часам ночи часть людей стояла в смежной комнате, в окна с улицы смотрели незнакомые лица. Василий Николаевич получил обязанности пономаря, а его жена, обладая хорошим голосом, пела на клиросе. К полуночи суматоха стояла великая. Пока в большой комнате читали Деяния, а затем пели Пасхальную полунощницу, мне пришлось исповедовать тех, кто не попал на исповедь в предыдущий день. Наступило время начинать Пасхальную службу, а я уже охрип и волновался.

— Дорогие братья и сестры! — обратился я к присутствующим. — Чтобы все было чинно и благопристойно, сделаем так: вот здесь, у стола с книгами, у нас небольшой клирос. Так пусть наши певцы и поют, а все остальные пусть слушают и молятся! Хорошо?

— Нет, мы все хотим петь! — выступила вперед бойкая странница. Ее поддержало множество протестующих голосов. — У нас всегда все пели!

— Ну ладно, как хотите… — смирился я. — А службу знаете?

— Знаем, знаем! — зашумели все.

Да, такой Пасхи я себе даже представить не мог: на каждое прошение ектиний все собрание верующих громогласно отвечало «Господи, помилуй!» Херувимскую песнь пели, кажется, все, от мала до велика. Я словно попал в какую-то древнюю христианскую церковь, о которой лишь читал в Церковной истории. Благодать, казалось, плавала в воздухе вместе с ладанным дымом. Когда после Слова святителя Иоанна Златоуста началось праздничное христосование, слезы выступили на моих глазах. От возгласов «Воистину воскресе!» дрожал весь дом. Слава Богу, Святых Даров оказалось достаточно и всех удалось причастить. Несколько частиц я оставил для больных, к которым намеревался отправиться днем.

После службы все сообща накрыли длинный стол, а так как, по нашему уговору, спиртных напитков не ставили, то пасхальное угощение состояло из куличей, крашеных яиц, местного сыра сулугуни, творога, домашних салатов, приправ, чая и сладких пирожков. Женщины хлопотали над угощением всю субботу.

— Батюшка, можно мы псалмы споем? — обратились ко мне сидящие за столом.

— А что это такое? — не понял я.

— Ну, это вроде как духовные песни…

— Давайте, давайте, с Богом!

Впервые мне довелось услышать трогательное пение духовных стихов «Помоги мне, Боже, крест свой донести», «Был у Христа Младенца сад», «Гора Афон, Гора Святая», «Прости меня, святая келья». Когда мои новые друзья запели «Странника», где говорилось о человеке, ищущем Бога и отважно идущем навстречу жизненным испытаниям, из моих глаз хлынули слезы, которые я не смог удержать.

* * *

Ты куда идешь, скажи мне,

Странник, с посохом в руке?

Дивной милостью Господней

К лучшей я иду стране.

Через горы и долины,

Через степи и поля,

Через лес, через равнины,

Я иду домой, друзья.

— Батюшка, что ты плачешь? Ты и так уже монах и в уединении живешь! А мы люди грешные, это нам надо плакать! — стала утешать меня пожилая женщина, чадо владыки Зиновия.

Присутствовавшие наперебой принялись утешать меня. Эти песни почему-то взволновали меня до слез и коснулись в душе чего-то очень сокровенного и важного, что пока еще скрытно хранилось в ней недосягаемо для моего душевного взора и понимания.

Утром меня повели причащать парализованную женщину, а семидесятилетние странницы, взвалив на свои худенькие плечи двадцатилитровую канистру с керосином и такой же по весу мешок продуктов, быстрым шагом удалились в лес, напомнив мне, что я непременно должен побывать у них в гостях. Заметив мой удивленный взгляд, Василий Николаевич с гордостью сказал:

— Это наши подвижницы!

Немного отдохнув, в полдень я отправился к трем отшельникам. Тропинка пять километров тянулась вдоль небольшого ручья, приветливо журчащего в камнях, а затем взяла круто вверх. Остановившись отдышаться, я еще раз подивился тому, как здесь смогли пройти две пожилые женщины с таким тяжелым грузом. Путаясь в зарослях папоротника, я выбрался наверх, перейдя по камням звонкоголосый ручей.

Передо мной лежала широкая ровная поляна с растущими на ней старыми ореховыми деревьями. В просвете леса возвышалась исчерченная снежными полосами величественная вершина — Шапка Мономаха. Маленький домик стоял под горой, густо заросшей пихтовым лесом, уходящим в высокие голубые дали. Вид был изумительный. На мою молитву из дверей вышли две старушки-сестры и, взяв благословение, проводили меня внутрь.

— Христос воскресе! — приветствовал меня радостными возгласом с топчана грузный старик в старинной рубахе и с четками в руках, по которым он не переставая молился.

— Это наш молитвенник Виктор! — объяснили мне сестры. — Он ходить не может, извините его, батюшка!

Из рассказа их брата выяснилось, что этот глубоко верующий человек — ветеран Отечественной войны, воевал в разведке, на войне он и уверовал.

— Когда я поверил во Христа, мне уже ничего не было страшно! — улыбаясь говорил он. — Видя, как меня хранит Бог, начальство относилось ко мне с уважением, так как каждый раз из разведки я притаскивал «языка». Но, правду сказать, война есть война и приказ у нас был один — не панькаться! Пришлось всякое повидать, прости меня, Господи! А когда демобилизовался, то обнаружил, что ни дома, ни родителей нет, все погибли… Остались только сестры, так и начали вместе странствовать… — Виктор поглядел на меня теплым взглядом и как-то по-особенному, с любовью в голосе, сказал: «Очень любили мы Глинскую пустынь… От отца Серафима (Романцова) молитву получили и благословение жить на Псху в уединении. После узнали и отца Кирилла, когда побывали у матушки Ольги в Сухуми».

Во время нашей беседы сестры наперебой угощали меня кислым молоком и свежим сыром:

— Кушайте, батюшка, кушайте! Виктор долго может рассказывать… Вы у нас сегодня переночуйте, чтобы нашего старца утром причастить! У него ножки больные, и он на Псху уже не может ходить, за ним сестра смотрит… Одна я в суете жизнь провожу, грешная! — поведала мне старушка, притащившая на себе только что двадцать литров керосина.

— Как же вы не надорвались, Настя?

— Ничего, мы люди привычные! — засмеялась она, прикрывая рот рукой.

Другая сестра, Мария, была молчаливее и шепотом творила Иисусову молитву. До вечера мы читали монашеское правило и каноны ко Причастию, Евангелие и Псалтирь. К ночи я почувствовал, как у меня слипаются глаза.

— Ложитесь, батюшка, вот сюда! — указала мне молчаливая сестра лежанку на русской печи.

— Зачем же на печь? Я и на полу могу переночевать!

— Нет, нет, родимый, на печи у нас почетное место! Правда, старец? — обратилась она к Виктору.

Тот молча кивнул головой, давая понять, что вопрос исчерпан. Я заснул на печи, слыша, как еще долго молятся шепотом мои пустынножители. Утром бывший разведчик и странник с большим благоговением причастился и со слезами на глазах обнял меня:

— Слава Тебе, Боже, за все! Наконец мое желание исполнилось, чтобы на Псху был священник…

Сестры согласно закивали головами:

— Да, батюшка, как он молился об этом, если бы видели! И днями и ночами только об этом у него молитва была! И вот Господь прислал вас на Псху для нас, грешных…

Мы долго прощались, все трое перекрестили меня на дорогу, насовав в рюкзак домашних угощений. Вдогонку женщины прокричали:

— Батюшка, там одна тропка вбок уходит, по ней не идите, а то к «имябожникам» попадете, пожалеете!

— Почему пожалею?

— Да уж они отчего-то монахов больно не любят…

Идя вниз по тропе я всем сердцем был погружен в тот благодатный молитвенный дух, который пребывал в их доме и, казалось, во всей окрестности. Опасная тропинка, которую я благополучно миновал, ушла влево и затерялась в густом лесу.

На Псху в доме пчеловода я обнаружил большое собрание верующих, ожидающих моего возвращения.

— Батюшка, а мы ждем вечернюю службу, чтобы с вами помолиться!

Лампады в углу пред образами сияли тихим светом, самодельные благоухающие медом свечи горели на аналое, книги были раскрыты. Осталось только присоединиться к просьбе собравшихся. После вечерни все пришедшие на службу еще немного попели духовные «псалмы». В ушах, в сердце и в душе все смешалось в одно непрестанное пасхальное песнопение. Умилило благоговейное отношение одной пожилой женщины: она пела на клиросе с большим молитвенным чувством и никогда не поворачивалась спиной ни ко мне, ни к церковным книгам, от которых с большим благоговением всегда отходила пятясь и шаркая ногами в стареньких туфлях. Пели в основном женщины. Мужчины большей частью стояли позади и в дверях. Заглянул на вечернюю службу и Валерий, поселковый милиционер. Постоял, послушал и молча вышел. Жена его пришла со своей маленькой дочкой и быстро присоединилась к верующим женщинам. Удивительно, что муж этой женщины впоследствии стал моим самым лучшим другом. Но до этого времени нужно было случиться еще очень многому.

Следующий день прошел в хождении по гостям и в праздничных поздравлениях. Долго засиделись за чаем у Шишина, старшего лесничего, где пришлось познакомиться с его сыновьями, а также родственником с хутора Санчар, парнем богатырского сложения, настороженно разглядывавшим меня. Он завел дискуссию о том, что Зарубежная Церковь лучше и правильней Московской Патриархии. Я отвечал как умел. Выяснилось, что на Псху, на удаленном хуторе, существует целая группа верующих, придерживающихся Зарубежной Церкви. Лесничий посматривал на нас, прищурив левый глаз. В конце беседы, прошедшей, впрочем, довольно мирно, зарубежник сбавил тон и добродушно подвел итог:

— Как бы там ни было, думаю, мы подружимся!

Позвал меня в гости и инженер, следящий за работой сельской электростанции, седой медлительный мужчина, пенсионер, чадо отца Саввы. Очень набожный и благоговейный, он долго расспрашивал меня об Иисусовой молитве и с увлечением рассказывал о встречах со своим духовником, немного утомив подробностями их бесед. Заодно пришлось побывать в семье печника — веселого балагура и шутника. Его жена пела на клиросе и работала секретарем в сельсовете. Нагруженный подаренными сырами и банкой кислого молока, на обратном пути я зашел в гости к пожилой женщине молитвенного вида, одетой во все черное, чаду владыки Зиновия, где с радостью оставил ей часть продуктов. Переполненный впечатлениями и сильно уставший, я вернулся под вечер в дом Василия Николаевича под мычание пришедших с пастбища коров.

У егеря мне рассказали удивительную историю. Под большим секретом Василий поведал мне, что его семья несколько лет скрывала от властей жившего в уединении в лесу за хутором Санчар схимонаха с послушником и помогала им. У них в скрытом месте стояла небольшая келья. Огород там, где сплошь росли густые пихты, завести им не удалось, поэтому монахам приходилось спускаться за сухарями и продуктами на хутор. Однажды они, погасив очаг и притворив палкой дверь, ушли на Псху, а когда вернулись, то на месте бывшей кельи обнаружили лишь тлеющий пепел. После случившегося монах с послушником подались в Сухуми, где у них начались искушения, а затем, как рассказывал егерь, в какой-то Таджикистан. Этот человек оказался тем самым схимником, которому когда-то отец Пимен помогал устраивать в таджикских горах пещеру для отшельничества. Поистине неисповедимы пути Господни!

Те, кто говорят, что хотят быть счастливыми, обманывают и себя и других, потому что хотят счастья по своему разумению, испорченному грехом. «Счастье» их источено ржавчиной, изъедено молью и вдобавок украдено мысленными ворами, которые подкапывают и крадут из сердца все благое. Совершенное предание Христу самого себя, всей души и всего разумения своего — вот истинное стремление к подлинному счастью, ибо Ты, Господи, даешь таким верным душам возможность всецело пребывать в Тебе Самом, Источнике истинного счастья, превосходящего разумение человеческое.

ДУХОВНИК ОТЕЦ ВИТАЛИЙ

Кто не имеет решимости устремиться к полноте духовного счастья, уверяя себя и других, что для них достижение его невозможно, заодно оправдывая себя тем, что не имеют на это сил, обманывают сами себя и всех остальных. Они не постигают возможности обрести в Господе безконечные силы на стяжание непоколебимого и нетеряемого не только лишь земного счастья, но и самого главного — непреходящего Небесного блаженства. У тех, кто тешит себя выдуманным из головы ложным и призрачным «счастьем», в ослепленных сердцах и замутненных головах рождается ненависть к духовным словам, ибо они обличают их в полном самообмане. Если душа понимает, что Истина — во Христе, то понимает, что в Нем — и все остальное, что прилагается к Нему.

Всякие отношения с миром цепляют душу соблазном постоянного с ним общения, отторгая ум от Бога. И лишь во Христе сердце находит мир и тишину.

Нагруженный доверху сухарями и куличами, я шел по улице, провожаемый верующими сельчанами. Путь на Решевей предстоял неблизкий — двенадцать километров. В подряснике, епитрахили, поручах и в короткой мантии мне было очень жарко. На груди висел ковчежец со Святыми Дарами. Ночью прошел дождь, и утром сильно парило. Хотя по спине бежали струйки пота, в груди словно бурлила пасхальная радость. В голове безпрерывно звучал праздничный канон. Радость переполняла меня, и я, простившись с провожающими, громко пел «Христос воскресе из мертвых…», широко шагая по тропе. Такой удивительной Пасхи, как на Псху, мне еще не приходилось испытывать. Благодать была такая, что даже тело она пронизывала с головы до ног.

На тропе из Псху путь преградило весеннее грязное болотце от разлившегося ручья. Из грязи чуть виднелись скользкие валуны, по которым предстояло перейти на другую сторону. Ботинки скользили. Стало ясно, что перебраться через это болотце я не смогу, а обойти его невозможно: слева — плетень, справа — обрыв. Я помолился и отважно ступил на первый скользкий валун, затем на другой, но не удержался и… упал.

«Боже… — только и смог я сказать. — Ведь я со Святыми Дарами!»

И тут, даже не знаю как это получилось: когда я находился почти у самой поверхности грязной воды, уже падал в нее на левый бок, меня как будто что-то легко подняло и, вместе с рюкзаком, поставило на ноги. Вес тела исчез, словно оно ничего не весило и было безплотным, словно воздух. Не помня, как мое тело оказалось на другом берегу, я посмотрел назад: мне не верилось тому, что случилось. Словно неуловимое дыхание чудной милости Божией на миг коснулось меня. «Прости меня, Господи, что я такой грешный и рассеянный! Впредь я буду стараться быть внимательным…» Весь обратный путь я шел с молитвой, приноравливаясь на каждый шаг говорить одно слово Иисусовой молитвы. С того мгновения, где бы я ни шел, старался в движении всегда повторять Иисусову молитву.

После Светлой седмицы приехали на двух лошадях Василий Николаевич с сыном. Они привезли плуг и мешок картофеля. Вдвоем эти труженики вспахали огромный огородный участок и показали мне, как сажать картофель.

— Не дожидайся своих из Москвы, сажай сам, пока пора не прошла. А то на весь год останетесь без картошки! — растолковывал мне бригадир, хозяйским взглядом окидывая кочковатую пашню. Я посадил около двадцати рядков картофеля, остальная часть земли пока пустовала. Заглянул проведать меня сосед Илья Григорьевич. Он одобрил посадку:

— Земля эта долго отдыхала! Сажай в нее все, что есть!

— А больше ничего нет, Григорьевич!

— Ну, возьми у нас!

Мы отправились к ним на огород, где его жена, Мария, выращивала рассаду. Они дали мне для посадки все, что у них осталось. Вечером я с тихой радостью смотрел, как весенний ветерок играет с молодыми побегами помидоров. Ближе к дому я посадил огурцы, морковь, свеклу и тыкву. Подальше посеял кукурузу. По краю огорода посадил фасоль и воткнул для нее длинные палки. Через неделю прошли обильные ливни, и вскоре весь наш огород зазеленел молодыми всходами. Заодно я поднял на столбы упавшие на землю виноградные лозы, расчистил от сорняков цветущие красные лилии — участок возле дома похорошел на глазах.

Взяв с собой подарки — неприкосновенный запас из двух пачек шоколада, я отправился вечером в гости поблагодарить соседей за помощь с огородом. Старушка штопала носки мужа, сам Григорьевич слушал радио, на печи шумел чайник.

— А, гость пришел! — обрадовались старички. — Садись, пей чай!

Они придвинули мне хлеб, мед и кипяток, чтобы я мог разбавить «чай». Шоколад мои соседи повертели в руках:

— Спасибо, но мы такое баловство не признаем. У нас мед есть! А за шоколад спасибо, мы его внучке отдадим…

— Кабаны не безпокоят? — за чаем спросил Илья.

— Возле изгороди всю землю изрыли и проделали дыру в сад. Я закрыл ее сучьями — ответил я.

— Вот-вот, а в огород они мастера лазать… Не оставляйте для них хода! — одобрил охотник. — А что они осенью вытворяют в лесу — словно трактор прошел! Видел я забавную сцену, прямо кино… — продолжал Илья Григорьевич, посмеиваясь. — Вечерком иду лесом домой. Слышу — рев. На дереве медведь сидит и груши трясет, а внизу кабаны ходят и подбирают. Тот им орет и лапой машет, а свиньи на него никакого внимания. Медведь прямо сверху как рухнет на них, те, понятно, врассыпную. Он на грушу снова, значит, лезет, а те под деревом стоят и ждут. Можно сутками смотреть. Настоящее кино…

За разговорами я не заметил, как стемнело. Стал накрапывать дождь. Сунув за пазуху горячий хлеб, которым меня наделили хозяева, я стал прощаться.

— А фонарик есть?

— Есть, «жучок».

Илья поглядел на мой механический фонарик:

— Не очень надежен. Ну ладно, с Богом!

Темнота на тропе стояла полная. Фонарик жужжал в руке, высвечивая мокрые кусты фундука и каштановые деревья. Неожиданно в кустах слева что-то зашумело. Я направил туда свет фонарика, быстро нажимая на рукоятку и стараясь поярче осветить темноту. Послышался топот, и… мой фонарик внезапно погас.

Напрасно я тряс его и пытался получше ввернуть лампочку. Она перегорела, и совершенная темнота обступила меня со всех сторон. Нащупывая ногами тропу, я медленно двигался вперед, вытянув руки, чтобы не столкнуться с деревом. Помыслы один страшнее другого начали устрашать меня. Что это было в кустах? Кабан? А вдруг медведь? Страшная мысль, что мои руки могут внезапно упереться в оскаленную морду или мохнатую грудь медведя, вставшего на дыбы, парализовала меня. Я начал громко читать Иисусову молитву, пытаясь определить, где я нахожусь, и ощупывая почву ногами. Моросящий дождь заливал лицо. Мне казалось, что это ночное приключение длится целую вечность. Когда мои руки нащупали калитку, мне стало смешно: какие глупости лезут в голову! Но с той поры я всегда носил с собой запасные лампочки для фонарика.

На следующий день ко мне зашел милиционер с ружьем на плече и молча протянул мне телеграмму от отца Пимена: «Встречай в Сухуми. Приезжаю с братьями и грузом».

— Спасибо, Валера. А у меня есть к тебе вопрос.

— Слушаю.

— Ты почему на Пасху не причащался?

— Батюшка, я все это очень уважаю, — ответил он, широко улыбаясь. — Однако верующим я стану, как мне кажется, еще очень нескоро, может быть, только к старости… Но если нужна какая-нибудь помощь, я всегда рад помочь!

На этом мы распрощались, а я задумался. Все же мне очень нравился этот парень.

Собравшись, утром я улетел в Сухуми к моим добрым знакомым — матушке Ольге и дьякону Григорию. Они обняли меня, как близкие родные люди, и усадили за стол. Матушка налила полную тарелку борща:

— Ешь, батюшка, от пуза…

— Да мне никогда столько не съесть!

— А ты съешь. Отцы наши умели и поститься, и много есть!

— Ну, так то отцы… — пытался сопротивляться я.

— Ольга, пусть ест сколько может, что ты мучаешь монаха? — вставил свое веское слово отец Григорий.

Матушка снова начала разговор о своем старце, отце Виталии, жившем в Тбилиси у владыки Зиновия. На стене висела фотография, где старец был снят во время литургии очень впечатляюще: молитвенное лицо и ясные проникновенные глаза.

Матушка принесла мне большую пачку писем отца Виталия и дала их на ночь почитать, предупредив, чтобы я никому о прочитанном не рассказывал. Из писем мое сердце ощутило его огромную любовь и сострадание к людям. Стало ясно, что писал их человек удивительной судьбы и огромных Божественных дарований. Некоторые письма старца меня потрясли: в них он сообщал, что Советский Союз скоро рухнет, после чего в Абхазии начнется война с Грузией. Все мы понимали, что сроки власти коммунистов подходят к концу, но что это произойдет так скоро, как-то не верилось. Предупреждениям отца Виталия тогда я не придал особого значения. Мало ли что может произойти, и вряд ли это случится так скоро…

Добрая матушка предложила мне написать письмо старцу в Тбилиси, уверяя, что это только поможет нам в наших попытках начать жизнь пустынников.

— Лучше него, поверь, никто не знает, что такое пустыня! — заявила она. — Мой тебе совет: съезди к старцу в Тбилиси!

— Матушка, мне неудобно после отца Кирилла ехать к другому духовнику, хотя я его очень уважаю! А письмо мне бы хотелось ему написать, только сначала спрошу благословения у своего батюшки…

Отцу Кириллу я позвонил с городского почтамта.

— Письмо написать можно, — ответил батюшка и добавил: — он настоящий пустынник!

Матушка Ольга тем не менее настаивала:

— Ты бы все-таки съездил к старцу!..

Возможно, я бы поехал в Тбилиси, но уже на следующий день приезжали братья вместе с архимандритом, и я остался.

Встреча с отцом Пименом и ребятами была шумная и радостная. Андрей говорил только о горах и жил в предвкушении свидания с ними. Из вновь прибывших выделялся светловолосый паренек из Подмосковья, Александр, скромный и застенчивый. Отец Пимен явно благоволил к нему. Мой друг привез письма от батюшки и моего отца, а также новые книги, продукты и гуманитарный груз, который выделила Лавра: печенье и сухофрукты. Архимандрит привез деньги, пожертвованные на скит отцом Кириллом и чадами скитоначальника. Он решил положить их в Сбербанк, несмотря на недовольство матушки. Она строго укорила нас, что монахам не следует держать деньги в банках. Но мы настояли на своем и большую часть переданной нам суммы, кажется, две тысячи рублей, а тогда это были немалые деньги, положили на счет архимандрита. Пересчитывая наши вложения, кассирша удивленно спросила нас:

— И вы хотите отдать банку все ваши деньги?

Мы пожали плечами, не зная, что сказать. Осталось в памяти странное отношение кассира к нашему вкладу, но последующее развитие событий не заставило себя ждать.

Когда в поисках рабочих инструментов для скита мы заглянули в магазины, то поразились странной пустоте полок: все товары куда-то исчезли. Никто не мог дать нам вразумительного ответа, куда все подевалось. В одном магазине нам на глаза попались цинковые баки с крышками для варки белья. Больше на полках ничего не было. Эти выварки представляли для нас неплохие емкости для хранения продуктов. Пришлось ограничиться покупкой всех имевшихся баков, их было, кажется, восемь или девять. Нас сильно озадачило отсутствие товаров, но никто из нас не придал этому никакого значения.

По совету дьякона Григория мы с архимандритом навестили известного в абхазских кругах священника отца Виссариона, абхаза, служившего в сухумском соборе. То, что этот удивительный человек принял сан священника, было в то время в Абхазии сенсацией. Он принял нас с истинным кавказским радушием и обещал помощь и поддержку в нашей жизни на Псху.

— Псху — моя любовь! — заверил нас отец Виссарион. — Мы там еще непременно встретимся, обещаю! — заявил он торжественно на прощанье.

Мой друг привез в подарок гостеприимному священнику хорошие иконы из Лавры, книги и календари. Мы расстались очень довольные друг другом.

— Давай перед отъездом из Сухуми позвоним батюшке! Расскажем о наших делах… — предложил архимандрит.

У меня тоже было желание услышать от старца пояснения к тому, о чем он сообщал в своем письме. Отец Кирилл написал, что положение в стране тревожное, может произойти переворот, и что мне следует построить в горах еще одну уединенную церковь. Голос старца в трубке звучал обезпокоенно:

— Дорогие отцы, предупреждаю вас о возможности переворота в стране. Будьте готовы ко всему, даже самому худшему. Сделайте так, как написал я в письме…

Мы поблагодарили батюшку и пообещали ему, что будем внимательны к его предупреждению.

— С Богом, отцы, с Богом! — напутствовал нас его родной голос.

После разговора с духовником мы поехали на Иверскую гору и до вечера молились у святой Иверской иконы Матери Божией и в пещере апостола Симона Кананита.

Для сердец, живущих во лжи, само существование Истины и ее действительное счастье являются сильнейшим обличением в ложности их жизни. Отвергая Истину, невозможно быть счастливым. Можно лишь ненавидеть ее или пытаться не замечать ее существования.

Скромное и тихое присутствие в каждом мгновении Божественного бытия для сердца, заблудившегося на пагубных путях, становится невыносимым укором совести. Душе, возлюбившей Истину, Она открывается в каждом ударе любящего сердца в каждом помысле, устремленном к ней.

ПАСТУХИ И БАНДИТЫ

Господи, с Твоей великой любовью жаждет встречи малая любовь моя, ибо лишь для любви нет преград и расстояний. Если тело мое станет преградой для любви — отрину его. Если ум станет препятствием для любви — растопчу его. И даже если душа моя станет стеной между Богом и мною, отрекусь от нее ради безценной любви Твоей, в которой нет ни конца, ни края во веки веков.

Бездонное небо приветливо сияло над головой, обещая хорошую погоду. Всем братством вместе с большим грузом мы приехали в аэропорт, где нас ожидал вертолет. Пилотом был мастер своего дела, русский летчик Борис, любимец всего Псху. Он пообещал нам безплатно забросить груз прямо на Решевей. В кабине рядом с пилотом сидела полная женщина, его жена, которой он обещал показать Псху. Нас было шестеро и еще груз. Мы с трудом разместились в маленьком вертолете.

Посадка проходила не на летном поле аэропорта, а в хозяйственной зоне, возле какого-то ангара. Повсюду стояли мачты электропередачи, и взлетать нужно было вертикально, чтобы не задеть провода и опоры. Летчик несколько раз поднимал вертолет в воздух, но перегруженной машине никак не удавалось перелететь линию проводов. Тогда Борис принес самоотверженную жертву: он попросил свою жену выйти и ждать возле ангара, пообещав забрать ее следующим рейсом.

И только тогда вертолет наконец взмыл вверх. Линия электропередачи осталась далеко внизу. Под нами замелькали реки, поля, леса, проплыл и провалился в глубокую синеву склон Сухумского перевала. Летчик посадил нас на зеленой поляне возле дома Григорьевича, к большой радости его семьи, так как трое его сыновей собрались лететь в Сухуми. На прощание самоотверженный пилот пообещал нам привезти досок с лесопилки на Псху. Мы поблагодарили Бориса, но поверить его словам не смогли, считая их простой любезностью с его стороны.

Весь день мы перетаскивали груз и к вечеру собрались на скамье у огорода, любуясь ростками картофеля, кукурузы и овощей.

— Это просто здорово, Симон, что ты посадил огород! Теперь у нас будут свои овощи! — умилился начальник скита. За чаем он долго рассказывал различные новости из Лавры и о том, что происходит в стране.

— Кстати, я привез приемник, чтобы знать, что там делается…

Присутствие приемника опечалило меня, так как мы ранее договорились отказаться от газет и радио.

— Разве батюшка благословил нам приемник?

— Не переживай! Я его взял на всякий случай… — успокоил меня отец Пимен. — Вот, лучше почитай книгу о том, как нужно уметь выживать в диких условиях!

Он протянул мне привезенную им книгу, представлявшую, по-видимому, пособие для спецназа. Мы взялись ее просматривать, но, дойдя до советов, что воду в джунглях можно отыскать в стволах бамбука, отложили книгу в сторону. Она явно была написана не для нас. Рано утром всех в скиту разбудил грохот. Над домом, поднимая лопастями ветер, кружил вертолет. Из его двери торчали длинные доски. Сам летчик боком сидел внутри кабины, где находилась передняя часть досок, и так управлял вертолетом. Пилот лихо посадил свою машину прямо в огород, там, где была посеяна кукуруза. Мы быстро выгрузили доски, и Борис собрался взлетать, отказываясь от всяких денег. Архимандрит побежал в дом и вскоре вернулся с иконой преподобного Сергия Радонежского:

— Вот вам подарок от всех нас!

— А, это совсем другое дело, спасибо! — Борис взял икону и помахал нам рукой.

Мы отбежали от вертолета, и он с шумом, раздувая ветром кусты фундука, взмыл в небо и ушел в сторону перевала. Мы с восторгом смотрели ему вслед: такие люди встречаются нечасто. Мир тебе, добрая душа!

Теперь перед нами стояли следующие задачи: на Решевей достроить пристройку к дому, начатую архимандритом, сделать из досок, привезенных Борисом, топчаны для братии и настелить доски на чердаке, где зияли между балками огромные дыры и можно было в темноте свалиться в комнату. На Грибзе требовалось заготовить бревна для притвора, чтобы размещать в нем гостей и иметь отдельный клирос, закончить пол и чердак в церкви, а также законопатить все щели. Мы с Андреем ушли на Грибзу, а вся братия осталась помогать скитоначальнику строить кладовую.

На нашу поляну мы поднялись как к себе домой. Церковь приветствовала нас своей зеленой крышей, спрятавшейся в густых пихтах. Рядом с ней мы поставили палатку. Вся лужайка только покрылась молодыми побегами папоротника в виде нераскрывшихся колечек. Из них мы сразу сварили себе «овощной» суп, затем еще поджарили колечки в котелке. Потянулись спокойные, однообразные дни счастливой жизни в горах. Отовсюду слышался гул весенних водопадов и мощный свист соловьев, вперемежку с кукованием далеких кукушек и барабанной дробью дятлов. В течение трех недель упорного труда мы с Андреем сумели заготовить все бревна для притвора. Наши продукты, как мы их ни экономили, подошли к концу. Пришлось с сожалением оставить любимую Грибзу и спускаться в скит.

На этот раз в заброске груза на поляну приняло участие все братство. Мы упаковали вещи и продукты по рюкзакам, привязав сверху цинковые баки. Вид у всех был внушительный. К нам присоединился и архимандрит. Смиренный москвич в очках, которого звали Аркадий, чадо отца Пимена, восторгался горами, выказывая желание поселиться со мной на Грибзе. Проходя по крутому склону и заглядевшись на горы, он вновь оступился и упал, потеряв равновесие, в кусты. Бак, привязанный сверху рюкзака, мешал ему выбраться, и он застрял в ветвях, повиснув вниз головой. Пришлось лезть за ним в обрыв. Безпомощно барахтаясь, он повторял:

— Да что же это такое, Господи?

Мы дружно вытянули его из западни и поставили на тропу.

— Ясно, рассеянным в горах быть нельзя! — заявил москвич и с первого шага чуть было снова не улетел вниз.

Я тащил в рюкзаке железные скобы и большие гвозди, которыми сильно исколол себе спину. Поэтому мне было не до шуток, которые сыпались на рассеянного москвича.

Отец Пимен остался доволен построенной церковью, где мне еще нужно было сделать престол, жертвенник, небольшой столик и узенький топчан. По моей неумелости в углах стен оставались кое-где большие пазы. Все дружно принялись конопатить стены и углы церкви принесенной для этого веревкой, расплетая ее на волокна. Погостив и поработав у нас несколько дней, наши помощники отправились обратно в скит, а мы с Андреем остались одни. Перед уходом Аркадий отозвал меня в сторону и долго упрашивал разрешить ему выкопать пещеру неподалеку, не обращая внимания на мои слова, что снег здесь завалит любую пещеру и что для жизни в горах нужно сначала набраться опыта. Архимандрит попросил проводить его через лес до реки, так как мы все еще сбивались с направления и плутали в густом кустарнике. Москвич и я принялись делать зарубки на стволах пихт на случай, если кому-то придется срочно подниматься ко мне на поляну. С тех пор, сколько я ни проходил лесом, ни разу не встречал наших зарубок.

Проводив друзей, мы с Андреем упаковали в рюкзаки походные продукты, вещи и вместо палатки взяли полиэтиленовую пленку, решив не утяжелять себя лишним весом. Наш путь лежал прямо вверх, сквозь лесные чащи в альпийские луга и далее, на вершину Цыбишха. Я хотел проверить маршрут от Грибзы до скита, через горные луга, надеясь, что путь по верху будет полегче. В прошлый раз мы уже делали пробный подъем к горному разнотравью. Оставалось разведать тропу с Цыбишхи вниз на Решевей, о которой рассказывал мне лесничий. На Кавказе, в том числе и в Абхазии, все горные долины — троговые, то есть расположены высоко вверху, над крутым врезом речного ущелья. Мы весь день карабкались вверх, цепляясь за ветки и скалы, а склон все тянулся, и конца ему не было видно. В этот раз подъем оказался потяжелее, так как рюкзаки постоянно цеплялись за густые кустарники и препятствовали движению.

К вечеру мы выбрались на безводный травянистый хребет. Далеко внизу в лугах поблескивали небольшие озерца. Рядом с нами не виднелось ни одного ручья. Андрей героически схватил котелок и ринулся вниз, надеясь принести воду до наступления темноты. Я начал устраивать место для ночлега и растягивать пленку. Поднялся ветер. Полиэтилен крутился и вырывался из рук. Натянув веревку на две лыжные палки, я с большим трудом справился с хлопающей на ветру пленкой. Ее концы пришлось привязать к толстым веткам мелкого кустарника. В сумерках далеко внизу я увидел Андрея, поднимающегося наверх с водой.

В полной темноте пришел мой отважный спутник и принес полкотелка воды. Остальное расплескалось при подъеме. Наломав тонких сырых веточек, мы еле-еле смогли разжечь небольшой дымный костерок, слабыми красноватыми бликами освещающий наши воспаленные лица с потоками слез. Чая не получилось, но теплая вода немного нас согрела. Ужин состоял из сухарей, меда и теплой воды. Ночлег получился неважный, потому что всю ночь полиэтилен хлопал на ветру и ломал тонкие ветки, к которым он был привязан. Ночью без палатки нас пробрал в спальниках сильный холод. Спальники скользили по траве, и приходилось то и дело забираться с ними повыше.

Проснулись мы рано. Белая заря только что выглянула из-за хребта. Несмотря на холод, быстро собрались и двинулись по лугам к пологой вершине. Повсюду пестрели цветущие маки, колокольчики, эремурусы и заросли девясила. Внимание привлекали пышные горные астры. По пути встретился небольшой лесок из мелких порослей граба. Быстро вскипятив горячий чай, мы наконец-то поели и отогрелись. Поднимаясь по цветущим склонам Цыбишхи, мы смогли увидеть всю панораму альпийских лугов на этой стороне Бзыби. Из пастушьих балаганов вился дымок, слышались голоса людей, среди трав паслись стада коров. Отовсюду доносился собачий лай. Верные собаки, лохматые и свирепые, охраняли стада от медведей. Не желая лишних встреч с пастухами и собаками, мы обошли балаганы по большой дуге среди зеленых холмов.

Путь на вершину оказался несложным. Море с белыми, плывущими вдаль кораблями утопало в дымке. Далеко на востоке в тумане угадывался берег Турции. Вершину Цыбишхи составляли зеленоватые базальты. Из камней мы сложили на вершине небольшой крест и, укрывшись в скалах от ветра, вдоволь помолились по четкам, пока не заметили, что нас сожгло полуденное солнце. Сверху отчетливо виднелась тропа, уходящая направо вниз, к Решевей. По ней мы благополучно вернулись в скит. Население скита удивленно встретило нас, идущих сверху, с вершины, а не с верховий Бзыби, как мы возвращались обычно.

— Вот и в нашем огороде есть своя гора! — радостно объявил я. — Желающие могут взобраться.

Всем захотелось отправиться в поход на «нашу» Цыбишху, но потом решили отложить его, чтобы дождаться начала сентября, когда пастухи уйдут вниз со своими стадами и собаками. Здесь Андрей с сожалением попрощался со мной. Ему нужно было возвращаться в Лавру. Он ушел по тропе на Псху, часто оборачиваясь и махая мне рукой.

Одежду мы стирали в ручье хозяйственным мылом, а когда оно закончилось, то стали пользоваться для стирки золой. Сообразительный Адриан, ловя рыбу в реке, снял плотную рубашку и придавил ее камнем в прибрежных прозрачных струях. Река до белизны вымыла его рубаху, что навело меня на мысль самому стирать свое белье подобным образом. Сложив грязную одежду в бак, я поставил его под падающие из трубы струи нашего ручья. Утром все удивились чистоте одежды и новому способу стирки.

— Ну-ка, ну-ка, дай посмотреть! Это же здорово, как выстиралось белье! — заметил подошедший отец Пимен. — Этой ночью моя очередь для эксперимента…

Он оставил бак с одеждой под водяной струей и довольный удалился в дом.

Такой грозы, какая грохотала в ту ночь, давно не было. Мы с архимандритом кинулись к ручью: вода в нем при свете фонарика казалось одинаковой по цвету с окружающей темнотой, а бак с бельем доверху наполнился грязью.

— Нет, Симон, новый способ стирки не благословляется! — объявил мне начальник скита, когда мы днем пытались в реке отстирать золой забитую песком и грязью одежду моего друга. — Старый метод все же надежнее…

Пришел в гости Илья Григорьевич и принес неприятную новость. Оказалось, что в лесу на Решевей (он почему-то называл хутор — Ришелье) в пастушьем балагане прячутся трое сбежавших из тюрьмы бандитов. Под видом пастухов они жили над нами, а родственники снабжали их продуктами, керосином и патронами. Спустившись к Илье, они заметили, что в брошенном доме живут какие-то люди. Охотник, как человек бывалый, объяснил им, что рядом с ним поселились его дальние родственники.

— Передай им, — сказали наши «соседи», - если они нас не выдадут, то мы их не тронем…

У всех нас тоже отлегло от сердца. Похоже, на Псху администрация знала о тайном убежище уголовников, но никто не хотел связываться с этими людьми. Как показала жизнь, охотники, бандиты, медведи и монахи всегда ищут укромные места.

Адриан, Валерий и я, взвалив на спины тяжелые рюкзаки, снова отправились на Грибзу, чтобы окончательно приготовить церковь к зимовке. Спустя несколько дней к нам поднялся усталый и взволнованный москвич. Он принес краткую записку от архимандрита:

— Отцы и братья, слушайте радио! В стране переворот!

Текст записки удивил всех: откуда у нас на Грибзе радио? Аркадий поведал нам, что группа высших правительственных чинов образовала Чрезвычайный комитет и теперь неизвестно, что будет дальше.

— Что будет, то будет… — решили мы и остались на Грибзе.

Москвич походил по окрестностям и нашел в чаще большой валун. Он стал отчаянно умолять меня разрешить ему поселиться под этим валуном. Уважая его ревность, мне пришлось пообещать ему это место, надеясь, что Бог все устроит, как нужно.

Вчетвером на Грибзе многое удалось сделать, и самое главное — в церкви уже можно было служить и зимовать. Теперь мы больше времени проводили в молитве, помимо совместного монашеского правила. В самом красивом месте на поляне, с прекрасным видом на снежный пик Чедыма, обрамленного черными тенями могучих пихт, я сделал скамью для молитвы. И теперь нередко видел там сидящую фигуру кого-нибудь из братий с четками в руках, намереваясь сам занять это место, когда останусь один. Адриан и Валера стали собираться на Решевей: настала пора помочь отцу Пимену прополоть огород и окучить всходы картофеля и кукурузы. Провожая их, мы наконец-то прорубили топорами свою тропу, о которой я так долго мечтал, чтобы свободно проходить с грузом сквозь непроходимые заросли рододендрона. Вход и выход оставили нетронутыми, чтобы скрыть наш секретный лаз. Но наше пребывание на Грибзе со счастливым москвичом, который молился в горном уединении с большим умилением, подошло к концу. Закончились продукты, и мы отправились вниз, в скит.

Если Ты, Господи, единственный Бог мой, даруешь мне смирение, пусть станет оно моими крыльями, а Божественная благодать Твоя пусть будет мне огненной колесницей, дабы смог я взлететь к Тебе и припасть к стопам Твоим в блаженном Царстве Твоем только лишь ради того, чтобы Ты знал, как я люблю Тебя, Сладчайший Иисусе!

РАССТАВАНИЕ

Боже, убивают меня страсти мои: не сильный убивает меня, но мой гнев на сильного, не слабый губит меня, но мое презрение к слабому. Даруй мне, Господи, стяжать истинный мир души в благодати Твоей. Мир душе моей и душе сильного, когда сильный захочет убить меня. Мир душе моей и душе слабого, когда слабый возжелает погубить меня. Ибо в мире благодати Твоей сильный не посмеет поднять руки своей, а слабый не помыслит зла в помышлениях его.

Радостно встречали глаза трогательную завязь распускающихся почек. Тонкий аромат первой зелени во влажном весеннем воздухе волновал грудь. Где-то на половине пути по дороге к дому мой спутник приметил несколько сыроежек:

— Батюшка, первые грибы, смотрите! Благословите, возьмем с собой, братьев угостим!

Километра через три мы набрели на небольшое семейство белых грибов.

— Возьмем и эти? — умоляюще посмотрел на меня москвич. — Теперь у нас будет кое-что на обед!

Ближе к скиту мы остановились, пораженные открывшимся зрелищем: по склонам красовались целые россыпи белых грибов, а также маслят, опят и лисичек. Мы наполнили грибами оба рюкзака и, сбиваясь с дыхания от голодной слабости, поднимались в скит. На душе было радостно от того, что мы несем сюрприз — угощение братьям.

У дома мы увидели все братство во главе с отцом Пименом, занятых заготовкой грибов в стеклянные банки, а возле них целую кучу собранной добычи. Старенький послушник от матушки Ольги, вновь приехавший в скит, деловито хлопотал возле кастрюль с грибами и заодно занимался приготовлением обеда. Мы высыпали свои грибы в общую кучу и присоединились к работающим ребятам. Они очищали грибы и промывали их в воде. Присмотревшись к собранным груздям, я увидел, что это были очень старые пожелтевшие грибы, из которых торчало множество червей, словно щетина в платяной щетке. Такие же червивые грибы варились для нас в котле на обед.

— Отец Пимен, ты как хочешь, а я грибы с червями есть не стану!

Собрание работающих прекратило чистить грибы и стало прислушиваться. Похоже, эта тема обсуждалась перед нашим приходом.

— Отец, ты совершенно неправ! Этим делом занимается опытный послушник. Он только что доказал мне, что такие грибы есть можно!

— Зачем же их есть, когда вокруг полно молодых грибов?

— Для экономии! Ты сам рассуди: грибы — это трава, черви едят грибы, значит, черви — тоже трава! — взялся объяснять архимандрит.

— Это послушник так сказал?

— Да, послушник. И очень убедительно!

— Выходит, если лошади едят траву, значит, они тоже — трава? Извини, отец Пимен, лучше давай выбросим старые грибы и соберем новые!

Меня поддержали все остальные. Послушник потихоньку ретировался в дом. Начальник скита нахмурил бровь, но все же благословил выбросить все старые и червивые грибы.

Когда мы остались наедине, чтобы разрядить напряжение, я обратился к отцу Пимену:

— Отче, прости, что я отказался есть обед с червями! Не у всех такие крепкие желудки, как у этого послушника. Помнишь, когда матушка Ольга угощала нас рыбными консервами, то, заметив вздувшуюся банку, забрала ее у нас со словами: «Вам такие консервы есть нельзя! Я дам эту банку послушнику, у него желудок крепенький!» Вот этот самый послушник спокойно съел ее в уголке! А с нами неизвестно что могло бы приключиться…

Мой друг рассмеялся, и инцидент был исчерпан.

Виноградные лозы, ранее лежавшие на земле и весной поднятые на вкопанные в землю столбы с протянутой между ними проволокой, дали хороший урожай.

Архимандрит неожиданно обнаружил в себе талант винодела. Из местного винограда сорта «изабелла» он сумел сделать отличное вино для литургии, чем-то напоминающее кагор. Смешивая его с водой, мы использовали вино во время тяжелых переходов с грузом.

Наша дружная строительная группа — Адриан, Валера и я — снова поднялись на Грибзу, принеся туда тяжелые, словно вериги, церковные книги, а также продукты и инструменты на новую келью. Но долго жить там не пришлось. К нам снова прибежал налегке запыхавшийся Аркадий с запиской от начальника скита: «Святейший назначил меня настоятелем монастыря. Нужно ехать». В скиту мы застали нашего начальника в спешных сборах.

— Хорошо, что ты спустился! Проводи меня в Сухуми.

Это была для всех нас печальная новость, потому что она все меняла в нашей жизни. Заметив перемену в моем настроении, мой друг сказал:

— Видно, от воли Божией не уйти! Второй раз уже назначают игуменом. Кажется, оно и есть мое настоящее послушание… — задумчиво промолвил архимандрит. — Может, и ты со мной?

— Спасибо, отец Пимен. Но для меня это невозможно, сам видишь. К тому же мои легкие не выдержат Севера…

Пока мы занимались на Кавказе строительством скита, на Севере продолжалось возрождение старинной обители. На игуменское послушание вместо отца Пимена Святейший назначил насельника Лавры, талантливого проповедника и богослова. Ему удалось собрать вокруг себя достойных и преданных монахов, положивших начало восстановлению разрушенной обители. Но, вследствие некоторых разногласий с зарубежными паломниками, Патриархия сочла необходимым заменить его другим кандидатом. В Троице-Сергиеву Лавру снова пришло письмо за подписью Святейшего Патриарха Алексия о назначении настоятелем монастыря архимандрита Пимена.

Во время сборов мой товарищ достал ружье, подержал его в руках, подумал и спросил:

— Симон, тебе ружье ведь не нужно?

— Нет, конечно.

— Тогда я подарю его Илье Григорьевичу, он же охотник!

— Отдай его, отец, мне без ружья как-то спокойней… — согласился я. Проходя мимо дома соседа, архимандрит подарил ему ружье, тем самым избавив меня от больших неприятностей.

— Знаешь, а кое-что я все-таки понял в скиту, — доверительно сказал мне архимандрит, когда мы шли по тропе на Псху. — И мне кажется, я понял самое главное — почему люди к тебе тянутся! Теперь я буду совсем иначе вести себя с ними, все будет по-другому! — твердо сказал он.

— Ну, дай Бог! — пожелал я ему успеха. — Тебе расти, а мне умаляться! Такая воля Божия… Все-таки у нас в скиту что-то начало действительно получаться, и за все я тебе очень благодарен, отец Пимен!

Мы вылетели в Сухуми всем братством, ребята попросились проводить скитоначальника. Добрая матушка разместила всех по койкам. Архимандрит взял меня с собой в Сбербанк, где мы обнаружили огромную толпу народа: денег в банке не оказалось, нам выдали только квитанцию. Мы приуныли. Пришлось полдня ездить по различным отделениям. Лишь в одной маленькой сберкассе Нового Афона нас пожалели и смогли выдать полторы тысячи рублей. Почти все они ушли на дорогу и на билеты архимандриту, двум помощникам и соловецкому послушнику.

Вечером мы узнали от дьякона, что положение в Абхазии сложное. Денег не выдают, зарплаты нет, полки в магазинах пустые. Начались стычки в городе между грузинами и абхазами. Население было оставлено без всякой помощи. Печальные новости стали еще печальнее, когда мы узнали, что деньги, собранные верующими Псху на церковь, пропали в Тбилиси. Долго я сидел на койке с четками в руках, возложив все заботы на Бога. Отец Пимен куда-то уехал с водителем и вернулся поздно. Ранним утром мы тепло распрощались на перроне, обнявшись на прощанье и пожелав друг другу помощи Божией. Это был самый лучший в моей жизни человек, и теперь наши дороги расходились. Поезд набирал ход, братья махали руками из открытого окна. Было грустно, как будто мы навсегда расставались с чем-то неповторимым и сокровенным в нашей жизни.

* * *

Осветляются к ночи озера,

Обмерзает излучины гладь.

Мы с тобою увидимся скоро,

Если только чуть-чуть подождать.

Снова в сонных глубинных разводах

Остывает небесный металл.

Как целительны были невзгоды,

Те, что каждый из нас испытал.

Обнимаю осеннюю ясность

Всем теплом всколыхнувшихся слов

И безследно проходит опасность,

Словно наледь с речных берегов.

Не напрасно случилось такое,

Что пришли мы к Христовой любви!

Не напрасно дано нам с тобою

Завершить в ней скитанья свои!

Вскоре нам сообщили, что в монастырь, вслед за отцом Пименом, уехал и маленький иеродиакон-пустынник. Адриан впал в раздумье: нужно ли ему было уехать с архимандритом или остаться в скиту? Матушка Ольга интересовалась, написал ли я письмо отцу Виталию в Тбилиси.

— Слушай, Адриан, я собираюсь писать письмо одному очень хорошему духовнику, можешь в письме задать ему свой вопрос!

Он согласился, и я сел писать свое послание. В нем я кратко рассказал о ските и о своих проблемах, что остался в горах с четырьмя молоденькими ребятами и прошу совета. А также добавил вопрос Адриана — уезжать ему или остаться? Отправив свое послание, я вместе со своими помощниками улетел на Псху.

На Решевей природа сияла летним умиротворением и покоем. Мы распределили между собой обязанности: парни следят за огородом, я живу на Грибзе и периодически спускаюсь к ним послужить литургию и помочь по хозяйству. Наконец я оказался в лесу один. Каждая птица словно пела мне свою собственную мелодию. Ручей певучей флейтой повествовал о безхитростной лесной жизни. Законопачивая стены церкви, иной раз я прислонялся спиной к теплой стене и закрывал глаза: душа как будто покидала землю и становилась светлым облаком, плывущим в лучах солнечного света. Иисусова молитва сливалась с моим дыханием.

Помня о благословении отца Кирилла, я иногда уходил вверх в горы в поисках подходящего уединенного места. Некоторые солнечные полянки привлекали мое внимание, но, несмотря на свою красоту, они не казались безопасными. Когда я тесал доски для топчана, всей спиной почувствовал, что по лесу кто-то идет. Оставив топор, прислушался — птичьи трели трепетали в тишине леса. Немного ниже мои глаза приметили на склоне человеческую фигурку, спешащую наверх среди сосен. Это снова был Аркадий.

— Матушка Ольга срочно зовет вас приехать в Сухуми!

— А что случилось?

— Не знаю. Так передал Василий Николаевич…

В скиту меня ожидало неожиданное искушение: зайдя на кухню, я увидел на столе большие кружки с неразбавленным вином.

— Вы уже вино без воды пьете?

— После трудов, батюшка…

Москвич, как непьющий, предложил:

— Благословите, я его вылью?

При общем молчании он вылил всю бутыль на землю.

Грохочущий вертолет доставил нас в Сухуми. В доме у дьякона все изменилось. Нас встретили голые стены, вместо матрацев и одеял лежали соломенные тюфяки. Матушка Ольга, перекрестясь, сказала:

— Теперь вот так будем жить, как странники! Слава Богу за все! И тебе то же самое советую… Вот, держи письмо от старца, прочитай, и все узнаешь.

Я открыл письмо отца Виталия. Он передавал свое благословение и советовал молодым ребятам выехать из Абхазии. Мне старец благословил остаться в скиту и во всем положиться на Пресвятую Богородицу. В письме сообщалась неожиданная для нас новость: скоро в Абхазии начнется война. Тому, кто останется в скиту, не следует иметь дорогих вещей, икон и облачений. Излишки продуктов и вещей лучше раздать. Бояться не нужно. В горах не делать никаких запасов продуктов, а следует во всем довериться воле Божией. Это сообщение нас сильно поразило: расставаться никому не хотелось. Но матушка вмешалась и твердо заявила, что нужно исполнять благословение старца. Из последних денег мы купили билеты Адриану, Валерию и москвичу. Александр тем не менее пожелал остаться на Псху. Наше прощание было грустным: никто не ведал, увидимся ли мы снова.

Вместе с дьяконом и матушкой мы начали обсуждать наше положение. Озабоченный таким сообщением духовника, я решил написать ему еще одно письмо, в котором спешил задать наиважнейшие для меня вопросы: что самое главное в духовной жизни и что значит «соединить ум с сердцем», надеясь получить ответ до начала войны. Запечатав конверт, я с волнением вручил его матушке Ольге.

— Тут одна раба Божия ездит в Тбилиси. Она должна привезти ответ, не переживай! — успокоила меня добрячка.

Дорогих вещей и икон у нас в скиту не имелось. Денег — ни копейки. Облачения в Лавре нам пошили холщовые. Кресты у нас были медные, церковные сосуды — походные, изготовленные вручную в мастерских Лавры. Избыток состоял в основном в различных инструментах и рабочей одежде, которые я решил передать лесничему для распределения среди нуждающихся. Необходимо было посоветоваться с отцом Кириллом по телефону. Вкратце я рассказал ему о нашей ситуации и совете отца Виталия. Батюшка благословил братьям отъезд из Абхазии.

— Кто хочет, может поехать в монастырь к отцу Пимену, — сказал он.

— Отче, какая ваша святая воля будет для меня? — с тревогой задал я свой вопрос.

— А как у тебя на сердце? — в свою очередь спросил старец.

— Батюшка, родной, войны я не боюсь, бросать скит не хочется, а на Севере мне сразу придет конец с моими легкими…

— Ну, тогда оставайся, Бог тебя благословит! Если связи со мной не будет, можешь исповедоваться у моего друга, отца Тихона…

— И еще вопрос, батюшка! Пока я буду жить один, без братьев, как мне быть с литургией?

Старец задумался и, помолчав, ответил:

— Одному служить нельзя, но ввиду исключительных обстоятельств можешь временно служить один. А люди появятся обязательно…

— Благословите, отче! Огромное вам спасибо от всего сердца! Надеюсь еще повидать вас… — взволнованно ответил я духовнику.

— Бог тебя благословит, дорогой!

Матушка, узнав, что старец передал меня на это время отцу Тихону, жившему в затворе в Сухуми, прослезилась от радости и обняла меня:

— Какой ты счастливый, что можешь общаться с такими отцами! Это потому, что у тебя благословение отца Кирилла обращаться к затворнику! А вот меня он не принял и отца архимандрита тоже…

Оказалось, что попасть на беседу к сухумскому отшельнику было очень трудно. Он принимал людей без различия сана и должности, слушая лишь волю Божию. Мог отказать епископу, но принять последнего грешника. Впечатленный рассказами матушки Ольги об отце Тихоне, я долго не мог уснуть: примет ли он меня и какой будет наша встреча? Затворник представлялся непреклонным, суровым старцем, но все произошло совершенно иначе.

Наутро матушка Ольга показала мне на большой бумажный мешок:

— Возьми эти макароны, больше у меня ничего нет. Только все они червивые…

— Спаси вас Господь, матушка, пригодятся и макароны!

Она сунула мне в руки деньги на вертолет. Дьякон и его супруга с любовью перекрестили нас с Александром.

— Только к тебе есть одна просьба!

— Какая, матушка?

— Ты там, на Псху, не пророчествуй, как схимник, который жил на хуторе Санчар с послушником! Он написал многим людям пророчества и даты, когда они умрут. Мне тоже прислал. Все сроки прошли, люди сильно переживали, а теперь обижаются на него…

— Понятно, матушка, постараюсь этого не делать, с помощью Божией!

— Ну, тогда с Богом!

Боже мой, вот пред Тобой плоть моя — оставляю ее зеленым лесам. Пред Тобой душа моя — пусть горные просторы поглотят желания и мечтания мои. Вот дух мой, жаждущий Тебя, — оживотвори его чудом вечной жизни и возьми его навеки Себе, в безконечные Небеса Твои, чтобы стал он тем, каким Ты Сам видишь Его, как Ты умеешь творить и знаешь, что вложить в непостижимые глубины его.

ПШИЦА

Чистое сердце всегда будет стремиться обрести Истину и истинное счастье, в котором нет тьмы эгоистических привязанностей и представлений. Ибо оно радуется непреходящему счастью — счастью пребывания в Самой Истине.

Всего лишь миг, Господи, длится жизнь моя, и все события ее и жизнь всей Вселенной сопричастны этому мигу! Что было до него, что будет после, не волнует ее, ибо все это душа моя оставит, как прах, уносимый осенним вихрем. Ты один влечешь ее не волнением бурных страстей, а безстрастием блаженства Твоего и полнотою любви Твоей!

Каждый промах в отношении наших ближних навечно отпечатывается в наших сердцах, поэтому очистить память от наших ошибок можно только пожизненным покаянием.

Я вернулся в скит один, без братьев. Когда я проходил мимо дома Ильи, раздался громкий выстрел. Илья Григорьевич стоял на крыльце с дымящимся ружьем в руках.

— Это я от радости выстрелил, что вы вернулись! Извините! Думал, что вас уже не увижу…

Старики озабоченно выслушали все новости, которыми я чистосердечно с ними поделился. Раздав лишние инструменты и рабочую одежду на Псху, я призадумался. Ничего дорогого в доме мы не держали, часть богослужебных книг я спрятал под камень в лесу, продуктов тоже не было, кроме червивых макарон. Созрели огурцы и помидоры, вызревали кукуруза, картофель, поспели тыквы. Где все это держать? Поэтому я принялся ломом бить слежавшуюся землю для погреба в пристройке, намереваясь хранить в нем хотя бы картофель. Но это дело оказалось нелегким. Под тонким слоем почвы обнаружились крупные валуны. Один большой камень я не смог даже приподнять и пока оставил рытье погреба. Александра наперебой приглашали в гости, и пока он наслаждался радостью общения на Псху.

Во дворе мне давно казалось странным какое-то земляное возвышение, густо поросшее травой и мхом. Когда я начал расчищать лопатой землю, то нашел старые каштановые столбы и перекладины, превратившиеся от времени в нечто, подобное по крепости кости. Похоже, это был упавший лет пятнадцать назад навес для пчелиной пасеки. Очистив столбы от мха, я вкопал их в землю и укрепил большими камнями. Осиновые стволы, оставшиеся от строительных трудов архимандрита, я обтесал топором, расколол клиньями на горбыли и оббил ими стойки, оставив место для окна и двери. Из перекладин сделал стропила и сэкономленной дранкой покрыл крышу. Получилась неплохая летняя кухня в горном стиле.

Илья Григорьевич, в благодарность за ружье, принес мне косу:

— Батюшка, без косы весь двор зарастет травой! Умеете косить?

— Умею, — ответил я, полагая, что это дело нехитрое.

— Ну, Бог в помощь!

По пути на пасеку ко мне заглянул пчеловод и, увидев мое сооружение, одобрительно кивнул головой:

— Это правильно, теперь здесь будем пить чай. Когда-то у моего отца тут стояла пасека. Приятно видеть, что опять жизнь зарождается на Решевей. Нужно еще летнюю печь сложить, скажу печнику. У меня поблизости и могилки есть, поминайте мою родню! Пойдемте, покажу…

В лесу, неподалеку от ручья, он показал мне несколько могил. Мы выкосили густую траву возле них и поправили кресты. Я пообещал следить за ними и поминать усопших. И снова взялся за погреб.

Ручей возле дома мы теперь использовали лишь для стирки и мытья овощей. Когда наше братство охватила «грибная лихорадка», от которой остались десяток банок с засоленными грибами, у всех нас началось странное расстройство желудка. Сначала мы предполагали, что в этом виноваты червивые грибы. Но причина крылась в чем-то другом. В раздумье я отправился исследовать истоки ручья. Метрах в двухстах от дома я не поверил свои глазам: свиньи устроили себе в нашем питьевом ручье грязевые ванны. Сладко развалившись, с десяток свиней нежилось в воде, выкопав глубокие ямы. Пришлось ходить за чистой водой с канистрой к роднику, который нас выручал зимой.

Как я ни бился с валуном, вытащить его мне не удавалось. Илья Григорьевич, заметив, что я мучаюсь над тяжелым камнем, помог мне. Он подложил под него доски, срубил два молодых ясеня и из них сделал два рычага. Один протянул мне и указал, что следует делать, а другим стволом ловко сдвинул камень на доски. Вдвоем, вооруженные рычагами, мы быстро справились с этим каменным исполином. Но вид у старика был невеселый.

— Как вы себя чувствуете, Илья Григорьевич? — озабоченно спросил я.

— Что-то неважно… Собираюсь полечиться нарзаном! Не хотите ли со мной поехать недели на две?

— С удовольствием! А где находится источник?

— Его мало кто знает. Он спрятан в глухом ущелье, на Пшице.

О Пшице я слышал, что это пещерное горное урочище километрах в двадцати от Псху вниз по Бзыби.

На следующий день мы вышли рано утром. Предстояло пройти более тридцати километров: двенадцать до Псху и двадцать до реки Пшица. Илья вел на поводу лошадь, которая безостановочно отмахивалась от мух, мотая головой. Она тащила на себе наши теплые вещи, продукты и канистры для воды. Путь был долгий, и мы не торопясь шли вдоль Бзыби по узкой тропе, то ныряющей в заросли самшита, то уходящей круто вверх, в известняковые скалы. В одном месте нам пришлось даже пробежаться: лошадь копытом задела камень, под которым находилось гнездо ос. Они ринулись на нас сзади и больно жалили, преследуя наш караван довольно долго.

— Да возьми их холера! — выбранился мой друг. — Приставучие какие!

Но это происшествие не испортило хорошего настроения. Я любовался удивительным хребтом слева от тропы со скалами с серебристым отливом, носящим красивое название Серебряный — то ли за цвет, то ли за то, что там в начале века добывали серебро.

Река глухо шумела в узком ущелье глубиной метров шестьдесят, ширина которого в самом узком месте составляла три-четыре метра. Илья спустился со мной с тропы и привел меня к скрытому мосту через знаменитый Нижний Бзыбский каньон. Этот мост представлял собой огромный обломок скалы, заклинившийся в отвесных бортах каньона, образовав естественный мост. Внизу, метрах в сорока под нами, грозно ворчала и ворочалась река, зажатая отвесными скалами. Заночевали мы на пасеке старшего лесничего, отведав сотового меда, который тот держал в рамках для угощения случайных путников в своем пчеловодческом домике.

Пшица предстала перед нашими взорами в девственной чистоте. Голубая река каскадами текла с альпийских лугов в обрамлении огромных вековых пихт. Ветер, гуляющий в ветвях, раскачивал поднебесные кроны могучих зеленых великанов. Мы вошли в густые заросли девясила, эремурусов и гигантских борщевиков, в которых даже лошади ничего не было видно. Не знаю, как Илья угадывал правильный путь. Источник прятался в непролазных травяных джунглях на маленькой полянке. Сильной струей он выбивался из-под большого камня. Вкус у него оказался сладковатый, и вода была сильно насыщена газом. Другой воды поблизости, кроме нарзана, мы не нашли, а река осталась далеко внизу. Первым делом Илья Григорьевич скосил траву, а мне дал задание нарубить побольше дров. Две недели мы пили нарзан, умывались нарзаном, даже варили похлебку и заваривали чай из нарзана. Нужно сказать, что жизнь на нарзане дала нам отличное физическое самочувствие. Одно было тяжело: палатки у нас не было, а Илья пользовался каждую ночь одним приемом. Он раскладывал на ночь большой костер, и мы, надевая на себя всю теплую одежду, лежали у огня, поджариваемые с одной стороны и обдуваемые ледяным ветром с другой. Днем молитву приходилось удерживать без четок, чтобы не привлекать внимание моего спутника. И только сидя у костра, когда Илья засыпал, я мог долго молиться, подбрасывая сучья в раздуваемое ветром пламя. Искры взлетали в небо и там сливались с немеркнущими и такими близкими созвездиями, смотрящими прямо в душу.

К концу первой недели Илья объявил, что нужно ждать вертолет, который прилетит за водой.

— Как же он сядет в эти заросли? — удивился я.

— Сядет, сядет! — засмеялся Григорьевич. — Это же наш ас!

— Который нам доски привез?

— Он самый и есть!

«Такой сядет где угодно…» — подумалось мне.

— Илья, а можно попросить его показать мне сверху пещеры Пшицы и Серебряный хребет?

— Это можно… — кивнул головой Илья. — Я ему скажу. Это мой лучший друг!

Охотник еще раз прошелся косой по подросшей траве, а я топориком вырубил мелкие кусты.

В полдень высоко в синеве послышалось стрекотанье вертолета, который лихо спланировал на нашу крохотную полянку, срезав при этом лопастями верхушки больших кустов. Это был знаменитый Борис, друг Ильи Григорьевича. Он привез нам картошку, лук и овощи, а мы загрузили ему в салон несколько канистр с нарзаном. Илья знаками показал Борису сначала на меня, потом на горы. Пилот махнул рукой на место возле себя.

Мы стремительно взлетели, оставив Илью далеко внизу. Борис приказал мне надеть наушники. Слева в отвесных обрывах показались огромные темные дыры.

— Пещеры! — раздался в наушниках его голос.

Заложив вправо крутой вираж, он помчался над фантастически красивым горным пейзажем: серебристое плато проплывало под нами. Карстовый хребет был весь усеян воронками и разломами, серебристые нити водопадов падали в синий полумрак пропастей, поросших причудливыми соснами. Не успел я закрыть рот от восхищения, как уже показалась внизу наша поляна и маленькая фигурка Ильи. Пиджак его раздувало вихрем от лопастей. Еще мгновение, и я выскочил из кабины и, пригибаясь пониже, подбежал к моему другу. Борис махнул нам рукой и вертикально вверх взмыл в воздух. Мы с Ильей стояли в полном восхищении от такого виртуозного мастерства, пока не затих звук мотора.

За эти дни о многом удалось поговорить с Ильей Григорьевичем, а также побеседовать об удивительном горном крае Псху и случившихся там событиях. После поражения Турции на Псху произошло последнее сражение русских войск с отходящими в горы абхазским ополчением. Кавказская война закончилась военным парадом русских войск в поселке Красная Поляна. Значительная часть абхазского населения выехала в Турцию. Опустевшие земли, в том числе и Псху, заселили русские колонисты. С тех пор село Псху стало русским, с незначительным числом абхазских семей.

В те же годы был основан Ново-Афонский монастырь монахами русского монастыря святого великомученика Пантелеймона на Афоне. По горным урочищам расселились монахи-пустынники. Этот период прекрасно описал В.П. Свенцицкий в книге «Граждане неба». В тридцатые годы монахи Ново-Афонской обители переселились на Псху, уходя от преследования большевиков. Из подробных рассказов Ильи Григорьевича как очевидца многое в истории Псху стало понятно. Для уничтожения монахов была разработана специальная операция НКВД под предлогом поимки белых офицеров, скрывающихся в горах. На Псху появился странный верующий, получивший прозвище Шуба, потому что зимой и летом носил тулуп. Ревностнее его в церковных службах на Псху не встречалось никого, даже среди монахов. Апостол он знал наизусть и читал его на службах по памяти, держа в руках над головой. Он быстро стал в церкви пономарем и получил доступ ко всем сведениям о монашеских общинах в селе и в окрестных ущельях. Инсценировав свою смерть в Бзыби, он исчез.

Вскоре дивизия НКВД обложила все перевалы. Возглавил ее бывший пономарь Шуба. Уйти удалось только единицам. Монахов расстреливали по пути в Сухуми, а затем топили на баржах в море. Но небольшая часть кавказских монахов дожила до нового гонения на Церковь в шестидесятые годы. На слуху была история, рассказанная уверовавшими пилотами вертолета, которые участвовали в «отлове» монахов в горах Абхазии. На их глазах два седобородых отшельника перекрестили пропасть, по воздуху перешли через ущелье и скрылись в горах. По-прежнему в те времена оставались подвижники, хранящие непрестанную молитву. Затем в горы Абхазии перебрались глинские отцы, к которым ездил отец Кирилл.

Помню еще некоторые рассказы Ильи о лесных происшествиях. Часто он говаривал, что люди стали боязливы. Как-то под вечер осенью он вместе с двумя охотниками развел костер. Они выпили чаю, перекусили и, устроившись поудобнее у огня, стали засыпать. Григорьевича неожиданно разбудил среди ночи один из охотников. Он сидел, уставившись испуганными глазами в темноту. Другой тоже не спал и, приподнявшись на локте, настороженно смотрел в темные заросли:

— Илья, там кто-то ходит!

— Пусть ходит, спите! — пробурчал Григорьевич, недовольный тем, что его разбудили попусту.

Через некоторое время его снова побеспокоил взволнованный шепот спутников:

— Илья, да «он» уже рядом ходит!

— Ну ходит и ходит… Спите!

Вконец испуганные друзья начали тормошить его:

— Илья, да «он» уже прямо сюда идет!

— Ну, придет и уйдет, а вы спите себе… — отозвался Илья. — Тоже мне, охотники!

Как-то мой друг ночевал с молодыми охотниками высоко в аль-пике. Нужно было спускаться вниз, в крутые обрывы, поросшие густым лесом. Синяя бездна устрашала своим видом. Утром его спутники поинтересовались:

— Илья, а где спускаться будем?

— А тут и будем спускаться! — хладнокровно ответил Григорьевич. Молодые парни осторожно подошли к краю пропасти:

— Илья, да там же все синее!

— Вот-вот, туда и пойдем… — ответил он, смеясь, потому что прекрасно знал все входы и выходы в любых дебрях.

Пестрые одежды мира земного не привлекают более сердце мое, Боже мой, именно Ты дорог душе моей, а не покровы тленного бытия. Слышать сладостный глас безмолвия Твоего дороже всех без-конечных разговоров о Тебе. Созерцать святую безпредельность Твоей неизмеримости сладостней лицезрения всех Твоих изображений, а внимать неслышимым словам Твоей безпредельной мудрости дороже всех безчисленных проповедей, произносимых в Твоих благолепных храмах.

ПЕРВЫЕ ПОХОРОНЫ

Вижу людей Твоих, Боже, как обнищавших царевичей, лишенных Царства вечной Твоей славы и бродящих безсмысленно по царству земному, ибо оно — царство изгнанников. Когда человеческой душе, рожденной из недр Твоих, Господи, день первый и день последний ее земной жизни станут едины в Тебе, единый Боже, то унаследует она Твое вечное Царство вовеки. Сопричисли к таким душам и душу мою, томящуюся в нищете душевной и посыпаемую пеплом земных помышлений.

Эмоциональное восприятие обстоятельств, помноженное на ложные оценки происходящего, несет в себе гибель душе и телу. Только смиренное сердце становится зорким, так как держится не своих эмоций, а Божественной благодати.

С большой печалью старый охотник рассуждал о том, что в горах людей губит не опасная ситуация, а паника. Лет десять тому назад на Псху работала партия геологов, в которой он был проводником. Как-то осенью эти геологи, шестеро взрослых мужчин и одна женщина, возвращались пешком из Сухуми через перевал Доу, напротив Решевей. Начался холодный дождь, перешедший в сильный снегопад. На перевал группа вышла под вечер, полностью выбившись из сил. Люди начали замерзать. Возникла паника. Тропу замело снегом. Каждый из геологов стал в одиночку пробираться вниз, к хутору в долине. Погибли все. Последнего из группы нашли замерзшим неподалеку от крайнего дома, дойти до которого у геолога не хватило сил.

— Эх, люди, люди… — покачал головой Илья Григорьевич, — могли же спокойно переночевать и утром спустились бы живыми!

— А что нужно было сделать? — спросил я.

— Наломали бы еловых веток, постелили бы их под большой пихтой и, даже если просто прижались друг к другу, то остались бы целы… Наверняка у них имелись спички. Можно было развести огонь, и никто бы не погиб! Паника — страшное дело! — вздохнув, заключил Илья Григорьевич. — А вообще на Псху много смертей пришлось повидать. Про перевал Санчар тоже, наверное, слышали?

— Читал кое-что…

— Много там молодых ребят погибло… Почти мальчишки. Их бросили против отборной горной дивизии «Эдельвейс». От немцев там до сих пор доты остались. Нас туда посылали ружья собирать. Собирали и плакали… Народу там полегло немерено… Вы сходите туда как-нибудь. Очень наглядно…

Вообще, я вот что хотел вам сказать: горы не шутка! В них есть очень опасные места. Кое-где здесь добывали киноварь, как на Санчаре. Это — отрава! Там воду пить нельзя. Если пойдете на пик Острый, в штольни не заходите. Там добывали уран, можно облучиться. На Серебряном хребте в начале века бельгийцы добывали серебро. Там есть места, из которых не выйти. Если попадаете на «воровскую» тропу, помните, что путь там только один — через скальный «мост» на Бзыби, который я вам показал.

— А что такое «воровская» тропа? — спросил я с любопытством.

— По ней абхазы угоняли лошадей с Северного Кавказа. У Бзыби их следы терялись, никто догнать не мог. Они лошадей переводили через каменный «мост». Еще на Гудаутском перевале добывали барит, там старайтесь не ночевать, — продолжал наставлять меня Илья Григорьевич. — Бывало, туристы облучались в горах. Ведь разработка урана велась секретно, людей никто не предупреждал… Ничего, вот я поправлюсь, мы еще с вами походим по горам! Много есть чего интересного, стоит посмотреть…

— Спасибо, Илья Григорьевич, за советы! — поблагодарил я охотника. — Дай Бог, выздоровеете, я бы хотел с вами на Шапку Мономаха пойти!

— Это насчет сундука отца Пимена? Помню, помню, обязательно сходим…

Домой мы вернулись полностью здоровыми. Илья, как мне показалось, чувствовал себя значительно лучше. Он повеселел. С Пшицы он привез нам обоим по канистре нарзана. Этот нарзан на меня подействовал удивительным образом. На полгода у меня исчезло желание пить чай или кофе. Я пил только простую воду. На Решевее меня ожидали различные работы: нужно было прополоть все посадки кукурузы и картофеля, «продергать» от сорняков грядки и заготовить дрова на зиму. Этим я и занимался, живя по заведенному порядку: ночью читал богослужебный круг по книгам и молился, добавляя вместо кафизм Иисусову молитву. В ней я старался, по возможности, пребывать и днем, во время работ.

Недели через две пришел в гости Григорьевич. Вид у него был осунувшийся и озабоченный.

— Кое-что я вам еще не сказал… Видите эту черешню? Вот здесь холмик из камней, заросший фундуком. Он как раз напротив алтаря бывшей монашеской церкви. Перед облавой монахи здесь зарыли церковные вещи. Какие, не знаю, но мне сказали охранять это место. Приходили ко мне люди с побережья, расспрашивали про клад и черешню. Откуда им это известно, не знаю. Я им указал ложное место. Они копали, но ничего не нашли. Так что я вам сказал, а вы как хотите…

— Понятно, Илья Григорьевич, спасибо! А как ваше здоровье?

— Что-то опять поясницу ломит…. Пойду домой. Бывай здоров!

— И вам дай Бог здоровья, Григорьевич.

Через несколько дней, пропалывая мотыгой кусты картофеля, я вздрогнул от неожиданности: кто-то положил мне руку на плечо. Это оказалась Мария, жена Ильи Григорьевича.

— Какой вы рассеянный, батюшка! К вам можно совершенно незаметно подойти. Так в горах жить нельзя.

— Так ничего же не слышно, Мария! Камней в земле столько, что от мотыги грохот стоит… — оправдывался я.

— Ну и что? Вот я когда в огороде работаю, всегда одним глазом по сторонам посматриваю, что вокруг делается. Так и ты…

— Понятно, Мария, спасибо за совет! Что-нибудь случилось?

— Да, батюшка, дела наши неважные… Илья слег! Фельдшер осмотрел его, ничем помочь не смог… Может, вы чем поможете?

— Давайте Илью Григорьевича сегодня пособоруем, а утром причастим!

Сердце мое сжалось от тревоги и жалости к моему другу.

Я собрал все необходимое для елеосвящения и пришел к соседям. Илья сильно осунулся и стонал.

— Батюшка, кажется, почки схватило… — пожаловался он. — И жизнь не в сладость, и смерть не в радость. Все одно помирать!

После чтения молитв, Евангелия и помазания священным маслом боли утихли, и он заснул. С Марией мы договорились, что я приду утром, чтобы пораньше причастить Илью. Наутро я застал в доме встревоженных сыновей. Они вызвали вертолет и собирались отправить отца в сухумскую больницу. Мне еле удалось успеть причастить бедного старика, как загрохотал вертолет, который сел рядом с домом. Илья кричал сыновьям, чтобы его оставили спокойно умирать дома, но они уложили его на одеяло и бегом унесли в салон вертолета. Шум винтов заглушил рыдания Марии. Оставалось только ждать по рации на Псху известий из Сухуми.

Через четыре дня, с большим опозданием, сообщили, что Илья умер в больнице сразу, как только его привезли. Родственники стали готовиться к похоронам и попросили меня отслужить чин погребения над усопшим. Сестра Ильи Григорьевича заведовала сельским магазином и похороны сделала торжественными. На отпевание собралось все село. В углу комнаты, где стоял гроб, верующие попеременно читали Псалтирь. Илья лежал какой-то непохожий на себя, весь скорбный и со страдальческим выражением лица. По мере того как шла служба и продолжалось пение, лицо покойного стало принимать умиротворенное выражение и на нем разгладились страдальческие складки. Такое же тихое умиротворение стало проникать в сердца всех присутствующих.

Когда покойного несли на кладбище, за гробом шла огромная толпа народа. Скорби не было, на душе разливалась какая-то удивительная светлая печаль. Верующие подходили ко мне и спрашивали:

— Батюшка, что это за похороны такие? На душе словно праздник какой…

— Сам не знаю, мои дорогие, — отвечал я. — Впервые присутствую на таких похоронах!

К вечеру я один возвращался на Решевей. На сердце было мирно и светло. Тогда мне стало понятно, что такое «светлая печаль», о которой я читал в книгах. Радостное, праздничное чувство сопровождало меня весь путь. Слова панихиды звучали в душе, не причиняя скорби: «В путь узкий ходшии прискорбный, вси в житии крест, яко ярем, вземшии, и Мне последовавши верою, приидите, наеладитеся, их же уготовах вам почестей и венцов небесных…»

Кроме этого, удивительно было то, что при литургическом поминовении новопреставленного раба Божия Илии он три раза являлся мне во сне, всякий раз находясь в новом месте и прося молитв. В третий раз он поблагодарил меня, показал мне светлый дом и произнес: «Теперь я буду здесь жить! Прощай!» Снам нельзя придавать особого значения. Но меня удивляло то, что наши диалоги не являлись сонной фантазией — настолько они были логичны. Больше всего изумляла таинственная литургическая связь с миром усопших.

Люди на Псху незаметно менялись. Вслед за женщинами и детьми, на праздничных службах появились мужчины. Часто их сопровождали взрослые сыновья. Никакой платы за молебны я не брал и даже отказывался от всех сыров и продуктов, которыми жители села всегда нагружали мой рюкзак.

— Теперь у меня есть огород и все, что нужно для жизни. Спасибо всем, кто нам помог в первое время! — объявил я собравшимся на одной из воскресных служб — Лучше, если можно, сушите мне сухари. Их я приму с радостью!

Народ откликнулся с большим воодушевлением, и к концу лета у меня набрался большой запас сухарей на зиму.

Мария, оставшись одна, сильно скорбела о почившем муже. Со слезами она поведала мне, что Илья, придя с нарзана, сказал ей:

— Жена, если я умру, то сразу после меня много народа пойдет за мной…

— Не знаю, что и думать теперь, батюшка! Что он имел в виду? — причитала убитая горем старушка.

Но дальнейшие события не заставили себя ждать. На лошади прискакал сын Василия Николаевича:

— Беда, батюшка! Пойдемте на Псху, сразу двое у нас умерли: председатель сельсовета и его зять!

Трагедия, разразившаяся в селе, потрясла всех своей нелепостью. Двое мужчин повздорили между собой. Председатель сельсовета, человек с горячим грузинским характером, вспылив, выхватил нож и ударил им своего обидчика. Тот скончался на месте, не приходя в себя. Убедившись в том, что он убил своего родственника, председатель ушел в лес и застрелился. Его пистолет валялся рядом. Вдова застрелившегося утверждала, что ее мужа убили. По селу поползли противоречивые слухи. Убитый, молодой парень, был сыном больной парализованной женщины, которую я однажды приходил причащать. От горя она кричала день и ночь. Придя в село, я попал на самый драматический момент событий. Две семьи пребывали в совершенном отчаянии от свалившейся на них беды. Больная от полного отчаяния впала в абсолютное безчувствие и не реагировала на слова. Не зная, что предпринять, я сидел рядом с ней на табурете и молился по четкам. Нас оставили одних, не желая мешать. Прошло два томительных часа. Бедная женщина наконец открыла глаза и прошептала:

— Батюшка, не уходите… Если бы вы знали, как мне плохо…

— Не волнуйтесь, я не уйду. Только прошу вас, молитесь вместе со мной и повторяйте: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя!» Вам будет легче…

— А можно я буду молиться шепотом? — спросила больная.

— Конечно, можно. Молитесь как умеете! — ободрил я несчастную женщину.

Прошло еще некоторое время, в тишине комнаты слышался тихий шепот молитвы.

— Батюшка, когда я молюсь, мне становится легче… Я хочу поисповедоваться…

После исповеди мы договорились с больной о причащении на следующее утро. Когда она причастилась, то сказала:

— Батюшка, если бы не причастие, у меня разорвалось бы от горя сердце… А теперь для меня словно загорелся лучик надежды. Ведь теперь я могу все время молиться о своем сыночке!

Перед уходом в скит я снова зашел во двор, где жила семья погибшего парня.

— Как больная?

— Слава Богу, батюшка! Ей получше, шепчет чего-то себе весь день… — ответила ее родственница.

Больная женщина встретила меня просветленным взглядом:

— Спасибо, батюшка! Горе еще жжет мое сердце, но с молитвой теперь мне легче терпеть эту муку!

Мы распрощались до следующего моего прихода на Псху.

Очень сложное положение возникло с вдовой застрелившегося председателя. Никто из верующих не хотел молиться за человека, наложившего на себя руки. Я долго пытался объяснить убитой горем вдове, что Церковь не совершает в таких трагических случаях обряд погребения.

— А мне самой можно молиться за покойного мужа? — с надеждой спросила плачущая женщина.

— Конечно, родственники могут молиться за тех, кто ушел из жизни по своей воле. А лучше всего раздайте милостыню бедным! Если будет очень тяжко, приходите к нам на службы! — посоветовал я с большим участием к ее беде.

Вдова подняла на меня глаза, распухшие от слез:

— Милостыню я раздам обязательно. И на службы буду ходить…

И до самого отъезда к дочери в Питер она всегда стояла на службе в уголке и молча молилась. Похороны убитого парня были скорбные. Моросил дождь, раскисшая земля налипала на ноги. Холодный ветер раскачивал и сгибал до земли цветущие кусты кладбищенской сирени. Председателя похоронили незаметно в углу кладбища без панихиды. А мне предстояло на опыте постигать святость и истинность всех чинопоследований из требника. Этот опыт стал для меня большой и серьезной школой в постижении таинства спасительной связующей благодати, незримо соединяющей сердца людей с Церковью.

Господи мой, Иисусе Христе, Ты удостаиваешь душу человеческую чудесного дара благодати, делая ее жилищем Своим вовеки. Насколько же она должна быть чиста и приготовлена к вселению Твоему, вхождению в нее Владыки всей Вселенной! Дай мне силы и способности украсить для Тебя и приготовить жилище сердца целомудрием и смирением, воздержанием и безстрастием, чтобы Ты воссиял в приготовленном для Тебя храме тела моего светом несказанной любви Твоей.

ВОЙНА

Иные души просят у Бога все, что пожелают, но, когда Он одаряет их Своей благостью, они слушают лишь то, что хотят услышать, и принимают лишь то, что угодно им. Верная и любящая Бога душа ищет от Него то, что Он Сам изберет для ее пользы, как Его святой дар. Но души, еще не пришедшие к Любви, стремятся получить от Бога лишь то, что хотят сами. Им приходится пожинать горькие плоды своих необузданных желаний и греховных действий.

Утомительны предчувствия и ожидания бед и скорбей, и ошибочны делаемые на их основе выводы и предположения, плод которых — заблуждение и гибель. Спасительны доверие к Богу и смиренное подчинение Его мудрой воле, плод которых — спасение души и избавление от бедствий мира сего.

Лето подходило к концу. Август отзванивал последними трелями кузнечиков в вянущих травах. С огорода веяло запахом укропа, помидорной ботвы и земли, тихо остывающей под нежарким августовским солнцем. Картофель уродился на славу, большие клубни украшали мой стол и радовали глаз. Красные шары помидоров и шершавые бока зеленых ароматных огурцов узорили желтеющие грядки. Тыквы свисали с изгороди, сияя золотистым отливом. Я вновь принялся ломом долбить погреб в кладовой, но работа шла медленно. Каждый валун словно впрессовался в слежавшуюся почву, заполненную речной галькой. Тем временем неотвратимо и грозно приближалась военная катастрофа. Смутные страхи и тревоги поползли по горным перевалам.

В одно августовское утро я проснулся от низкого угрожающего гула, доносящегося из-за Сухумского перевала. Выбежав во двор, я увидел густые клубы черного дыма. Они поднимались за перевалами где-то на побережье. Казалось, в самом воздухе повисло ощущение смерти. Война чувствовалась даже на расстоянии, а гул и грохот означали одно — стрельба велась из тяжелых орудий. Как потом выяснилось, это били гаубицы. Спросить у кого-либо, что происходит, пока не представлялось возможным. Рядом жила вдова Ильи, погруженная в свое горе Мария, еще дальше жил старенький пасечник — все население хутора, включая меня. Но мне уже стало понятно: отец Виталий оказался прав. Началась война, и она изменила всю мою жизнь и жизнь многих людей в Абхазии в одну ночь.

Сыновья Ильи сразу ушли на Псху, а мы, соседка Мария, пасечник Николай и я, остались совершенно одни, без всяких новостей и сообщений. Орудийный обстрел велся регулярно, каждый день, и то, что каждый снаряд калечил и убивал людей, вызывало в душе глубокую печаль и сильную скорбь. Еще несколько дней прошло в полной неизвестности о происходящем по ту сторону хребта. На следующий день начал спешно летать большой вертолет между Сухуми и высокогорным озером Рица. Он летал до вечера, и было заметно, что в Сухуми он летел медленно и, похоже, был перегружен, так надсадно ревел его двигатель.

Утром ко мне пришли несколько жителей Псху и абхазов в военной форме. Все были вооружены автоматами. Меня предупредили, что на Псху введено военное положение и размещен абхазский военный отряд для защиты аэродрома, который имеет стратегическое значение. Всякие выходы и переходы без разрешения командования Псху приравниваются к шпионажу, и задержанные будут расстреляны на месте. На магистральных тропах и перевалах устанавливаются минные заграждения, а в окрестностях Псху поставлены сигнальные ловушки и назначен ночной дозор.

Грузинские передовые части взяли Сухуми и вышли к Сухумскому перевалу, находящемуся прямо напротив домов на Решевей. Так как снайперы стреляли ночью по освещенным окнам, мне посоветовали завесить окна одеялами. На Гагры грузины пытались высадить десант с моря, но были полностью разбиты. Остатки разбитых частей бежали на озеро Рица, откуда часть этого десанта была эвакуирована вертолетом, а разрозненные группы пытаются теперь пройти по Бзыби к Сухумскому перевалу.

— Что же мне делать, если ночью явятся грузины? — спросил я в недоумении.

— Скрывайтесь на ночь в лесу где-нибудь под камнем! — последовал ответ. — Никакой охраны на хуторе не положено, не хватает людей. Только разведка будет находиться под перевалом в лесу.

— Как же так? — удивился я. — Псху охраняет отряд, а мы здесь с одной старушкой и пасечником будем защищать Решевей?

Солдаты засмеялись.

— Если ружье и патроны есть, можете отстреливаться, а лучше закрывайте дом и перебирайтесь на Псху. Оставаться здесь очень опасно… — дал мне совет один из абхазов.

— Нет, стрелять мне не положено, и ружья нет. Останусь здесь, как Бог даст! — решительно воспротивился я.

На Псху идти мне очень не хотелось.

Слава Богу, что отец Виталий помог советами, предупредив о войне, особенно насчет запаса продуктов в горах, потому что выйти за ними не было никакой возможности. Те жители Псху, которые пытались сделать тайники в лесу, чуть было не поплатились жизнью за свои мешки с крупами, которые к тому же сгнили без всякой пользы. Их задержал военный патруль и хотел расстрелять на месте за нарушение военного положения, как шпионов. За свой дом я не волновался, так как в нем не было ничего ценного. Но все-таки страх ночевать в доме, стоящем на отшибе в лесу, где бродят озлобленные грузины, вызвал холодок в моем сердце. Хорошо, что все наши ребята выехали с Решевей, потому что в армию призывали все возрасты включительно до пятидесяти лет.

Люди упросили начальство абхазского отряда оставить меня на Псху, как священника. Их просьбу поддержал отец Виссарион. Дней через десять появились сыновья Ильи в камуфляжной форме с автоматами на плечах. Они были посланы вместе с абхазами контролировать перевал и тропы в верховьях Бзыби. Братья пообещали, что выручат меня, если мне придется пройти на Грибзу и я попаду в засаду. Но пока мой поход снова откладывался, потому что в келье не было продуктов, а кукуруза и картофель только начали созревать. Я варил молодые кукурузные початки, которые казались мне невиданным деликатесом. Заодно братья привезли мне на лошади мешок муки, за которую я был им очень благодарен. Эту муку распределило для всех жителей командование на Псху.

Однажды я увидел в нашей летней кухне красивую собаку с острой симпатичной мордой и длинной шелковистой шерстью каштанового цвета. Она явно не собиралась уходить. Собака оказалась удивительно понятливой и доброй. Все кошачье семейство полюбило ее и вскоре с мурлыканьем терлось о ее бока, а она добродушно подталкивала их мокрым носом. Пришлось почесать затылок, чем же кормить все это «братство». В конце концов они приспособились к мучной похлебке и сухарям.

Управившись со всеми делами в скиту, я начал собираться в поход на Грибзу. Для кельи я налущил кукурузных зерен и взял запас муки. Но стук в дверь нарушил все мои планы. Открыв ее, я увидел усталого пчеловода и милиционера. Автоматы они сняли и поставили у двери. Вид у них был печальный.

— Что, война, Василий Николаевич?

— Война, батюшка… — вздохнул он. — Только вы собирайтесь, пожалуйста! Нужно на Псху идти…

— А что случилось?

— Шишин умирает…

Гости присели, и я узнал, что никто не понимает, что творится с лесничим. У него отнялись руки и ноги, и он собирается умирать. Все время зовет батюшку. Фельдшер сейчас у него в доме, но помочь ничем не может. Люди в недоумении, что делать. Я собрал все необходимое для соборования, надел епитрахиль, взял запасные Дары.

— Дверь на замок запирай, батюшка! — посоветовал милиционер, заметив, что я подпер ее палкой. — Теперь другие времена…

— Замка нет, Валера.

— Ого, да у вас колли живет, откуда? — изумился пчеловод, заметив мою собаку.

— Похоже, она спустилась сверху от пастухов, — проницательно рассудил милиционер. — Как только началась война, все пастухи — армяне и грузины — кинулись к своим семьям. Даже побросали коров. Сейчас наверху их стада сельчане собирают…

В доме егеря было полно народу. Его жена с плачем принялась рассказывать, что болезнь его непонятная и сам он твердит, что умирает. Подошла женщина-фельдшер с бледным, усталым лицом. Она сделала все, что могла, больше помочь больному нечем. Я вошел к Василию. Он лежал совершенно без сил и слабым голосом поприветствовал меня:

— Батюшка, благословите! Ни рук, ни ног не чувствую. Как будто одна голова осталась. Помираю, батюшка…

— Молись, дорогой, чтобы Господь помог! — благословляя его, ответил я.

Родственники больного ударились в рыдания. Василий со слезами на глазах поисповедовался и дал обещание, если выздоровеет, то все силы и умения отдаст строительству церкви на Псху и будет ходить на все службы. Его дочь поставила возле кровати больного столик и застелила его новым полотенцем. Я достал из рюкзака все необходимое, раскрыл Требник и, вместе с собравшимися верующими, приступил к чину Елеосвящения или, как называет это Святое Таинство народ, соборования. По мере чтения семи Евангелий и помазывания освященным маслом егерь на глазах начал оживать:

— Батюшка, чувствую ноги! Батюшка, снова чувствую руки! Батюшка, теперь грудь чувствую!

Больной с радостным лицом приподнялся на кровати. Родственники со слезами облегчения окружили его постель. Мы договорились, что утром я приду причастить больного, а сейчас пусть вся семья прочитает акафист святителю Николаю.

По пути к дому Василия Николаевича на травяном поле аэродрома я увидел множество военных палаток и вооруженных людей в камуфляжной форме. Это расположился абхазский отряд. Меня познакомили с командиром, который дружелюбно принял нас с пчеловодом и милиционером и разрешил мне ходить по Бзыби выше Решевей.

Из беседы с окружившими нас солдатами и местными жителями выяснилось, что «армия» Грузии состояла из уголовников, выпущенных из тюрем. Они творили страшные зверства над мирными жителями и мародерствовали на занятых территориях. Танковой колонной грузины вошли в Сухуми, но были остановлены на западной окраине города. Линией фронта стали река и мост у селения Эшера. Абхазское ополчение, вооруженное охотничьими ружьями, с трудом удерживало свои позиции. На помощь Абхазии пришли добровольцы с Северного Кавказа, а также кубанское и донское казачество. Размещенная на побережье российская десантная дивизия помогала ополчению, не подчиняясь указаниям из Москвы.

Девиз Грузии был таков: «Железной рукой пройти до Анапы. Это все грузинские территории». Неприязнь к Грузии охватила весь абхазский народ. Трагедия, развязанная преступными политиками, состояла в том, что до войны почти все семьи в Абхазии являлись смешанными. Война насильно разделила их: отец должен был воевать против сына, брат — против брата. Наш друг Борис, пилот вертолета, попал в плен и мужественно отказывался воевать против Абхазии. Его держали в тюрьме и жестоко избивали. Жестокость грузин к мирному населению вызвала всеобщее возмущение. Почти все мужчины Псху ушли добровольцами в абхазское ополчение. Оставшимся — тем, кто постарше, — командование раздало автоматы и они, разбившись на группы, круглосуточно стерегли тропы и перевалы. Минеры спешно ставили мины на основных тропах, ведущих в Сухуми и в Сванетию.

Фронт остановился в окрестностях Сухуми. Обе стороны продолжали накапливать силы, ведя ожесточенный артиллерийский обстрел позиций противника. С сухумских девятиэтажек стреляли снайперы-наемники. Мне говорили, что это были женщины-латышки. На стороне Грузии воевали также наемники из Украины. На противоположном склоне Сухумского перевала грузины создали сильно укрепленный район. В селе Шромы собирался грузинский карательный отряд для прохода на Псху, чтобы вырезать поименно все население. По данным разведки, этот штурмовой отряд насчитывал более трехсот человек. На Псху оставшихся женщин, стариков и детей насчитывалось человек восемьдесят. Их защищали абхазская рота из тридцати человек и двадцать ополченцев. Из этих разговоров стало ясно, что положение в Абхазии угрожающее, тем более на Псху.

— Батюшка, что делать, как быть? — со слезами на глазах спрашивали женщины.

— Нам остается только одно: молиться Матери Божией! — отвечал я. — Читайте акафист Иверской иконе Пресвятой Богородицы.

Утром множество верующих собралось в доме «воскресшего» лесничего и радостно поздравляли его с выздоровлением. Он выглядел так, словно никогда не болел. Василий причастился с большим благоговением и вновь твердо пообещал, что станет верным прихожанином и лично займется строительством церкви на Псху.

— Батюшка, что я пережил, вы не представляете. Меня все время как будто давили какие-то страшные колеса… — рассказывал он. — А за лечение спасибо, мы вам масло передадим.

Возвращаясь на Решевей, я удивлялся силе Церковных Таинств, о которых до этого только читал в семинарских учебниках. Никогда я не мог даже представить, сколько благодати скрыто в молебнах и чинопоследованиях, составленных святыми апостолами и отцами Церкви.

Страшное орудие диавола — мрачная сеть его помыслов. Один помысел, поработив ум, порождает второй, тот сцепляется с третьим — так образуется мир привязанностей. Так в душе иссякает все доброе и благое, пока она не рухнет под бременем погребающих ее, словно лавиной, греховных помышлений. Но, подобно ростку травы, пробивающему иссохшую почву, росток молитвы разрушает и преодолевает твердыни зла — обольстительные сети помыслов, пока не станет могучим древом благодати и вершиной не коснется Небес.

ВОЕННЫЕ ТРЕВОГИ

Господи, Боже мой, если я помню зло от ближнего моего, значит, не имею смирения. Если живет во мне страх перед опасностью, значит, нет во мне веры. Если опаляет меня гнев на ближнего моего, значит, лишен я любви Твоей, Боже. Без нее я, несчастный, превосхожу своей тьмой самую лютую бездну, а безсмертной любовью Твой дух мой сияет ярче солнца. Если я — прах земной, то даже солнце и луна — пепел. Но если я — Твой сын, Господи, то Божественные пространства любви Твоей — святая родина моя и блаженная отчизна.

Поселяющаяся в наших сердцах тревога до той поры убивает нас, пока мы отвергаем происходящее и ропщем на случающиеся с нами обстоятельства. Но как только мы примем их, как попущенные нам Богом испытания для нашей пользы, а польза может быть только одна — смирение, то все тревоги исчезают и в душе возникает истинное понимание происходящих событий. Это и есть духовное рассуждение.

В скиту по ночам я начал завешивать окна одеялами, чтобы скрыть свет свечи, при которой читал монашеское правило и богослужебные книги. Каждый шорох за окном или падение ветки заставляли меня напряженно прислушиваться. Страх ночного визита грузин-уголовников преследовал меня по ночам. Оставалось только одно: молиться, как я советовал людям на Псху. В одну из темных осенних ночей я услышал под окнами хриплые голоса:

— Как ты думаешь, в доме кто-нибудь есть?

— Нет, конечно, видишь, он брошенный… — ответил другой голос.

— Давай сломаем дверь!

— Не надо, еще шум будет. Вдруг рядом засада…

— Ладно, пойдем поищем другой дом…

Я сидел ни жив ни мертв, погасив свечу. Единственным прибежищем оставалась молитва.

Голоса и шаги смолкли, но еще долго я прислушивался к ночным звукам и шуму ветра, борясь с жутким страхом, заставляющим цепенеть все тело. Утром ко мне прибежала старушка-соседка:

— Батюшка Симон, у вас были грузины?

— Были…

— А взяли что-нибудь?

— Нет, они совещались под дверью, а потом ушли.

— Вот они в мой дом и явились. Я ночью ухожу на нашу лесную пасеку ночевать, поближе к Псху. Все продукты, что были на чердаке — сыры и муку, — все забрали…

Я пообещал Марии, что поделюсь всем своим урожаем, который действительно был изобильным, и она ушла успокоенная, набрав картофеля и овощей.

Днем я отнес ей муку и сухари и застал у нее сыновей, рассказавших мне жуткий случай, произошедший за эти дни на Псху. Группа грузин, остатки разбитого грузинского десанта, зашла ночью в один дом, стоявший на отшибе. Они потребовали еды и самогона, и, пока хозяин подавал угощение, хозяйка прибежала в абхазский отряд и рассказала о ночных гостях. Когда гости подвыпили, хозяин, схватив в охапку ребенка, успел убежать. Дом немедленно окружили и засевшим внутри грузинам предложили сдаться. В ответ раздалась ругань и прозвучали выстрелы. После прекращения огня на крыльцо с поднятыми руками вышли четверо уцелевших.

Они уцелели лишь потому, что при первых выстрелах упали на пол. Этих людей положили лицом вниз на землю и расстреляли из автоматов. Тем не менее, несмотря на очереди в упор, один из них поднялся совершенно невредимый и заявил, что он аджарец из Батуми и готов сражаться на стороне Абхазии. Впоследствии он действительно воевал вместе с абхазскими ополченцами.

Канонада по-прежнему продолжалась каждый день, и ужас войны состоял еще в том, что даже этот безпрестанный гул тяжелых орудий, когда под разрывами снарядов разрушались человеческие жилища и гибли люди, уже становился привычен. Но в один из дней невероятный грохот раздался и на Решевей. Из-за Бзыбского хребта вынырнула тройка реактивных самолетов и, прижимаясь к реке, на страшной скорости лавируя в ущелье, унеслась к Кавказскому хребту. Некоторое время спустя со стороны Сухуми послышались тяжелые бомбовые взрывы, от которых вздрагивала земля и звенели стекла в окнах дома. Используя скрытый рельеф местности, бомбардировщики проносились по Бзыби, разворачивались у Кавказского хребта и, подлетая с севера, бомбили укрепления грузинских частей.

Ко мне приехал на лошади сын Шишина. Он привез масло и муку, которыми я поделился с Марией. Посмотрев вокруг и услышав орудийный гул, он покачал головой:

— Как вы тут один живете? Ума не приложу!

И, поправив на плече автомат, ускакал на Псху.

Осень между тем все больше вступала в свои права. Душу волновал в сумерках быстрый и тревожный крик гусей, пролетающих над скитом и спешащих на юг. Кукуруза тем временем почти вся созрела и составляла все мое питание в первую осень войны. В сумерки по вечерам я стал слышать страшный треск забора, устроенного нами из валежника, а утром находил поломанные стебли кукурузы и обгрызенные початки.

Мой огород начинался сразу за окном, выходящим в лес. Я решил покараулить у окна с «жучком» — механическим фонариком в руках. Как только стемнело, послышался хруст ломаемых веток — кто-то лез через ограду. Присмотревшись, я увидел медведицу и двух медвежат, устремившихся к кукурузе. Они обламывали стебли и с явным удовольствием грызли молодые початки. Я потихоньку растворил окно: гости не обращали на мои приготовления никакого внимания. Как только я с жужжанием посветил им из окна в огородные сумерки, медведица легла в небольшую яму и, притаившись, прикрыла голову лапами. Медвежата прижались к ней.

Когда я прекращал светить фонариком, медвежье семейство снова принималось за свое угощение.

Днем ко мне заглянули сыновья Ильи:

— У вас медведь кукурузу ест?

— Ест понемногу!

— Мы засаду сделаем, чтобы он вам не мешал!

— Да он мне не мешает, пусть ходит! — пытался я отговорить охотников. Но они молча переглянулись и ушли. Мне очень не хотелось, чтобы медведица и медвежата пострадали. Ночью ничего не было слышно, а на рассвете братья стукнули мне в окно:

— Эй, отец, медведя мы не видели, а кукурузу лучше уберите, а то ничего не останется!

Я собрал урожай, оставив уголок несобранной кукурузы с той стороны, откуда приходили медведи. Еще несколько вечеров, сидя с четками у раскрытого окна, я радовался своим гостям, что они угощаются моим лакомством и что все они живы.

Неожиданно обо мне вспомнил добрый печник. Он приехал на лошади специально для того, чтобы спросить, намерен ли я в летней кухне сложить печь. Несколько дней мы занимались с ним подвозом глины и камней. Наконец печь была готова, благо что чугунная плита была куплена заранее, до войны. Теперь я пек лепешки прямо на плите, пропекая их с двух сторон. Пока мы за чаем пробовали с мастером лепешки, приехал на лошади Василий Николаевич, ведя другую лошадь на поводу:

— Батюшка, все жители просят вас прийти послужить молебен!

— Что-нибудь случилось?

— Боимся, что грузины могут напасть на Псху через Сухумский перевал, а защищать село почти некому! Молодежь воюет на фронте в Эшерах, а на Псху больше старики да старухи… Абхазский отряд сильно сократили, людей не хватает! На лошади ездить умеете?

— Немного умею, — ответил я, вставая.

Так, втроем, на лошадях, мы и приехали на Псху. Обстановка стояла тревожная. Абхазское ополчение несло большие потери, особенно от огня тяжелой артиллерии и снайперов. Грузинам необходим был в тылу абхазского фронта аэродром, и ходили слухи об атаке на Псху и захвате села до зимы. К моему приезду сельчане, под началом выздоровевшего егеря, подремонтировали один опустевший дом в центре Псху и сделали его своей временной церковью до постройки настоящего храма. Русская семья, владельцы этого дома, успела выехать до войны и оставила дом на нужды села. В двух больших, чисто выбеленных комнатах все вместе мы развесили иконы. В передней комнате установили стол для служения и причащения Святыми Дарами и маленький столик для клироса. Поставили цветы, зажгли свечи — и получился неплохой молитвенный дом.

Все собравшиеся верующие сообща решили послужить со мной молебен Иверской иконе Матери Божией с пением акафиста. С большим воодушевлением молящиеся пели на этой службе. Народу собралось много. Нужда и горе сплотили людей и обратили их сердца к Богу. Это чувствовалось в их горячей искренней молитве. На середине акафиста у меня перехватило дыхание. Я не мог прочитать ни одного слова. Сильное ощущение присутствия Матери Божией среди нас, собравшихся, охватило и стеснило мое сердце. Слезы непроизвольно хлынули из глаз, заливая лицо. Дыхание почти остановилось. Необыкновенное чувство благодарности и любви к Пресвятой Богородице стало усиливаться с каждой минутой. Слезы перешли в состояние сильного восхищения ума, ни о каком акафисте уже не могло быть и речи.

Где-то на самом краешке сознания жило воспоминание о том, что нужно продолжать молебен и что неудобно безмолвно стоять с залитым слезами лицом среди людей, но я ничего не мог с собой сделать. И тут до моего слуха донеслось рыдание — это плакали все собравшиеся в молитвенном доме. Никто ни одним словом не нарушил благоговейную тишину. Раздавались только всхлипывания людей. Многие опустились на колени. Я стоял с акафистом в руках. Казалось, Матерь Божия находится среди нас и так близко, что благодать Ее, подобно волнам Небесного блаженства, наполнила наши сердца, ставшие одним целым на это время.

Тихо и незаметно пришло в душу успокоение. Я открыл глаза и робко посмотрел на молящихся. Все стояли с заплаканными глазами и мокрыми от слез лицами. Так, среди всхлипываний и тихого плача, мы закончили молебен. Все расходились молча, потрясенные удивительным и невыразимым переживанием, охватившим всех нас на молебне. Весь вечер я просидел с четками в руках в уединенной комнатке в доме пчеловода, время от времени снова начиная сладко рыдать, вспоминая нежное и ласковое прикосновение к сердцу благодати и милости Пресвятой Богородицы.

Утром пришел Шишин и предложил свои услуги: он даст мне лошадь и проводит на Решевей. Как я ни отказывался, пришлось согласиться, чтобы не обидеть своего друга. Пока мы собирались в дорогу, раннее утро было встревожено грохотом огромного военного вертолета, севшего на взлетное поле. Егерь отправился встречать прилетевших — группу русских военных вместе со священником Виссарионом. Все собрались в доме Василия Николаевича. Беседа с гостями дала много полезных сведений. Абхазия наконец обзавелась собственным мощным вооружением. У противника захвачено множество танков, в основном из-за расхлябанности танкистов-грузин. Война всколыхнула самые патриотические чувства абхазов. Они вспомнили о своей вере — Православии, и отец Виссарион крестил ополченцев целыми взводами. Он пытался самоотверженно остановить кровопролитие между грузинами и абхазами. На стыке двух фронтов по реке Гумиста под убийственным огнем он встал на мосту с иконой Матери Божией в руках, призывая прекратить братоубийство. После этого случая отец Виссарион стал народным любимцем. Видя его расположение, я искренне отвечал на расспросы священника о своей жизни.

— Скоро прилечу и к тебе в гости! — пообещал он на прощание, но мне показалось, что это проявление простой вежливости с его стороны.

Военные порадовали меня хорошей новостью: нашего друга Бориса, по ходатайству из Москвы, грузины выпустили из тюрьмы. Тяжело больного летчика с парализованными ногами отправили военным самолетом в московский госпиталь на лечение. Вертолет улетел, а мое настроение омрачилось видом пьяненького трудника Александра, пришедшего на встречу со мной. Он целовал иконы, становился на колени и просил прощения.

— Саша, пойдем домой! Хватит по гостям бродить!

— Отец Симон, еще несколько дней — и я возвращусь. Обещал одному человеку дом достроить, простите…

Поговаривали, что он пристрастился пить с абхазскими солдатами.

Перед дорогой лесничий попросил навестить его маму, бывшую колхозницу, ударницу труда, награжденную множеством грамот за отличный труд, а ныне пенсионерку Евдокию. Эта пожилая добрая женщина страдала астмой, к тому же ее зрение сильно ухудшилось. Она жила одна в небольшом домике, поблизости от дома своего сына, семья которого присматривала за ней. В маленькой комнате топилась железная печь. Хозяйка ожидала нас, сидя на койке под старинной иконой в углу. Евдокия пожаловалась на то, что ей трудно молиться по книгам, а как молиться по-другому, она не знает. Пришлось посоветовать ей молиться Иисусовой молитвой, и эта пожилая женщина с радостью согласилась. Я оставил ей в подарок четки и попросил ее молитв о том, чтобы Пресвятая Богородица защитила Псху от грузинских банд.

Возле своего дома егерь подвел меня к огромному жеребцу, седло которого находилось почти вровень с моей головой. Заметив мое удивление размерами коня, он счел нужным сделать разъяснения:

— Это очень сильная порода лошадей. Характер у них, конечно, непростой. Но вы не безпокойтесь, отец Симон! Я пойду впереди и буду вести лошадь за повод.

Шишин помог мне взобраться на «двухэтажную» лошадку и приторочил к седлу сухари и сыр. Затем, увидев, что я сижу на ней довольно уверенно, пошел по тропе впереди. Бойким шагом жеребец тронул с места. Я ехал потихоньку сзади.

— Вот скажите мне, батюшка! — повернувшись ко мне профилем, начал разговор Василий Ананьевич. — Почему Россия такая богатая страна, а жизнь в ней все никак не получается?

Не ожидав такого начала, я задумался.

— А как же она стала такой могучей державой? Значит, получалось? — ответил я вопросом на вопрос.

— Допустим. А может, у нее все беды из-за того, что она выбрала Православие? — продолжал он.

— Во-первых, только благодаря Православию она стала великой Россией, Василий Ананьевич. Во-вторых, после семнадцатого года ею правят захватчики. В-третьих, потому что народ православный и у него много врагов!

— Вы так думаете? — обернувшись, посмотрел мне в лицо Шишин, и молча пошел дальше, было заметно, что он имел свое мнение, но предпочел не высказывать его.

Где-то на половине дороги путь преградил упавший ствол огромного бука. Мой провожатый перешагнул через него и, не оборачиваясь, пошел дальше. Конь помедлил немного перед бревном, затем легонько вскинул круп и перепрыгнул с места лежащий бук.

Мне показалось, что лошадь перешагнет через лежащее бревно, но уже было поздно — я летел в воздухе, переброшенный толчком могучего конского крупа. Лесничий совершенно случайно обернулся, чтобы посмотреть, едем ли мы за ним. Он неожиданно увидел меня летящим в воздухе и падающим на острые камни. Мой друг широко раскинул руки и поймал меня в падении. Мы оба свалились на землю, но, к счастью, не пострадали.

— Ну, батюшка, вы даете! — протянул недоуменно егерь. — Не ушиблись? Удивительно… Благословите, теперь я буду вести коня за уздечку. А насчет России мы еще поговорим…

Возле скита повалил густой снегопад и быстро закрыл всю тропу. Зима пришла внезапно, очень рано, и перекрыла все возможности для бандитского налета грузин. Пока что опасность набега на Псху миновала, но тревога за будущее села и его жителей не покидала наши сердца.

Когда душа не во Христе, она становится в тягость и себе и близким. Когда она полна Христом, ее жизнь становится великим утешением для нее самой и для всех, кто близок такой душе. Маньяки власти ищут, кого подчинить себе, Господь ищет, кому послужить. Маньяки славы ищут, кого повести за собой, Господь ищет, кто поверит Ему, чтобы пойти за Ним. Маньяки борьбы ищут, кого предать смерти, Господь ищет душу, которую Он мог бы оживить. Да изберу я, Боже, святые пути Твои, ибо только в них жизнь моя.

ЗИМА И ЕЕ ТРУДНОСТИ

Если любить Бога и, вместе с Ним, то, что не есть Бог, — это малая любовь. Если мы целиком любим только Бога, пребывая всем сердцем в Боге, отдавая его каждому ближнему, — это есть истинная великая любовь и цель всей жизни человека.

Ум, оставшийся наедине сам с собой, впадает то в воспоминания, то в мечты о будущем, не умея пребывать в настоящем, в том жизненном процессе, участником которого он является. Не пройдя благополучно этот этап, трудно прийти к внимательной молитве.

После первого снега погода стала неустойчивой. Ясные дни часто сменялись снегопадами и сильными туманами. В один из таких туманных дней я услышал гул вертолета. Он то приближался, то удалялся, как будто пилот ищет место для посадки и не может найти. Странным было то, что, несмотря на сильный туман, вертолет не улетал, как обычно. В таких обстоятельствах летчик сразу ложился на обратный курс, так как летать над горами в непогоду очень опасно. Гул вертолета продолжался до полудня, затем раздались взрывы, после чего звук мотора стих в направлении Сухумского перевала.

Как выяснилось впоследствии, грузины с наступлением зимы отчаялись пробиться через перевал и отправили вертолет, чтобы разбомбить аэродром на Псху и помешать абхазам использовать его как военную базу, угрожающую им в тылу. Вылетели они в хорошую погоду, но туман неожиданно закрыл перевалы. Пилот, несмотря на все попытки, не смог определить местоположение аэродрома и побросал бомбы куда попало, не причинив, впрочем, никакого ущерба. Так Господь услышал искренние слезные молитвы сельчан и укрепил веру в сердцах этих простых людей.

Морозы пока не установились, поэтому краткие оттепели сменялись сильными снегопадами. Во время обильного и густого снегопада, когда поднялся снежный буран с сильным ветром, в воздухе послышалось надсадное завывание, словно в снегу, высоко в горах, пробивался тяжелый трактор. Я вышел на площадку перед домом, пытаясь определить, откуда доносится воющий звук мотора, как будто двигатель с перебоями работал почти над головой. Но в снежных зарядах, безпрерывно валившихся с мутных небес, разглядеть что-либо было невозможно. Завывающее гудение стало удаляться на юг, в сторону седловины Шапки Мономаха, и там внезапно стихло.

Снег валил еще неделю. Наконец распогодилось. Под теплым южным солнцем пушистый снежный покров сразу осел и подтаял. Воскресным днем снаружи донеслись голоса. Я вышел: человек двенадцать абхазских солдат стояли возле дома. Старший из них был в офицерском звании, позади него стоял старик-абхазец, по-видимому, проводник.

— А мы к вам, батюшка! Приютите на неделю? — спросил он.

— Пожалуйста, только всем придется разместиться в одной комнате…

— А мы вас не стесним. — ответил старик. — Мы все во дворе будем ночевать, вот здесь, в летней кухне.

— Так холодно же! Устраивайтесь в доме! — настаивал я.

— А вы сначала посмотрите, как мы устроимся, потом скажете… — завершил разговор рассудительный старик.

Под его руководством солдаты отыскали под снегом огромный ствол упавшего бука, распилили его на несколько бревен и приволокли на кухню. Заострив их концы, они положили стволы звездой и в центре этой звезды разожгли костер из щепок. Концы бревен занялись огнем, сильным жаром распространяя вокруг тепло. Солдаты бросили на землю свои свернутые бурки, расстелили их и прилегли у огня.

— Здорово! — поразился я. — Этому стоит поучиться!

— Вы, батюшка, занимайтесь своим делом. Дайте нам только чай… — улыбнулся старик.

За чаем лейтенант сообщил, что с Северного Кавказа летел самолет с добровольцами и оружием. Он попал в снежную бурю, сбился с курса, и началось обледенение. Самолет упал где-то в районе Решевей. Я рассказал лейтенанту, что слышал звук мотора, который смолк на седловине в направлении Гудауты. Эти сведения значительно ободрили поисковую группу. Старик распорядился, чтобы все были готовы рано утром выйти на поиски. Когда лейтенант вышел из кухни, я спросил у него, кто же у них старший.

— Вот он и есть старший! — указал лейтенант на старика.

Я снова занялся своим погребом, углубляя его ломом. Собранный в мешки картофель мог замерзнуть в холодной пристройке. Работая ломом и прислушиваясь к отдаленной орудийной канонаде, я говорил себе: «Для чего мне нужно заниматься какой-то ерундой, когда идет война и не сегодня-завтра неизвестно что произойдет со Псху и с Абхазией?» Трудясь в яме, я совершенно не заметил, что старый абхаз стоит рядом и внимательно смотрит на мои усилия. Почувствовав чей-то взгляд, я поднял голову и встретился с сочувственным взглядом абхаза:

— Вот, дедушка, сам не знаю, к чему это вся моя работа, когда идет война?

— А ты, сынок, послушай, что я тебе скажу. У войны свое дело, а у тебя свое. Война войной, а ты делай свою работу! Одно с другим никак не связано. И война когда-нибудь закончится, и твой погреб тебе пригодится!

Я задумался. В этих словах был какой-то правдивый и глубокий смысл.

— Согласен, дедушка, спасибо за хороший совет! Так и буду всегда делать, что бы ни происходило, — с благодарностью ответил я.

Абхазский отряд с большим трудом пробился к упавшему самолету. Из-за сильного обледенения ему не хватило десятка метров, чтобы перелететь седловину перевала. К сожалению, все добровольцы, летевшие на помощь абхазскому ополчению, погибли. От сильного удара от фюзеляжа отлетели крылья. Дней через десять поисковая группа вернулась на хутор. На прощание молодые абхазы попросили меня показать, как я живу и молюсь. Еще в Лавре мы с отцом Пименом отпечатали на фотобумаге наши любимые иконы и, наклеив их на фанеру, покрыли лаком. Некоторые иконы Матери Божией были пересняты в серебряных окладах с дорогими украшениями. Абхазские парни не сказали ни слова, но вид икон произвел на них большое впечатление. По-видимому, по своей простоте они приняли фотографии за настоящие иконы.

Тогда я не придал этому значения, но через месяц мне сообщили, что молодые солдаты уверяли всех, будто видели у меня очень дорогие иконы в серебре и золоте. Теперь какая-то банда собирается ехать на Псху отбирать их, полагая, что все эти иконы были украдены в Лавре и сейчас я скрываю их в лесу. С большим трудом, с помощью отца Виссариона, удалось убедить этих людей, что ни серебра, ни золота у меня нет. Есть только фотографии этих дорогих икон, которые молодые парни ошибочно приняли за настоящие иконы.

На Рождество мне снова пришлось отправиться на Псху по глубокому снегу, в котором охотники проложили глубокую тропинку. Когда нога соскальзывала с тропы, то приходилось иногда погружаться в снег по пояс. На Псху решила пойти и моя соседка, старушка Мария, пользуясь случаем, что меня вызвались проводить Василий Николаевич с сыном. Праздник прошел торжественно и по-деревенски умилительно. На Рождество дети читали рождественские стихи, и слушать их было весьма трогательно. Причастив больных, а также молитвенника Виктора на уединенном хуторе, я зашел причастить Евдокию, маму Василия Шишина.

У нее, в жарко натопленной комнате, сидели несколько верующих женщин. Старушка не выпускала из рук четки, и лицо ее выглядело теперь совсем по-иному, чем я видел раньше. Оно все светилось тихой духовной радостью.

— Батюшка, спасибо вам! Не знаю, как вас благодарить… Слава Богу и Матери Божией, что молитва как-то сама собой привлеклась в сердце! Читаю и не могу оторваться… — поделилась пожилая молитвенница своим счастьем.

Женщины наперебой подтвердили, что у этой подвижницы молитва почти безпрерывная:

— Как рядом с ней хорошо, батюшка! Вот приходим и сидим возле нее, а она молится!

Я поисповедовал Евдокию, а когда гости вышли, она причастилась с большим умилением. Одна из женщин, пришедших проведать молитвенницу, попросила, чтобы я поисповедовал и ее. Ссылаясь на то, что в комнате при хозяйке исповедовать неудобно, я предложил выйти на улицу.

— А она все равно ничего не слышит! — заверила меня исповедница.

Я совершенно не заметил, что она большой подушкой накрыла нашу молитвенницу. Закончив исповедь, я обернулся: бедная старушка лежала под подушкой и, кажется, не дышала.

— У нее же астма! — кинулся я к Евдокии и откинул подушку. — Что же вы не сказали? Вам же дышать нечем…

Та, еле-еле отдышавшись, сказала:

— Простите меня, батюшка, я вам не хотела мешать…

Я вышел от этой удивительной женщины в сильной задумчивости: в несколько месяцев она стяжала такую молитву, к которой я все еще не мог подступиться. Дивны дела Твои, Господи, и не менее дивна милость Твоя к любящим Тебя!

У дома Евдокии меня ожидала благочестивая семейная пара — муж с женой, с ними стояла и моя соседка Мария. Эти люди попросили поисповедовать и причастить их престарелого отца, живущего уединенно на краю села. Все вместе мы отправились к нему домой. Нас встретил, шаркая распухшими ногами, старичок с очень добрым лицом.

— Зовите меня Алексеем, батюшка, — представился он.

Ходить ему было нелегко: его ноги за день отекали так сильно, что он еле передвигался. Тем не менее Алексей сам колол дрова, носил ведрами воду и еще держал корову. Некоторое время наша компания посидела за чаем. Разговорились.

— Всякое в жизни было, — не торопясь вел беседу сын Алексея, коренастый, знающий цену словам человек. — И гонения на Церковь пережили, и войну, да мало ли чего… Хорошего от людей немного видели, а дурным никого не обидели. Так и живем…

Быстро стемнело, и нам пришлось остаться на ночь у доброго хозяина. В комнате с образами в углу было тепло и тикали «ходики», как в моем далеком детстве. За ужином этот старичок поведал мне, что за день он старается прочитать всю Псалтирь и делает так уже много лет, потому что у него к Псалтири большая любовь.

— А как вы ее читаете, сразу или частями? — поинтересовался я.

— Когда как, батюшка. Больше, конечно, частями. Так за день потихоньку и прочитываю… Хотите вечером со мной почитать Псалтирь?

Я согласился, желая помочь пожилому человеку в чтении. Когда мы подошли к святому углу, где на аналое перед иконами лежала большая старинная Псалтирь, хозяин попросил нас с Марией слушать и молиться, а читать будет он сам.

Старушка и я стали позади нашего чтеца и приготовились слушать. Но то, что мы услышали, невозможно было назвать чтением. Это больше походило на размышление вслух. Каждое слово Алексей произносил медленно и внятно, стараясь глубоко вникнуть в его смысл. Некоторые понравившиеся ему стихи псалма он повторял несколько раз, стараясь запечатлеть их в своем сердце. Иногда, над какими-либо стихами, он принимался тихо всхлипывать, словно ребенок. Мы с Марией старались хранить молчание, не желая чем-либо помешать такому умилительному чтению Псалтири.

Прошло два часа. Я поглядел на мою соседку, она явно клевала носом. Пробудившись, Мария показала мне глазами, что у нее уже нет сил дожидаться окончания чтения. Я попросил у чтеца прощения, что перебиваю, и сказал, что моя спутница сильно устала от долгой тяжелой дороги. Старичок отвел ее в комнату, где стояла простая железная кровать, а мы вновь приступили к чтению Псалтири, перемежаемому плачем чтеца. Когда я слушал его тихий дрожащий голос, на мои глаза невольно наворачивались слезы. Чтение книги с семнадцатой кафизмы началось у нас около восьми вечера, а к часу ночи мой недюжинный старичок дочитал Псалтирь до конца.

— А сколько времени у вас уходит ежедневно на чтение Псалтири? — полюбопытствовал я.

— Часов десять-двенадцать, но, конечно, с перерывами по хозяйству, — смиренно ответил чтец.

Я обнял его с чувством глубокого уважения:

— Помоги вам Господь, дедушка! Я впервые вижу и слышу такое проникновенное чтение!

— Стар стал, силы уже не те! — посетовал старичок. — Раньше я читал за день по два раза эту книгу…

Заснул я в ту ночь мгновенно. Сил уже не осталось ни на что. А хозяин еще долго гремел ведрами и выходил к корове. Так я и задремал под медленное шарканье его ног.

В семь утра хозяин разбудил меня: он был готов к исповеди и причастию:

— Я уже прочитал немного, несколько кафизм. Можно мы вместе почитаем еще одну кафизму?

— Конечно, можно! — поспешил сказать я.

Мария промолчала. После чтения кафизмы, такого же неторопливого, с остановками и плачем, Алексей долго и со слезами исповедовался за всю свою долгую жизнь, сказав напоследок:

— Пролетели семьдесят два годочка, будто два денечка! Словно все это приснилось… Можно так сказать: чего никогда не было, того и не стало! Спаси нас всех Господи!

Причастился он с умиленным лицом и сердцем. Часам к одиннадцати пришел его сын со своей женой. Они пригласили нас к себе на завтрак. Мы распрощались с удивительным чтецом Псалтири, и по дороге я высказал его сыну мое удивление таким молитвенным подвигом.

— Да, он очень любит Псалтирь! В ней вся его жизнь. После похорон жены он сильно сдал и ноги стали отекать. А раньше папа читал по две Псалтири в день! — с уважением в голосе отозвался мой спутник.

— Какое сильное духом и самоотверженное поколение! Таких людей редко встретишь в жизни… — заметил я. — Вообще, люди здесь, на Псху, удивительные!

— Это точно! — одобрительно отозвались супруги.

Все жители были потомками русских солдат начала двадцатого века. То, что нынешнее поколение родилось и выросло на Псху, помогло этим людям сохранить веру и традиции предков. Таких русских людей, нравственно чистых и здоровых, я знал только в Сергиевом Посаде, но, конечно, более оторванных от своих корней.

Так же как наше тело ежедневно требует еды и питья, чтобы не разрушиться, так душа просит ежедневных молитв и слезного плача, чтобы сохранить в себе духовную жизнь, а не остаться безжизненной и мертвой сущностью. Молитва — это связь с вечной жизнью, которая утверждается и укрепляется в душе, даруя ей еще на земле возможность дышать целительным воздухом благодати и безсмертия. Немолитвенная душа мертва, ибо приняла в себя залог смерти и, еще находясь в теле, испытывает ощущения ада и своего разрушения.

ВЕСНА И ЕЕ БЕДЫ

Стремление все увидеть глазами, понять мыслью и испытать чувствами есть похоть очей, ума и плоти. Стремление узреть внутренним зрением Невидимое, постичь сердцем Невыразимое, Неведомое и Немыслимое, удержав и успокоив движения ума и тела, есть Богопознание. Извращенное любопытство ищет прозорливости и чудес. Смиренное стремление к спасению ищет благодати и святости во Христе.

Душа продолжала вбирать в себя все, происходящее с нею и вокруг нее, превращая это в свое вечное достояние.

К вечеру снова начал порошить мелкий снежок. Супруги вышли провожать нас с керосиновой лампой. Узнав, что я забыл фонарик, они дали нам свою «летучую мышь» в дорогу:

— Потом вернете, с Богом!

Мы с Марией, которая спешила к своим коровам, двинулись вверх по еле заметной тропе в сгущающуюся тьму, предполагая добраться до хутора за три часа. Она быстро шла впереди, на ходу поправляя то и дело сбивавшийся платок. Хотя идти было трудно, но при свете лампы все вокруг казалось удивительно красивым. Золотистый свет фонаря высвечивал порхающие снежинки и словно осыпал золотыми искрами снежный убор на пихтах, перенеся нас в волшебное царство зимней сказки. Где-то на половине пути мы остановились передохнуть. Неожиданно тяжелый прыжок какого-то крупного животного нарушил снежное безмолвие:

— Медведь, что ли? — вздрогнул я.

— Может и медведь, батюшка. Да вы не бойтесь, он не тронет!

— А я не боюсь… — отозвался я, прислушиваясь к ночной тишине.

Тогда мне еще не было известно, что в лесу водятся рыси. Но старушка со смехом покачала головой:

— А чего же вы так встрепенулись? Значит, боитесь!

Так, с шутками, мы добрались до ее дома, а дальше мне пришлось идти одному сквозь снежные декорации горной зимы. При свете фонаря я с радостью увидел улыбающуюся морду моей верной собаки, встретившей меня у калитки.

В доме стоял жуткий холод. Пока я растопил печь и прогрел дом, сильно замерз от мокрой одежды. Коты приветствовали меня жалобным мяуканьем. Они сразу после моего ухода съели оставленный им запас сухарей и были очень голодны. Накормив свое «братство», я почувствовал, как сильно простыл. Пришлось забраться на горячую лежанку, где озноб, охвативший меня поначалу, постепенно прошел. Спать не хотелось. Чувствуя под спиной горячее тепло, я еще долго лежал с четкам и в руках. Впечатление от молитвенников Псху было настолько глубоким, что жалко было засыпать, несмотря на сильную усталость и простуду.

Погода установилась. По ночам небольшой мороз прихватывал подтаявший за день снег. Дни стояли солнечные и ясные. Неослабевающий гул канонады продолжал уносить жизни людей, принося новые тревоги и новые беды. Орудийная стрельба за хребтом говорила о том, что страдания людей продолжаются. В один из таких погожих зимних дней я внезапно услышал сильный свист. Выбежав из дома, я остановился в растерянности. Над огородом, раздувая снежную метель, завис огромный военный вертолет. В окна кабины мне удалось мельком заметить смеющиеся лица пилотов и среди них — лицо отца Виссариона. Машина села прямо в снег, поднимая тучу снежной пыли.

Проваливаясь в снег по колено, я поспешил к вертолету. Из двери выпрыгнул священник в рясе и сразу увяз в снегу. На мой поклон он ответил братским объятием и прокричал:

— Надо было бы тебя забрать на побережье, некому служить в храмах, но люди на Псху упросили, чтобы я тебя оставил! Хотел посмотреть, как ты живешь, жаль времени нет… Служи литургию и молись за всех нас. Что нужно, всегда говори, помогу! Будь здоров, с Богом!

Его большую седую бороду трепал ветер, а в бровях сверкали снежинки. Отцу Виссариону передали из двери большой мешок, и он вручил его мне, словно Дед Мороз. С мешком в руках я отбежал от вертолета. Машина взлетела, засыпая меня снегом, и со свистом ушла над лесом в сторону Псху. Меня поразило то, что я не расслышал грохота двигателя, когда вертолет шел низко над деревьями. Стало понятно, что военная техника затем и создана, чтобы выслеживать и убивать, от нее никуда не убежишь — жуткое творение человеческих рук, достойных другого применения.

Но поступок отца Виссариона вызвал во мне глубокое к нему уважение. В военной неразберихе и суете он нашел время вспомнить обо мне и привезти самое необходимое для литургии: просфоры, вино и муку. Спасибо тебе, дорогой друг! После отлета вертолета мне снова удалось вернуться в ежедневный монашеский распорядок. Погреб был закончен, и в нем удалось спасти картофель от промерзания, укрыв его мешковиной. Кукуруза собрана и полущена на зерна. Шишин сделал мне из снарядной гильзы ручную мельницу, в которой я начал молоть кукурузные зерна для мамалыги — очень сытной кукурузной каши. Половину урожая я отнес старушке-соседке, а часть поменял с помощью Василия Николаевича на крупы и подсолнечное масло. Меня сильно выручили осенью грецкие орехи и каштаны, которые я успел собрать до начала снегопада. Орехи я слегка поджаривал на сковороде, а каштаны варил в котелке. Это, а также поджаренный картофель было моим «утешением». Оставалось только молиться, пилить дрова и безпрерывно откидывать с дорожек лопатой снег, снова поваливший с низких облачных небес.

На крыше дома накопились огромные массы снега, это стало вызывать безпокойство. Лесничий предупреждал меня, что на Псху бывали случаи, когда мокрый снег проламывал крыши во время оттепелей. Пришлось спешно пробираться по сугробам в лес, искать подходящую жердь. Из нее я соорудил длинный скребок, которым начал стягивать слипшийся и смерзшийся снег с крыши. От холода немели пальцы, снег валился на плечи, а сил было мало. Эта борьба со снегом запомнилась своей изматывающей однообразностью. Зыбкие туманы заглядывали в окна и проникали в дом.

Под стенами поднялись высокие сугробы. Из окон ничего не было видно, лишь в их верхней части синела узкая полоска неба. Собака легко взбегала на конек крыши и сидела на ней, разглядывая тропу, идущую мимо калитки, время от времени лая на проходящих охотников. Я пек лепешки сразу на всю неделю — семь штук, по одной на день, чтобы экономить муку. Варил кукурузу и фасоль, от которой начал чувствовать себя не очень хорошо.

Моим частым гостем стал милиционер Валерий, заядлый охотник. Иногда он оставался у меня ночевать, ставя автомат в пристройке. Обратив внимание на мой нездоровый вид, милиционер участливо поинтересовался:

— А чем вы вообще питаетесь, батюшка?

— Варю кукурузу, картофель и фасоль.

— А отвар фасоли сливаете?

— Нет, не сливаю…

— Вот в ней и есть тот яд, которым вы отравляетесь!

После его совета мое недомогание исчезло. С благословения отца Кирилла я продолжал держаться всю седмицу без масла, за исключением субботы и воскресенья. Летом к каше из круп мы добавляли похлебки из крапивы, свекольной ботвы и щавеля. Зимой я вместо трав варил кукурузу.

В этот зимний период на меня особенно глубокое впечатление произвели изречения египетских отцов из «Древнего Патерика». Из них мне открылось, что цель поста состоит не столько в обуздании тела, сколько в обуздании помыслов. Опыт горной жизни показал, что если поститься с утра, то к двенадцати часам дня помыслы начинают успокаиваться. А если поститься до трех часов, то они усмиряются настолько, что становятся почти незаметными. Поэтому я решил твердо придерживаться такого распорядка, исключив также и воду, которую я пил в три часа.

Зимой такое пощение не выглядело слишком обременительным. Нужно было только не застревать на мыслях о еде и воде. Но когда зима пошла на убыль, а солнце стало погорячее, такой распорядок потребовал значительных усилий воли. К тому же мне нельзя было оставлять хозяйственные работы. Так изо дня вдень началась борьба за чистоту помыслов и обуздание страстей. И начать пришлось со страсти чревоугодия, которая при малом и однообразном питании норовила довести до отчаяния. Тем не менее ежедневный распорядок постепенно сам начал помогать мне, вырабатывая привычку к его соблюдению, которой подчинилось сначала тело, а затем, в некоторой мере, и помыслы. Удивительно, что червивые макароны, пролежав зиму на чердаке, полностью очистились от червей и стали съедобны. Возможно, мороз сделал свое дело и помог мне с питанием.

В конце февраля и в марте повалили такие снегопады, как будто к весне началась настоящая зима. Почти до конца марта я оказался заперт в снежном уединении, чему не очень огорчался. Тихая, монотонная и молитвенная жизнь внешне выглядела простой и однообразной. Но что в ней начало меня удивлять, так это то, что душа как будто потихоньку стала приходить в себя. Такое переживание можно сравнить с тем состоянием, когда человек пробуждается от глубокого обморока или просыпается после тяжелого сна. Глаза словно начали видеть мир заново: они замечали не только снег, но и каждую снежинку, не только зимний лес в пушистой снежной бахроме, но и каждую тоненькую веточку, согнувшуюся под тяжестью снега и ожидающую прихода весны, прихода теплого и ласкового солнца.

Молодые деревца слив, по колено увязшие в рыхлом подтаявшем снегу, покрылись белоснежной кисеей первых цветов. Странно и трогательно было видеть в снегу робкое цветение сливовых деревьев. Иногда, под вечер, когда заходящее солнце погружало долину в розовые блики заката, я подходил к цветущим деревцам и стоял, вдыхая тонкий аромат первого цветения. На розовых ветках орешника повисли первые золотистые сережки. Высокие вербы у ограды распушились молодыми клейкими почками. Белым пламенем цветения занялись деревья алычи. Дрозды наполнили проснувшиеся леса звонкими голосами. Весна быстро набирала силу, свидетельствуя о своей мощи грохотом пробудившейся Бзыби. Душа моя избыток сил отдавала стихам.

* * *

По лесам и свистят и бормочут.

Горько пахнет весенний настой.

Кто-то сладко поет дни и ночи,

Запрокинувшись вверх головой.

Горизонт в голубые полоски

Ярким оком косится вприщур.

Затихают во мне отголоски

Белым снегом осыпанных бурь.

По протокам с орешником вислым

Я пройду, не оставив следа.

Иисусе, отныне и присно

Полюбил я Тебя навсегда.

И под вербой, в проталинах солнечных,

Тонкий пух на ветвях теребя,

Твое имя, Христе, днем и ночью,

Я читаю и плачу, любя!

Приехал проведать меня Василий Николаевич. Он поделился со мной военными новостями о готовящемся штурме Сухуми, об обстреле Нового Афона грузинами и о безжалостном огне снайперов-латышек, нанявшихся на «работу» в грузинские части.

— Ничего, все-таки сейчас положение на фронте получше, чем было вначале! — оптимистично подвел итог новостям пчеловод. — Как снег растает, у нас будет большая угроза со стороны перевала Доу… — Василий задумчиво поглядел на перевал. — Оборонять-то его некому… Война войной, а нам, крестьянам, работать надо! — неожиданно сменил тему мой гость. — Берите, батюшка, топор и пойдем фундук рубить, а то он быстро огород забьет, если его не убирать!

Мы вышли в занесенный снегом огород. Толстые ветви кустарника, согнувшись, дугой, утопали в тяжелом снегу.

— Тут работать нужно осторожно, батюшка! Когда рубите ветки, остерегайтесь получить удар в лицо…

Мы дружно принялись за работу.

…Очнулся я лежа на снегу. Сильный удар вырвавшейся из-под снега ветки сбил меня с ног и разбил губу.

— Ай, ай, как вы неосторожно работаете, батюшка! — сочувственно сказал Василий Николаевич, осматривая мое лицо. — Осторожнее, пожалуйста!

Он вновь принялся рубить ветви орешника. Свистящий удар разрубленного ствола сбил его с ног.

— Вы живы, Василий Николаевич? — бросился я к нему.

— Кажется, жив… Слава Богу, шапка спасла! Такой удар в лоб получил… Тяжелая это работа, а чистить огород все равно приходится только весной, когда фундук не дает побегов…

Гул орудий со стороны моря нарастал с каждым днем. Похоже, что обе враждующие стороны накопили достаточно сил для решающего штурма. Периодически гул артиллерии переходил в шквальный рев взрывов, заставляя меня недоумевать, что бы это могло быть, так как сотрясалась земля и дребезжали стекла в окнах дома. Ко мне заглянул Валерий, возвращавшийся с охоты. Выяснилось, что абхазская сторона подтянула реактивные установки «Град» и впервые опробовала этот убийственный шквальный огонь на грузинских позициях. Если здесь, за перевалом, содрогалась земля и дрожь ее была такой ощутимой, что же происходило там, где смерть косила людей? От этих переживаний в сердце подолгу стояла сильная скорбь, убивающая всякую радость весны и начавшегося цветения.

Мудрость Твоя, Христе мой, отогрела и обласкала сердце мое Твоим неизреченным светом. Те земные мудрецы, на которых я прежде смотрел раскрыв рот, предстали в свете Твоем подобными слепцам и рабам похоти и дурных похотений, гадающим во мраке о тайнах жизни, скрытых от них премудростью Твоей. Убили они ближних своих ради пустой тщеты их измышлений, и теперь их учения посягают уничтожить всех добрых ради торжества зла на земле. Но добрые не мстят злым, ибо судьбы их в руках мудрости Божией. Злые сами наказывают злых, дабы кроткие и добрые наследовали землю и Царство Небесное.

ПРАВЕДНИКИ

Тот, кто догадался, что проиграл в царстве вечной Жизни, без устали одержимо стремится отыграться на царстве земном, сокрушая судьбы людей и уничтожая человеческие жизни и их жилища. И все же слабые, но верующие всей душой в Тебя, Господи, обретают силу. Немые, возлюбившие Тебя, всем сердцем начинают говорить слова истины. А слепые, чьи глаза ослепили поборники зла, прозревают духом в Тебе, Сладчайший Иисусе, святым зрением, недосягаемым для сынов тьмы.

Моим сердцем овладело чувство полной оторванности от мира, и только молитва оставалась единственной связью с ним и с Богом.

С февраля в горах слышался вой волков. Моя собака стала выбегать на тропу, обнюхивая следы. Иногда за калиткой мелькала и соседская собачонка. Вскоре обе они неожиданно пропали. Зашедший в гости милиционер принес печальное известие: на тропе нашли остатки шкуры моей собаки и клочки шерсти соседской дворняжки. Их выманили из дому волки и разорвали тут же, на тропе.

— У вас, отец Симон, есть ружье? — полюбопытствовал Валерий.

— Было ружье, но мы отдали его покойному Илье, а у него ружье забрали сыновья!

— Вы правильно сделали! Теперь за такие вещи сразу убивают, если увидят… Но все же необходимо иметь что-нибудь попроще. Я как-то шел за вами весной по следу, когда вы спускались с гор, и заметил на снегу волчьи следы. Вас долго волк преследовал. Вот, возьмите штык, пригодится!

И он протянул мне штык от автомата. Я осмотрел штык: на нем была даже небольшая пилка. Для движения по лесным дебрям, когда нужно рубить ветки, он бы мне очень пригодился. Я поблагодарил за штык, и мне показалось не лишним подарить милиционеру несколько духовных книг. Он взял, полистал и ответил:

— Ладно, пойдет. Жене отнесу, пусть читает.

Еще одну новость, поразившую все село, принес мне Василий Николаевич — об удивительной, праведной кончине нашей молитвенницы, происшедшей во время сильных снегопадов. Лесничий пытался пробиться на Решевие, но лошади увязли в снегу. Ее похоронили без меня. Эта старая женщина в короткий срок получила дар непрестанной молитвы. Она не выпускала из рук четок и всегда находилась в благодушном, доброжелательном отношении ко всем, кто приходил к ней и, бывало, засиживался подолгу. Несмотря на сильную одышку, праведница молилась не переставая, тем самым удивляя всех односельчан. Как в прежние годы она все силы отдавала труду на колхозных полях, так в последние годы жизни она отдавала себя молитве Иисусовой, которая стала для нее великим утешением.

Кончина ее произошла в присутствии всех сидевших рядом. Она была настолько тихой и праведной, что привела женщин, находившихся в комнате, в совершенное изумление. Евдокия сидела, как всегда, на постели, перебирая четки. Лицо ее внезапно стало светлым и радостным, как будто она увидела нечто прекрасное и родное. Праведница издала тихий вздох удивления и с тем же радостным и просветленным лицом скончалась — дыхание ее неслышно остановилось. Присутствовавшие при этом женщины плакали, видя такую безскорбную кончину. Когда я на Псху вновь и вновь во всех деталях слушал рассказы о том, как отошла с молитвой Евдокия, мне припомнились жития, повествующие о кончине праведников.

Она была тем, что прежде называлось отцами «из простецов». Ее цельный, простой ум, привыкший сосредотачиваться на работе, целиком погружался в любимое дело — выращивание пшеницы в горной долине Псху, за которое Евдокия получила грамоту «Ударница труда». Когда эта простая женщина услышала об Иисусовой молитве, ее сердце и ум прилепились к этим святым словам и в быстрое время стали с молитвой одним целым. Никакие наши искренние и сосредоточенные усилия не пропадают впустую, если мы в конце концов решимся отдать их Богу. Для таких кротких и чистых душ стяжание Царства Небесного никогда не будет непосильной задачей. Легко и просто входят они в жизнь вечную, словно малые дети, оставив позади мудрецов мира сего.

Вслед за ней, недели через две, отошел к Богу наш знакомый Алексей, возлюбивший чтение Псалтири. До последнего дня старичок не оставлял любимую книгу. Сам прибрал свою комнату и койку, предупредив сына:

— Сегодня я умру. Приходите прощаться…

Для родственников это было полной неожиданностью. Но молитвенник спокойно уверял родню, собравшуюся у его постели:

— Как только вода дойдет до сердца, я отойду ко Господу…

Помочь ему никто не мог, фельдшера в эти дни не было на Псху.

Метель замела все дороги. После полудня праведник скончался, словно уснул. Кончина этих людей произвела на всех верующих большое впечатление, а прихожан в молитвенном доме значительно прибавилось. Царства Небесного вам, светлые души!

По промерзшей за ночь тропе утром я пришел на Псху для совершения панихиды над почившими. Там мы встретились с Александром, который теперь жил при домовой церкви. Абхазский отряд зачислил его в сторожа охранять ящики с боеприпасами.

— Слушай, Саша, ты бы лучше уехал в Москву! Сейчас очень плохая военная обстановка. Так ты можешь и на фронт попасть! — посоветовал я ему.

— Уеду, батюшка, непременно уеду. Только хочется мне пистолет выменять у абхазов на орехи. Мне за работу должны заплатить орехами. Достану пистолет и уеду…

Я неодобрительно покачал головой. На панихидное угощение Александр пришел пьяненький и безпрестанно просил у всех прощения.

— Ты что это, Сашка, явился на панихиду пьяней вина? — спросил у него кто-то из мужчин.

— Покаяться пришел!

Присутствующие тактично оставили нас наедине.

— Простите меня и вы, батюшка!

— За что тебя простить?

— За то, что пристрастился к вину…

— Бог тебя простит! — с жалостью ответил я. — Только все же тебе лучше уехать в Москву…

Большой радостью стало для меня приобретение старинного Добротолюбия, огромной и увесистой книги на церковнославянском языке в переводе преподобного Паисия (Величковского). Ее мне передала с хутора Ригдза православная семья, долгие годы хранившая книгу как великую ценность, оставленную им прежними монахами, погибшими впоследствии от рук НКВД. Такую книгу носил когда-то за спиной Странник, как он описывал ее в своих «Откровенных рассказах». Чтение Добротолюбия на церковнославянском языке необыкновенно услаждало душу и сердце. Ее перевод не шел ни в какое сравнение с русским текстом Добротолюбия. Но на возвышенных и созерцательных главах я засел, не в силах одолеть мудреный текст.

Весна звала нас на Решевей, куда мы отправились с Василием Николаевичем и его сыном, нагрузив на лошадь плуг и борону. Вдоль реки гулял свежий весенний ветер, сдувая с ольховых деревьев, утонувших в весеннем половодье, медовую пыльцу. Золотые облака клубами плыли над рекой, словно указывая нам путь в иную землю, где нет ни войны, ни смуты, ни скорбей. Земля словно ждала нас, освободившись от снега и дыша теплом и ароматом перепревших за зиму трав. Каждая борозда, поднятая плугом, сверкала на солнце лоснящимся глянцем пластов земли, окутанных паром. После того как мои друзья прошлись бороной по огороду, настала моя очередь мотыгой готовить грядки под картофель. Пока я сажал картофель, подошла пора сажать кукурузу, готовить грядки под рассаду огурцов, помидоров, сеять семена свеклы, моркови и зелени. Работая мотыгой, разбивая ею комки земли и утирая рукавом пот со лба, поневоле я часто ловил себя на мысли, не превращаюсь ли я из монаха в земледельца. Но успокаивал себя тем, что у меня есть келья в горах и что скоро я уйду туда, подальше от сельской суеты.

С какой радостью я вновь увидел свою крохотную церковь Пресвятой Троицы! Несмотря на все наше плотницкое неумение, она получились стройной и изящной. Один крупный недостаток, если внимательно приглядеться, выдавал неумение — большое количество щелей по углам из-за неудачного расчета угловых чашек. Но для меня эти недостатки не казались неудачей. Отыскав спрятанную под камнем веревку, я взялся конопатить все оставшиеся щели. Каждую дыру я забивал паклей и заклеивал замазкой. В полу и потолке образовалось особенно много щелей, и там я засел надолго. Чистый аромат сосновых бревен, какая-то благодатная уютность церкви-кельи постепенно вытеснили из души военные скорби и горести. А когда я соорудил иконный уголок, зажег лампадку и ее розовый мягкий свет озарил келью, сердце само устремилось в молитву, заливая лицо слезами благодарности Богу. Лик Спасителя кротко и ласково светился в углу, как бы говоря, что все устроится и утихомирится…

В пятом часу утра, когда по лесу только-только поплыл слабый утренний свет, я проснулся от сильного свиста: чистое, ясное и необыкновенно сильное пение соловьев заполнило окрестности. Я выглянул в окошко: казалось, все горы ожили и соловьиные рулады больше принадлежали им, а не этим сотням маленьких пичуг, прятавшихся в ветвях. Вслед за соловьями затенькали синички, из ущелий приплыло зовущие кукование далеких кукушек. И все же, как только начинались оглушительные трели соловьев, лес умолкал, потрясенный силой и чистотой соловьиного концерта. Прекрасная музыка гор не мешала молитве, а лишь усиливала ее, заставляя трепетать и петь мою душу…

Больше месяца провел я в своей церквушке среди пения соловьев и весенних грохочущих гроз, растягивая запас продуктов как можно дольше. Мне удалось законопатить все щели, оставалось сделать престол и жертвенник. Приближалась Пасха, продукты закончились, пора было идти вниз. Под гул орудий я пришел на Псху. Люди были озабочены: перевалы очистились от снега и теперь все ожидали новых диверсий или нападения со стороны грузин. По всем главным тропам работали минеры, устанавливая дополнительные мины. Одни из них назывались «лягушки», потому что при нажатии ногой выпрыгивали из земли и разрывались на уровне пояса. Другие были рассчитаны на массовое поражение. Эти мины, взрываясь, рассеивали огромное количество металлических шариков, уничтожая все живое в радиусе ста пятидесяти метров. Какие же дьявольски лукавые головы трудились за плату над изобретением этих изощренно придуманных смертельных устройств? Вряд ли у них осталось человеческое сердце…

Нашего обаятельного светловолосого паренька на Псху уже не оказалось. С ним случилась неприятная история, и его было искренне жаль. Александр постепенно пристрастился к местному виноградному вину и часто сиживал за бутылкой с солдатами из абхазского отряда. Приметив в ящиках автоматы, он соблазнился украсть один автомат и спрятал его в лесу. Пропажа быстро обнаружилась и после жесткого допроса Александр указал место, где спрятал оружие. В наказание его отправили на фронт, где бедняге пришлось хлебнуть всякого. Тем не менее Бог сохранил его во всех злоключениях и оставил в живых. В дальнейшем, как я слышал, Александр стал хорошим монахом в одном из московских монастырей.

А на фронте, на побережье, тем временем постепенно происходили существенные перемены. Абхазское ополчение, с помощью казаков и добровольцев из Северного Кавказа, набирало силу. Вместо охотничьих двустволок у абхазских бойцов появилось современное вооружение. К тому же абхазы оказались более стойкими и умелыми в боевой обстановке, чем грузины. Так как первая волна грузинского наступления состояла в основном из уголовников, выпущенных из тюрем, все они полегли в первых же боях под Сухуми. Второй призыв в слабеющие грузинские части состоял из крестьян различных провинций, для которых война в Абхазии была совершенно чужда и непонятна. В своем большинстве грузинский народ, обманутый холодным расчетом безжалостных политиков, не хотел войны.

Тем не менее зверства со стороны мародеров вызывали всеобщее негодование — безчисленные пытки пленных и местного населения, издевательства и грабежи превосходили все понятия о человеческой нравственности. Вопль «на чьей земле живешь?», раздававшийся при захвате сел и деревень, сопровождался немедленным расстрелом при неправильном ответе. Поскольку путаница в распознавании своих и чужих усиливалась одинаковой военной формой без знаков отличий, а также рейдами абхазских добровольцев в тыл противника, то местным жителям приходилось очень плохо. Не помогали даже уклончивые ответы: «Живу на Божией земле…»

Это вызывало озлобление и у той, и у другой стороны, сопровождавших свои допросы расстрелами на месте. Если перепуганные крестьяне отвечали: «Живем на абхазской земле!», то грузины расстреливали их сразу же, а когда следовал ответ: «Живу на грузинской земле!», то от абхазов не было пощады. В ходе войны грузинские части начали применять пули со смещенным центром тяжести израильского производства, что приносило страшные увечья и являлось безчеловечным отношением к противнику.

В этот период военного противостояния продолжалось массовое крещение в рядах абхазского ополчения, и здесь заслуга отца Виссариона, несомненно, заслуживает доброй памяти. Бойцы выстраивались вдоль реки рядами, и священник неустанно проводил крещение, сопровождая его поучительными вразумлениями. Страдания и мучения войны многим открыли глаза на удивительный Промысл Божий. Очень многим, в том числе и мне, стало ясно, что ни одна пуля на поле боя не летит зря. В отличие от ложного изображения войны в романах и кинофильмах, где давалась невежественная оценка самого характера войны неверующими людьми, не видящих за событиями руки Божией, реальная жизнь на опыте показала, что в критических ситуациях не пропадает ни один добрый поступок, слово и даже мысль. Добрые дела и поступки стоят рядом с каждой душой и становятся самыми лучшими ее защитниками, когда она ищет опору в Боге, а не в хитрости человеческой. Трусы, предатели и жестокосердные люди находили свою пулю, добрые и мужественные оставались жить.

Нам всем становилось понятно, что пули больше всего охотятся за безнравственными и жестокими людьми, а также за теми, кто больше всего боится за свою шкуру. Те, которые искали прибежища в наркотиках или устремились на войну как на средство для грабежа и мародерства, искатели кровавых приключений, а также желающие спрятаться за спину ближнего лежали штабелями на поле сражения. Их находила смерть даже в мирной обстановке и после окончания войны. Смелые и нравственно чистые парни оставались живыми там, где гибли остальные. Для таких чистых и стойких сердец кошмар войны хотя и был страданием, но в то же время он становился необходимым испытанием для поисков истинных ориентиров в защите своей Родины и близких. Тем, кто не имеет в себе Бога, на войне делать нечего.

Стремись стать из дурного добрым, бойся стать из доброго дурным. Стремись стать из грешника святым, еще больше бойся стать из Святого грешником. Хорошо стяжать умение не допускать падений в духовной жизни, но еще лучше научиться умению быстро после них вставать.

Славлю, Боже, сердца девственников Твоих, возлюбивших чистоту Твою. Восхваляю, Боже, души мудрых Твоих, черплющих мудрость свою из Твоей премудрости. Безконечно люблю святость избранных Твоих, вошедших в святую славу Преблагословенной Троицы. И все же во всем этом лишь отблеск сокровенного бытия Твоего, и в нем душа моя жаждет упокоиться от всех дел своих, чтобы вечно жить делами Твоими, видеть все очами Твоими и постигать все безмерной непостижимой сутью Твоей!

ПЕРВОЕ КРЕЩЕНИЕ

Отче наш, сущий на Небесах, где пребывает истинное Отечество наше, да будем мы сынами Твоего вечного Царства, нашей святой Отчизны, ибо она находится там, где пребываешь Ты, Человеколюбие. Иго Христово — совершенное благо, но душа боится взять его на себя, потому что привыкла к своему невежеству. Иго страстей и помыслов — мучение, но душа не желает отрекаться от них, пока не очистят ее очи духовного рассуждения и не зародится в сердце решимость взять спасительное иго Христово.

Видеть, что мысли непрерывно рождаются в уме, — это одно, а понимать, как они рождаются, — это совершенно другое, то, что является началом молитвенной жизни, для которой необходимо постоянное внимание.

Весь Великий пост прошел в борьбе с сорняками в огороде и с помыслами рассеянности в душе.

— Батюшка, люди зовут вас прийти на Псху, если можете! — крикнул мне Василий Николаевич из-за изгороди, заметив меня в огороде с мотыгой.

— Хорошо. Только я еще картошку не всю прополол…

— С картошкой мы вместе быстро справимся. — ответил пчеловод, слезая с лошади. — Еще одна мотыга имеется? Давайте ее мне!

Проходя рядок за рядком, так что я еле успевал за ним, Василий рассказывал:

— Детишки у нас есть, с хутора Ригдза, некрещеные. Родители просят их окрестить после Пасхи…

— Я еще никого ни разу не крестил, Василий Николаевич! Но детей покрещу с радостью…

— Значит, договорились! — утвердительно сказал мой помощник. — А урожай у вас будет хороший, сразу видно! — заметил он, оглядывая прищуренным глазом огород.

— Слава Богу, Василий Николаевич, и вам спасибо за помощь…

Пасха прошла на одном дыхании, пришло почти все село. Небольшая компания мужчин из закоренелых атеистов сидела на лавочке. Они недоуменно спрашивали у проходивших мимо них мужчин и женщин с детьми, спешащих в молитвенный дом:

— Чего вы там все нашли? Жили без церкви, все было нормально, а теперь как с ума посходили — дышать не могут без нее!

— Мы с церковью только теперь жить начали, а вы на бутылку жизнь свою променяли! — отвечали им женщины побойчее, смеясь над непонятливостью пьянчуг.

Детей на крещении было четверо: две девочки семи лет, мальчик десяти лет и младенец, который безпрерывно плакал. В первую очередь мы начали подыскивать крестных для детей. Среди взрослых возникла оживленная дискуссия по этому поводу, так как на Псху родственные отношения имелись почти в каждой семье, а я углубился в требник, стараясь запомнить последование крещения. Для младенца мы нашли большой алюминиевый бак, а для детей постарше решили нагреть ведро теплой воды. В эти дни пришло похолодание, начались продолжительные дожди. Даже в комнате еще было зябко. Детям сшили белые рубашечки, и выглядели они очень симпатично. Затопили в углу железную печь, и стало совсем уютно, когда я зажег свечи. В дверях, кроме родственников, толпились любопытные.

С волнением мне удалось справиться. Немного путаясь в тексте и сверяясь по книге с чином крещения, я благополучно провел этот чин до конца, где пришлось снова поволноваться. Детей я облил по три раза из большого ковша, а с младенцем вышло много хлопот. Я никак не мог взять его поудобнее, так как боялся что ребенок выскользнет у меня из рук и захлебнется. На руках он сразу перестал плакать. Для страховки я зажал младенцу носик рукой и три раза окунул в теплую воду. Когда детей после причащения Святыми Дарами поставили поближе к печи, чтобы дать им обсохнуть, в комнате воцарилась благоговейная тишина.

— Господи, какие они красивые, словно ангелочки! — прошептал умиленно чей-то женский голос.

Я впервые увидел чудо преображения благодатью человеческой души так ясно и очевидно, чего ранее не мог даже вообразить, изучая семинарские учебники. Тайне- тво крещения оставило в душе незабываемый след тонким и нежным ощущением неземной благодати, сошедшей на детей и передавшейся моему сердцу и сердцам всех присутствующих при этом священнодействии. Перед крещением это были обычные милые дети, как и все остальные. А сейчас перед нами стояли небесные существа с удивительно прекрасными лицами и сияющими лучистыми глазами, чем-то неуловимо действительно похожие на ангелов. Таких человеческих лиц, преображенных небесной красотой, я еще никогда не встречал.

Еще несколько дней, пока я был на Псху и причащал больных, лица этих детей светились тихим светом внутренней красоты и радости, исполненные Божественной благодати. Когда я их увидел уже летом, они снова стали обыкновенными сельскими детьми.

Вернувшись в скит, я обнаружил, что весь двор и сад заросли густой душистой травой, наполненной трелями кузнечиков в высоком бурьяне. В доме ветром распахнуло окно, и грушевый цвет лежал на столе и подоконнике. Выглянув в окно, я увидел, что бурьян заглушил также мои грядки с овощами. С грядками удалось управиться относительно быстро, а вот с кошением луга и сада вышла проблема. Коса тупилась о камни, и сколько я ни затачивал лезвие, оно больше рубило бурьян, а не срезало. На ладонях появились волдыри. Солнце уже припекало, и работать без воды и еды иногда бывало очень тяжело. Но когда мне удавалось перебороть малодушие и слабость тела, то внезапно появлялись новые силы и работа спорилась. Однако я никак не мог взять в толк, что делать с косой. По пути на пасеку меня заехал проведать лесничий. Он осмотрел косу и неодобрительно покачал головой:

— Нет, батюшка, так дело не пойдет! Косу нужно сначала отбить, а потом заточить. И по камням старайтесь не ударять острием, держите лезвие косы чуть боком… — Шишин показал, как отбивать косу и как затачивать. — Дело, батюшка, нехитрое, но, не зная этих секретов деревенской жизни, можно долго ломать голову, пытаясь разобраться в неудачах!

Он с улыбкой протянул мне мой инструмент.

— Я все думал, отец Симон, над нашим разговором. С вами я полностью согласен, но все же мне кажется, причина всех бед в том, что плохие у нас правители — один хуже другого! Какая после этого может быть жизнь? — Шишин внимательно ждал моего ответа.

— Знаете, Василий Ананьевич, какой народ, такие и правители!

— А что? Народ у нас хороший, добрый!

— Нет, Василий, без Христа невозможно быть добрым, это только видимость добра. Как только русские люди, сначала интеллигенция, а потом и народ, стали отходить от веры, так начались революции, а потом появились и плохие правители.

— А что же делать?

— Если все мы будем держаться Христа, то, возможно, великой империей не станем, но жизнь наша обязательно станет лучше, а правители придут верующие. Иначе где их взять, хороших, — из Америки, что ли?

— Не знаю, не знаю, это нужно обдумать. Хотя, мне кажется, в этом что-то есть…

Мы расстались, но наши души после откровенной беседы словно открылись друг другу.

В один из таких страдных дней меня позвала соседка:

— Батюшка, можете мне помочь? Сыновья охраняют перевал, а мне нужно сена накосить, одной сил не хватает…

Я согласно кивнул головой и мы со старушкой на следующее утро, взяв косы, отправились на луг. То, что я увидел, немного смутило меня. Перед нами расстилалось огромное поле, по которому, даже если идти быстрым шагом, нескоро дойдешь до конца. Старушка встала впереди меня и, ловко работая косой, принялась за работу. Я не мог угнаться за ней, и мне было очень стыдно. К тому же без воды в горле стояла горечь от сухой пыли, без еды я сильно ослаб. Мария, заметив что я устал, предложила передохнуть. Так, с перерывами, мы косили до обеденной жары. Придя домой, я без сил повалился на топчан. Это было потяжелее, чем валить лес и строить кельи. По вечерам я выходил докашивать свой двор.

За неделю мы с Марией скосили все поле. Теперь я мог подогнать свои работы в скиту. Через несколько дней старушка снова окликнула меня, когда я работал в огороде, пропалывая сильно заросшую сорняками фасоль:

— Батюшка, надо сено поворошить, а то сопреет…

На следующее утро, взяв большие грабли, мы пришли на наше поле. Скошенная трава теперь лежала ровными грядами по всему пространству.

— Не хотела вас безпокоить, батюшка, сама траву собрала и уложила. Осталось только ее поворошить…

Пока мы ворошили траву, мимо нас на лошадях проехал лесничий с помощниками. Поздоровавшись с нами, издали и внимательно посмотрев на меня, он почему-то неодобрительно покачал головой.

На следующий день Шишин заехал ко мне:

— Батюшка, можно дать вам один совет?

— Конечно, слушаю вас! — Мне стало интересно.

— Вы можете хоть раз кому-нибудь отказать?

— А в чем дело? — не понял я.

— Скажите своей соседке, что у вас тоже полно дел и вы не можете помогать ей!

— Ну, это совсем неудобно… — растерялся я.

— А дело в том, что ее сыновья пьянствуют на Псху, а вы тут за них все делаете… Когда я их упрекнул: «Что же вы матери не помогаете?», они ответили: «А там батюшка есть!» Вот я и даю вам совет: пока прекратите помогать Марии, пусть сыновья потрудятся!

Подумав, я согласился с советом лесничего. Когда спустя несколько дней соседка вновь позвала меня: «Батюшка, пора сено в копны складывать!» — я попросил у нее прощения и сказал, что сам не успеваю со своим огородом.

В погожее солнечное утро за мной пришел Василий Николаевич с просьбой причастить больных, а также его престарелую мать, которая слегла и больше не встает. Я решил заодно пособоровать и ее, и парализованную больную. Когда мы проходили мимо скошенного поля, там работали сыновья соседки. Все сено было уложено в копны, и видно было, что эта работа не представляет для них никаких проблем.

— Вот, батюшка, понимаете, что делается? — с хитрецой посмотрел на меня мой спутник, большим пальцем через плечо указывая в сторону работающих парней. — Это называется деревенская смекалка!

В ответ я добродушно рассмеялся. Старушка и сыновья прекратили работу и помахали нам руками:

— Батюшка, все в порядке! — весело крикнула соседка. — Спасибо вам!

Под вечер, когда стемнело, собрались у бригадира по какому-то делу отпетые парни. Посидели, выпили. Позвали меня:

— Ты вот что, батюшка, нас не бойся! — с пьяной откровенностью проговорил один из них. — Тебя наши матери любят, ходи свободно. А если бы не так… то мы бы давно тебя по голове и воду! Смекай, что говорю… — с усмешкой закончил тот, кто верховодил среди пьянчуг.

Хозяин, не выдержав, заступился:

— Хватит тебе тут рассусоливать! Хватил рюмку — и такие слова… Отдыхайте, батюшка, у себя в комнате, а мы тут сами потолкуем. Завтра к моей маме пойдем.

Мама пчеловода лежала совсем слабая, от старости говорила невпопад, и вид ее вызывал слезы на глазах Василия Николаевича. Я совершил у нее в комнате чин елеоосвящения и помазал больную освященным маслом. Утром она благополучно причастилась, и лицо ее словно помолодело. В доме парализованной женщины пришлось задержаться надолго.

— С молитвой мне стало получше, батюшка, — рассказывала она со вздохами. — Только она у меня и осталась. А вот желания жить совсем у меня нет, устала я… Хочу, чтобы Господь меня забрал… Знаю, что по грехам моим страдаю. В молодости очень любила плясать, вот за это и ножки у меня отнялись. Пожила на свете, хватит, хочу к сыну моему…

— Не расстраивайте себя, прошу вас! — как можно убедительнее сказал я. — Положимся во всем на волю Божию, пусть сделает так, как будет лучше вашей душе!

— Понятно, батюшка, спасибо за доброту вашу!

В прошения и в молитвы елеоосвящения я вложил всю душу, всем сердцем желая, чтобы Господь исцелил эту мужественную молитвенницу.

После причащения больных я ушел в горы. Цветущие кусты рододендрона перекрывали тропу красивыми гирляндами. Фиолетовые, розовые и белые соцветия задевали лицо и ложились на плечи. По ущелью плыл аромат луговых трав. На лесных полянах я снимал со спины тяжелый рюкзак и становился на колени рядом с голубой речной прохладой. От непередаваемого ощущения чистоты и величия мира Божия не хотелось выпускать из рук четок. Высокие стволы пихт уходили в небесную глубь и покачивались под ветром, шумя своими заоблачными кронами. Прозрачная вода, в которой играла речная форель, отсвечивала безупречной белизной облачных громад. Келья словно ждала меня: радостно было увидеть ее стройные очертания в лесных дебрях и приложиться к кресту с иконой преподобного Сергия. Внутри церквушки стоял запах ладана и смолистый дух просыхающих пихтовых стволов. Почти все работы были сделаны, незаконченными оставались престол и жертвенник. Их я решил сделать одной длинной широкой доской, чем и занялся немедленно. Из оставшихся бревен наметил сделать небольшой иконостас с вратами. По воскресеньям я причащался запасными Дарами, неделю проводя в молитве и трудах.

* * *

Рассиялась в полнеба пихта

Звездным блеском — лампадами ночи.

И молитва течет на уста,

Слаще меда из горных урочищ.

Под псалтирное пенье ручья,

Озаряя все тропы и броды,

Разгорается ярче свеча

Пред иконой небесного свода.

От порога чуть-чуть отойдя,

На поляне стою, как в притворе.

Этот храм благодати дождя

Ожидает с далекого моря.

И к шершавой коре прислонясь,

Стану слушать, что филин пророчит.

И молитва летит, золотясь,

Под лампадными звездами ночи.

Любовь к ближним может быть только Любовью ради Бога и к Богу, обитающему в сердцах человеческих. Любовь к ближнему без Бога становится привязанностью и разоряет души ближних. Язык человеческий — ежедневное искушение, помыслы человеческие — ежедневный соблазн, страсти человека — ежедневное заклание души. Но Любовь к Богу — это ежедневное приношение сердца человеческого благой воле Божией, обуздывающей язык рассуждением, очищающей помыслы благодатью и покоряющей страсти смирением.

КОНЕЦ ВОЙНЕ, НО НЕ БЕДАМ

Господи, Ты знаешь все, мы не знаем ничего. Но любовь, которую Ты дал нам, открывает сердцам нашим, что Ты любишь нас. Поэтому предпочитаю не знать ничего добровольно, чтобы постичь непостижимую Твою любовь. Тот, кто ищет Бога, кичась своими знаниями, находит тьму. Тот, кто отвергает собственные домыслы и догадки и ищет Бога ради того, чтобы смиренно приблизиться к Нему и постичь Его так, как Он есть, обретает непреходящий свет истины.

Какие бы тучи помыслов ни закрывали умственный взор, они ничего не могут сделать с сердцем, неотрывно прилепившимся ко Христу. Лишь забвение Христа открывает им свободный вход в ум, порабощая его страхами и тревогами.

Опасаясь вертолетов и приступив к строительству кельи, мы ее спрятали под высокой густой пихтой, чтобы крона дерева сверху закрывала крышу. Северная стена избушки выходила на обрыв, под которым тек ручей. Три оставшиеся стороны кельи смотрели на огромные пихты с разросшимся подлеском из молодых елочек, буков и кустов черники. Летнее милое солнышко если и попадало в южное окошко, то только в полдень и то минут на пятнадцать. Чтобы впустить в храм больше света, я привязал к веревке камень, который с нескольких попыток мне удалось забросить на крупную нижнюю ветку пихты, закрывавшую солнце. Оттянув ветку в сторону, мне удалось добавить в келью еще минут пятнадцать полуденного света. То же самое я сделал с другими ветвями, насколько хватило веревок. Поднявшийся к вечеру ветер разрушил все мои попытки. Пришлось основательно заняться устройством просек для восточного и особенно южного окошка, которое выходило на снежный пик Чедыма, спрятанный за верхушками пихт.

На восток просеку удалось сделать относительно легко, и теперь первый утренний луч возвещал мне начало дня, когда солнечный лик заглядывал в келью. А вот Чедымский пик закрывала старая, огромная засыхающая пихта. Ее, набравшись терпения, я принялся методично пилить двуручной пилой, предварительно подрубив ствол в сторону падения. Каждый день я выходил к моему дереву, не думая о том, когда же этот мучительный труд закончится. Я решительно настроился на то, что буду пилить эту необъятную пихту с молитвой, сколько бы времени это ни заняло. Но завершение наступило быстрее, чем я ожидал. Огромное дерево начало трещать и под своей тяжестью сломалось само. Пихта рухнула в обрыв, увлекая с собой стоящие рядом деревья. Гул пошел по всему лесу, но вид открылся восхитительный: прямо в конце просеки сияла своими снежниками и острыми гранями красивая вершина. Под ней висела длинная белая лента водопада. Теперь на скамеечке напротив просеки я проводил с четками долгие летние вечера. Когда после войны ко мне в келью начали приходить гости, то эта укромная скамеечка постоянно была занята любителями молитвы и прекрасных видов.

За хлопотами и ежедневным молитвенным распорядком незаметно приблизился конец августа. К этому времени пришлось перейти на «подножный» корм. Сильно выручили побеги молодого папоротника, пока они еще не огрубели, и листья лопуха-«огуречника». Моим ежедневным питанием стали грибы, благо их было много в течение всего лета, возможно, благодаря постоянным грозовым ливням после полудня. Приходилось также спускаться к реке и ловить форель, но из-за физической слабости рыбная ловля стала утомительной, особенно подъем вверх к келье по крутому и заросшему рододендроном склону.

Между тем гул орудий становился все сильнее и сильнее. Что происходит на фронте, я не знал. Продукты давно закончились.

Пришлось спускаться в скит. Я надеялся, что мой огород еще цел и село не захвачено грузинами. Уже на тропе голод начал сильно донимать меня. На обрывах я не смог найти подходящего кустарника, чтобы срезать удилище. Пришлось привязать леску с крючком на лыжную палку. Под большим камнем мне удалось поймать две рыбешки. Испеченные на небольшом костре, они помогли немного утолить голод. Выручили сыроежки, которые я ел сырыми, посыпая их солью, предполагая, что название соответствует их съедобности.

С дрожью в ногах и сильно ослабевший, я добрался до скита. Там все было в порядке. Но из-за перевала доносились сильные взрывы, залп за залпом. Земля вздрагивала, и тянуло гарью. Следуя совету мудрого абхаза, я занялся своими делами — молитвой и огородом. Но сердце ощущало сильную боль, не физическую, а какое-то изматывающее чувство трагедии, происходящей за перевалом, и оно не давало ни покоя, ни облегчения. Войну не обязательно видеть, ее достаточно чувствовать. Дыхание смерти передается человеческому сердцу даже через перевалы и расстояния.

В сентябре грохот сражения стал слышен совсем рядом. Над седловиной перевала плыли густые клубы черного дыма. Кажется, реактивные установки «Град» били не переставая. С четками в руках я сидел у окна, положившись на волю Божию и молясь о помощи Божией всем, кто сейчас мучился и страдал.

— Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас! — раздался у двери голос Василия Николаевича, выучившего эту молитву.

— Аминь! — радостно отозвался я.

В дверь быстро вошел мой друг и помощник:

— Батюшка, идем на Псху! Люди радуются и хотят, чтобы вы молебен послужили Матери Божией!

— А что случилось?

— Помните, за перевалом собирался грузинский отряд, чтобы все село вырезать?

— Помню.

— Так вот, его только что полностью разгромили абхазы вместе с казаками!

— Господи, помилуй! Так что, теперь за перевалом нет грузин?

— Никаких грузин, слава Богу! Теперь там абхазский отряд и все наши парни со Псху! — рассказывал Василий Николаевич, безпрестанно крестясь на иконы.

Абхазскому ополчению, вместе с казаками, по горным дорогам удалось обойти Сухуми с севера и разгромить укрепления грузинских формирований на подступах к перевалу Доу, ведущему на Псху. Тот орудийный гул, что я слышал, и был огнем абхазского «Града» по вражеским позициям. Обрадованный новостью, я быстро собрался и поспешил на Псху. Меня окружили радостные сельчане:

— Батюшка, мы все лето собирались в молитвенном доме и читали акафист Иверской иконе Матери Божией. Пресвятая Богородица спасла нас!

Все верующие, кто остался в селе, собрались на акафист. Более радостного акафиста Богородице я не слышал за всю свою жизнь. Люди стояли на коленях и плакали от радости, что опасности оказались позади. Казалось, даже в воздухе повсюду было растворено умиротворение. Похоже, война подходила к концу.

И все же конец войны поразил своей неожиданной тишиной. После жуткого грохота орудий и бомбардировок вновь стало слышно стрекотание кузнечиков в траве, журчание сельских ручьев, пересвист синичек в лесу. До этой поры все звуки, кроме артиллерийского гула, словно доносились через какую-то глухую преграду и не воспринимались так живо и отчетливо, как после окончания войны.

Но до полного завершения боев было еще далеко. Как потом рассказали мне солдаты, грузины не выдержали последней атаки абхазского ополчения добровольцев и казаков, которые зашли к ним в тыл с севера, и бежали из города, бросая технику и боеприпасы. Говорили, что какой-то смекалистый артиллерист предложил стрелять по позициям противника снарядами, начиненными мукой. В рядах грузин началась паника, так как им показалось, что началась химическая атака. Не знаю, насколько верен этот слух. В плен захватили латышских женщин-снайперов, которые причинили много вреда абхазам, обстреливая их позиции с высотных зданий. Снайперов расстреляли на месте. Вместе с ними попали в плен и украинские добровольцы, которые тоже не избежали наказания. Грузин продолжали преследовать вплоть до границы с Грузией, где войска остановились при поддержке сил ООН.

Сваны, поддерживающе грузин, побежали в горную Сванетию и заблокировались в горных ущельях, создав тем самым прямую угрозу Абхазии. Получая военную поддержку через перевалы из Грузии, сваны еще долго вредили Абхазии, совершая различные диверсионные вылазки. Ополчение Псху перекрыло все опасные тропы со стороны Сванетии, установив там круглосуточное дежурство, а сухумские военные патрули следили за главными перевалами.

За время, пока я находился на Грибзе, тихо скончалась мама Василия Николаевича и, вслед за ней, парализованная женщина, обучившаяся шепотом повторять Иисусову молитву. Так, благочестиво, с молитвой, она отошла к Господу, попрощавшись с близкими и сказав напоследок:

— Иду увидеть сыночка моего… Верю, что помилует его Господь!

В молитвенном доме мы отслужили по усопшим неспешную трогательную панихиду с пением стихов семнадцатой кафизмы. Больная Галина ухватилась за Иисусову молитву так, как утопающий хватается за соломинку. Горе привело женщину к Богу, но Господь по Своей милости обратил саму болезнь в прямое спасение ее души. Соломинка преобразилась в спасающую руку Божию, крепкую и сильную, которая стала для отчаявшейся Галины опорой и обретением Божественной благодати. Склоняюсь пред мудростью Твоей, Боже, и на Тебя, Единого, уповаю всем сердцем — спаси и меня, неразумного, молитвами праведников твоих, Евдокии, Галины и Алексея! К чину елеоосвящения я проникся глубоким уважением. По нему можно было определить, какова воля Божия по отношению к больному: он или выздоравливает или отходит к Богу. Если недуг после соборования остается, то Премудрость Божия являет нам, что болезнь более полезна душе, чем здоровье.

Мирная жизнь наконец-то пришла на Псху. В дом к пасечнику набилось много народу. Людской радости и восторженным поздравлениям в связи с окончанием войны не было конца. Удивительно, что никто из воевавших жителей села на фронте не погиб, все живыми вернулись домой. Основной вопрос, который теперь волновал собравшихся, заключался в следующем: как жить дальше? Общее мнение верующих выразилось в одном пожелании: «Конечно, строить Церковь на Псху в благодарность Матери Божией!» Это решение поддержали все. Для нас полной неожиданностью стало заявление милиционера. Ему достался трофейный грузовик «Урал», и Валерий предложил свою помощь в подвозке лесоматериалов, а также продуктов из Сухуми для всех жителей. С ним пчеловод и я договорились ехать в город через Ауадхарский перевал. На этом долгие и радостные переговоры закончились, и мы отправились спать.

Поутру ко мне пришел расстроенный Василий Николаевич:

— Отец Симон, я, наверное, не поеду!

— А что случилось?

— Плохой сон приснился!

— Рассказывайте, вместе подумаем, как быть! — попросил я.

— Приснилось мне, батюшка, что мы с вами приехали в Сухуми и там поймали нас бандиты. Затащили в какой-то подвал, отобрали все деньги и сильно избили. Теперь боюсь ехать. Не знаю даже как быть.

Я задумался.

— А что если мы вместе отслужим молебен о путешествующих и поедем?

— Молебен — это хорошо… — согласился испуганный хозяин. После молебна его настроение улучшилось, и мы на «Урале» двинулись в путь по давно неезженной дороге, где Валерию пришлось взрывами гранат расчищать путь. В Гудаутах мы распрощались с милиционером и на электричке с разбитыми стеклами прибыли в Сухуми.

Вид города со стороны обстрела был ужасающим. Разрушенные дома, выжженные сады и сгоревшие многоэтажки выглядели очень уныло. Нарядный и веселый белый город канул в небытие, как и вся прошлая жизнь. Матушка и дьякон с любовью обняли нас и благодарили за привезенный мед. От радости видеть близких людей живыми у меня полились слезы из глаз, как я ни пытался их удержать. И все же беды не обошли этих людей стороной. При обстреле улиц под снаряд попал их помощник, и его убило на месте. Другого помощника, который до войны помогал нам в скиту, убили грузины, когда он пытался защитить двух девушек от посягательств обезумевших вояк.

— А мы вот живем… — вздохнул диакон. — Всю войну ходил на службу в храм под выстрелами. А когда Сухуми штурмовали абхазы, вообще творилось не пойми что. На одной стороне улицы сидели грузины, а на другой — абхазы. Иду по улице, а абхазы и грузины кричат: «Эй, отец, иди домой! Убьют!» А я им отвечаю: «Ребята, ваше дело — воевать, а мое — Богу служить!» Так и ходил до победы…

— А тебе письмо от отца Виталия! Перед самой войной пришло… — сияя глазами, сказала хозяйка. — Сейчас принесу, почитаешь в уголке…

Я открыл письмо и углубился в содержание: «Возлюбленный во Христе отец Симон, на твои вопросы, что самое главное в духовной жизни, сообщаю: самое главное — это молитвенная практика. Что такое практика? Суметь приготовить душу к мытарствам, чтобы она прошла их без задержек. Как мы можем это сделать? Мы можем это сделать, если на мытарствах вспомним о Христе. Как нам вспомнить о Христе в этот страшный момент? Если при жизни стяжаем Иисусову молитву. Как ее стяжать? Покаянием. Это первое, чему начал учить Господь: „Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное!“ А соединить ум с сердцем — значит направить его на правильный путь, чтобы он вернулся в место его постоянного пребывания. Если он уходит, возвращай его туда снова и снова. Постепенно он привыкнет возвращаться в сердце и начнет пребывать в своем естественном состоянии, то есть в сердце, где живет Христос. Если в таком трезвении упражняться настойчиво, то ум будет со временем оставаться там без всяких усилий. С любовью во Христе, грешный архимандрит Виталий».

Взволнованный прочитанным, я поделился с матушкой удивительной проницательностью великого подвижника.

— У меня еще есть письма от него. Я их никому не показывала. Но раз ты полюбил нашего дорогого старчика, можешь их почитать…

Она принесла мне пачку писем от отца Виталия, написанных ей до войны. До вечерних сумерек мы вместе читали их за столом, над которым тускло светила лампочка без абажура. Здесь было над чем подумать. Отец Виталий сообщал, что после окончания войны Грузия снова будет пытаться захватить Абхазию, но это ей не удастся. После бегства грузин на побережье появятся турки. После развала Советского Союза начнется война на Северном Кавказе. Но самые большие бедствия следует ждать в России, где разразится жестокая гражданская война, в которую втянутся все большие страны. Бедствия будут неимоверными. Людей останется очень мало. Россия уцелеет, хотя по размерам станет очень небольшой. Светом Православия она будет светить всем людям.

* * *

Тихо. Пушки не бьют.

Грохот затих.

Слышно, как птицы поют

Для нас и для них.

Робко из облачных дыр

Синь пролилась.

И с нею пришел мир

Для них и для нас.

Только покаяние дает возможность прийти в себя и увидеть свои ошибки, чтобы затем смиренно признать их. Свет покаяния освещает пройденный путь, открывая нам наши заблуждения. Именно этот свет указывает нам истинное направление, которым надлежит идти к Тебе, Боже. И это направление только одно — смирение. Для того чтобы не сбиться с него и не заблудиться в ложных направлениях, Господи, дай мне силы освободиться от всех воспоминаний и привязанностей пройденного пути, чтобы мое движение к Тебе наполнило душу мою Тобой Единственным, Христе, а не моими воспоминаниями и привязанностями.

ДУХОВНИК ОТЕЦ ТИХОН

Боже, как часто мы молимся Тебе, но молимся так, словно обращаемся к земным идолам, ибо желаем укрепиться на широких путях земных и упрочить лета жизни своей, отвергая пути Небесные и Твою Божественную благодать. В устах и в сердцах наших — земля, и душа питается прахом земным. Избавь меня, Боже, от дружбы с миром, где правят похоть очей и похоть плоти, избавь ради непреходящей любви Небесной, источающей счастье и радость Божественной благодати. Что нужно мне на тленной земле? Ничего. А что душа моя ищет на Небесах? Одного лишь Тебя, Господи, ибо она говорит устами Евангелия: «Да будет воля Твоя и на земле, как на Небе!»

Сердце человеческое загрязняется собственным грехом, но очищается Божественной благодатью, которую привлекают наши усилия избавиться от греха.

После всего пережитого я уже с большим доверием воспринимал предостережения и советы тбилисского старца. Советский Союз развалился, война в Абхазии закончилась, и все произошло так, как предсказывал отец Виталий. Но чтобы на побережье появились турки? Это с трудом укладывалось в голове. Тем не менее стало ясно, что впереди ждет нас только ухудшение и даже полное изменение всей жизни. С таким печальным настроением я просидел в молитве долгую ночь на маленькой застекленной веранде. По городу то там, то здесь раздавались выстрелы, слышались автоматные очереди, откуда-то издали доносились крики людей. Если в горах по ночам веяло тревогой, то в городе это было просто мучительно и еще не представимо: как люди могли в нем жить и строить планы на будущее?

На следующий день матушка Ольга радостно сообщила неожиданную новость: отец Тихон передал, что ожидает меня. Возможность увидеть известного лаврского духовника, одаренного проповедника, а ныне затворника, глубоко взволновала мое сердце. До ночи я готовился к исповеди и старался записать все вопросы, которые накопились у меня за время служения на Псху и в уединении. Новый помощник матушки, пожилой мужчина с седоватой бородой, проводил меня утром к старцу, который жил в районе железнодорожного вокзала. Этот район сильно пострадал от обстрела. Грузины сознательно ставили свои огневые позиции в жилых кварталах. Справа и слева от его дома два здания совершенно разрушили прямые попадания снарядов, но жилье затворника осталось невредимо. Он жил в двухэтажном домике на втором этаже, где в домовой церкви служил литургию. Проходя по двору, я мельком заметил закрепленное у окна второго этажа автомобильное зеркальце. Через него старец, не выходя из дома, видел приходящих к нему людей и решал, принимать их или нет.

Меня ввели в скромно обставленную комнату с хорошими иконами в углу. Мебель была простая: письменный стол, диван, стулья. Посадив меня на диван, помощник ушел, а я с волнением стал ожидать старца. Вскоре в комнату быстрой легкой походкой вошел отец Тихон, высокого роста, худой и в круглых очках. Плечи прикрывала короткая мантия, сверху была надета старенькая епитрахиль. На вид ему было лет около шестидесяти. Мы поприветствовали друг друга.

— Какой молодой! — удивленно сказал вошедший старец. — А я тебя ждал! Знал, что ты придешь… Ну, какие у тебя вопросы?

— Год не исповедовался, батюшка, и полно вопросов по монашеской жизни…

С отцом Тихоном как-то сразу стало легко и просто. Из него лучилось нечто такое, что роднило его с отцом Кириллом. Простота и мягкость души наполняли каждое слово и движение духовника. После исповеди последовали мои вопросы, на которые он давал мгновенные и четкие ответы. В каждом ответе сквозил огромный опыт и духовное понимание самой сути проблемы. Старец полностью покорил мое сердце благодатным миром души и вызвал во мне благоговейное к нему уважение. Времени я не замечал и спохватился, когда вспомнил, что уже довольно долго засиделся у духовника.

— Ничего, ничего, давай все твои вопросы, — мягко улыбнулся отец Тихон. — Когда ты еще сможешь обо всем расспросить…

Наконец мои вопросы оказались исчерпаны, и старец дал мне наставление:

— Вся жизнь человеческая — это путь ко все большему возрастанию в смирении. Тогда душа постоянно находится под Божественным покровом. Венцом смирения является смерть во всяком благочестии и чистоте, как завершение жизненного пути. Всякая иная жизнь — это мука и отчаяние.

— А как мне в уединении смиряться, батюшка?

— Считай, что сидишь в горах не потому, что ты великий святой, а потому что великий грешник. Так придешь к смирению. Вот тебе правило: приезжай на исповедь два раза в год, весной и осенью, если, конечно, сможешь. Всегда буду рад тебя видеть…

Он ласково обнял меня на прощанье. Чувство близости к этому святому человеку и благоговение к ясности его ума и покоряющей доброте его сердца не оставляли меня весь вечер.

— Ну, как тебе старец Тихон? — полюбопытствовала матушка Ольга.

— Великий старец и прекрасный человек! — с большим чувством ответил я.

— А вот меня он так и не принял до сих пор… — поскорбела матушка.

Гудок машины с улицы дал знать, что Валерий приехал за мной.

— Какая радость видеть у себя в доме наших псхувцев! — обрадовалась хозяйка, когда в дверях показались милиционер и пчеловод. — Хоть сама не могу побывать в этом святом месте, а Псху само ко мне пожаловало!

После теплого прощания матушка сунула мне в рюкзак сверток:

— Это тебе старый подрясник от наших пустынников!

Мы двинулись в сторону перевала, тяжелая машина мощно гудела на подъеме: милиционер вез продукты на Псху, выменяв их на орехи и мед.

— Ну как, Василий Николаевич? Вроде обошлось без бандитов? — шутя обратился я к моему другу.

— Похоже, что так… — довольный, рассмеялся он. — Теперь буду умнее и снам верить не стану!

— Дай Бог, Вася! — улыбнулся Валерий и посмотрел на меня. — Вперед смерти помирать не стоит! Теперь не пропадем. Правда, батюшка?

— С Богом не пропадем, дорогие мои!

— Это точно! — согласился милиционер.

Разбитые и разрушенные окраины города остались далеко позади. Дорога серпантином поднималась по склону скалистого ущелья. Небесного цвета река словно бежала за машиной, догоняя ее. Буки и грабы уже слегка окрасились всеми оттенками пышной осени на фоне пихт, отливающих густой темной зеленью. Наша машина была доверху забита грузом и вещами: заказ Валерию от жителей Псху. Ее сильно кренило на узких горных поворотах. Но водитель искусно управлял огромным «Уралом» в нагромождениях валунов и оползней. В село мы приехали глубокой ночью, когда над долиной уже повисли яркие, словно созревшие под осень, крупные звезды.

На Псху с военными приехал москвич Михаил, бывший математик и горный турист, скуластый подвижный парень в выцветшей штормовке, с бодрым и уверенным голосом, который снова начал хлопотать в Москве по сбору средств на строительство церкви. Ранее собранные для этого деньги пропали в тбилисском банке. Теперь математик привез на военном вертолете «гуманитарные» грузы из Москвы. Его сопровождал крепко сложенный, приземистый мужчина лет сорока пяти с рыжеватой бородкой и в очках, внимательно ко мне приглядывающийся. Они попросили у меня разрешения посетить скит, и я, попрощавшись с ними, ушел на Решевей, навстречу свежему и такому родному ветру, веющему с верховий Бзыби.

Через несколько дней гости пожаловали в скит. Михаилу все очень понравилось: и место, и дом. Вообще он, кажется, стал искренним поклонником Псху. Его спутник, Павел, оказался сыном известного профессора-геолога. Вместе с отцом он с юности принимал участие в экспедициях. Павел развелся с женой и, похоже, имел желание остаться в скиту послушником. Действительно, математик попросил меня отойти на разговор в сторону и доверительно передал мне просьбу своего друга, что тот хочет стать послушником в скиту. Геолог тоже подошел ко мне и попросил благословения принять его в скит послушником. Так неожиданно мы остались вдвоем на Решевей, проводив москвича в аэропорт.

Послушник, несмотря на свой ученый вид, оказался весьма одаренным в житейских делах человеком. Он умел ловко орудовать топором, так как в свое время работал бригадиром плотников, и к тому же искусно готовил обеды. Буквально из ничего он мог сделать отличный суп, используя дикие травы с огорода, так как в экспедициях часто замещал повара. Первые дни мы с геологом отдали огороду: нужно было собрать урожай картофеля, кукурузы и остальные овощи. Новый послушник, стараясь произвести хорошее впечатление, на любое послушание устремлялся бегом и также бегом исполнял любую мелкую просьбу, так что пришлось даже несколько сдерживать его усердие.

Узнав, что в церкви на Грибзе недостроен придел для гостей, Павел предложил свою помощь, на которую я с радостью согласился. Запасшись продуктами, мы вышли в путь. Хотя мой спутник физически был гораздо сильнее меня, стало заметно, что горы не его профиль.

— Что вздыхаешь? — спросил я, слыша за спиной частые вздохи.

— Если честно, отец Симон, то горы здесь, конечно, очень красивые, но только уж сильно неровные… Я люблю северные места! Идешь: кругом болота, комары, клюква растет… — мечтательно произнес он.

— Да, это кому как! — отозвался я, удивляясь полной несхожести наших представлений о любимых местах.

Когда мы поднялись к нашей церквушке, напарник искренне поразился:

— Как это вы смогли срубить такое сооружение, не обладая плотницкими навыками? Довольно симпатичная и стройная церквушка!

Но, приглядевшись повнимательнее, он заметил:

— Нет, конечно! Видно, что рубили не плотники! Вон какие дыры оставили по углам… Но ничего, придел мы сделаем как надо!

И правда, плотник он оказался хоть куда: топор, когда Павел работал, буквально пел в его руках. Вернее, тихо позванивал, как музыкальный инструмент. В ответ на искреннее одобрение его мастерства бывший бригадир сказал:

— По звуку топора всегда можно отличить хорошего плотника! Вы сами сможете это услышать, если поймете плотницкое дело…

Стволы для пристройки были заготовлены еще до войны. Мы дружно начали вырубать в них лапы и полукруглое ложе в каждом бревне.

— Держите топор легко, не зажимайте его! Пусть он летает в руках! Учитесь точному удару!

Говоря, послушник ловко показывал, как нужно работать топором. Поначалу это мне показалось недостижимым искусством, но постепенно кое-что стало получаться. Мой друг одобрительно хмыкнул, когда увидел, что работа начала спориться. Безпрерывно укладывая бревна в стены, мы вывели их под крышу. В моих руках уже появилась сильная усталость и мозоли, а послушник все так же играючи позванивал топором, изготавливая стропила. Длинные лапы под кровлю я тесал уже полностью ослабев.

Когда я подавал заготовленные мною балки наверх, геолог заметил:

— Халтура пошла, брат, халтура…

— Прости, брат, — ослабевшим голосом извинился я, — сил уже не хватает в руках держать топор…

— Нужно закончить, отец, — добродушно уговаривал меня напарник. — Когда ты еще это сделаешь?

Когда мы положили последний лист зеленого пластика на крышу, с долины потянулись холодные низкие тучи, заморосил мелкий дождь. Туманы окутали все горы белой завесой, с вершин потянуло снегом. Настала пора уходить вниз. С сожалением я понял, что зимовки на Грибзе в этом году у меня не получится, так как мы не успевали занести в келью продукты на зиму. Но на душе было радостно: церковь и притвор готовы, и жить в келье можно, пусть не сейчас, пусть на следующий год, но это был уже последний шаг к трудному и серьезному испытанию — испытанию уединением. А пока пришлось готовиться к долгой зимовке в скиту вдвоем с моим послушником.

Боже, как может сердце мое перестать хвалить Тебя и любить, когда без Твоего мудрого водительства я остался бы в заточении своего греховного воображения, нелепо представляя, что смог бы постичь Тебя, Непостижимого, своими помыслами и воображением? Греховному человеческому уму не дано познать чистоту Божию, но сердце, исполненное благодати и истины, легко входит в благодатную радость Господа Своего, дабы пребывать в ней вечно.

ВДВОЕМ В СКИТУ

Изумительно прекрасно духовное Небо Твое, Боже, помещенное Тобою посреди сердца человеческого, в котором сияет свет несозданный и несотворенный, такой же, какой сиял с сотворения мира и не перестает сиять вовеки. Пусть тело мое, мысли мои и сам этот безпокойный ум мой есть воплощение самой изменчивости, тем не менее изменчивость всего сущего покоится в неподвижной незыблемости и светозарности любви Твоей, исполненной благодати и святости. И Ты, Господи, делаешь меня светозарным причастником ее навеки.

Любовь является единственным источником спасения, поэтому стяжание ее наиболее трудно и этому нужно учиться всю жизнь, являя на деле самоотверженными поступками наши намерения обрести эту любовь.

Нелегко поселиться на зиму наедине с незнакомым человеком. Еще труднее, если у него за плечами целая жизнь и сложившиеся привычки. И очень трудно жить лицом к лицу, если он в зрелом возрасте становится послушником. Многое в духовной жизни мы понимали одинаково. Если у меня было больше опыта в молитвенной жизни, то новый послушник обладал значительным житейским опытом. Он взял на себя хлопоты по кухне и хозяйству, высвободив для меня свободное время от кухонных работ. Мои обязанности состояли в обеспечении нас водой, особенно во время снегопадов, и в заготовке дров.

Я поселился в большой комнате, где стоял наш временный престол для литургии. В эту комнату выходила теплая стена печи, но тепла она давала мало. Послушник расположился на кухне. В основном наше общение происходило во время обеда, который заканчивался долгим чаепитием, так как северянин был большой охотник до чая и остроумный рассказчик. Он обладал большой эрудицией, и говорить с ним было интересно. Хорошей особенностью его покладистого характера являлись добродушие и отсутствие агрессивной спорливости. Но настоять на своем он любил.

Первые несогласия у нас возникли во время богослужений. Имея голос и слух, послушник взял на себя обязанности по клиросу. Но беда заключалась в том, что Павел, как выяснилось, начало своей церковной жизни получил у старообрядцев и служебную Псалтирь, по которой мы читали псалмы, называл «никоновской», имея неприязнь к стилю ее перевода. Поэтому он часто по памяти заменял некоторые стихи из псалмов, цитируя их по древней Псалтири. И здесь обнаружилось, что старообрядчество, имея своим корнем определенное упрямство, передало душе послушника какую-то болезненную пристрастность к старым формам богослужебных текстов. В чем-то древняя Псалтирь казалась мне более удачной, но отступать я тоже не хотел. Почти всю зиму шла борьба за то, чтобы послушник принял те богослужебные книги, которые мы с архимандритом привезли из семинарии. Хотя особых конфликтов не возникало, но эта внутренняя борьба потребовала много сил. Приходилось терпеть скрытое упрямство напарника как можно более миролюбиво. К его отъезду в Москву мы читали и пели уже по семинарским книгам.

Иногда Павел ходил со мной на Псху, участвуя в службах и молебнах. Сельчане полюбили его за отзывчивость и веселый характер, хотя Василий Николаевич иногда говорил мне, подмигивая:

— А послушник у тебя — ого!

Мол, понимай сам, что имеется в виду.

И тем не менее жить с геологом было в общем-то неплохо. Многое в нем привлекало меня. Похоже, и ко мне он притерпелся, относясь несколько снисходительно, как к «никонианину». Ночи мы проводили в совместном чтении полунощницы и утрени. Затем молились по четкам, а по воскресеньям служили литургию. Видно было, что Павел нашел себя в молитвенной жизни, и такой путь, несомненно, оказался ему очень близок. После Рождества он засобирался домой в Москву, объявив мне, что скит ему пришелся по душе, и он намерен здесь поселиться окончательно. Мы сердечно попрощались, и послушник с оказией улетел на военном вертолете прямо в Сочи, минуя закрытую границу.

Начались сильные снегопады. Пушистый снег закрыл даже окна. В таком снегу на лыжах я начал проваливаться по колено и не смог пробиться к роднику. Сделав несколько попыток, я оставил эту затею. Пришлось набрать в ведро снег и топить его на печи. Увиденное утром зрелище привело меня в совершенное недоумение. Расчищая во дворе дорожки, я посмотрел в открывшиеся снежные дали. Вершины гор окрасились в различные цвета: синий, желтый, розовый снег, смешанный с какими-то химическими осадками, покрыл хребты. От выпитой накануне снеговой воды у меня началась сильная рвота, стало настолько плохо, что мне показалось: пришел мой конец. Ничего не оставалось делать, как снова идти за водой. Из последних сил я взвалил на плечи рюкзак с алюминиевой канистрой, надел лыжи и, оставляя в снегу глубокую борозду, начал пробиваться к родинку. Эта родниковая вода дорого мне стоила, так как от слабости я несколько раз терял сознание. Но движение с тяжелой канистрой воды за плечами разогнало накопившийся в теле яд, и постепенно мне стало немного легче.

В эти же дни заболел котенок. Однажды я нашел его лежащим на полу без сил и мяукающим слабым голоском. Он попил немного из блюдца и поел хлеба из руки. Затем уронил головку и затих. Предположив, что котенок умирает, я положил его на теплую лежанку, чтобы согреть его слабое тельце. Сам, шатаясь от слабости, я перебрался из холодной комнаты на койку у печи и лег, укрывшись одеялом. Среди ночи, молясь по четкам, я услышал, как кто-то ползет с пола по одеялу. При свете свечи стало видно, что котенок карабкается ко мне, подтягиваясь только на передних лапках, задние лапки не двигались. Охваченный жалостью, я взял его на руки и положил себе в ноги на одеяло, пытаясь облегчить ему муки умирания. Котенок слабым мурлыканьем благодарил за дружеское участие. Под утро мне показалось, что мой маленький товарищ уже скончался. Я тронул его рукой: он тихо замурлыкал в ответ. В это утро началось наше общее выздоровление, как будто это маленькое существо своей борьбой за жизнь вдохнуло в меня новые силы. К лету котенок превратился в настоящего длинноногого красавца с пышными усами.

В марте зацвела алыча, белым ароматным цветением возвещая победу тепла. С моря пришли теплые дожди, и снег таял на глазах. В один из редких погожих дней грохот вертолета потревожил тишину долины. Это снова прилетел отец Виссарион с военными. В этот раз он привез москвича и весь его груз. Мне он передал письмо от матушки Ольги, а также подарил мешок черного чая:

— Симон, это наш чай, абхазский! Молись о нас… — прокричал он, пересиливая шум винтов. Москвича высадили на поляне возле соседки, и мы, попросив у нее небольшие сани, несколько дней, словно бурлаки, таскали по рыхлому снегу геологические ящики моего послушника. Он перебирался на Решевей основательно.

Письмо меня сильно опечалило. В декабре в Тбилиси скончался схиархимандрит Виталий, которого я успел полюбить из рассказов о нем матушки Ольги и из писем этого удивительного старца, проникнувшись духом его глубоких поучений. По сути, войну и послевоенное время нам удалось пережить сравнительно благополучно благодаря его дару предвидения. Мы все, связанные с отцом Виталием, прошли через суровые испытания и остались живы и невредимы, следуя его наставлениям и советам. Утрата такого наставника, как показала жизнь, невосполнима. Все события, о которых он писал в письмах, исполнялись, даже самые невероятные, и это крепило мою веру в его проницательное видение дальнейшего хода мировой истории.

То, что послушник поселился в скиту, оказалось очень кстати, и я предложил Павлу следующий вариант: ему остается дом и все хозяйство, а я ухожу на Грибзу, где начну свою отшельническую жизнь. О ней я мечтал днями и ночами, не чая, когда наступит этот благословенный час. Так мы и решили, разделив между собой хозяйственные обязанности, а огород договорились обрабатывать сообща. Когда сошел снег и подсохли тропы, мы стали собирать рюкзаки в дорогу. Но весенние дожди зарядили каждый день. Низкие холодные тучи ползли по долине;. Они заволакивали целиком весь дом и даже норовили пробраться большими клубами тумана в наши комнаты.

Москвичу, похоже, было очень интересно увидеть нашу церковь, половина которой являлась делом его умелых рук. Жалея его, я откладывал выход в горы, надеясь дождаться хорошей погоды. Все же пришлось уступить настойчивым просьбам послушника, и мы намерились выйти в путь рано утром, если не будет дождя. Знакомый шорох дождевых капель на крыше дал знать, что день опять будет дождливым.

— Отец, можно выходить! — бодрым голосом объявил Павел.

— Так дождь же идет, промокнем насквозь!

— Это не дождь, отец, не дождь, уверяю тебя!

— А что это, по-твоему?

— Это просто с деревьев капает!

Мы рассмеялись и, одев штормовки, вышли под мелкий моросящий дождь.

Идя под безпрерывной моросью, я заметил, что брезентовые брюки моего спутника заправлены в сапоги, а не выпущены поверх голенищ, как делают в дождь все местные жители. Когда мы остановились передохнуть и укрылись от дождя под пихтой, я посоветовал послушнику выпустить брюки сверху, чтобы вода не стекала в сапоги.

— Ну, это ерунда! — отмахнулся москвич. — Я всегда так хожу в походах…

До водопада, где была примерно половина нашего пути, мы дошли сравнительно легко, так как с тропы стаял весь снег. Но дальше повсюду лежал рыхлый снег. Чем выше мы поднимались, тем больше его становилось.

На этой высоте к холодному дождю добавилась снежная крупа. Стылый ветер пронизывал до костей. Хотя мы взяли с собой фляжку домашнего вина и пили его в пути, разбавляя на две трети водой, оно слабо нас согревало. Холод все больше сковывал тело. Перед крутым подъемом, где до кельи оставалось полчаса хода, мы выбились из сил. Мой спутник, дрожа от холода и стуча зубами, произнес:

— Отче, прости, я замерзаю… В сапогах полно воды… Разреши, я оставлю здесь рюкзак и побегу в келью, а то пропаду!

Мы затолкали рюкзак под упавший замшелый бук, и москвич устремился вверх по склону.

— Как придешь, сделай, пожалуйста чай! — крикнул я ему вдогонку. — Дрова уже в печи…

На подходе к келье я уже не чувствовал ни рук ни ног. Валил мокрый снег. К моему удивлению, со стороны кельи не доносилось никакого запаха дыма. А когда я увидел нашу избушку, то она показалась мне мертвой. В тревоге я сбросил рюкзак и вскарабкался по ступенькам в помещение. Мой друг стоял посреди кельи, трясся от холода и не говорил ничего…

— Что же ты не растопил печь? — поразился я.

— Не могу, сил нет… — с трудом выдавил из себя бедный геолог.

Уходя из кельи, я всегда закладывал в нее дрова и рядом клал спички, чтобы мы, придя усталыми и мокрыми, могли быстрее согреться и обсушиться. Меня поразило то, что такой здоровый и крепкий парень, гораздо крепче и сильнее меня, мог так быстро замерзнуть.

Через минуту печь жарко полыхала, и мы снова смогли переодеться в сухую одежду. За чаем я спросил Павла, почему он так быстро замерз.

— Холодная вода в сапогах добила меня. Чувствую, конец приходит… Если бы не добежал до кельи, наверное, помер бы по дороге! — говорил он. — Все же нужно было вытащить штаны поверх сапог… Впредь буду умнее. Век живи, век учись! Вроде мелочи, а из-за них чуть было не погиб…

Еще один день мы с послушником носили из лесу дрова и ставили их возле кельи, прислоняя вертикально к стволу большого бука, чтобы сучья зимой не завалило снегом. Удивляло то, что после сильного переохлаждения никто из нас не заболел, не осталось даже следов простуды. Похоже, что телу во время критических ситуаций не до болезней. Погода за эти дни установилась, и мой друг спустился в скит. Теперь ему предстояло жить одному, как и мне. Я нисколько не сомневался, что уединение геологу по плечу, но Бог рассудил иначе. Применительно к себе пришлось сделать вывод: советы мы даем легко, а принимаем их с неохотой.

Под ликующие распевы неугомонных соловьев и перекличку далеких кукушек жизнь моя на Грибзе постепенно стала входить в молитвенную колею. Небольшой опыт уединения показывал: для того чтобы ум хотя бы немного пришел в себя от суеты и молвы, ему нужен (самое меньшее) месяц. Лишь после этого в нем начинает пробуждаться пока еще слабое, но живое молитвенное настроение. А для того чтобы успокоились страсти и утихли помыслы, необходимо прожить в безмолвии не меньше полугода. Мало-помалу стал возвращаться рассеявшийся было вкус к постоянному молитвенному усилию. Теперь даже днем сердце вновь, как будто его окликала благодать, вспоминало, что оно рассеянно, и быстро собиралось в молитве.

Служить в горах литургию я пока опасался: время стояло весеннее, по лесу могли бродить охотники и бандиты. Не хотелось выдавать себя светом из окошек кельи, тем более не хотелось, чтобы кто-нибудь помешал. К ночным литургиям мне пока что было страшновато приступать одному. В скиту мы ночью читали и пели всенощные службы, а литургию начинали рано утром. Великим постом мне удалось заготовить побольше запасных Даров, и пока я причащался ими по воскресеньям.

Погожим весенним вечером в лесу, поблизости от кельи раздался предупреждающий крик сойки, послышался треск сучьев, и знакомый голос геолога прочитал молитву. Я вышел из двери: мой напарник пришел с высоким, слегка сутуловатым парнем лет тридцати, в подряснике, очках и с длинной бородой.

— Это иеромонах из одного северного монастыря, отец Ксенофонт! Прости, батюшка, что не удалось спросить у тебя благословения на посещение! Все произошло так внезапно…

— Понятно, заходите, — пригласил я гостей в келью.

После того как мы поприветствовали друг друга и расселись на деревянных чурбаках у маленького столика, геолог продолжил свой рассказ:

— Этот иеромонах услышал от архимандрита Пимена, что вы здесь открыли лаврский скит, и попросился принять его в братство. Мне кажется, что нам он подходит…

Я поглядел на иеромонаха. Он смотрел на меня во все глаза. Парень был на голову выше меня ростом, сутуловатый, большелобый, с длинными руками и ногами, медлительный и стеснительный. Во мне возникло смущение от болезненного вида его лица. На мои вопросы иеромонах ответил, что его сердце очень расположилось к уединенной жизни, а на мои доводы о непростых условиях горной жизни он отвечал, что их не боится. Конечно, для скита еще один иеромонах был бы очень кстати, так представилось мне. Если он возьмет на себя сельские требы, то у меня появится возможность полностью уединиться в горах. На такое предложение новый кандидат в братство быстро согласился, и мы условились так: если игумен отпустит его, то он может поселиться в скиту вместе с послушником Павлом на предложенных условиях. Договорившись с геологом, что через месяц спущусь на Решевей для посадки огорода, я проводил своих гостей. Они, переговариваясь, стали уходить вниз по склону, пока свист соловьев не заглушил их голоса. Я долго смотрел им вслед, понимая, что начался новый этап в моей жизни. Уединение, о котором я безпрерывно просил Господа, становилось реальностью.

Господи, поистине невыразимо счастье той души, которая постигла свою причастность Твоей вечности и получила дар безпрерывно молиться Тебе и даже созерцать Твою славу, Боже, и постигать Тебя, неизменного в благости, красоте и истине. Избавь меня, Иисусе, от безпамятства и кружения в помыслах. Даруй мне драгоценную память Божию — всегда помнить Тебя, свет моей души, истинного Друга и настоящего Благодетеля.

«ПРЕСВЯТАЯ БОГОРОДИЦЕ, СПАСИ НАС!»

Кружение в помыслах есть темнота моя, Боже, ослепляющая мои духовные очи, жаждущие созерцать Тебя духовным созерцанием и постигать Тебя благодатным разумением. Не нашел я, Господи, в себе жизни своей и так оказался на свалке мира сего, духовно нищий и душевно нагой. Только теперь я услышал святой зов Твой, дабы сердце мое вернулось к Тебе, Источнику всякой жизни, ибо Ты и есть его вечная Жизнь.

Истинная любовь не поддается воображению, хотя она проявляется в мире людей. Ее природа запредельна всяким помыслам, но отличительные признаки любви — неизменность и постоянство жертвенности и сострадания, по которым мы узнаем ее.

Война в Абхазии закончилась, но военные неурядицы продолжались. На границе с Россией скопились толпы беженцев, желающих выехать из Абхазии. Им приходилось стоять и в жару, и под проливным дождем по нескольку суток. Выезд из страны был запрещен всем мужчинам до пятидесяти пяти лет. Очередь к пропускному пункту на мосту через реку Псоу двигалась крайне медленно. Терзаемый помыслами о том, жив ли еще мой отец, и желая получить весточку от старца, я передал письма с иеромонахом, надеясь получить ответ. Но даже это оказалось делом не только непростым, но и очень опасным. Не имея возможности пройти границу в Россию на пропускном пункте, люди переправлялись ночами через пограничную реку, где нередко стреляли. Так переходить границу пришлось и моему гостю.

К концу апреля стало теплеть, и весна потоками солнечного света хлынула на мою поляну. Подснежники, примулы и ландыши усыпали горные склоны. Пришла пора огородных работ, и я спустился в скит. В один из страдных дней меня окликнул взволнованный мужской голос:

— Батюшка Симон, скорей помогите! Марии очень плохо!

Это пришел пасечник Николай, второй хуторянин на Решевей. Из его сбивчивого рассказа я услышал, что соседку он нашел утром на полу без сознания. Несмотря на все его усилия, а также старания прибежавшей со Псху сестры пострадавшей, они не смогли привести больную в сознание. Захватив с собой все необходимое для соборования, я отправился к несчастной старушке. Она без движения лежала на кровати, и только дыхание говорило о том, что больная жива. Сестра, вся в слезах, приподняла руку несчастной, и та без-сильно упала. По всем симптомам, с ней случился инсульт. Я начал соборование. Сестра подпевала где могла, не переставая проливать слезы. К окончанию соборования Мария открыла глаза и осмотрелась. Но узнала она нас или нет, мы не могли понять. Родственница стала спрашивать старушку, узнает ли она ее. Та кивнула головой в знак согласия.

— Спросите у Марии, сможет ли она причаститься, — сказал я моей помощнице.

Больная в ответ вновь кивнула головой. Приготовив все для причащения, я попросил сестру немного приподнять голову парализованной женщины.

— Скажите ей, чтобы она открыла рот!

Несмотря на наши уговоры, старушка не раскрывала рта. Моя помощница пыталась разжать ей зубы, но не смогла:

— Да у нее зубы стиснуты!

Наконец мы с усилием чайной ложечкой разжали сведенные зубы больной, и она смогла проглотить Причастие. Дыхание ее стало ровным, с лица исчезла одутловатость.

— Пусть Мария спит, я приду ее проведать завтра утром, — на прощанье сказал я, перекрестив больную крестом.

Утром меня встретила радостная сестра, говоря, что больная встала. Я обнаружил ее сидящей на кровати. Она улыбнулась, когда я благословил ее.

— А говорить вы можете, Мария?

Старушка кивнула головой.

— Расскажите, что с вами произошло.

— Вот так это, вот так это… — затараторила она.

— Батюшка, она может говорить только эти слова, а по-другому у нее не получается! Наверно, ее Господь за болтливость так наказал… — предположила сестра.

— Тогда давайте попробуем послужить молебен Матери Божией о здравии! Мария, вы будете подпевать? — спросил я.

— Вот так это, вот так это! — выразила согласие старушка.

Мы начали молебен, сестра подпевала припевы. Больная слушала и молчала.

— Пожалуйста, Мария, попробуйте спеть припевы!

Мои просьбы как будто дошли до ее сознания. Она четко и внятно пропела: «Пресвятая Богородице, спаси нас!»

— Так вы уже можете говорить? — порадовался я.

Помощница стояла, удивленно раскрыв глаза.

— Вот так это, вот так это… — в ответ услышали мы.

И вновь, каждый раз, когда нужно было петь, она чисто и ясно подхватывала припевы, но при этом больше не произносила ни одного слова, кроме «вот так это, вот так это…».

По воскресеньям больная с радостью причащалась и подпевала на молебнах. Постепенно к ней возвратилась речь, здоровье ее окрепло. Только левая рука осталась слабее правой. Через две недели Мария уже трудилась на своем огороде, приветствуя меня счастливой улыбкой. Простую беседу она вела свободно. Но когда требовалось поговорить о чем-то сложном, то снова сбивалось на свое «вот так это, вот так это…». К ней переехала из Сухуми жена старшего сына, гречанка, с маленькой девочкой, и теперь соседка впервые обрела счастье после кончины Ильи.

В это же время мне удалось посетить моих родных, ставших мне вторыми родителями, — матушку Ольгу и дьякона Григория. Они выглядели печальными и потерянными.

— Нету, нету больше с нами духовного отца нашего Виталия! — заплакала женщина, закрываясь концом теплого платка. — Оставил нас дорогой наш батюшка…

— Ну, опять слезы… — пробурчал дьякон. — Да он теперь на Небесах с Богом! И еще больше будет о нас молиться…

— Так-то оно так, но как теперь жить будем?

— Ничего, Бог не оставит! — успокаивал ее как мог отец Григорий. — Иди в хату, Симон, отдыхай с дороги…

В комнату вошла заплаканная Ольга:

— Вот, еще нашла письма старца, последние… Хочешь почитать?

— С удовольствием, матушка… Поминай его как схиархимандри-та Виталия. Это сейчас мы все привыкли звать его — Виталий да Виталий… А по монашескому постригу — он вообще-то для меня всегда Венедикт был.

Долго я читал эти удивительные, мудрые письма и делал выписки, из которых сохранилось несколько дорогих мне поучений: «Источник истинного счастья — только благодать Христова, все остальное — химера. Как только прекратишь осуждать, все люди становятся подобны ангелам. Когда отвергнешь зависть и обиды, все вокруг становится раем». И еще: «Если не будешь близок со своим истинным Спасителем и Другом — Христом, то в скорбях оставишь мир, который есть лишь временный попутчик. Если не научишься мудро править своей жизнью с помощью заповедей Евангелия, то она будет править тобой, словно неразумным младенцем. Если не цепляешься за мечтания, душа становится смиренной и в ней начинает жить Христос».

Перед отъездом мы сообща отслужили панихиду по старцу и расстались, утешенные доброй памятью об этом святом человеке. Мне все время вспоминалась одна строка из его письма: «Мой возлюбленный брат, если по-настоящему услышишь хотя бы одну заповедь Евангелия и исполнишь ее на деле, непременно спасешься». Спасибо тебе за все, дорогой незабвенный отец Виталий!

Желание помолиться в безлюдной альпике и немного побыть одному побудило меня подняться в луга на нашу вершину Цыбишха. Запахи желтой азалии кружили голову. Белые и оранжевые крокусы и золотистые шапочки сон-травы устилали цветущие луга. Первый пастушеский балаган, который я увидел, встретил меня тишиной. Вход зарос пахучими зонтиками бузины. Стены оплели белые вьюнки. У порога лежал труп собаки, свернувшейся клубком. Дожидаясь ушедшего хозяина, она предпочла смерть. По углам стояли бидоны, валялась брошенная посуда. Тихо притворив дверь, опечаленный увиденным, я вышел наружу. Та же самая картина ожидала меня в другом и в третьем балагане. В каждом из них у порога кольцом лежал труп верной собаки. Они не покинули своих жилищ, тщетно дожидаясь ушедших навсегда хозяев.

Назад я спускался в сильной задумчивости, и лишь вид цветущих каштанов немного утишил мою печаль о горестях земной жизни. На белопенное каштановое цветение сыпался мелкий теплый дождь. На ветках ореховых деревьев висели крупные сережки. Во дворе в кухне я увидел за столом с угощениями Василия Николаевича и послушника Павла, распивающих чай.

— Отец Симон, я хочу вам подарить на развод несколько ульев. Теперь у вас есть послушник, он согласен за ними присматривать. Какое ваше мнение? — обратился ко мне пчеловод.

— Мнение хорошее! — улыбнулся я.

— Тогда пойдемте на пасеку, и я дам вам ульи! — не стал откладывать дело Василий Николаевич.

В несколько заходов мы перенесли с Павлом в скит шесть ульев. Послушник с интересом взялся изучать книгу о пчеловодстве, подаренную ему пасечником. После знакомства с пчелиными семьями, отделавшись несколькими болезненными укусами, мы наладили наше пчелиное хозяйство. В это же время нам с Павлом удалось побывать на нарзанах на российской стороне, пройдя Санчарский перевал, утыканный немецкими дотами. У нарзанов, отмеченных табличками «от головы», «от сердца», «от легких», «от желудка» и тому подобное, в палатках жил народ. Пограничный пост располагался чуть подальше, примерно в километре, невидимый из этого ущелья. Хотя источники находились поблизости друг от друга, все они имели разный вкус. Удовлетворив свое любопытство, мы повернули обратно. Поход на Санчар показал, что это не наше направление, и я потерял интерес к тем горам.

Наша огородная эпопея заслуживает отдельной истории. Высказав много критических замечаний по поводу моих огородных навыков, геолог предложил свой метод ведения хозяйства, который показался мне убедительным. Он ревностно взялся просеять вилами всю грядочную землю, по-другому посадить картофель — без валиков, а кукурузу решил рассадить по периметру огородного участка. Мы дружно взялись за дело, и в несколько дней посадка была завершена. Оглядывая огород, Павел удовлетворительно произнес:

— Вот теперь другое дело! Красота…

В конце мая он помог мне поднять груз и продукты на Грибзу, и я остался один в своем долгожданном уединении. Сосновый запах моей любимой церквушки в честь Пресвятой Троицы казался мне слаще любого другого аромата. Множество светлячков превращали каждый вечер в фантастическое зрелище, преображая окрестности в мир нереально красивого видения.

За последнее время, встречаясь с лесничим, милиционером и охотниками, я уклончиво отвечал на их вопросы, где находится моя келья. До поры можно было ссылаться на незнание местности. Я изловчился подниматься в келью по ручью, чтобы не оставлять никаких следов, и охотники сгорали от любопытства, пытаясь разузнать, где же я обитаю. Особенно докучал мне Василий Николаевич:

— Отец Симон, вдруг что с вами случится, а мы не знаем, где вас искать! Или у нас что-то на Псху произойдет, а никто не сможет вам сообщить…

— Хорошо, Василий Николаевич, я спрошу благословения у батюшки. Только нужно подождать…

На этом эти разговоры о моей келье временно прекратились.

В середине лета под вечер, сидя на скамье под пихтой, я услышал голос сойки, а затем голоса людей. Выйдя им навстречу, обнаружил, что ко мне поднимается послушник с приехавшим иеромонахом. Они принесли мне муку и мед, за что я был им очень благодарен, так как это давало мне возможность оставаться в горах до конца лета. К моей радости, иеромонах Ксенофонт привез мне письма от отца и моего батюшки. Отец писал, что в стране наступили трудные времена, глупостям правителей, разрушающих страну, нет конца. Его питание теперь — кусок батона и кружка горячего чая. Если бы не поддержка из Лавры, то ему бы пришлось совсем худо.

«Слава Богу, еще остались добрые люди!» — писал отец. Он понемногу распродает ненужные вещи на барахолке, чтобы купить продукты. А в остальном, уверял меня отец, у него все нормально.

Батюшка в своем письме благословил открыто сказать сельским жителям, где находится моя келья, чтобы прекратить пересуды. Но в то же самое время посоветовал подыскать другое скрытое место в горах и построить там новую келью, которая станет моим окончат тельным уединенным прибежищем. Я задумался: несмотря на все мои усилия, такого места мне еще не попадалось. Значит, оно еще ждет меня, так как я твердо верил в благословения отца Кирилла. Батюшка благословлял меня, если станет тяжело, служить уединенную литургию с приходом зимы, когда ко мне добраться будет невозможно. При этом он советовал мне прекратить ловлю рыбы в реке, когда я служу литургии, чтобы не проливать кровь. Я с благоговением поцеловал письмо своего старца: для меня его благословение было настоящим чудом. Один в безлюдных горах, с Церковью и литургией — это именно то, о чем я не мог даже мечтать!

В отношении речной форели батюшкин совет удивительно совпал с тем, что я начал чувствовать при ловле рыбы. Азарта рыбака во мне не было, к тому же вытаскивать из бедной рыбешки острый крючок доставляло и ей, и мне большие мучения. Увидев в них жизнь, проявляющую себя в трогательной разумности, я уже не смог убивать их ради еды.

Приехавший иеромонах рассказал, что игумен отпустил его в наш Иверский скит и благословил подвизаться в горах. Покоренный целеустремленностью этого парня, я разрешил ему поселиться в скиту и начать устраивать свою молитвенную жизнь вместе с послушником Павлом. Заодно разрешил им прямо отвечать на все расспросы обо мне жителей Псху, говоря, что я живу на Грибзе, не уточняя места, и просил обязательно передать эти сведения Василию Николаевичу, Шишину и Валерию.

Когда стихли шаги уходящих гостей, вновь звуки и шорохи леса обступили мою келью, слагаясь в удивительную мелодию тихого, спокойного счастья. Голос кукушки уносил в неведомые дали мою душу. Зрелище величественного пика завораживало взор. Поначалу обилие сильных впечатлений от чистой волнующей красоты гор увлекало мой ум наружу, и требовалось прикладывать много усилий, чтобы возвращать его внутрь. Молитва медленно и спокойно вступала в свои права, успокаивая ум и просветляя сердце. Мало-помалу воспоминания о Псху начали тускнеть, а молитвенный распорядок незаметно укреплял душу. Через какое-то время сами собой родились стихи.

* * *

Днем — кукушка, а ночью — сова

Перекличку ведут, не смолкая.

И заставы ушедшего мая

Закрывает густая трава.

Изогнулась небесная высь,

Обнимая горы треугольник.

Набирайся терпенья, невольник,

Заточенный в безсрочную жизнь!

В конце лета днем неожиданный стук в дверь заставил меня вздрогнуть. У кельи стоял улыбающийся милиционер с автоматом на плече и рюкзаком за спиной.

— Вот вы где поселились, отец Симон! Хорошо замаскировались… А то наши охотники ломали голову, где же находится ваша келья… Правильно сделали, что рассказали — меньше будет всяких подозрений!

Мы сели пить чай. Валерий продолжал рассказывать:

— У меня тут на Грибзе секретное место есть, где я охочусь. А осенью со мной случай был: должно быть, Бог спас! Подстрелил я медведя, а он стал уходить в скалы — знает, что там след теряется. Вижу, есть пятна крови на камнях, и лезу по скалам дальше. А медведь в засаде был. Выскочил он из-за камня, я — назад! И… сорвался! Помню, успел сказать только одно: «Святый Боже!» Ударился спиной обо что-то мягкое и лежу. Осмотрелся, а это березка меня удержала. Одна она из скалы выросла. На нее я упал сверху. Кругом пропасть, еле спустился. Пришел домой и первым делом книжки о вере, что вы подарили, все перечитал от корки до корки. Теперь, если нужна помощь или еще что, я всегда рад помочь…

Я обнял милиционера с любовью. Мы подружились на всю жизнь.

Мятущийся человек мира сего принял облик исчадия тьмы, и имя его стало — «гибель». Принявший в сердце ядовитое желание жить без Бога принял в себя жало смерти, и пути его — бездонные пучины ада. Устремившийся к Богу раскрыл сердце свое для Христа, принял в себя Божественную благодать, и дух его стал подобием вечного света и славы Отца Небесного. Пути спасенной души — радость и любовь во Святом Духе, и навеки имя ее — «свет».

ПЕРВАЯ ЗИМОВКА

Господи, что такое мир Твой, если в нем нет человека? Что такое человек мира сего, если нет в нем души? И что такое душа человеческая, Боже, если нет в ней благодати Твоей? Без нее душа человеческая умирает, без души тело человека становится тлением, без человека весь мир становится пустотой, ибо благодатный человек — мера Твоего творения, Господи! Грешная душа, лишенная благодати, — мера пустого мира сего, а святая душа — основа и суть всего, что создано Тобой, Святый Боже!

Христос лишен всякого греха, но Его священная обитель находится в сердце человека. Его любовь к нам, грешным людям, явлена нам Его заповедями и спасительным Крестом. А наша любовь к Нему выражается в отсечении помыслов и служении ближним.

Рассказ охотника привел меня к выводу, что у медведей стоит поучиться, как нужно скрываться от преследования. Я вспомнил, что еще в Таджикистане удивлялся, как ловко прячутся медведи на высоте в скалах, наблюдая сверху за долиной и передвижениями людей. Ранним утром я вышел к каменной осыпи, за которой начинались густые кусты лавровишни. Из кустов поднимались большие каменные глыбы, скатившиеся откуда-то сверху. В дебрях лавровишни пролегали медвежьи тропы. Похоже, я попал на верный путь. Еще несколько скальных уступов — и сверху открылся удивительный вид на поляны Грибзы и на противоположный Бзыбский хребет в зелени альпийских лугов. Чуть выше меня возвышались каменные башни, словно каменный замок в лесных дебрях. Мое сердце забилось от волнения: это было именно то, что нужно.

Вскарабкавшись на темно-коричневые скалы, состоящие из нескольких массивных гранитных блоков, я обнаружил там небольшую площадку три на три с половиной метра, пригодную под строительство кельи. С трех сторон она обрывалась крутым уступом, со стороны склона переходила в пихтовый лес, пригодный для заготовки нужных бревен. Я достал четки и уселся под сосной. Вид во все стороны открывался захватывающий — словно с крыла самолета. Первая молитва на новом месте окрылила меня благодарностью к Богу. Счастливый и умиротворенный, я медленно спустился со склона, когда красный диск солнца начал закатываться за зубцы темнеющего хребта.

Но еще нужно было найти воду. Носить ее с родника, бегущего внизу, возле кельи, представлялось чрезвычайно обременительным: и далеко и слишком круто. Но в крайнем случае я был согласен и на этот вариант. Поиски в восточном направлении по скалам, покрытым скользкой травой и голубым лишайником, не дал никаких результатов: воды там не оказалось. Я двинулся на запад, ловя ухом все звуки: не услышу ли плеск ручья? Метрах в ста пятидесяти от скал я нашел небольшой пересыхающий ручеек, но напиться из него не смог. Срезав стебель борщевика, я смог с помощью его полой трубочки вывести маленькую струйку, запрудив каменную ложбинку листьями лопуха. На первый случай этой воды хватало, но, чтобы в этом месте жить и работать, необходимо было найти невысыхающий ручей.

Перейдя следующее сухое ущелье, я выбрался на другой его борт. Там моих ушей коснулся самый сладостный звук на свете — шум водопада. На скальном обрыве, чтобы не сорваться, пришлось руками цепляться за ветви кизиловых кустов. Еще несколько метров — и я застыл от восторга. Сверху, рассеивая разноцветные брызги, сверкающие в солнечных лучах, низвергался роскошный водопад. Вдоволь напившись вкусной воды, я умыл лицо и руки и осмотрелся. Свежий ветер прохладой овевал лицо, стекая с верховий ущелья, заросшего луговым мятликом и высокими стеблями девясила. Его золотистые шапки качались под порывами ветра, у воды в грудах камней поднимали головки синие незабудки и розовые цикламены. Всюду порхали красивые белые бабочки-махаоны. Эту прекрасную горную долину мне захотелось посвятить святому Иоанну Крестителю.

Пробираясь через заросли красной бузины, я увидел темный вход в груде больших камней. Заинтересовавшись, я встал на колени и заглянул внутрь. Там царила полная темнота. Когда мои глаза привыкли к ней, я прополз немного вперед на четвереньках. Они встретились с двумя круглыми блестящими глазами, расширившимися от ужаса. В углу, съежившись, лежал маленький медвежонок. В полном молчании я попятился к выходу. «Господи Иисусе, спаси и помоги! — шептал я. — Только бы не встретить медведицу!» При ярком солнечном свете жуткий страх почти прошел, но желание избежать ненужных встреч сопровождало меня до самого спуска к келье.

В сентябре, как мы договаривались с послушником, я пришел в скит на уборку нашего урожая. Но никакого огорода я не увидел: не выросло ничего, кроме бурьяна по пояс. Павел растерянно разводил руками:

— Сам не знаю, как это получилось. Наверное, семена не взошли…

Пришлось питаться огородной крапивой, спаржей, щавелем и диким луком. Этих трав уродилось на удивление очень много. Выручали, как всегда, грибы и крупы. Василий Николаевич с лесничим, узнав о нашей огородной неудаче, привезли несколько мешков кукурузы, фасоль, «гуманитарный» горох и муку.

С собой в горы я взял муку для лепешек и просфор, которую засыпал в молочную флягу, а также фасоль и горох. Из них хорошо было делать подливы к каше. О фасоли и горохе я прочитал, что в прежние времена эти продукты использовались во флоте вместо зелени, поэтому я решил их сделать для себя некоторым подобием витаминов. Лущеная кукуруза не портилась, и ее не грызли мыши. Ее я тоже отложил для гор. Кукурузная мука оказалась очень сытной, но не могла храниться больше месяца. Недостатком лущеной кукурузы являлось то, что ее нужно было долго варить, и она не давала такой сытости, как кукурузная каша. Заметив свойства этих продуктов, я стал замачивать на ночь кукурузу, фасоль и горох. С середины сентября печь приходилось топить постоянно, поэтому котелок всегда стоял на плите. Снег уже ложился на вершины гор, и на поляны стекал сильный холод, особенно по ночам. Горько пахло прелой листвой осеннего леса.

Пришлось отказаться топить печь поленьями из пихты. Они сгорали, словно порох, раскаляя жестяную тонкостенную печь до красноты, а затем температура быстро падала. Пришлось придумать другой метод: вдоль стен печки я укладывал толстые мокрые буковые гнилушки, а в середину закладывал одно-два полена из пихты. Когда дрова разгорались, гнилушки медленно подсыхали, а потом давали небольшой ровный жар, которого вполне хватало на маленькую келью. Дрова я собирал каждый день. Они представляли собой большие ветки буков, сломанные снегом. Их я ставил стоя, прислонив к большому буку возле кельи. Когда снегопады заваливали поляну и прямо у порога снега накапливалось по грудь, дрова можно было относительно легко достать из-под снежного сугроба, потому что под деревьями снега всегда было поменьше.

Много хлопот и неудачных экспериментов понадобилось для выпечки лепешек, а затем и просфор. На железной раскаленной печи они горели с одного бока и оставались сырыми сверху. Если для лепешек удалось подобрать нужную температуру, то с просфорами пришлось поломать голову. Наконец пришла догадка выпекать их в крышках из-под котелков. Я положил просфору на крышку и закрывал ее другой крышкой. Тогда внутри создавался ровный жар, равномерно пропекающий нижнюю и верхнюю стороны. Если раньше они получались обугленными снизу, то в крышках выходили румяными и пропеченными. В дальнейшем удалось изловчиться печь лепешки и просфоры даже на угольях костра.

Все занесенные для зимовки продукты приходилось строго экономить, особенно муку. На день я определил себе одну лепешку размером с крышку маленького котелка — это примерно десять сантиметров диаметром и толщиной полсантиметра. Лепешка стала моим деликатесом. Так как я продолжал держаться правила не пить и не есть до трех часов, а растительное масло позволял себе лишь в субботу и воскресенье, то продукты расходовались медленно. С трудом удалось победить страсть к еде, которая грозила перейти в жадность. Чтобы не съедать весь обед сразу — миску гречневой каши, залитой фасолевой похлебкой, и лепешку, я начал делить свое блюдо на две части. Очень трудно было не приступать сразу ко второй половине порции. Из-за голода борьба шла даже за пять минут. Несколько месяцев изнурительной борьбы за экономию против чревоугодия помогли преодолеть чувство голода. Потом я уже мог спокойно доедать вторую часть обеда, не увеличивая порцию.

До снегопадов понадобилось еще несколько раз спуститься в скит и принести лопату, колуны, кувалду, соль и книги. Этот груз отнимал много сил. К тому же, поднявшись с ним в келью, невозможно было принести еду, и зачастую лепешка с водой составляла весь обед за весь день. Очень тяжелыми оказались богослужебные книги, без которых невозможно служить всенощные бдения. По весу они казались мне веригами.

Сколько желаний, намерений и пустых замыслов носит в себе человек, не задумываясь о том, что всему этому может прийти конец в один миг! Постоянные хлопоты и заботы отвлекли мое сердце совсем в другое русло от молитвенной памяти. Я позволял себе рассеиваться в молитве, увлекаясь мечтами о постройке новой кельи. Однажды, когда я поднимался к себе с тяжелым рюкзаком, меня внезапно пронзила острая боль в лодыжке. Нога подвернулась на скользком камне так сильно, что от боли я остановился, боясь поставить ступню на землю. «Неужели я сломал ногу? — обдала меня холодом ужасная мысль. — Если нога сломана, я не смогу добраться до кельи и у меня не хватит сил вернуться на Решевей…» Я осторожно опустил ногу на землю: кажется, перелома нет. «Господи, прости меня! — сами собой вырвались у меня эти слова. — Всего лишь на одно мгновение, когда Ты оставляешь меня, моя жизнь прекращается! Прости, что я забываю о Тебе, когда дышу, иду по тропе, сплю или отдыхаю, не ведая того, что Ты неустанно и безпрерывно хранишь меня… Хочу любить Тебя днем и ночью, научи меня и дай мне силы служить Тебе каждое мгновение непрестанной молитвой!»

Мне стало понятно, что каждый шаг должен быть служением Богу, так же как каждый вдох и выдох. И первое главное препятствие к этому служению — мои безпорядочные помыслы, вызывающие рассеянность. А самый близкий и лучший учитель, мудрый, заботливый и милосердный, — это Ты, Боже, не оставляющий меня ни на секунду. Как же легкомысленно трачу я свое драгоценное время одной-единственной жизни, забывая о Тебе, Господи, ибо к Тебе я уйду, когда остановится во мне дыхание. Вновь Ты учишь меня, как заботливый отец, чтобы я хранил Тебя в сердце своем, истинную жизнь мою!

Но чем уловили помыслы мой ум? Планированием безчисленных действий, которые зачастую оказывались пустой мечтой. Реальность жизненных ситуаций всегда являла мне свои незыблемые законы, ибо они исходили из Божественной мудрости, сметающей напрочь мои эгоистические мечты. Ни одна из них не опиралась на Божественный Промысл, являясь пустым созданием моего греховного воображения. Медленно, но неуклонно сердце мое приходило к постижению истинных законов бытия — законов Духа, движимого безкорыстным смирением и самоотверженной кротостью.

За этот период я несколько раз служил на Псху воскресные службы и причастил верующих, на прощание представив им нового священника. За время нашего общения с жителями Псху четверо пожилых сельчан попросили постричь их в монахи. Отец Кирилл в письме прислал благословение на постриг. Бывший инженер, чадо духовника отца Саввы, стал монахом Саввой, странник с уединенного хутора получил имя монаха Лазаря, а две его сестры стали монахинями Марфой и Марией. Для монахов я подыскал облачения из скитских запасов, а одеть монахинь помогла матушка Ольга из Сухуми.

С монахами все получилось просто, имен они себе не выбирали и были рады, что имеют теперь своими покровителями тех святых, в честь которых они были названы. А вот будущие монахини по очереди подходили ко мне, и каждая из них, отозвав меня в сторону, просила назвать ее Марией. Я обещал подумать, но во время пострижения неожиданно назвал одну из старушек Марфой, что ее сильно смутило.

Прошло два дня после пострига. Я уже собирался уходить в скит, навестив больных и причастив их. У дома Василия Николаевича ко мне подошла радостная монахиня Марфа и, сияя лицом, заявила:

— Батюшка, простите меня! Я сначала негодовала на вас, что вы назвали меня Марфой. А теперь вся душа моя ликует, когда я слышу — «монахиня Марфа»! Спаси вас Господи!

Из сельских новостей я узнал, что к пчеловоду приехал старший сын, воевавший в Афганистане и попортившийся там на наркотиках. Церкви он избегал и предпочитал молодежные компании с выпивкой. Зато порадовали мои друзья: лесничий, пчеловод и милиционер отремонтировали молитвенный дом, и он радовал глаза новой крышей и выбеленными стенами. Верующих заметно прибавилось, и с ними стало приходить много детей.

Наконец все сельские хлопоты закончились, продукты и инструменты были подняты в келью. В середине ноября я остался один. Сони-полчки перекликались по вершинам огромных буков, но к холодам угомонились и они. Помню тихий серый вечер с холодным моросящим дождем, быстро наступившую непроглядную темноту, жуть безмолвного черного окошка кельи, которое заволокло туманом, и первый помысел, который пронзил меня, как удар электрического тока. Это был безотчетный страх перед долгой нескончаемой зимой. Мне предстояло продержаться до половины апреля, когда по снежному насту можно будет пройти далеко вниз, а первый вечер казался таким долгим, что я ужаснулся. Если таким длинным и томительно долгим предстал для меня первый вечер зимовки, как же я выдержу всю зиму?

Пока я в унынии предавался этим грустным размышлениям, мне подумалось, что уже, наверное, наступила глухая ночь. Я посмотрел на часы. Прошло только пять минут, а мне показалось, что это одиночество длится уже целую вечность. Тогда впервые в душе моей открылась условность времени и нашего понимания его относительной длительности. С той поры до отъезда на Афон минуло десять лет, как один миг, но те первые пять минут одиночества запомнились мне на всю жизнь…

* * *

Во всем еще полно неясного,

Но в этой тьме, где нужно жить,

Необъяснимое прекрасное

Ясней всего, что может быть.

И, пережив усталость долгую,

Поймешь, устав от долгой тьмы:

Лишь только в Нем есть то немногое,

Что так безплодно ищем мы!

Сердце теряется в безпрестанном кружении среди вещей, обстоятельств и безпорядочных мыслей. Это и есть мир суеты, создающий длительную и закоренелую привычку похоти очей, ума и плоти. И если их лишить привычной суеты, то эта застарелая привычка кружить среди вещей мира внешнего и помыслов мира внутреннего еще долго продолжает терзать душу, не желая оставить ее. Когда ум, с помощью благодати, отрывается от без-порядочного парения в вещах и помышлениях, он начинает утверждаться в сердечных глубинах, становясь духовным сердцем, в котором сияет Христос.

БРАНИ В УЕДИНЕНИИ

Господь и Бог мой, Иисусе Христе, приими мою первую попытку научиться истинному покаянию, так как то зло, в которое впадал я и неоднократно впадаю, причиняет мне уже здесь, на земле, муки отчаяния, ибо эти падения отлучают душу мою от Тебя. Взываю к Тебе, Боже, из тесноты моей, ибо даже то благо, которое Ты вложил в душу мою, вынуждает меня страдать из опасения утратить его и стать вдвойне грешным. Потому Ты и есть мой Исцелитель и Спаситель, ибо лишь в блаженном покое Твоем уставшее сердце мое находит отдохновение от тягот и забот этого мира и от удручающих обременительных помышлений.

Суть заповедей Христа — совершенная чистота сердца и полное внимание к нему. Плод сердечной чистоты — вечное спасение, а плод внимания к сердцу — Божественная благодать.

Различные блюда и яства, овощи и фрукты, сладости и деликатесы — безчисленные их образы стали всплывать в уме, заставляя желудок судорожно сокращаться. Есть снова и снова — эта мысль овладела моим умом, не давая ему покоя. Один вид фасоли или гороха вызывал отвращение. Пища казалась безвкусной и отвратительной, а голод мучил все сильнее и сильнее. Единственным утешением в питании оставалась лепешка. Но ее нужно было разламывать пополам, чтобы вечером, вымочив в воде, не торопясь и растягивая этот процесс, съесть хлеб уже в темноте.

Опасение, что продуктов может не хватить до весны, начало преследовать меня. Первое время мне казалось, что нужно уменьшить порции круп, и я урезал себя до горсти крупы и горсти гороха на день. По моим расчетам выходило, что запасов должно хватить. Но периодически я вновь и вновь пересчитывал содержимое баков, чтобы успокоить себя. Однообразное питание раз в день давало мало физических сил, чтобы двуручной пилой пилить дрова, расчищать в снегу дорожку к бревнам и сучьям, которые периодически заваливало снегом. С большим трудом я вытаскивал каждый корявый сук из смерзшегося сугроба.

Ощущение голода неослабно караулило душу, и если я впадал в рассеянность, то помыслы о еде наваливались на меня, пытаясь сбить с установленного распорядка. Случалось, сильнейшие брани с помыслами приходилось претерпевать за несколько минут перед обедом, соблазнявшими меня начать есть раньше назначенного срока. Другой вид брани за еду начался в конце скудного обеда за вторую половину моей скудной порции, которую я откладывал, чтобы съесть ее чуть позже, таким образом стараясь избегать прожорливости и переедания. Помыслы тучей носились вокруг, соблазняя съесть все немедленно. Чтобы отвязаться от них, я принимался за молитву или читал жития святых.

Еще более тяжелая война началась за ночную молитву. Сонливость предстала сильнейшим орудием диавола, чтобы не дать мне молиться ночью. Как только приближалось время к одиннадцати ночи, глаза тяжелели так, словно их кто-то сдавливал. Голову невозможно было поднять, и крепкий, безпробудный сон наваливался на меня, даже не сон, а какое-то оцепенение всех чувств. Пытаясь не уснуть, я прислонялся спиной к стене кельи, смачивая голову холодной водой, открывал настежь окошко, чтобы морозным воздухом освежить себя, но все было безрезультатно — я засыпал мертвым сном, словно отравленный каким-то ядом.

Прилагая все силы в борьбе со сном, я пустился на хитрость и решил отоспаться как следует. Спал я безпрерывно целые сутки, надеясь проснуться бодрым и свежим. Но как только время приближалось к одиннадцати часам ночи, вновь не оставалось никаких сил на борьбу с сонливостью и спать хотелось с невероятной силой. Видя, что подобные хитрости не помогают, я твердо намерился просыпаться ночью, чтобы молиться в ночное время. Но даже сказать всего один раз «Господи Иисусе Христе, помилуй мя» не оставалось сил. Окончательным правилом для себя я выбрал следующий метод — начинать молитву с вечера так, чтобы на пять или десять минут пройти рубеж одиннадцати часов. Молитвенный опыт показал, что самый сильный натиск сонной брани начинается с одиннадцати ночи и неослабно борет примерно до двух часов. Когда случайно мне удавалось не заснуть, после двух часов ночи молиться становилось все легче и легче.

Борьба со сном хотя и была непосильно тяжелой в первую зиму, но наиболее тяжелой и суровой оказалась борьба непосредственно за саму Иисусову молитву. Если я брал в руки книги о молитве, чтобы просто почитать их, они казались свинцовыми. Четки как будто кто-то вырывал из рук, и каждый узелок, казалось, весил не меньше тонны. Даже произнести полностью молитву «Господи Иисусе Христе, помилуй мя» не было никаких сил. Голову словно обхватывал металлический обруч, который стягивался все туже, причиняя сильную боль при каждом усилии прочитать молитву. Во рту пересыхало, сердце колотилось так, словно выпрыгивало из груди. Отчаяние периодически приступало с такой силой, что я несколько раз намеревался бросить келию и бежать вниз, в скит. Но каждый раз, спрыгнув с порога, не мог пройти больше трех-четырех метров — снег лежал по грудь и ни о каком бегстве не могло быть и речи.

Сидя в уединении с четками в руках, я погружался в какое-то тупое оцепенение или в полудрему, не имея сил даже раскрыть глаза. Мне все чаще стали слышаться голоса: «Симон! Симон!» Иногда мне слышалось, как будто кто-то пришел к келье и зовет меня. Откуда здесь зимой могут быть люди? Недоумевая, я выскакивал на порог, но видел только кружащиеся хлопья снега, который мог валить неделями без перерыва. Наконец я просто перестал обращать внимание на голоса, зовущие меня, понимая, что там не может быть никого из людей.

Тогда эти голоса стали донимать меня среди ночи:

— Уходи отсюда, иначе ты погибнешь! — раздавалось почти над ухом. — Убирайся прочь, негодяй! Это наше место!

Неподъемной рукой с последним усилием воли я старался хотя бы перекреститься, и лишь тогда голоса на время умолкали. Среди ночной снежной бури они кричали:

— Прочь, прочь с нашего места! Мы развалим твою избушку!

И я не верил сам себе: келья сотрясалась так, словно ее трясли с четырех углов. Балки скрипели, бревна, казалось, ходили ходуном. В спешке, теряя спички, я зажигал свечу — но все оставалось по-прежнему. Это было только наваждение… За окошком стояла серая мгла беззвездной ночи. Тихий зеленый огонек лампады кротко светился в темноте, и на душе отлегало от безпричинных страхов. «Господи, если все эти мучения сокрушат меня, — говорил я, — при-ими их как мое покаяние…»

Спасительное напутствие старца пришло мне на помощь: «Если не сможешь молиться, пиши молитву в тетради». Благодарение братьям моим, которые принесли мне с продуктами толстые общие тетради! Мелким убористым почерком я начал записывать в них молитву за молитвой, лист за листом, и чем больше становилось исписанных листов, тем спокойнее становилось на душе. Само присутствие рядом молитвенной тетради словно излучало некий мир, покой и защиту. За зиму я исписал три общие тетради и держал их рядом с изголовьем на столике, как свою защиту и поддержку. Когда я перелистывал лист за листом, где находилась только Иисусова молитва, слова ее как будто оживали и своей благодатной силой пробуждали оцепеневшую и ослабевшую от духовных браней душу.

Тем временем декабрьское солнце стало чуть повыше подниматься в полдень над Бзыбским хребтом, а на закате садилось уже не напротив кельи, а сдвинулось немного дальше на запад. Снег периодически прихватывало твердым настом. Это позволило совершать небольшие прогулки, без опасения провалиться в снежные ямы. Заговорили и зашумели засыпанные снегом водопады, и добавилось новое искушение. Ночью их не было слышно, а днем, когда я пытался молиться, звуки водопадов стали складываться в одуряющие монотонные мелодии, подобные шаманским заклинательным ритмам, напоминая дискотеку. Как будто толпы бесов во всю мощь извлекали из каких-то непонятных инструментов жуткую музыку с воплями и плясками. Порой доносились многочасовые барабанные неистовые ритмы, словно они выстукивали их своими копытцами. Затем шаманская музыка резко менялась, и начинали звучать изумительные скрипичные концерты, пленяющие слух и ум своей красотой. Если я позволял себе рассеяться, то эта дьявольская музыка завораживала ум и я не замечал многих часов, потерянных в этом музыкальном одурении.

Понимая, что слушать эти мелодии опасно, я решительно настроился не поддаваться музыкальному гипнозу и так постепенно научился не погружаться в колдовские ритмы и мелодии. Как только это произошло, шум водопадов вновь стал обычным фоном прибывающего весеннего тепла. Едва я справился с пленением ума музыкой падающей воды, как добавилась новая напасть. Сны стали пленять ум с такой силой, что увлекали его подобно нескончаемым сериалам. Удивляло в этих снах то, что определенные лица и события могли переходить из одного сна в другой, продолжая свой фантастический сюжет. Иногда сновидения превращались в удивительное повествование из чьей-то жизни, в которой я тоже принимал участие, сознавая в то же самое время, что не имею к этим чужим приключениям никакого отношения.

Сны становились все более красочными и увлекательными, затягивая мое любопытство в невероятные истории и происшествия, переходящие из одного сна в другой. Однажды я обнаружил, что во сне свободно говорю по-английски в чужой стране с группой молодых ребят, прекрасно понимая их ответы и задавая свои вопросы. В конце беседы я неожиданно перешел на русский, и мои собеседники сразу же легко перешли на этот язык. Это вызвало во мне недоумение, и я спросил у одного из «иностранцев» из моего сна:

— А вы что, на русском языке тоже можете говорить?

И услышал ответ:

— А мы на всех языках говорим!

И с хохотом они исчезли. Такой сон заставил меня призадуматься: не хотелось бы застрять в таких сновидениях, где меня обманывают жалким образом. Собрав все силы, я твердо наказал себе спать как можно меньше, чтобы не попадать в уловки сновидений. Пришлось сделать пугающий своим реализмом вывод: сон — это сильнейшее оружие диавола, которым он удерживает душу в рабстве.

Для того чтобы решительно противостоять сну и не становиться безпомощной жертвой сновидений, я взялся подолгу читать среди ночи книги святых отцов при свете маленьких самодельных свечей, что привело со временем к ухудшению зрения. Стараясь не спать, я подолгу сидел с четками, опершись спиной о стену. Побеждаемый дремотой, я сильно застудил спину. Когда печь остывала, тонкие сквозняки из щелей по углам кельи продували меня насквозь, и я простужался так, что по утрам не мог разогнуться.

Помимо борьбы с немощами и бесовскими наваждениями добавилась сильная печаль об оставленном отце. Как он живет без меня? Возможно, он болеет и ему некому оказать помощь? Или же он голодает и у него нечего есть? А если он замерзает в доме и никто не приходит его проведать? Печальные помыслы об отце стали переходить в скорбные сновидения, в которых он жаловался мне, как ему плохо без меня. Несколько раз мне снилось, что отец уже умер, и от горя сердце мое разрывалось на части. Много раз я в раздумье выходил на порог, чтобы бросить уединение, попытаться пройти границу и добраться в Сергиев Посад, где, возможно, мой отец безпомощно умирает или, не дай Бог, уже умер. Но сильные снегопады, а затем и метели перекрывали все возможности бросить келью и устремиться на встречу с отцом.

Один навязчивый помысел принялся досаждать мне и изводить душу. Слыша во время метелей скрип пихты над своей головой, я стал впадать в дикие опасения, что буря свалит дерево и оно рухнет на мою келью. Под завывания ветра я выбегал наружу — верхушка пихты угрожающе раскачивались, а в каждом скрипе дерева мне слышался ужасающий треск его падения. Я крестил пихту снова и снова, не чая дождаться конца зимы и остаться в живых. Насколько страхи мои были безосновательны, стало понятно из того, что именно эта пихта выстояла во время страшной осенней бури, когда валились другие деревья.

В такие затяжные периоды уныния неожиданно поддерживали мой слабеющий дух стихи, когда молиться становилось совсем невмоготу. Внимание переключалось на другое — и боль уныния немного слабела, а иногда даже забывалась. Так я постепенно начал вести стихотворный дневник своих невзгод, излагая в нем то, что хотел бы сказать на исповеди, которой, к сожалению, был лишен в уединении. Но не всегда помогали и стихи, поэтому в безысходности уединенной замкнутой жизни сердце поневоле устремлялось к Богу, находя в Нем единственную опору и утешение от всех скорбей.

* * *

Отпели заливисто птицы

Мне песнь похоронную.

Вновь позолотой зарницы

Сияют исконною.

Дух мой в борении тяжком,

Словно под ветром, шатается.

Сердце железное, гордое,

Болью объятое, плавится…

К крайне отчаянному положению в борьбе за молитву и духовную жизнь добавились внешние страхи. До февральских оттепелей мне представлялось, что в зимнем лесу я живу совершенно один, а звери не могут появиться здесь из-за глубокого снега. Радуясь погожим солнечным дням, я стал совершать небольшие прогулки к скальным обрывам, откуда можно было любоваться заснеженным Кавказским хребтом. Там, вдоль обрывов, к моему крайнему удивлению, сродни удивлению Робинзона, я обнаружил длинные цепочки следов, похожих на собачьи. Они пересекали лесные поляны в двух направлениях: одни следы уходили в верховья реки, а другие шли с верховий вниз по ущелью. Собак здесь быть не могло, и я знал, что у волчьих следов, в отличие от собачьих, два средних когтя всегда выдаются вперед. Я исследовал найденные следы, и у меня не осталось никаких сомнений в том, что это волки. Совершать прогулки по полянам стало опасно. Пришлось большей частью сидеть в келье, слушая по ночам заунывный волчий вой, несущий гибель всему живому.

Удручаемый безпрерывными скорбями и находясь в полном отчаянии от своей немощи, я вспомнил благословение отца Кирилла: «Когда будет трудно в уединении, служи литургию». Робко и неуверенно приступил я к своей первой литургии в Рождественский пост. Когда мерцающий свет свечей озарил скромные церковные сосуды, которые подарил мне батюшка как наследие Глинских пустынников, и благоухание ладана наполнило келью, слезы невольно полились из глаз. Невыразимое счастье служить литургию в горах под Рождество переполнило мое сердце. Заливаясь слезами благодарности к Богу и своему старцу, я причастился, не сознавая ни времени, ни зимнего заточения, ни самого себя. После нескольких литургий душа и сердце приобрели крепость и словно утвердились в стойкости. Брани и искушения перестали быть такими жестокими как прежде. Каждая литургическая молитва стала для меня лучом спасения, неожиданно осветившим мою отчаянную жизнь. Если бы не литургии, очень трудно было бы устоять перед тяжелым и изнурительным натиском зла. Этот первый опыт служения Божественной литургии в горах показал, что только с нею моя слабая душа осталась жива и смогла многими скорбями принести покаяние Богу и начать в Нем новую жизнь.

Благодарю Тебя, Боже мой, за то, что Ты дал мне ясно увидеть немощь мою и крайнее безсилие самому противостоять злобным ухищрениям диавола, ибо, пока мы не познали Бога, всякое наше знание и наш человеческий опыт пусты и безсмысленны перед Ним. Позволь же, Боже, приблизиться к Тебе и войти в смиренный и мудрый покой Твой, в котором ничто не начинается и ничто не заканчивается, ибо это и есть Твоя неразрушимая истина, в которой Ты стоишь неколебимо во веки веков.

«РУКИ ВВЕРХ!»

Благодать Твоя, Господи Иисусе, берет на себя немощи наши. Поэтому в Твоей благодати нет ничего невозможного для тех, кто преодолел всякую невозможность, порожденную немощью своей души. Господи, каюсь, что влачу жалкие дни свои в нищете пустого ума моего, — даруй мне стяжание нищеты Святого Духа, ибо она достойна человека, познавшего свое недостоинство в глазах Твоих. Только Истина обмануть не может никогда. Все остальное, что не есть Истина, суть обман и тщета человекоугодия. Мысль человеческая безумно ищет Бога в предметах и не может ухватить Его, потому что ухватывает лишь другие мысли. Духу человеческому нет нужды в поисках Бога вовне, ибо Ты, Господи, Создатель его, пребываешь в нем и ждешь, когда он оторвется от вещей мира сего и прилепится к Тебе там, где сокровенно Ты скрываешь Себя в нем самом, Святый Боже.

Счастливый удел — уйти от мирской суеты. Прекрасный удел — искоренить плотские желания. Превосходный удел — поставить преграду чувственным мыслям. Но наилучший удел — хранить в душе благодать и стяжать нищету духа во Христе.

Спустившись в апреле в скит, я выглядел, должно быть, как пришелец с того света, потому что геолог и иеромонах смотрели на меня во все глаза. О зимних бранях повествовать было тяжело, и пришлось сказать главное: без литургии в горах не выжить, а тем более не сохранить способность ясно оценивать ситуацию. Мои друзья согласились без возражений. Никто из нас не мог бы сказать, что можно устоять в бранях без причащения — это было бы слишком самонадеянно.

Сидя с послушником за послеобеденным чаем, иной раз я засиживался с ним до вечера. Он был мастер рассказывать:

— Любил я ездить с отцом в геологические экспедиции. Фамилия его известная, к тому же профессор. Там я и кашеварить научился. Гнуса в тайге было видимо-невидимо… Веришь, отец Симон, едем по чащобе на газике, а «дворники» не успевают стекла от этого самого гнуса очищать. На палец толщиной… Места, конечно, замечательные! А дорог нету. Тогда дальше двигались на лошадях. Комарье со шкуры бедной лошадки ладонью сгребешь и дальше едешь…

— А сам-то как? В комариной сетке?

— А как же! Только гнус — он же маленький, в любую дырочку пролезет. Я его не воспринимал по отдельности, а видел как одну сплошную биомассу, очень хитрую, кстати. Заесть до смерти запросто могут! Сплошная фантастика, Брэдбери, одним словом. И что удивительно? Полюбил я Север вот за эти самые «комарики»… Шучу, конечно. Дух там какой-то особенный. Мне, кажется, такого больше нигде на планете нет. Там, на Севере, меня к старообрядцам занесло, потом этим делом увлекся…

А то еще работал я в Московском зоопарке. Зверей кормил. Больше всего мне волки нравились. Умные зверюги. Приноровился я их с рук кормить. Кладешь на ладошку кусочек мяса и приставляешь ее к сетке. А они аккуратненько так это мясо с ладошки берут. Один раз я проворонил свой палец. — Заметив, что я пристально рассматриваю шрам на его безымянном пальце, Павел хохотнул. — Вот-вот, этот самый! Отвлекся я на что-то, слышу — клац! А мой палец уже в волчьей пасти. Как дернусь я назад, а кончик его мне волк, словно бритвой, по самый ноготь отхватил… Бегом в больницу, там мне палец подлатали. У волка тоже дух особый есть, до костей пробирает, силища…

— Так ты в Абхазию после зоопарка приехал?

— Нет, после него я еще разные статейки в журнал «Юность» пописывал, потом литературным критиком там работал. Это мне тоже нравилось.

— Зачем же ты бросил эту работу, если нравилось?

— Жизнь моя в миру закончилась. Жена загуляла. Прижал я ее как следует, а она мне: «Больше не буду!» — «Ага! — говорю. — Больше не будешь, а меньше, значит, будешь?» Замахнулся я на нее, думал — все, конец ей! А потом передумал, сына жалко стало. Ударил я изо всей силы кулаком в стену, та аж загудела. Всю руку разбил. Поехал снова на Север, но места себе там не нашел. Услышал от Михаила про Псху, так и попал сюда…

Через несколько недель жизни в скиту, общаясь с братьями и занимаясь огородом, я понемногу обрел физическую крепость и пришел в себя. В душе вновь появилось желание и силы вернуться в уединение. В это время на Решевей неожиданно появился радостный Андрей, благополучно пробравшийся через границу — ночью, под автоматными очередями. Блокада Абхазии со стороны России продолжалась, и без особого разрешения пройти пропускной пункт на Псоу никто не мог.

— Батюшка, я столько вещей хотел вам привезти, как обещал, но, когда узнал, что граница закрыта, вынужден был все оставить!.. — оправдывался гость.

— Ладно, Андрей, хорошо что приехал! — обнял я его. — Помоги забросить груз к келье — и слава Богу!

С тревогой я открыл письмо от отца. Оно оказалось полной противоположностью тому, что мне представлялось зимой. Отец, через посредство отдела кадров Лавры, начал сдавать комнату священ-никам-заочникам, приезжающим на экзамены, и даже собрал для меня небольшую сумму денег. Здоровье у него хорошее, не болеет. Мама моего друга архимандрита Пимена приняла монашеский постриг, и теперь ее зовут монахиня Сергия. В конце письма он передавал поклоны от братии и от батюшки. У меня отлегло от сердца.

В одно утро я не смог разбудить Андрея. Он спал мертвецким сном.

— Отец Пантелеймон, что с моим другом приключилось?

— Сидели за чаем до пяти утра… Пусть отсыпается!

— Так почему же ты не ушел?

— Как я уйду? Вижу, он сидит, слушает, ну и я сижу!

Несколько раз мы с тяжелым грузом поднялись на водопад, где под камнями находился промежуточный тайник. После зимы мне хотелось взглянуть на свою келью с противоположного борта ущелья, с Бзыбского хребта, чтобы удостовериться, что ее не видно с той стороны и с вертолета. Мы перенесли груз с водопада в келью и отслужили литургию перед походом. У реки мы долго искали переправу, но везде было глубоко и очень быстрое течение остужало наш пыл. Наконец мы нашли спокойное место среди больших камней посреди реки. Воды было по грудь, и поневоле пришлось освоить новый метод переправы, который нам понравился своей безопасностью. Он состоял в следующем: переходя быструю реку, не следует бороться с течением, а давать ему передвигать тело напором воды в спину. Чтобы течение не сбило нас с ног, мы упирались в дно лыжными палками.

Двигаясь по хребту, мы взобрались на одну из небольших вершин, называемую Мухурша, чтобы осмотреть оттуда месторасположение нашей церкви на Грибзе. Нашу поляну закрывал густой лес и, к моему большому облегчению, мы не смогли разглядеть даже крышу. Заходящее солнце освещало нас сзади. Впереди, на белом расплывающемся облаке, мы увидели свои фигуры с сияющими ореолами вокруг головы. Не удержавшись от восторга, мы подняли вверх руки и по-мальчишески завопили: «Ура-а-а!» Наш крик многократным неослабевающим эхом покатился по темнеющему внизу бору, теряясь в дальних ущельях.

Под вершиной тропа привела нас в брошенный пастуший балаган. На полках стояли молочные бидоны. Андрей принялся в полутьме искать припасы на ужин. Я остался снаружи. Мой друг исследовал фляги и сообщал радостным криком о своих находках.

— Батюшка, мука!

— Отлично! — отозвался я.

— Батюшка, масло!

— Прекрасно!

— Батюшка, соль!

— Хорошо!

— Батюшка, а это… — последовало молчание.

— Что там? — спросил я.

— Тьфу, хлорофос!

— Что же ты по запаху не определил?

— Да разве поймешь тут в темноте… — ответил, отплевываясь, Андрей.

Вечером мы угощались горячими лепешками с маслом, испеченными в костре на крышках из-под котелка.

Спуск с хребта прошел не совсем удачно, так как я выбрал неверное направление, и мы завязли в густых зарослях рододендрона. Когда мы вернулись в скит, Андрей распрощался со мной, сказав, что он прибыл пока на разведку, а в конце лета с ним хочет приехать отец Анастасий, издатель Лавры, с москвичом, строителем храма на Псху, Михаилом. Заодно он пообещал привезти мне подъемное устройство — полиспаст для строительства кельи, — поднимающее до ста пятидесяти килограммов груза. С Андреем я передал письмо отцу, и также написал о своей жизни батюшке, сообщая о найденном для церкви новом месте в скалах. Мне еще хотелось попробовать перейти на простой способ питания, как я иногда делал в Таджикистане, — растворять муку с водой и пить. Не был я уверен лишь в том, не испорчу ли я этой смесью желудок. Об этом я также сделал в письме приписку. В наших походах мы с Андреем смешивали муку с «гуманитарным» сухим молоком, дополняя наш паек сухарями с чаем.

До августа я пробыл в церкви, заготавливая на зиму дрова и расчищая возле кельи для лучшего обзора поляну и просеки, которые постоянно зарастали кустарником. Периодически мне нравилось уходить наверх, в любимые скалы. Там я начал валить, повыше от этих скал, большие пихты для церкви, ошкуривая и распиливая их на бревна, чтобы потом волоком стащить их вниз к месту стройки. Скальные блоки представляли собой удивительные образования, в которых я обнаружил пустоты. Протиснувшись в одну из щелей с фонариком, который мне оставил Андрей, я попал в большую полость в виде комнаты. Эта находка обрадовала меня, так как в этом тайнике можно было хранить церковные вещи. Притащив туда молочный бидон, я заполнил его книгами для богослужений.

В конце августа у дверей моей кельи прозвучала молитва. С большой радостью я увидел отца Анастасия, ставшего архимандритом, Андрея, моего постоянного спутника в походах, и математика Михаила, любителя Псху. Андрей с гордостью достал из рюкзака привезенный полиспаст — устройство из нескольких блоков, действительно очень полезное для строительства церкви в горах. Пока друзья отдыхали, я прочитал привезенные письма. Отец сообщал, что у него все в порядке. Батюшка писал о серьезных изменениях в стране и благословил мне строить еще одну церковь в скалах. О муке с водой он пошутил: «Была бы мука, а вода везде найдется!» И добавил: «Ешь с молитвой муку во славу Божию! Все будет хорошо!» Мы вместе отслужили всенощное бдение и раннюю литургию, а днем стали готовиться к походу на озера Мцра и Малая Анна. О них Андрей, уже ставший знатоком гор, всю зиму с упоением рассказывал отцу Анастасию. Когда вопрос коснулся важной темы, какие продукты взять в поход, Михаил уверенно заявил, что о питании не нужно заботиться, так как все нужное он уже взял, а именно — большой запас гречки. Его запас я не стал проверять, но на всякий случай взял сухарей и пшена, а также немного муки. Заодно наш любитель гречки нахваливал свои рабочие ботинки, подбитые гвоздями, уверяя нас, что это лучшая обувь для гор. Отец Анастасий скептически хмыкнул, осматривая его тяжелые ботинки.

Совместная переправа через реку обернулась полным фиаско. Находясь впервые в горах, издатель нервничал и заявил, что такая затея кажется ему очень опасной. Математик храбро зашел в воду вслед за нами с Андреем, последним зашел архимандрит. Несмотря на наши объяснения, как нужно переправляться открытым нами новым способом, наших друзей сбило с ног и они полностью промокли. Пришлось на берегу развести костер и обсушиться. Отец Анастасий предложил остаток дня посвятить рыбалке и я, зная его изрядные навыки в рыбной ловле, с радостью согласился, чтобы поднять у всех настроение. Все разошлись с удочками по берегу реки. У Андрея с архимандритом произошло состязание, но с отцом Анастасием по части рыбалки никто тягаться не мог. Вечер прошел у жаркого костра с ароматной ухой и горячим чаем.

Мы двинулись в альпийские луга по большой дуге через густой пихтовый лес. С непривычки это оказалось нелегко для моего друга Анастасия, и он попросил меня подыскать путь полегче. Я предложил подниматься по ручью, где было меньше сплошных зарослей, но зато находились скользкие валуны и небольшие, но холодные водопады, которые показались архимандриту опасными. Пришлось взять правее, но там мы влезли в такие густые, непроходимые кустарники, что быстро выбились из сил.

— Отец Симон, куда ты нас завел? Мы все здесь погибнем… Ты об этом горько пожалеешь! — раздосадованно заявил издатель.

— Простите меня, батюшка! — смутившись, ответил я. — Должны выбраться, не переживайте! Мы здесь с Андреем ходили…

— Андрею я вообще не доверяю! — отрезал отец Анастасий. — Чего он все время улыбается, как ненормальный?

Меня неожиданно поддержал оптимистически настроенный Михаил, тем самым разрядив обстановку. Он воздел руки к синеющему над нашими головами небу и восторженно воскликнул:

— Батюшка, отец Анастасий, посмотрите, какая вокруг красота! Слава Тебе, Боже! Слава Тебе, Боже! Слава Тебе, Боже!

— Да какая тут красота? — мрачно откликнулся архимандрит. — Погибнем здесь, вот и вся красота…

Пришлось сделать бивак среди кустов и безчисленных ручьев, текущих под ногами. Предложив наиболее сухие места отцу Анастасию и Михаилу, мы с Андреем заночевали на валуне, свесив с него ноги.

Наутро у всех поднялось настроение. Множество водопадов слева и справа наполняли окрестности веселым шумом. От густой синевы в небе кружилась голова. Воздух, густой и сладкий, сам втекал в легкие. Зубцы Чедыма, отблескивающие серебром снежников, служили нам ориентиром. Наскоро приготовив чай и перекусив сухарями, мы вновь принялись штурмовать кусты. Через полчаса они неожиданно закончились, и мы оказались на красивом лугу в россыпях огромных камней; среди красной кровохлебки синели горечавки и голубые фиалки. Отец Анастасий удивленно огляделся и развел рукам:

— А вчера все представлялось совершенно иначе, надо же…

Похоже, горы тронули его сердце…

Это место так нам понравилось, что мы поставили там две палатки и провели несколько дней, читая молитвенное правило и совершая близкие прогулки к небольшим красивым водопадам в узких каменных ложах. Одно происшествие вновь выбило нас из равновесия. Когда закончилось пшено из моего рюкзака, мы развели костер и поставили на огонь котелок с водой. Архимандрит позвал москвича, сидевшего в палатке:

— Михаил, давай твою гречку! У нас пшено закончилось…

Здесь выяснилось, что математик принес с собой объемистый мешок гречневых зерен, которые оказались необыкновенно жесткими, так как не были очищены от скорлупы, твердой, словно кость. Эта гречка не поддавалась даже долговременной варке. В расстройстве мы принялись жевать нашу жесткую кашу, сплевывая с отвращением шелуху и высасывая мякоть. Андрей предложил ее глотать, уверяя, что так будет сытнее, а скорлупа переварится в желудке. Но вечером, когда он вернулся из кустов, то объявил, морщась, что эту гречку глотать не стоит.

Утром произошла неожиданная заминка. Ботинки москвича полностью развалились, подошвы отошли от верха, и гвозди торчали из них, словно стальные зубья. Неунывающий математик колотил камнем по ботинкам, загоняя гвозди обратно. Но когда он надел свою отремонтированную обувь и, поморщившись, сделал несколько пробных шагов, по его лицу было заметно, что починка ботинок с помощью камня не предвещает ничего хорошего. Тем не менее Михаил бодрым голосом произнес:

— Я готов к походу!

Архимандрит только покачал головой.

Наш отряд двинулся дальше по снежникам, к перевалу под Чедымом. Здесь мы обнаружили озеро, скрытое в скалах, по которому плавали не растаявшие за лето льдины. Легкая зыбь бросила на воду сиреневую тень. Андрей отважно решил искупаться и смело поплыл среди льдин, отталкивая их руками.

— Андрей, не спеши, я тебя сейчас сниму!

Отец Анастасий спешно стал доставать из рюкзака фотоаппарат.

— Батюшка, я же не морж, могу и утонуть! — стуча зубами от холода, откликнулся пловец, но архимандрит изловчился и успел сделать несколько снимков, пока Андрей мужественно позировал в холодной воде.

У перевала мы присели отдохнуть в небольшой лощине, защищавшей нас от пронизывающего ветра. Михаил, улучив минутку, занялся ремонтом своих разваливающихся ботинок. Мне послышались автоматные очереди и даже свист пуль над нашими головами:

— Отец Анастасий, кажется, стреляют, и похоже что в нас! — наклонившись к нему сказал я, сидя рядом на камне.

— Ерунда, охотники! — отмахнулся он.

Но вторая очередь над нашими головами рассеяла все сомнения. Мы подняли головы и увидели двух заросших бородами, очень серьезного вида абхазов с автоматами, направленными в нашу сторону. Они стояли наверху лощины и целились в нас.

— Руки вверх! — грозно крикнули автоматчики.

Архимандрит не нашел ничего другого, как, сидя, помахать в растерянности им рукой.

— Кто такие? — продолжал кричать один из абхазов, не отводя от нас автомат.

— Я из Псху, а это мои гости… — пришлось ответить мне.

— Кого знаете на Псху?

— Милиционера знаю Валеру, еще командира абхазского отряда… — я назвал его фамилию.

— А, свои, значит!

Абхазы спустились к нам, и мы обменялись рукопожатиями.

Бородачи представились — это была караульная служба по слежению за перевалами.

— Смотрим на вас сверху, вы с бородами, вроде как сваны. А вот у тебя военная шляпа, мы подумали, что ты точно сван, а твои дружки — диверсанты! — обратились они ко мне.

Действительно, Валерий подарил мне зеленую шляпу пограничника, и я надел ее в поход, чтобы не сгореть на высокогорном солнце. Понятно, почему наш вид вызвал подозрение.

— Вот мы и стрельнули над вашими головами. — продолжали караульщики. — Мы же здесь дежурим, чтобы сваны не прошли, понимаешь? Если бы вы спрятались за камнями, то мы бы вас сверху быстро прикончили! А тут, смотрим, что такое? Сидят, понимаешь, чудаки, и даже внимания не обращают, что мы в них стреляем… Значит, думаем, не сваны! — рассмеялись наши знакомые.

— Не сваны, не сваны! — подтвердили мы наперебой.

Но все же пограничный наряд не разрешил нам идти на озера из-за опасности встречи с диверсантами, к тому же по тропам стояли мины.

— Что ж, тогда мы вернемся на Решевей… — пообещал абхазам отец Анастасий.

Андрей чуть не заплакал:

— Батюшка, сейчас пограничники уйдут, и мы незаметно без троп пройдем на озера! Такую красоту потеряем, если послушаем этих автоматчиков…

Но архимандрит строго настаивал на возвращении тем же путем, которым мы поднялись на перевал. Я предложил вернуться на Решевей по верховьям Бзыбского хребта и с перевала Доу спуститься в скит.

— Это можно! — разрешили нам сторожа, и мы распрощались.

Наша группа медленно двинулась по верхней тропе, петляющей среди луговых трав: фиолетовых стеблей ятрышника и синих бутонов истода. Замыкал наш отряд опечаленный Андрей, не желающий радоваться красоте окружающего пейзажа. Перейдя низину луга, заросшего поверху кустарником, я увидел огромного бурого медведя, перебежавшего луг и спрятавшегося слева в кустах. Оттуда раздалось его недовольное ворчание.

— Медведь рядом! Осторожно… — вполголоса сказал я.

— Где медведь? — встревожились мои спутники.

— Сидит в тех кустах. Слышите его ворчание?

Медведь зарычал снова.

— Да какой это медведь? — громко отозвался сзади математик. — Это гром.

— Откуда же гром, если небо синее? — обернулся к нему архимандрит. — Если гром, так иди первым! — предложил он сомневающемуся москвичу, тот умолк.

— Давайте пройдем мимо медведя потихоньку и с молитвой! Батюшка, перекрестите кусты, как старший!

Последовав моему совету, отец Анастасий перекрестил заросли. Мы молча пересекли открытое пространство, и глухое рычание зверя осталось позади.

Вскоре неподалеку от тропы мы набрели на пастуший балаган. Из него вышел охотник-абхаз и предложил нам разделить с ним ночлег. День клонился к вечеру. Охотник взял ведро, чтобы набрать воды для чая, и ушел к роднику. Через несколько мгновений все вокруг окутал такой густой туман, что я не видел даже пальцев своей вытянутой руки. Куда-то подевался и охотник, которого мы звали полчаса, пока не охрипли. Я предложил поискать его, не отходя далеко от балагана. Бродя взад и вперед, мы ориентировались лишь по нашим крикам. Вскоре я нашел ведро с водой, стоявшее среди мокрой от росы травы, абхаза нигде не было. Взяв ведро, я вернулся к моим друзьям, звавшим меня из балагана. Ни родника, ни охотника найти не удалось. Архимандрит случайно обнаружил целое семейство опят, которые обеспечили нам грибной ужин с сухарями.

Абхаз разбудил нас утром. Выяснилось, что, как только он набрал воды, окрестности исчезли в облаке густого тумана. Он бродил с ведром туда и сюда. Балаган словно испарился. Раздосадованный охотник поставил ведро на землю и, увидев тропу вниз с перевала, ушел ночевать в ближайшее селение. Мы из любопытства все вместе отправились посмотреть родник. Он мило журчал в метрах пятидесяти от ночлега. Листья манжетки, в изобилии растущей рядом, сверкали ожерельем из капелек росы. Несмотря на близость балагана, в густом тумане оказалось непросто найти дорогу обратно.

Распрощавшись с улыбающимся абхазом, мы двинулись дальше по тропе, то ныряющей в лесные распадки, то поднимающейся в луговые седловины протяженного Бзыбского хребта. Серебристые султанчики лугового мятлика волнами стелились под свежим ветром. Заросли зверобоя и зонтики пижмы золотили горные склоны. Безчисленные ручьи текли через заросли желтой калужницы. Неподалеку от Сухумского перевала мы остановились, пораженные красотой открывшейся панорамы: окутанное голубой дымкой лесное пространство переходило в синеющие хребты, за которыми сверкающей дугой побережья сияло неоглядное море. Андрей набрал в грудь воздуха и в восторге заорал:

— Эге-ге-гей!

Эхо покатилось по горам, а из зарослей вдруг раздался грубый мужской голос:

— Гоги, это ты кричал?

В ответ мы услышали хриплый голос:

— Нет, это не я кричал. А кто кричал?

Мы не стали объяснять незнакомцам, кто кричал, а побыстрее постарались уйти с перевала. Архимандрит лишь погрозил Андрею кулаком. Потом выяснилось, что по лесам под Сухумским перевалом прятались остатки разбитых грузинских частей. В конце спуска с перевала я вновь сбился с тропы, чем немало досадил моим спутникам, кроме Андрея, который почти никогда не терял хорошего настроения. Обувь москвича полностью развалилась. Он вытащил из подошв гвозди и обвязал ботинки веревками. Последнюю часть похода он прошел молча и повеселел лишь тогда, когда мы выбрались из леса. Тем не менее эти дни, которые мы вместе провели в горах, настолько полюбились моим гостям, что с тех пор они стали постоянными спутниками в наших походах.

* * *

Была середина августа,

К осени лето клонилось.

А то, что за этим скрывалось,

Само собою открылось!

Реальность теряла формы

И становилась туманом,

А то, что за этим таилось,

Уже не являлось обманом.

И личное отодвигалось

Куда-то совсем безпечально.

А то, что за ним, оставалось

Безмерно и безначально.

Уму, обольщенному грехом, видение этого мира представляется неизменным и вечным, заключенным в незыблемые облики бытия. И только ум, начинающий освобождаться от греха, постигает, что истинная и невидимая Жизнь находится вне мимолетных личин этого мира и с ними нисколько не связана. Более того, Она превосходит все образы и облики этого мира, будучи основой для существования всего видимого и воспринимаемого душой.

СТРАШНАЯ ЗИМА

Став смертью самому себе, я утратил Тебя, Боже, источник всякой жизни. Став тьмой в самом себе, я потерял Твой свет, Господи. Но животворящий голос благодати Твоей пробудил меня из смертного сна мудрыми испытаниями Твоими, дабы я внимал благоговейно наставлениям Премудрости Твоей, постигнув тщету своих ничтожных познаний и разумений. Искренность в общении с людьми приводит к согласию с ними в добре. Искренность в отношении к Богу приводит к соединению с Ним в благодати.

В скиту нас дожидался гость — пожилой послушник сурового вида из вновь образовавшегося братства Ново-Афонского монастыря. Он давно слышал о Псху и приехал посмотреть, как и что. За чаем он разговорился:

— Что это у вас все отец Кирилл да отец Кирилл? Вот мне пришлось на Кавказе видеть настоящих старцев!

— Кого же это? — полюбопытствовал, нахмурившись, отец Анастасий.

— Шел я как-то в горах по лесу. Слышу — говор человеческий. Тихо так говорят. Я осмотрелся, гляжу — среди больших камней щель. Спускаюсь туда, а там три отшельника, бороды по грудь. «Кто такой?» — спрашивают. — «Раб Божий!» — отвечаю. — «Ну, раз раб Божий, то присаживайся…» И долго со мной говорили, больше, конечно, о Боге. А потом старший из них мне сказал: «Вот что, раб Божий, ты с нами жить здесь не сможешь, поэтому иди с Богом!» — Ну, я попрощался и вылез. Вот какие отшельники по лесам живут…

— А твои отшельники причащаются в Церкви?

— Вот этого не знаю, не спросил…

— А раз не знаешь, то будь у них бороды хоть до земли, но если они в Церкви не причащаются, то в таком отшельничестве нет никакого смысла!

Послушник приумолк. После чая я с чувством пожал нашему богослову руку:

— Ты хорошо сказал, отче! Я тоже так понимаю, но не умею так ответить, как ты!

— Может, они сектанты какие-нибудь, здесь на Кавказе кого только нет! Главное, какой ни есть великий отшельник, а Церкви держаться обязан… — твердо сказал отец Анастасий.

Проводив гостей, я встретился на Псху с Василием Николаевичем и попросил без необходимости не распространять сведения о точном месторасположении моей кельи на Грибзе.

— Ну конечно, никому не скажу! — уверил меня мой друг. — Но я же должен знать, где вы находитесь, если что случится с вами…

Лицо его говорило о том, что он весьма польщен сообщенной ему тайной и любопытство его было полностью удовлетворено. Отец Кирилл оказался прав, посоветовав мне открыть секрет местным жителям. Люди утратили всякое любопытство, и подозрения по поводу моего уединения быстро рассеялись.

Когда геолог услышал мой рассказ о волках, он начал молча рыться в своих сумках и, достав ракетницу, протянул ее мне:

— Возьми, отец, пригодится!

— Но я не умею пользоваться… — запротестовал я.

— Это просто, — продолжал настаивать мой друг. — Вот ракеты к ней. Не понадобится, весной вернешь.

Подумав, я положил ракетницу в рюкзак. Действительно, мало ли что может случиться? Уложив в рюкзак крупы, пшено и гречку, я пообещал спуститься в скит в начале ноября, чтобы вместе поднять лущеную кукурузу, фасоль и горох, а также наши сухофрукты — сушеные яблоки и груши, которые мы вместе заготовили на зиму.

Но этим обещаниям не суждено было сбыться. В начале ноября полили безпрерывные холодные дожди, которые в конце месяца перешли в сильные снегопады и совершенно неожиданно перекрыли для меня все возможности занести на зимовку мои «витаминные» продукты и заготовленные сухофрукты. Пришлось заново перераспределить имеющуюся у меня муку и крупы, чтобы дотянуть до весны. Обильный снег ложился на еще зеленые кустарники и деревья, погребая их под снежным покровом на долгие зимние месяцы. Пытаясь запастись витаминами, я начал собирать черничные листья для чая и мороженые ягоды ежевики, уже безвкусные и водянистые. Кое-где удалось набрать немного ягод рябины и калины, тоже потерявших всякий вкус. На всякий случай я всегда брал с собой ракетницу, положив ее в карман куртки.

Перед снегопадами, в осенний непрекращающийся ливень, когда я совсем не ожидал гостей, раздался стук в дверь. Открыв ее, я увидел молодого белокурого парня в брезентовом плаще с автоматом. Охотник вошел в келью, автомат поставил у колена. Я предложил ему чай. Он пил его неторопливо, бросая исподлобья осторожные взгляды на иконы, на книги, на инструмент в углу. Этот парень был одним из сыновей неверующего охотника. Его мама стала у нас ревностной прихожанкой и пела на клиросе.

Из рассказа гостя я понял, что его прислал Василий Николаевич, обеспокоенный тем, что пропал его сын, «афганец», который ушел на пасеку за Решевей и не вернулся до сих пор. Пчеловод спрашивал, не заходил ли его сын ко мне, и просил помолиться. На этом мой посетитель допил чай и ушел. Раздосадованный, я вернулся в келью. Зачем Василий сообщил ему мое скрытое место? В душе поселилась тревога о пропавшем сыне моего друга и безпокойство за самого себя. Теперь в любой момент можно было ожидать кого угодно.

Холодные дожди лили не переставая. Через две недели вновь раздался стук, и я услышал голос Василия Николаевича. Весь промокший, он ввалился в келью, сильно усталый. На его лице застыла скорбь.

— Простите, батюшка, что рассказал постороннему о вашей келье… Но тут такое дело! — Он развел рукам и горестно вздохнул. — Не можем найти сына! Наши мужики обыскали все вокруг. Месяц уже ищем. Погода ужасная, а мы ходим, сына ищем. Должно быть, погиб… Хотя бы тело удалось найти, помолитесь, батюшка! Тошно бывает в окно поглядеть… — добавил печально пчеловод в совершенном упадке духа. Слезинки заблестели в уголках его глаз. Убитого горем отца было искренне жаль.

— Ничего, Василий Николаевич, помолимся вместе, Бог даст, какое-нибудь известие получим! Будем надеяться, возможно, ваш сын еще жив!

— Нет, вряд ли… Уже почти месяц, а он как в воду канул… Думаю, утонул.

— Может, по берегам поискать? — предложил я.

— По берегам и искали, никаких следов! Ну, я пошел… Прошу ваших молитв о сыночке моем…

— Подождите, Василий Николаевич, давайте молебен отслужим Матери Божией!

Я надел епитрахиль. Мы пропели молебен и прочитали акафист.

— Ну, теперь вроде полегче, спасибо, батюшка! — стал прощаться мой гость. — Благополучной вам зимовки. Весной, если Господь приведет, свидимся…

Мы распрощались, и я остался один на один с тревожными думами.

В один из походов за листьями черники, когда лег снег, метрах в десяти от себя, внизу на полянке, я неожиданно увидел медведицу с медвежонком. Они разгребали наст и разыскивали в опавшей листве буковые орешки. Во мне, видимо, осталось достаточно дерзости и самонадеянности, так как я смело заговорил с медведицей, пытаясь приручить ее:

— Медведица, не бойся меня, ведь мы с тобой соседи!

Она подняла голову и внимательно посмотрела на меня. Годовалый медвежонок залез ей под брюхо.

Вдруг медведица с рыком кинулась на меня, с треском ломая кусты. Раскрыв с устрашающим ревом пасть, она приблизила ее к моему лицу. Не знаю как, из моей груди вырвался сильный грозный крик, от которого медведица оторопела. Рявкнув, она развернулась и прыжками бросилась вниз к медвежонку. Они вместе скрылись в зарослях рододендрона. Только теперь, вслед за криком, мои губы прошептали: «Господи, помилуй!» Я перекрестился и, не помня себя, стал уходить по направлению к своей келье, проваливаясь в снежные заносы.

Нащупав в кармане горсть сухарей, я принялся разбрасывать их позади себя в наивной надежде, что если медведица опомнится и бросится по следу, сухарики остановят ее. Когда я вошел в келью, мне стало по-настоящему страшно. Ведь я мог за доли секунды глупо погибнуть по собственному неразумию. Руки и ноги дрожали мелкой дрожью. Я присел на деревянный топчан и услышал, как что-то тяжелое стукнуло в кармане куртки. Оторопь взяла меня — рука нащупала в кармане заряженную ракетницу, о которой я даже не вспомнил!

«Господи, прости меня, дурака! — громко сказал я, смотря на икону Спасителя. — Никогда больше не буду дерзким и самонадеянным, а стану вести себя в лесу смиренно и с уважением ко всему живому… Слава Тебе, Боже, что именно Ты спас меня от гибели, а не эта дурацкая ракетница!» Я унес ее в пристройку и спрятал в подпол, решив больше никогда не ходить в лесу с оружием.

В начале декабря подули сильные ветра. Лес стонал и скрипел на все свои таинственные голоса. Особенно страшно было по ночам. Мне вновь стало казаться, что моя огромная пихта, высотой метров в шестьдесят, рухнет на келью. Каждое утро я выходил наружу и смотрел, не начала ли она крениться, не сломается ли от бури. И все же в одну из таких кромешных ночей, с истошным завыванием ветра, мне пришлось в ужасе вскочить с топчана, на котором я молился по четкам. По лесу шел страшный гул: где-то вверху с треском и грохотом валились деревья. И этот грохот шел на келью. Я выскочил в страхе и трепете в ночную воющую тьму и, перекрикивая гул бури, стал кричать в темноту: «Господи, Боже мой, милый и родной, пощади, пощади мою келью и меня самого!» Невероятный треск раздался где-то впереди меня, и гигантская пихта рухнула в темноте, обдав меня ворохом мелких веток и снопом разлетевшихся игл.

Вой ветра еще продолжался, но падение деревьев прекратилось. Когда слегка рассвело, я вновь робко вышел из кельи, держа в руках четки, которые не выпускал всю ночь. Огромные пихты и буки, словно костяшки домино, лежали по склону. Верхушка последней пихты и несколько буков образовали огромный бурелом прямо рядом с крестом, стоящим перед церковью в полутора метрах. Ветви, каждая из которых составляла целое дерево, завалили всю поляну. Буря шла страшной полосой сверху, так как поваленные деревья образовали целую просеку длиной метров триста. После этой бури еще несколько лет я расчищал завал возле кельи и распиливал на дрова ветки, которые мог поднять и утащить.

Воспоминания, обретя в уединении и зимней тишине большую силу, внезапно нахлынули на меня. То, что ранее в Лавре казалось несущественным — женские взгляды, улыбки, смех и разговоры, — всплыло из глубины души и встало перед глазами. Я отбивался как мог. На память пришел рассказ лаврского схимника, который передал мне случай из своего детства. Он никак не мог выучить одно стихотворение из программы третьего класса, за что получил двойку. В семьдесят лет в затворе он вспомнил его до мельчайших подробностей. То же самое теперь происходило и со мной. Каждая услышанная шутка, игривое замечание и мимолетные диалоги всплыли в уме, поражая меня пугающей отчетливостью деталей. Я пытался не думать об этом, но каждый раз неудача преследовала мое смутившееся сердце. Обращаясь в молитвах за помощью к Богу, я ощутил, что как будто некая здравая идея осенила мою душу. Мне вспомнился совет бывалого пустынника: вспоминаешь хорошее — молись, вспоминаешь дурное — кайся. Как только чей-нибудь образ из лаврской жизни всплывал в сознании, я принимался молиться за этого человека, а когда на ум приходили грустные воспоминания о собственных прегрешениях и ошибках, я пытался сугубо каяться в содеянном. Незаметно этот натиск воспоминаний утих, и появилась возможность перевести дух.

Понемногу природа вокруг начала успокаиваться. Снег завалил все окрестные горы. На верхушках пихт образовались огромные снежные сугробы, которые обледенели во время оттепели. Ходить под ними за водой к роднику стало очень опасно. Падая, эти сугробы разбивались, подобно снарядам, образуя огромные воронки в глубоком снегу. К тому же с нижних ветвей деревьев свисали большие ледяные сосульки, любая из которых могла убить, падая с высоты. Поэтому, распиливая сучья пилой, приходилось все время посматривать вверх.

Каждый раз, когда я рассеивался и во время работы терял внимание, Господь показывал, что враг рядом и готов сделать все, что угодно, чтобы нанести мне раны и выгнать с этого места. Иногда двуручная пила выскакивала из распила и с лету падала зубьями на руку. Но у самой руки что-то отворачивало ее, и она, взвизгивая, вонзалась зубьями в бревно рядом с рукой. Топор в работе вылетал из рук и, вращаясь в воздухе, летел точно в ногу — и вдруг отворачивал в сторону и, возле самой ноги, впивался в землю. Замечая то, как опасно приходится одиночкам в лесу, я перед каждой работой читал молитвы, в которых перечислял все угрозы, которые могли встретиться в течение дня.

В феврале задрожала земля, мощный гул сотряс окрестности. Это начали сходить первые лавины. Пока снег лежал на скалах пушистой бахромой, он срывался вниз красивыми шлейфами, рассыпаясь в воздухе. Февральское тепло напоило огромные пласты снега влагой, и они устремились вниз, сокрушая все на своем пути. Последняя большая лавина, видимо, прошла где-то поблизости в балке, судя по дрожи кельи. Снежный наст уже выдерживал мой вес, поэтому для прогулки я надел ботинки. Издали стали видны поваленные деревья и валы обледеневшего снега. Огромный выскобленный лавиной овраг пугал мощью пронесшихся в нем ледяных масс. Решив перейти лавинную балку, я нагнулся завязать шнурок на ботинке. Чудовищный грохот заставил меня отпрянуть от оврага. Со скоростью железнодорожного состава мимо мелькали вперемешку с деревьями глыбы снега и льда, размером с вагон. Сильным ветром с меня сбило шапку и осыпало осколками льда. Если бы не шнурок на ботинке, который задержал меня, в живых бы я не остался.

Когда я перетаскивал тяжелый груз в рюкзаках или волочил веревкой тяжелые бревна, силы мои быстро заканчивались, поэтому я пристрастился к растворимому кофе, который появился с «гуманитарным» грузом. Этот кофе подстегивал тело, заставлял его бешено трудиться. Но после каждой такой работы мне приходилось подолгу лежать, ощущая неприятную дрожь в уставших мышцах. Силы уходили полностью, восстановление их происходило медленно. После долгого размышления и борьбы с самим собой я решил отказаться от разрушительного подстегивания своего тела растворимым кофе и выкинул банку с кофе в обрыв.

Ближе к концу февраля я стал чувствовать себя все хуже. Чувство голода немного снимала мука, растворенная в воде. На ней я продержался еще некоторое время. Именно мука помогла мне выжить, но слабость нарастала. Делая земные поклоны, я удивился, что ноги перестали сгибаться в коленях. Приподняв брюки, я увидел страшную картину: ноги опухли так, что стали похожи на столбы. Кожа свисала складками на щиколотках и коленях. В то же самое время неудержимо хотелось овощей и зелени. Особенно почему-то нарастала тяга поесть вареной красной свеклы, которую я никогда особенно не любил. Как мог я боролся с этими помыслами, но со слабостью тела и нарастающим распространением опухоли вверх по ногам я не мог ничего поделать. В марте, дождавшись плотного наста и ясной погоды, я выбрался из кельи наружу. Сильная слабость и одышка не позволяли быстро передвигаться. А спешить было необходимо, чтобы успеть засветло пройти места с глубоким снегом и добраться до водопада, где снежный покров должен быть меньше.

Хватаясь руками за ветки и стволы деревьев, я медленно спускался вниз. Силы давала одна надежда, что пониже снега будет меньше. Когда я добрался до водопада, то с глубоким разочарованием обнаружил, что снежный покров не уменьшился. От весеннего солнца он подтаял, и я проваливался в него по колена. Началась борьба за жизнь, для которой у меня уже не было никаких сил. Оставалась только молитва: на каждое слово молитвы я вытаскивал из снега одну ногу, а затем передвигал другую. Потом падал на спину и лежал, глядя в чистое весеннее небо, по которому плыли легкие светлые облака. Как бы я хотел, чтобы мое тело превратилось в такое невесомое облако и мучения на этом закончились. Но тело лежало словно свинцовое, и мне приходилось с огромным усилием поднимать его и заставлять двигаться вперед. Время исчезло. Осталась только молитва и мое движение, подобное движению гусеницы.

Когда я уже не мог двигаться и в последний раз приподнял голову, то увидел перед собой тропу, которую проторил кто-то из охотников. По ней, ковыляя, падая и не надеясь добраться до скита, я дополз до пасеки. Из трубы домика вился дымок. На мой стук вышел небритый мужчина, новый помощник Василия Николаевича. Ужаснувшись моему виду, он напоил меня горячим чаем и накормил медом, которым он не скупясь полил огромный кусок хлеба. Подкрепившись неожиданным угощением, к вечеру я добрался до скита. Из дома пахнуло сухим обжитым теплом.

Наконец я сидел в теплой комнате, не веря, что добрался до скита и слушаю сострадательные вздохи моих друзей. Они наперебой советовали мне отправиться на Псху, чтобы там подлечиться. Меня охватило глубокое уныние:

— Вот, отцы, какая моя жизнь! Все силы отдал на стяжание молитвы ради Бога, а что имею теперь? Опух, сил нет, и непонятно, что ждет впереди… — пожаловался я.

— Да, отче, ты все отдал, а вот с Богом не соединился! — серьезно ответил Павел.

Моя душа опять погрузилась в мучительные переживания.

* * *

Я не знаю, Господь, что со мной!

Лишь невзгоды несу да потери.

Словно я пред глухою стеной,

Как слепой, не нащупаю двери.

У дверей Твоих плачу навзрыд

И блуждаю то дальше, то ближе.

Этот вход постоянно открыт,

Но его я не вижу, не вижу…

Неизменный в облике славы, неразрушимый в покое безсмертия, Ты, Боже, дал мне понять изменяемость помышлений моих и воображения моего, не имеющих сил подняться из праха суетной жизни. Ни тело, ни помышления мои не могут иметь в себе безсмертия, но дух человеческий, преображенный Твоей благодатью, устремляется безстрашно в Божественное безсмертие Твое, ибо там его Родина и безконечная Жизнь.

УБИЙСТВО

Преображенный дух человеческий обретает безстрашие в дарованном ему Богом смирении, ибо безсмертная жизнь — это и есть смирение, не имеющее в себе ни тени безпокойства, ни страха за свое безсмертие. Боже, напитай меня причастием истины Твоей, чтобы пребывать в Тебе вместе с теми, кто вкусил Небесного Твоего Причащения и ныне насыщается ненасытимо радостью пребывания в Тебе и в непрестанном молитвословии, восхваляя и благодаря Тебя, Творче мой и Создатель!

Целомудренное сердце приходит к чистоте. Чистое сердце, вникая в себя, находит Бога и зрит Его напрямую.

Утром послушник спешно ушел на Псху известить людей, чтобы меня вывезли для лечения на Псху. За мной приехал Василий Николаевич и отвез на лошади в село, устроив в своем доме. Его жена по моей просьбе отварила мне целое ведро сладкой свеклы. Что было удивительно: мне хотелось есть ее не переставая. Чем больше я ел свеклы, тем больше ее хотелось. Никакая другая пища не привлекала меня. С каждым днем силы мои восстанавливались, и я стал чувствовать себя значительно лучше. В конце недели вертолетом прилетел фельдшер, вызванный по рации лесничим. Он послушал мое сердце и сделал заключение:

— Сильный авитаминоз. Сердце ослабело, поэтому начался отек. Но сейчас здоровье идет на поправку. Какие лекарства вы ему даете? — спросил фельдшер у окружающих.

— Да он только одну вареную свеклу ест, доктор! — ответил за всех пчеловод.

— Вот как? А это именно то, что ему нужно, потому что свекла укрепляет сердце!

Отек быстро прошел и с тех пор не возобновлялся.

В семье Василия Николаевича горе жило всю зиму: сына так и не нашли. Пчеловод и его жена попросили отслужить молебен Матери Божией. Все их просьбы заключались в одном — найти хотя бы его тело. Сочувствующие горю этой семьи собрались у них в доме. Пришел с женой и милиционер. Молебен прошел под вздохи и слезы женщин. После службы никто не хотел уходить, начались разговоры о происшедшем. Выяснилось, что в день исчезновения парня некоторые охотники слышали крики в районе пасеки. Кто-то вспомнил, что в тот день в тех местах охотились сыновья неверующего старика. С одним из его сыновей зимой поссорился сын Василия Николаевича. Именно этот парень приходил ко мне в келью на Грибзе.

На следующий день в дом пчеловода пришел взволнованный старший лесничий и шепотом попросил меня выйти и переговорить с ним наедине:

— Батюшка, посоветуйте, что делать. Я нашел тело в реке возле пасеки. Паводок вынес труп и понес по реке. Мне удалось выловить его. Убитый, по-видимому, был спрятан в воде под обрывом, завернут в полиэтилен и придавлен камнями. Потому мы и не смогли его найти… Боюсь им говорить об этом…

— Скажите Василию Николаевичу! Не нужно откладывать, — посоветовал я. — Неизвестность еще хуже…

Когда хозяева узнали о случившемся, в доме начались рыдания, беготня и хлопоты. К вечеру мужчины привезли тело. Фельдшер, после осмотра тела, утвердительно заявил, что оно попало в воду уже мертвым. На голове были найдены следы от удара. Многие высказывали предположение, что парень оступился, ударился головой о камень и утонул. Милиционер, негодуя, сказал, что он так этого не оставит и убийцу найдет непременно.

Мне пришлось служить панихиду. Убитого хоронили всем селом. Но нам уже было ясно, что убийцы тоже приходили на похороны и делали сочувствующие лица. После похорон Василий Николаевич отозвал меня и со слезами на глазах признался, что в гибели своего сына он видит наказание Божие:

— Пока вас не было, этой зимой мой сыночек обворовал церковь, где хранились гуманитарные вещи и продукты для бедных, а литургические сосуды отвез и продал в городе! Прости его, Господи! Простите его, батюшка!

К одной печали добавилась другая печаль из-за того, что парень сильно запутался в жизни и сам ускорил свой конец. Как мог я успокоил моего друга, уговаривая его принять случившееся как волю Божию, а сосуды для церкви достанем другие.

— Если мы все же найдем убийцу, что с ним делать? Мои сыновья убьют всю их семью на месте! — горестно недоумевал пчеловод, сдерживая себя, чтобы не озлобиться. — Шишин говорит, что тогда в селе начнется вендетта. Валера тоже не знает, что с убийцей делать, тюрьмы ведь на побережье разрушены…

— Оставьте это дело Богу, Василий Николаевич! — высказал я свое мнение. — Бог Сам накажет тех, кто совершил такое злодеяние. А верующих Он не оставит Своей милостью…

Обнявшись, мы тихо стояли в темной комнате. Слезы пчеловода капали на подрясник и прожигали мне грудь. В своей беде он стал мне ближе всех на Псху, словно самый родной человек, и частью моей жизни на самом трудном ее этапе.

Милиционер, у которого в прошлые годы отец работал следователем по особо опасным делам, проявил немало изобретательности и постепенно разыскал свидетелей убийства. Он нашел человека, охотившегося в тот злополучный день недалеко от пасеки. Путем осторожных расспросов Валерий выяснил, как совершилось убийство.

Этот охотник, боясь мести братьев, долго скрывал то, что он оказался невольным свидетелем преступления. Выяснилось, что сына Василия Николаевича убили неверующие старик и его младший сын. Они ударили парня прикладом автомата и затем добили его, когда он начал кричать. После этого обернули полиэтиленом и утопили в глубокой выемке под крутым берегом реки, придавив камнями. Но паводок помог обнаружить это злодеяние. Догадка лесничего оказалась верной.

Запугав угрозами случайного свидетеля преступления, убийцы успокоились и считали, что дело закрыто. Все это с гневом поведал мне Валерий, поднявшись в келью на Грибзу.

— Серьезная проблема, батюшка. Знаю точно, кто убил, и могу доказать. Сдать убийц в сухумскую милицию? Но их выпустят через месяц, так как старший брат назначен абхазами главой администрации на Псху. Убить из засады отца и сыновей? Но это не по-православному… Сейчас вся эта семья ходит в горы, держась вместе. Все вооружены автоматами. Как поступить? — опустив голову, задумался милиционер.

— Не знаю, Валера. Оставь все на волю Божию. — после долгого молчания посоветовал я. — Бог Сам решит все как нужно, раз тебе нет поддержки от властей…

На этом мы попрощались. А мной овладела печаль: зло на Псху взяло верх, так как полная анархия и безвластие в стране дали возможность злодеям жить и действовать безбоязненно, утверждая свою силу автоматами и прикладами. К тому же Василий Николаевич по простоте открыл место моей кельи одному из убийц. В тот же день я с утра поднял к заветным скалам топор, пилу, полиспаст, молот и железные скобы, чтобы начать строительство церкви в честь Рождества Пресвятой Богородицы. Этот праздник был особенно дорог для меня, потому что в этот день я когда-то стал иеромонахом.

Отобрав продукты для верхней кельи — муку и крупы, нагрузившись вдобавок тяжелой брезентовой палаткой, я отправился вверх еще раз. Но к полудню быстро собрались огромные тучи, подул холодный ветер, и хлынул такой ливень, что все вокруг исчезло под сплошной завесой дождя. Скользя по размокшей глине, цепляясь руками за мокрые ветки кустарника, я вылез к моим скалам. Ливень хлестал во всю свою мощь, сопровождаемый вспышками молний над самой головой и страшными раскатами грома.

Когда я начал ставить палатку, стало нестерпимо холодно. Дрожа от ветра и холодного ливня, потоками низвергавшегося с потемневшего неба, я затянул последние растяжки и заглянул внутрь моего трепещущего убежища. То, что творилось в нем, ужаснуло меня — вода на несколько пальцев стояла на дне палатки. Когда я начал вычерпывать ее посиневшими руками, посыпался град. Крупные горошины больно били по спине. У меня перехватило дыхание. Сил сражаться со стихией уже не оставалось. Из последних усилий я принялся кричать: «Господи, помоги! Помоги мне, Боже!»

Кое-как удалив воду, я кинул внутрь полиэтиленовую пленку, затем коврик и, выбросив на дождь мокрую одежду, забрался в спальник. Только тогда, свернувшись в комок, мне удалось прийти в себя — и слезы благодарности Богу за то, что я еще жив, душили меня. Жить постоянно на пределе своих сил и возможностей невыносимо, но та радость, которая приходила в душу после пройденных переживаний, — непередаваема. Читая про себя Иисусову молитву, я уснул под шум дождя и раскаты грома.

Проснулся я среди ночи оттого, что по мне кто-то бегал. Я прислушался: по быстрым прикосновениям понял, что в палатку проникли мыши. С фонариком в углу палатки я обнаружил дыры, которые проделали мыши. Пришлось до утра гонять их, хлопая ладонями по брезентовому полотнищу. Утром я завязал дыры веревкой и на время избавился от назойливых соседей. На маленьком ручье я поставил небольшой отрезок пластикового шланга, и эта крохотная струйка пока обеспечивала меня водой.

Пихты на склоне почти все оказались очень большими, до полуметра в диаметре возле комля. Тонких пихт я не нашел, пришлось валить какие есть. Стволы ложились хорошо, верхушками вниз по склону. Так их было легче подтаскивать к строительной площадке. Некоторые из сваленных деревьев, после того как я снял с них кору и распилил, заскользили вниз и ушли в обрыв. Тут-то и пригодился полиспаст, которым мне удалось вытащить их наверх. Удивительно было смотреть, как огромное бревно двигалось вверх усилием человеческих рук, подчиняясь законам механики.

Когда я готовил себе тесто для лепешек, которые пек на костре в крышке из-под котелка, мелкие крошки падали на землю. Меня поразило, что эти комочки теста принялся уплетать, похоже, с видимым удовольствием, небольшой паучок, спустившийся сверху на тоненькой паутинке. Заметив ползущую улитку, я предложил и ей кусочек теста. Она внимательно осмотрела его и взялась поедать этот комочек, словно всю жизнь питалась тестом.

«Вот теперь и у меня здесь новые добрые друзья… — подумалось мне. — В отличие от жестокого мира, где убивают и воюют ради гордыни тленного мира сего, который сам подобен мимолетной тени…»

Периодически я спускался в келью для служения литургии. Молодой папоротник и грибы, которые удавалось набрать по пути, разнообразили мой рацион. Иногда на пихтах попадался огромный древесный гриб, размером с корзину и похожий на морскую капусту, с приятным вкусом и запахом. Такой гриб приходилось нести в руках, и его, если погода стояла прохладная, хватало на неделю.

Наступили жаркие дни. Оставив на ночь сваренную «морскую капусту» в котелке, утром я почувствовал душок, словно у палатки лежал труп. Этот запах источал мой гриб. Жалко было спускаться за продуктами и терять день на подъем обратно. Я вспомнил, как пустынники ели тухлую рыбу, и тоже решил воспитать в себе начатки безстрастия. Перекрестив испорченный гриб, я смело приступил к нему, но очень скоро понял, что ошибся. Дыхание перехватило, живот свело, в глазах все позеленело. Я кинулся к моему ручейку: остатки пластмассовой трубки валялись на земле, изгрызанные медведицей. Как я ни пытался губами поймать небольшие капли воды, стекающие по камням, только перепачкался грязью. Пришлось добираться до водопада, где, почти теряя сознание, погрузил голову в прохладные струи. До вечера я лежал у водопада, не обращая внимания на медведицу, которая недовольно бродила в борщевике, ворча и ломая кусты. Как я выжил, не знаю, но понял, что безстрастие не следует практиковать без рассуждения.

Вскоре закончился «гуманитарный» сахар, соли осталось в банке совсем на донышке, и я решил приучить себя жить без этих продуктов. Если без сахара было еще терпимо, то без соли супы из папоротника, крапивы и грибов стали вызывать сильные желудочные расстройства. Но вот закончился сахар, и я заметил, что силы мои быстро убывают, а движения походят на движения альпинистов, находящихся на большой высоте. Каждый шаг давался с усилием, и приходилось часто отдыхать, чтобы отдышаться. Прошел месяц без соли и сахара, сил для работы почти не осталось, пришлось спуститься в келью за пополнением продуктов.

Соль и сахар я принес в одинаковых полотняных мешочках. Чтобы сахар не отсырел, я высыпал его в банку и, попив чаю с сахаром и лепешкой, отправился работать. Движения сразу стали быстрыми и энергичными, и в тот день я трудился дотемна. Вернувшись в палатку, я вспомнил, что не высыпал из мешочка соль в банку, и заполнил ее солью. Спохватившись, я от расстройства ударил себя по лбу: сахар и соль оказались в одной банке. При свете свечи пришлось ложкой отделять соль от сахара, но помол этих компонентов был очень мелким, и я быстро убедился, что разделить их не удастся. В огорчении я перемешал ложкой вместе сахар и соль, решив, что буду добавлять эту смесь в супы и в чай. На этой смеси удалось продержаться еще месяц, пока меня не начало тошнить от одного ее вида. С тех пор я отказался от сахара и брал в горы только мед.

* * *

То, что я еще жив, —

Удивительно.

То, что солнце встает, —

Поразительно.

То, что все повторится, —

Сомнительно.

То, что жизнь непонятна, —

Мучительно.

Боже, если я умер в Тебе и снова жив, тогда смерть уже не страшна душе моей. Если же я родился в Тебе по Твоей благодати в новую жизнь, то в ней не может быть смерти, чтобы опасаться ее. Твоя истинная жизнь — вечное и неизменное есмь, где нет ни вчера, ни завтра, ибо в ней нет никакого времени. Тело мое, которое я называю своим, всего лишь земной ночлег мой, но дух, который во мне, преображенный Твоей благодатью, имеет вечное пребывание в Твоей неизмеримой вечности.

СЕРЕБРЯНЫЙ РУДНИК

Услышу ли поношение и хулу, не с кладбища ли доносятся они? И если раздастся глас одобрения и похвалы, не из уст ли, залепленных глиной, звучат они? Гробы повапленные и ходящие по земле до назначенного им часа, забывшие в суете о раскрытом зеве ждущей их могилы, молюсь об этих несчастных и плачу Тебе, Господи, ибо я — один из них. Помоги нам очнуться в покаянии от усыпляющей смерти, дабы встретить нам звезду утреннюю вечной жизни в омраченных сердцах наших.

Когда внутри и вовне постигаешь благодать, тогда Бог становится ближе, чем собственная душа. Но для этого незабвенного мига необходимо отринуть все земное раз и навсегда, не оставив ему никакой возможности подняться и вновь утвердиться в душе.

Полное безлюдье — это поистине совершенно ни с чем не сравнимое ощущение. Тот, кто не знает его, никогда не поймет, что это такое. Тот кто жил в нем, никогда не сможет передать его дух, дух особой невыразимой свободы и невероятного счастья. Это счастье не заключалось только в любовании красотой природы и окружающего мира. Оно наполняло душу удивительным единением со всеобщей жизнью, которая окружала меня и являла свои превращения. Птенцы дроздов, своим писком свидетельствовавшие о том, что они выбрались из яиц и увидели невообразимо прекрасный мир, на моих глазах выросли и покинули гнездо. Феерические хороводы светлячков, соперничающие красотой с вечерними созвездиями, закончили свое представление и к концу лета растворились в лесных далях. Изумительные симфонии сверчков и кузнечиков, ошеломляющие своим звучанием в начале лета, теперь стали глуше и доносились словно издалека, уходя в дымку осеннего бора. Ущелья далеких гор, украшенных позолотой, укрыли до следующей весны волнующие душу голоса кукушек.

Если тихо сидеть на скалах с четками в руках, когда лес под ногами становится безграничным волнующимся зеленым океаном, можно увидеть сокровенную жизнь его обитателей. Красноголовый дятел наполнял лес трескучей дробью, деловито трудясь над стволом белокурого бука. Стаи птиц, как стаи морских рыбешек, мелькали в лесных волнах под водянистой синевой осеннего неба. Ловя чутким ухом безчисленные звуки, на скрытых полянах в росистых травах паслись серны. Медведи, ломая ветви черники, лакомились в густом кустарнике. Животные общались друг с другом без слов, но прекрасно понимали друг друга.

Однажды под скалами я видел семью серебристых серн с детенышем. Самец обнаружил спиленный мною пень и внимательно стал его рассматривать и обнюхивать. Как будто догадавшись о чем-то, он посмотрел на самку. Та подошла и также тщательно обнюхала пень. Затем они переглянулись: в их больших темных глазах появилось осознание опасности. Малыш тоже занялся пнем и сосредоточенно обнюхал срез дерева черным влажным носом. Родители кивнули детенышу, и все трое грациозными прыжками скрылись в зарослях. Прекрасные милые лесные друзья мои, спасибо вам за эти минуты!

Я занимался перетаскиванием первых, самых тяжелых, венцов церкви. Бревна пахли свежей смолой и были страшно тяжелыми и скользкими. Вырываясь из креплений веревки, они, падая, разбили мне сухожилия на ладони левой руки. Пальцы на ней из-за этого перестали полностью разгибаться. Но я не останавливался и продолжал перетаскивать бревна и рубить угловые пазы. Однажды, совершенно неожиданно, из лесу донесся чей-то голос:

— Симон!

От испуга я выронил топор и замер. Из кустов вышел иеромонах Ксенофонт. Я вздохнул с облегчением. Он пришел сообщить мне, что в скит приехали знакомые мне монахи из Лавры.

— А как же ты меня нашел? — с замиранием сердца спросил я.

— Отче, стук топора с ваших скал разносится эхом по всему лесу. Поэтому мне удалось легко вас разыскать…

С того времени я начал работать лишь рано утром и поздно вечером, время от времени останавливаясь, чтобы частыми ударами топора или молота не привлечь к себе охотников.

В скиту меня ждали лаврские иеромонахи, любители гор и молитвы, которых привез Андрей по благословению наместника. Вместе мы отслужили литургию. Монахи пели партесом так красиво, что я заслушался и забыл о молитве. Наконец они перешли на знаменное пение, входящее тогда по монастырям в моду, и закончили греческим иссоном, которому они научились по магнитофонным записям. Если партесное пение сбивало с молитвы, то знаменное исполнение и иссон настраивали на нее совершенным образом. Красота этих мелодий вызвала у меня шок: ничего лучшего до сих пор я не слышал. Затем мы служили литургию на Грибзе, где братия вволю помолились по четкам. Там мы впервые заменили каноны всенощного бдения Иисусовой молитвой. Каждый из нас по очереди вслух читал молитву, остальные молча молились.

Это благословение мы получили из письма отца Кирилла, которое мне привезли монахи. Батюшка также благословил мне продолжать строительство уединенных горных церквей и высказывал пожелание увидеться, если мне удастся приехать в Россию. Зная, что слова духовника всегда сбываются, я обрел в душе лучик надежды на нашу встречу. Мой отец сообщал, что он жив и здоров и, слава Богу, не бедствует, так как снова стал получать пенсию, а также благодарил Лавру за постоянную заботу. Монахиня Сергия скончалась, и ее похоронили на Лаврском кладбище. Отпевал ее отец Пимен. Приезд монахов с Андреем был очень кстати для меня: мы смогли занести на Грибзу соль, пятилитровую флягу «дурного» меда от Василия Николаевича, который вначале предупредил меня, чтобы я не пугался, так как, отстоявшись, мед утратит свой яд. Заодно он до слез нахохотался над моим приключением со смесью сахара и соли. Теперь я был полностью обеспечен на зиму мукой, крупами, медом и сухофруктами, благодаря дружной помощи монахов.

Вскоре мы с Андреем, со счастливыми улыбками на лицах, остались одни. Попросив моего друга никому не рассказывать о новой келье, я поднялся с ним в скалы.

— Вот это да, какая красота! Полет орла! — стоя на краю обрыва, восторгался он без устали открывшимся видом.

Немолчный шум водопада уносило ветром, и струи воды казались висящими в тишине синих просторов. Вдвоем мы прикатили опорные камни под основание церкви и уложили на них первые венцы бревен, скрепив их скобами, пропилили двери и окна и поставили стропила. Наше сооружение стояло у самого края скал, поэтому приходилось осторожно манипулировать с бревнами, подобно канатоходцам на канате, чтобы не свалиться вниз. Андрей, подавая мне бревна, проявлял чудеса эквилибристики, балансируя с ними на краю пропасти. Эту церковь я решил построить в виде пастушьего балагана, положив основание из четырех венцов и накрыв их двускатной крышей из бревен. Выглядела она очень неплохо. Осталось принести из скита разборные дверные блоки и два окошка с плексигласом вместо стекол. Рулон ракетного пластика для крыши еще находился на Решевее.

В нашей стройке возник перерыв. Нам показалось не лишним исследовать заповедные уголки Бзыбского карстового хребта. От местных жителей мне не раз приходилось слышать таинственную легенду о том, что в районе Шапки Мономаха геологи в пятидесятые годы открыли огромную пещеру, представляющую подземное русло высохшей реки длиной в десятки километров. Эта древняя река когда-то текла к морю, и по ней, по абхазскому преданию, якобы ездили даже на арбе. Но абхазы завалили вход камнями, не желая, чтобы эта пещера досталась пришлым людям. Ходили также слухи о существовании в том районе остатков старинной «воровской» тропы, по которой отважные джигиты угоняли лошадей из Черкесии. Они знали тайный мост через Бзыбский каньон и уходили от разъяренных преследователей в свои аулы на побережье. В общем, быстрые сборы в поход не заставили себя ждать.

Наш маршрут включал в себя подъем на пик Острый, выглядевший снизу копией пирамиды Хеопса, только высотой около трех километров. С этого пика мы хотели осмотреть всю панораму окрестных хребтов, чтобы сориентироваться, в каком направлении двигаться дальше, так как никаких карт у нас не было. Еще покойный Илья говорил об урановых разработках на склоне хребта. Поэтому, когда мы увидели первую штольню, то обошли ее стороной.

На предвершинном гребне мы оставили рюкзаки и вскарабкались по обломкам скал на острую вершину. Заходящее солнце опускалось на горизонте позади нас в мерцающее закатными бликами далекое море. Алые облака плыли на север, куда уходила долина Бзыби. Венчали панораму зубцы Главного Кавказского хребта. В долине лежала тень огромного треугольника, отбрасываемая нашей вершиной. На ее острие стояли две наши гигантские тени, упирающиеся головами в ледники Кавказского хребта. Простор движения горных далей и лесных звуков захватил все внимание. Масштабы этого горного мира потрясли наши сердца. К востоку лежал загадочный карстовый лабиринт из серебряных скал, озаренных последними лучами солнца. Глухие ущелья темнели синей мглой.

Двигаясь на восток по карстовому плоскогорью, мы заглядывали в каждую щель. Нам стали попадаться глубокие воронки, трещины и скальные разломы. Где-то в этом месте находилась вторая в мире по глубине пещера глубиной почти полтора километра. Андрей пытался исследовать некоторые карстовые трещины, но оттуда тянуло жутким холодом, и он прекратил свои попытки. Между тем обширное плато стало круче, по обеим его сторонам грозно грохотали водопады. Наконец склон стал настолько крут, что мы с рюкзаками уже не смогли спускаться вниз, рискуя сорваться в пропасть. Быстро темнело. Предстояло срочно найти место для ночлега. Оставив Андрея с рюкзаками, я пополз вниз, хватаясь руками за ветви кустарника. Хотелось проверить, где заканчивается обрыв. В одном месте я нашел стопки листьев, аккуратно уложенных один на другой. Кто мог это сделать, было совершенно непонятно. От жажды и сухости воздуха царапало в горле. Известковая пыль разъедала глаза, лицо и шею. Вода у нас закончилась, и положение становилось отчаянным.

Крутой склон, заросший кизильником, перешел в сплошной обрыв. Свесившись над ним, не веря своим глазам, я увидел дорогу. Перехватывая руками ветви, разрывая одежду и царапая руки и ноги острыми выступами скал, я смог прыгнуть на дорогу, подобную чудесному явлению. Она заросла кустами и выглядела очень старой. Вокруг вздымались отвесные скалы. Откуда она взялась, выяснить не удалось, но этот путь явно вел к какому-то определенному месту.

— Андрей, дорога! — крикнул я вверх.

— Не может быть! Шутите! — донеслось с высоты.

— Точно!

— Иду! — откликнулся мой друг. — Спускаю рюкзаки!

Сверху, осыпая камни, показался рюкзак, спускаемый по веревке, затем другой. Вскоре на дорогу, ломая ветки, свалился ошалевший от удивления мой спутник. Пока мы спускались, по вершинам сгустились тучи, загремел гром и потоки сильного ливня обрушились на наши головы. Мы быстро пошли вниз по дороге, идущей серпантином по крутому скальному склону.

В совершенной темноте, при свете молнии и фонариков, дорога привела нас к отверстию штольни, напоминающей метро. Внутрь уходили рельсы, валялись брошенные вагонетки. Это оказалась старая разведочная выработка примерно шестидесятых годов. Оборудование, похоже, сюда забрасывали вертолетом. У входа палатку поставить не удалось. С обрыва неслись потоки воды, в лицо хлестал дождь. Пришлось ставить ее внутри, войдя в штольню метров на пять. Из черной глубины тянуло холодом, лучи фонариков не достигали конца выработки.

К двенадцати часам ночи мы наконец смогли попить чаю с лепешками и копченым сыром, который брали с собой в горные походы. Помолились и стали укладываться спать, решив утром отправиться в глубь горы для осмотра разработки.

— Батюшка, — шепотом позвал меня Андрей. — А если эта штольня урановая?

— Значит, к утру начнется рвота, а потом мы облысеем… — засыпая, ответил я, но моему соседу не спалось.

— Батюшка, ведь сейчас ночью темно. Так?

— Ну, так.

— А раз так, то в штольне тоже темно, понимаете? Какая разница — ждать или нет до утра? Можно пойти осмотреть ее прямо сейчас!

В этом был свой смысл, и доводы моего друга показались мне убедительными. Мы взяли фонарики и углубились в темное пространство внутри горы. По пути периодически попадались отметки расстояний от входа, который почему-то выделялся в кромешной тьме светлым пятном: 100 м, 200 м, 300 м… Было жутко, но любопытство подталкивало добраться до конца разработки. Местами своды не имели прочности, и огромные глыбы, расклинившись, нависали над нашими головами. Дойдя до отметки 500 м, мы остановились. Дальше хода не было. Стояла такая тишина, что я слышал, как стучит сердце и пульсирует кровь в висках. Почему-то хотелось говорить шепотом.

— Андрей, — прошептал я. — Давай прочитаем «Трисвятое» по «Отче наш» и потянем по четке…

Наши голоса прозвучали глухо, словно в вату. Но в этой запредельной звенящей тишине молитва оказала на нас сильное воздействие: как будто душа захотела вылететь из тела. Иисусову молитву мы прочитали в густом осязаемом безмолвии, которое словно рождалось из недр горы. Ощущение безмолвия, подобно этому, мне никогда не приходилось ранее испытывать.

Взяв для исследования образцы горной породы, чтобы в Москве определить, урановые это или серебряные разработки, мы вернулись в палатку. Нам вспомнились случаи облучения туристов на Кавказе, и тревога не покидала наши сердца до утра. На рассвете нас разбудил стук осыпающихся камней. Выглянув из штольни, мы увидели большое стадо серн с детенышами, безбоязненно разглядывающих нас со склона горы. Места были по-настоящему дикие…

Заодно мы осмотрели всю местность: она представляла собой котлообразную долину, замкнутую с трех сторон острыми скалами. Вниз уходило узкое ущелье, где глухо рокотал поток, водопадом низвергающийся с нашей горы неподалеку. Эта штольня являлась разведочной и потому осталась законсервированной геологами. Наша заброшенная дорога заканчивалась у вертолетной площадки, рядом с которой стояли остовы разрушенных бараков для рабочих и валялся всякий хлам. Упаковав рюкзаки, мы устремились вниз вдоль небольшой речушки. Через несколько часов нам на глаза попалась старая тропа, заваленная осыпавшимися камнями. Поднимаясь из ущелья, она серпантином уходила за перевал в сторону моря. Судя по ее состоянию, по ней давно никто не ходил. Мы двинулись по этой тропе, то теряя ее, то снова находя. Постепенно снизу стал доноситься рев Бзыбского каньона.

— Андрей, если это тропа «воровская», значит, Бог даст, у нас есть шанс перейти каньон. Но если мост не найдем, то выбраться отсюда будет сложно…

Мой спутник быстро исследовал свой рюкзак:

— Батюшка, у нас от продуктов осталось лишь несколько сухарей, а наши два сыра закончились вчера вечером… — растерянно протянул он.

Похоже ночью мы доели последние запасы сыра, потому что в моем рюкзаке обнаружились только чай, соль и несколько слипшихся конфет — скромные остатки простых угощений, привезенных монахами Лавры. Перекусив тем, что наскребли в рюкзаках, мы настроились на решительный штурм каньона — назад пути для нас не было.

Струящаяся вечность Твоя, Господи, исцеляет меня от временного и пустого мира, который пытается казаться небесным дворцом, но сам на глазах наших превращается в прах и гниль. Друзья юности когда-то улыбались мне, озаренные солнечным светом, а ныне растворились навеки во мгле. Женщины, некогда зазывавшие меня в свои объятия, состарились, и вот, остался от них только тлен. Смех, который нам слышится на улицах, полон печали и тоски, он не в силах утешить смеющихся. Творящие зло — безсильны на добро, ибо зло лишило их мужества. Лишь творящие добро хранят и себя и всю землю, потому что они — оплот и крепость для всего живущего, ибо в них живет Господь.

«ВОРОВСКАЯ» ТРОПА

Тянусь к Тебе, Боже, так же, как близкие тянут меня к себе, умоляя не оставлять землю и их, живущих на ней. А я умоляю Тебя, Господи, не закрывать от меня, немощного, святые Небеса Твои, потому что туда ушли отец мой и мать моя, ибо там моя истинная Отчизна. Глупцы в похвальбе своей измеряют силу мышцы своей, и лишь мудрые опираются на Твою безпредельную силу, Боже Вседержитель. Объюродевшие умы умников мира сего пытаются познать глубины Вселенной, не в силах постичь, что сами они всего лишь жалкая игрушка диавола. Собирает он жатву свою, но нет в ней зерна, ибо все это шелуха человеческая. И собирает Господь урожай Свой — исполненный доброго тучного плода смирения и любви, пшеницу душ человеческих, взращенных Божественной благодатью. Только эгоистическая воля находит себе беды и скорби. Только благодать безошибочно проводит душу через все волнения и печали.

Началась наша эпопея — борьба за жизнь в лабиринтах карстовых скал и ущелий. Некоторое время тропа уверенно вела нас в сторону Бзыби, но затем она исчезла в гигантских обвалах, после которых отыскать ее стало очень трудно. Нас окружали непроходимые самшитовые леса, обвешанные длинными прядями сухого серого мха. Видимо, он был ядовит, потому что от его едкой пыли у нас появились кашель и тошнота. Река ушла в глубокий врез в карсте, и нам пришлось бродить по зарослям взад и вперед, отыскивая продолжение тропы.

От слабости и тошноты начала кружиться голова. Мы присаживались под пихтами, усталые и запыленные, пытаясь в тени деревьев обрести новые силы. Положение становилось безвыходным. Я предпринял попытку определить направление по рельефу местности. Некоторое время мы брели совершенно диким лесом, не чая найти из него выход. Мне начали попадаться старые, обросшие мхом пни, срезы которых говорили о том, что здесь когда-то давно люди валили деревья. Переходя от пня к следующему пню, мы набрели в диком лесу на небольшом холме на заброшенные развалины бревенчатой избушки. Запах сырой плесени ударил в нос: ветхим жилищем не пользовались уже много лет. Похоже, эта лачуга служила пристанищем для отважных джигитов. В густой траве я вновь нащупал ногами заросшую тропу, ведущую к каньону.

Помолившись, мы двинулись вниз, постоянно сбиваясь с тропы в лесных зарослях. Попасть на единственный в каньоне мост было так же сложно, как слепому попасть ниткой в иголку. У самого каньона тропа потерялась в известковых скалах. Всюду проходили какие-то звериные тропы, и в то же время никакой старой тропы мы не видели. Нас охватила растерянность. Я не мог угадать, куда нам двигаться дальше.

— Молимся, Андрей, молимся! — призывал я своего друга.

— Молюсь, батюшка! — отозвался он, внимательно оглядывая скалы. — Да вот же тропа, Симон!

Он радостно указал рукой на скрытый проход в скалах, которые издали выглядели сплошной стеной. Тропа резко нырнула вниз, и мы увидели гигантский обломок скалы, заклинившийся между двумя бортами каньона, ширина которого в этом месте составляла примерно 4–5 метров. Это и был тот мост, который показывал мне когда-то Илья. Внизу, в бездне глубиной метров в сорок, клокотала Бзыбь, входя бурунами в нижний Бзыбский каньон.

— Слава Богу, мы нашли мост!

Восторг светился в наших глазах. Дальше тропа вела на перевал реки Пшица и уходила через Кавказский хребет к черкесам.

Отдохнув и вдоволь налюбовавшись грандиозным зрелищем каньона, мы по узенькой тропинке, шатаясь от усталости, выбрались наверх к пасеке нашего знакомого — лесничего Шишина. Обследовав все закрома в пасечном домике, мы не обнаружили там даже хлебной крошки. Похоже, что здесь кто-то останавливался перед нашим приходом. На стенах висели старые восковые рамки, черные от старости. Пришлось есть этот воск с остатками горького меда внутри. Попив чаю с воском, упали на железные кровати и заснули мертвым сном.

Наутро слегка подташнивало при виде восковых рамок, но делать было нечего, другой еды не предвиделось. После чая и горького воска мы стали укладывать рюкзаки. За домиком мне бросилась в глаза недавно прорубленная тропа в зарослях самшита. Заинтересовавшись назначением этой просеки, я проследовал вдоль нее к отвесной скале. По скальному обрыву, сооруженная из жердей, укрепленных на вбитых в стену деревянных клиньях, уходила высоко вверх самодельная лестница. На высоте около пятнадцати метров зияло огромное отверстие внушительной пещеры. На мой крик прибежал Андрей и остановился в изумлении:

— Батюшка, настоящая пещера! Лезем?

Я в раздумье дергал лестничные поручни:

— Непонятно, Андрей, выдержат ли?

Перекладины поскрипывали под руками. Некоторые жерди плохо держались на клиньях, гвозди выглядели сильно расшатанными. При взгляде вниз становилось не по себе. С чувством огромного облегчения я встал на ноги в огромной карстовой полости. Она больше напоминала внутренность величественного собора, чем пещеру. В различных местах виднелись свежие шурфы. Похоже, здесь недавно производились раскопки. Изумительный вид из пещеры на Серебряный хребет взволновал нас своей красотой. Мы присели на глыбы камней и достали четки…

Чувство сильного голода заставило нас оторваться от молитвы. Холодок пробегал по спине при мысли о спуске вниз. Жерди скрипели и шатались, поднявшийся ветер осыпал нас сухой пылью. На дрожащих ногах мы вернулись на пасеку и принялись готовить чай.

— Говорят, поблизости есть другие пещеры, где жили монахи. Неужели эти люди, которые копали шурфы в пещере, добрались и туда? — в раздумье сказал я.

— Не хотелось бы… — согласился Андрей. — Но если там еще одна такая лестница, то я не полезу… — добавил он, качая головой.

Напившись чаю и пожевав горький воск, мы двинулись на Псху. По пути разразился такой ливень, что по телу побежали струи воды, несмотря на штормовки и рюкзаки. Из последних сил мы добрели до дома Василия Николаевича, где у горячей печи обсушились и согрелись. Сильно похолодало. Из-за ливней группа абхазов, торговцев лошадьми, не смогла выехать из Псху, и гости, вместе с лесничим, пришли в дом к пасечнику. От Шишина мы узнали, что в село приезжали сухумские археологи и искали какой-то клад в пещере на Пшице. Но кроме каменных наконечников для стрел они ничего не нашли.

— Про монахов и про их пещеры я не сказал, не переживайте, батюшка! — заверил меня егерь. — Если хотите, то мой сын отведет вас туда. Он сейчас в городе, приедет через неделю!

Подумав, я согласился.

— Спасибо, Василий! Я постараюсь прийти в село к его приезду.

Валерий, узнав о нашем походе по карстовому горному кряжу, предостерегающе заметил:

— Там совершенно дикие места, и без ружья в тех горах бродить опасно. Из наших никто туда не ходит. Попадете кому-нибудь на мушку ненароком… Может, вам, на всякий случай, подарить карабин?

Прежде чем я успел ответить, Андрей быстро вышел вперед:

— Мне подари карабин, Валера! Я батюшку буду охранять!

Милиционер ушел и вернулся с винтовкой.

— Вот это да! — с восхищением воскликнул мой друг, взяв ее в руки и приняв позу профессионального стрелка, но Валерий отобрал у него карабин:

— Нет, друг, сразу видно, что тебя положат на месте еще прежде, чем ты прицелишься!

Андрей издал глубокий вздох разочарования.

С моим любителем оружия мы условились не рассказывать никому о найденной штольне и «воровской» тропе. Увидев, что для гостей во дворе накрывают столы, я ушел в комнату, затворив за собой дверь. Но уже через полчаса я услышал удивленные голоса гостей, подливающих Андрею чачу, и его громкие восклицания: «серебряный рудник!», «воровская тропа!», «каменный мост!», прерываемые возгласами абхазов:

— Молодец, какой молодец!

Так я заснул под шум приключенческих повествований моего подвыпившего друга.

Утром я с удивлением обнаружил на полу рядом с моей койкой станковый немецкий пулемет, гранаты и немецкую каску времен Отечественной войны. Андрей смиренно храпел на диване. В комнату заглянул Василий Николаевич и оторопел:

— Откуда это, батюшка?

— Понятия не имею… — растерянно ответил я.

— Андрей, Андрей. — принялся будить гостя хозяин. — Где ты взял пулемет и гранаты?

— Там… — отмахивался сонный Андрей.

Но Василий Николаевич не отступал и выяснил, что мой напарник после застолья забрался в сельский музей и, разбив в двери стекло, перетащил трофеи в дом пчеловода.

— Ну, парень, ничего себе! — покрутил головой Василий Николаевич. — Немедленно отнеси оружие в музей и вставь стекло, чтобы председатель не заметил пропажу!

За этими хлопотами прошел день, а наутро я провожал моего друга в аэропорт. Он стоял у вертолета, подняв руки в крепком рукопожатии:

— На всю жизнь вместе! — донесся его голос, перекрываемый ревом двигателей, но жизнь, как водится, избрала свой путь, который, к сожалению, разделил нас навсегда.

По возвращении в скит мне пришлось заняться огородом вместе с верными помощниками — геологом и иеромонахом. После огородной страды мы сделали несколько забросок продуктов на Грибзу, взяв побольше сухофруктов, затем я вновь ушел на Псху, где меня ожидал молодой егерь с автоматом, сын Шишина. Не теряя времени, мы отправились в путь, заночевав в том же самом пасечном домике. Подъем к двум монашеским пещерам проходил через густой лес из граба и бука с густым подлеском из кустов рябины и боярышника. Где-то на пути я потерял четки, которые зацепились за ветку кустарника. В этот период своей жизни я постоянно ходил с четками, не выпуская их из руки и читая про себя Иисусову молитву. Поиски четок не дали никаких результатов. Пришлось молиться по пальцам руки, считая каждый палец за десять молитв и читая по две молитвы на каждом суставе, в итоге это составляло сто Иисусовых молитв. Такой прием позволял обходиться без четок и был незаменимым, когда я находился в присутствии множества людей.

Первая пещера оказалась небольшой. У входа мы увидели разрушенные строения старой кельи, столбы ее побелели от времени. На гвоздях сохранились остатки ветхой епитрахили и священнического облачения. Их, как драгоценную реликвию, я бережно свернул и положил в рюкзак, чтобы хранить в нашем скиту. В углу, в известковой пыли лежал позеленевший от времени большой медный крест. Я укрепил его в скальной нише и пропел литию об усопших отцах и братиях. Сын Шишина с удовольствием присоединился ко мне. Но во вторую пещеру он идти отказался.

— У тебя же автомат! — удивился я. — Идем вместе!

— Нет, нет, вы идите, а я постою у входа. Еще выскочит кто-нибудь…

Пещера оказалась темной и достаточно длинной. Скалы казались отполированными огромным потоком воды, который когда-то извергался из недр земли. В конце пещера сузилась и перешла в глубокий колодец. Сколько я ни бросал туда камни, но звука удара о дно не расслышал и повернул обратно.

У входа я увидел встревоженного парня:

— Я уж думал, с вами что-то случилось!

— Нет, все нормально. Просто было интересно. А еще есть здесь пещеры?

— Пещер полно, но только они не такие большие… Простите, батюшка, у меня времени в обрез, домой надо!

Лицо парня выражало нетерпение. Местность мне очень понравилась, и уходить не хотелось. Если бы не Грибза, то я с удовольствием поселился бы в этих пещерах.

«Обязательно приду сюда в следующий раз, — думал я, шагая по тропе вслед за своим проводником. — Может быть, даже сделаю здесь пещерную церковь в честь Предтечи…» Святого Иоанна Крестителя я очень любил и хранил в своем сердце желание посвятить ему на Кавказе маленький храм.

В перерывах между делами мне удалось несколько раз побывать на исповеди у отца Тихона, и в каждый приезд к нему я обретал большое утешение, а также находил для себя четкие и ясные ответы на свои многочисленные вопросы. Раз от разу становилось заметно, что здоровье отца Тихона начало сдавать, но глаза его всегда лучились добрым светом и добротой. Я покаялся ему в том, что, приходя на Псху, теряю молитвенный настрой и возвращаюсь в келью, обремененный воспоминаниями всех разговоров и сельских сплетен. Поневоле приходилось общаться с женщинами, и это меня сильно смущало.

— Держись Бога, держись, это все монашеские грехи! Нужно и на Псху помогать людям, и молитву не терять. Как тебе говорил отец Кирилл в Лавре?

— Умудряйся… — вспомнил я батюшкины слова.

— Вот, вот, умудряйся с Божией помощью!

И я уходил от отца Тихона каждый раз очень утешенный и ободренный его напутствиями.

Осенью я приехал с милиционером к матушке Ольге:

— Сидайте, сидайте на лавочку, отдыхайте! Отец Григорий, выходи, гости со Псху приихалы!

Мы обнялись с дьяконом Григорием и вручили хозяевам гостинцы от жителей Псху — мед, сыры и орехи. Дьякон держался молодцом, а матушка выглядела печальной.

— О чем печалитесь, матушка? — посочувствовал я.

— Беда, батюшка! Заболел отец Тихон, наш молитвенник, и, кажется, сильно заболел. Слег и не принимает никого…

— А я как раз к нему собрался, что делать?

— Поезжай с Богом, может, тебя примет!..

Вечером я отправился к дому старца. На стук в калитку из флигеля во дворе вышла старенькая монахиня-келейница.

— Батюшка болен, не принимает…

— Передайте ему, пожалуйста, что приехал иеромонах Симон из Псху, как благословили!

— Я передам о вас монаху, который за ним присматривает…

Она ушла в дом, шаркая подошвами. Через некоторое время она вышла:

— Идите в дом, келейник вас ожидает.

Меня встретил монах средних лет, доброжелательный и серьезный.

— Отец Тихон болеет и лежит в постели, он просит написать вопросы на листке.

Я написал свои вопросы, сожалея, что исповеди не будет. Заодно пожаловался, что иногда во время молитвы испытываю то рассеянность, то сильную сонливость.

Через полчаса монах принес ответы на все мои вопросы и недоумения. Старец написал: «Это действие вражие. Всегда молись с открытым окном. Делай поклоны или прохаживайся. А лучше всего — почаще освящай келью водосвятным молебном. Держись литургии. Убедись в безполезности всех мирских дел — это корень спасения для монаха. Сделай опору на благодать, не делай опору на помыслы. Если избрал молитву, иди в ней до конца. В каждом деле стремись к совершенству. Никогда не учи из жалости — учи всегда из любви». Внизу была приписка: «Дорогой отец Симон, прости, чувствую себя неважно. Пытайся увидеться в Лавре с отцом Кириллом. С Богом».

Это было последнее посещение чудесного старца и великого духовника отца Тихона. Вскоре он принял схимнический постриг с именем Пантелеймон и уехал в Россию.

В скиту наш послушник попросил разрешения побеседовать со мной наедине. Он долго говорил о своей тяге к монашеской жизни и цитировал по памяти преподобных отцов, испытующе поглядывая на меня. Было понятно, что эта тема его очень волнует, а опасение услышать отрицательный ответ заставляло его говорить столь многословно. Наконец он набрался решимости и попросил постричь его в монахи. Мне не хотелось в спешке совершать чин пострижения перед уходом в горы. Мы полюбовно договорились, что за зиму он подготовит полную исповедь за всю жизнь, а я постараюсь с Божией помощью спуститься на Решевей Великим постом. Постриг наметили на Страстную седмицу, перед Пасхой.

Павлу пришла в голову хорошая идея, которой он не замедлил поделиться:

— Отче, благослови начать строительство церкви в скиту, почтим память бывших монахов!

— Отличная мысль, дорогой Павел! — Я радостно обнял послушника. — Сейчас и начнем, пока время есть!

— А в честь кого будем строить? — с интересом спросил он.

— Прежняя церковь была в честь великомученика Пантелеймона, пусть название останется прежним!

Наше маленькое братство с энтузиазмом взялось за дело, и мы сообща принялись расчищать место под храм. Но поиск подходящих пихт по окрестному лесу оказался безрезультатен. Строевые пихты росли высоко вверху на хребте. В долине Бзыби мы обнаружили осиновую рощу, среди которой росло немало довольно прямых осин. Лесничий, заехав к нам на чай, одобрил наше намерение, сказав, что для осиновой церкви нужна лишь хорошая крыша, а преимущество осинового сруба в том, что его не точит червь.

Геолог, мастер на все руки, валил бензопилой осины, а мы с иеромонахом обрубали сучья и очищали топорами стволы от коры. Распилив их мы поняли, что бревна слишком тяжелы, чтобы вытащить их из леса наверх, в скит.

— Отче Симон, благослови вызвать из Москвы двоих ребят: брата и моего друга. Вчетвером мы справимся! А пока положим распиленные дрова на подпорки и оставим подсыхать… — подал мудрый совет Павел.

К моему приходу в горы около двадцати стволов лежали в лесу на подпорках, ожидая времени строительства. Основание для храма мы соорудили из больших валунов, прикатив их из нашего ручья ломом и рычагами, но приближающиеся холода заставили меня ускорить уход в горы на зимовку. Поднявшись с последним грузом на Грибзу, мы отслужили литургию и распрощались, пожелав друг другу помощи Божией.

Господи, поистине чудесны Тайны Твои: как Ты содержишь в себе весь явленный мир вместе со всем человечеством, так Ты даровал и сердцу человеческому, возлюбившему Тебя, вместить в себя то же, что вмещаешь и Ты, пребывающий на Небесах во всем Своем величии и славе. Когда в сердце человека ни один помысел не превосходит Тебя, то оно наполняется славой Твоей, а если помыслы в сердце человеческом затмевают Твой свет, оно наполняется позором и гибелью и овладевает им жестокая подруга небытия — смерть. Пребывая в покаянии пред Тобою, Господи, сердце возрастает в благодати и святости, тем самым величая и славя Тебя, а когда оно отвергает по гордыни своей милосердие Твое, то наполняется прахом помыслов и тленом мирских пожеланий.

ОБРЕТЕНИЕ МОЛИТВЫ

Путь разума ограничен его разумностью, и такой разум втайне кичится своей проницательностью. Но путь духа безпредельно превосходит разум, ибо только духу по благодати открывается вся безграничность Божественного мира. Разум боится мистики, потому что не понимает ее, но сама жизнь мистична в своей основе, так как невидима и неподвластна догадкам слепой эгоистичной разумности, ибо по сути своей глубоко духовна, а мы знаем, что «Дух есть Бог».

Холод смел последние листья с кленов и буков и оставил краснеть до заморозков лишь яркие гроздья калины и рябины. По вершинам гор забелел снег, потом его снежная граница стала опускаться все ниже. Наконец она подступила к самой келье, и в воздухе замелькали первые снежинки. В этот период меня удивляли взрывы мин в горах, которые расставили минеры на главных тропах во время войны. Подрывались ли на них звери или незадачливые диверсанты? Или же их придавливал снег? Оставалось только догадываться. Постепенно снег завалил все подходы к поляне, и даже сама поляна превратилась в один большой пушистый сугроб, по которому метались длинные языки декабрьской метели.

Научившись поддерживать ровный жар в печи гнилушками, я понемногу стал приходить в себя и начал забывать о летней суете. При виде обильных снегопадов душа успокоилась, избавившись от опасения нежданных гостей. Молитва все больше преобладала в дневном и ночном распорядке, но искушения не заставили себя ждать. Перетаскивая тяжелые мокрые сучья поближе к келье, чтобы потом распилить их и расколоть клиньями, я, по-видимому, чрезмерно понадеялся на свои силы. Внизу живота, справа, появилась боль, отдававшая во всю ногу. Особенно ощутимой становилась боль когда я молился, стоя перед иконами. Желая успокоить болезненный приступ, я начал больше сидеть на топчане, опершись спиной о стену. Даже помазание священным маслом от лампады преподобного Сергия не приносило заметного улучшения.

«Неужели у меня аппендицит?» Этот страшный помысел пронзил меня с головы до ног. Дыхание смерти, казалось, проникло в мое сердце. Всевозможные жуткие картины страшной кончины в лесной келье заполнили мой трепещущий ум. Я принялся отбиваться от них молитвой, но по ночам, когда я засыпал от усталости, страх умереть в лесу не покидал меня.

Отчаявшись справиться с нарастающим страхом смерти, я решил предать себя на волю Божию и умереть достойно — с молитвой и упованием на милость Христову, как подобает монаху. Несмотря на непрекращающиеся боли, я продолжал с верой втирать в больное место масло от преподобного Сергия, сказав самому себе, что до последнего мгновения не отступлю от веры в милосердие Божие. Так прошло еще недели две, тогда мне вспомнилось, что я совершенно забыл о своем страхе помереть от аппендицита и о болях в животе. Незаметное действие благодати изумило меня своей простотой и тихостью целебного прикосновения — поистине «милующая тихость» Бога: просто и незаметно эти боли исчезли, как будто все мои переживания являлись каким-то мимолетным сновидением.

Между тем зима разворачивалась во всем своем великолепии. Сверкающий мириадами солнечных бликов зимний лес сиял в окошках кельи фантастическими декорациями. Лунные морозные ночи мерцанием снежных искр прогоняли всякий сон. Время от времени я служил водосвятные молебны и кропил келью. Хотя борьба за ночное бдение не ослабевала, она приняла совершенно иной характер. Поставив высокий пень, я усаживался на него с четками в руках, высовывал голову в маленькое окошко на морозный воздух, как советовал отец Тихон, и без устали предавался Иисусовой молитве. Завораживающая своим великолепием ночь торжественно плыла над кельей, сменяя созвездие за созвездием. Потрясенный красотой ночной молитвы, я жалел время, впустую потраченное на сон и нелепые сновидения.

Именно тогда ночная молитва открылась мне как безмолвная беседа со всем Божественным мирозданием, с безконечно любимым и родным Христом. В душе прочно утвердилось понимание того, что этот молитвенный опыт навечно стал моим достоянием. И если еще будут безчисленные падения и поражения, моя душа всегда будет помнить ни с чем несравнимую красоту молитвенного бдения и неуклонно станет стремиться упрочить и закрепить свое молитвенное открытие.

С тех пор ночь стала для меня особым молитвенным таинством, неизмеримо превосходящим все земные восторги и утешения.

Ночные бдения далеко отогнали дремоту и вялость и превратили каждую ночь в духовный день сладкой молитвы и слезного покаяния. Слезы безостановочно текли из глаз при одном воспоминании имени Иисуса, молитва лилась легко, словно сокровенная мелодия души. Я молился неустанно, не разделяя сутки на день и ночь, уже не связывая ее ни с какой погодой, с ее снегопадами, с метельным завыванием или кротким сиянием месяца и Млечного пути над головой. Тогда мое молитвенное правило составляло восемнадцать часов в сутки, шесть часов я оставил на отдых и сон, с перерывом на обед, заготовку дров и выпечку лепешек.

Прошло и отпелось радостное Рождество. Молитва поглотила все мое внимание и время. И в этот период в коренном зубе появилась сильная боль, мгновенно возвратившая меня в мир скорби и болезни. День ото дня пульсирующая боль становилась все сильнее. Изнемогая, я попробовал выдернуть больной зуб пассатижами. Но как ни пытался я захватить этот зуб железными концами пассатижей, они срывались с зуба, повреждая десну. Несмотря на все свои отчаянные усилия, я только отломил себе кусочек больного зуба. В один из таких моментов борьбы с больным зубом мне вспомнился совет из церковного календаря, что при зубной боли нужно обращаться к священномученику Антипе. Обессилевший от болезненных приступов, я опустился среди ночи на колени и обратился ко святому с просьбой о помощи. Затем положил голову на пол и, утомленный болью, неожиданно заснул.

Проснулся я от ночной тишины, наполненной удивительным покоем. Дрова прогорели, и печь начала остывать. Звезды висели в окне, глядя в келью сквозь плексиглас. Что-то новое в этой ночи заставило меня прислушаться: за окном было тихо. Тогда я обратил внимание внутрь себя и с радостью обнаружил, что больше не чувствую никакой боли — она исчезла полностью. Боже, как сладко было молиться Тебе в те далекие Святки, как слезно благодарило сердце мое Тебя, Боже, за все Твои милости и за помощь святых Твоих!

Моей любимой иконой, которую я привез с собой из Троице-Сергиевой Лавры, была фотография Иверской иконы Матери Божией, которую мне подарили православные гости из Америки, как их тогда называли — «зарубежники». Она представляла собой фотографию с иконы, написанной на Святой Горе Афон. С этой иконой в то время происходило множество чудес и исцелений. Фотография была небольшого размера и вставлена в простенький деревянный киот со стеклышком. Однажды зимним погожим утром, молясь перед ней, я заметил на фотографии капельки маслянистой жидкости. Полагая, что внутрь попала вода, я открыл киот и, протерев иконочку рукой, ощутил при этом тонкое благоухание.

«Странно, — подумалось мне. — Что это может быть?» Растерев этой рукой лоб, я задумался: «А можно ли мне молиться этой иконе? Ведь капли на ней могут быть проделками бесов…» К тому же эта икона пришла ко мне из Зарубежной Церкви, с которой Русская Православная Церковь тогда не состояла в церковном общении. Сильно смущенный этим обстоятельством, я отставил ее в сторону.

Как только я пришёл к такому предположению, туча помыслов сомнения, неверия и хулы окутала меня, и все эти мысли одна за другой забушевали в моем уме. Потрясенный натиском помышлений, я сжал голову руками. Сильное уныние охватило сердце, словно железным обручем, и поселилось в груди. Молитва прекратилась, а без нее отчаяние в моем спасении начало безжалостно убивать меня. Чтобы осознать случившееся, я попытался размышлять, стараясь определить, не от зарубежной ли иконы со мной приключилось такое тяжкое испытание. Если это отчаяние и тоска связаны с ней, тогда лучше убрать ее из кельи. Но куда же деть эту икону? Взяв киот и не совсем понимая, что происходит, я вышел из кельи на порог и сразу увяз по пояс в сугробах. Задыхаясь от усталости пробивать дорогу в снегу, я отыскал дупло в стволе большого бука и положил в него икону.

Но при возвращении в келью еще более тяжкое состояние душевной мертвенности и полной гибели навалилось на меня. Я пытался молиться, но молитва вязла на языке, а сердце совершенно не откликалось на слова молитвы, словно умерло от отчаяния. Осталось еще одно средство: писать Иисусову молитву в тетради. Временно приходило облегчение от этой неимоверной душевной тяжести, но затем снова тяжкая тоска сдавила мое сердце с жестокой и неумолимой силой.

«Кому же мне теперь молиться? — замелькали в голове помыслы. — Христу не могу, а любимую икону Матери Божией я унес в лес… Получается, что я предал и Саму Пресвятую Богородицу? Как же мне теперь жить?» Безсмысленность положения отрезвила меня. «Нет, не оставлю Матерь Божию, даже если умру в таком ужасном состоянии!» Я бросился в лес по старой борозде, проваливаясь и оступаясь в глубоком снегу. Достав из дупла Иверскую икону Матери Божией и обливая ее горячими слезами, я прижал святыню к груди обеими руками: «Мамочка моя Пресвятая, — взмолилось мое сердце. — Не оставь меня в этой напасти, как Ты всегда не оставляла меня! Смилуйся надо мной, окаянным, и прости! Теперь никогда не оставлю Тебя вовеки!»

При этих словах в сердце моем словно вспыхнул сильный огонь. Он в мгновение ока сжег все мои сомнения и развеял отчаяние, как будто новые силы влились в мою грудь. В сердце неожиданно что-то дрогнуло раз, другой, затем еще и еще… В нем с каждым толчком сладостные звуки сами собой стали складываться в слова молитвы: «Господи! Иисусе! Христе! Помилуй мя!» Несказанно потрясенный никогда раньше не испытываемым переживанием, я застыл на месте: сердце само, без всякого понуждения, молилось сладчайшим гласом Иисусовой молитвы. Эта молитва пронизывала все мое тело с головы до ног. Заливаясь слезами радости, я поднялся в свою келью, не веря произошедшему со мной чуду. Мне казалось, что сейчас этот невероятный дивный сон рассеется и все станет вновь таким же обычным, как прежде.

Но действие молитвы продолжалось, не ослабевая ни на миг. Смотрел ли я на иконы, молитва не прерывалась — сердце молилось само, источая из глаз непроизвольные слезы. Смотрел ли в небо, молитва текла, не останавливаясь и застилая глаза слезами. Из-за слез все окружающее я стал видеть в расплывчатом и радужном свете. Ум ушел из головы и опустился в сердце, став с ним одним целым, обретя удивительную ясность. Голова освободилась от прежней тучи помыслов, словно ее умыли изнутри святой водой. Слово «Иисус» стало самой желанной жизнью моего сердца и соединилось с ним неразрывной связью. Помыслы исчезли в безпредельной и безмолвной ясности сердца, в котором жила и двигалась Иисусова молитва.

Разогрев себе на печи обед из крупы и гороха, я втайне боялся, что эта чудесная молитва исчезнет при резком движении. При этом все приходилось делать медленно и осторожно. Во время еды молитва пульсировала внутри, словно живой и благодатный родник. Благодать источалась из сердца, как будто из него текли «реки воды живой». До вечера, а затем до глубокой ночи душа моя пребывала в самодвижной молитве и не желала оставлять ее даже на краткое мгновение. Но тело устало и требовало отдыха.

Закрыв глаза, я слушал, как молитвенные гласы тихо раздавались в сердце, словно тонкие хрустальные колокольчики. «Может быть, я уже не смогу никогда заснуть?» — подумал я, так как все для меня в эту удивительную пору было внове. Не помню, спал я или нет, но когда я приподнял голову от деревянного изголовья, часы показывали, что прошло всего два часа. В окне горел и переливался трепещущим светом Сириус. Близилось утро…

«Господи, неужели молитва остановилась?» Я прислушался к себе — сердце непрерывно молилось, как прежде: «Господи! Иисусе! Христе! Помилуй мя!» И снова горячие слезы благодарности Богу и Матери Божией залили мое лицо и грудь от избытка непередаваемого счастья. В память об этой ночи я написал стихотворение.

* * *

Ярчайший Сириус взошел

Наискосок

Окна.

И вместе с ним он пересек

Мою судьбу.

До дна

Ее он высветил, и был я

Как в бреду,

И изнемог

Без сна,

Когда ярчайший Сириус

Взошел Мне на беду

Наискосок окна.

Но с каждым часом

Ночи той

Я прозревал

И ввысь и вдаль.

Судьба отмечена звездой,

Ее мне дал февраль.

И ею сердце зажжено

И жжет уста.

Об этом знает лишь оно

И та звезда.

Червь, питающийся землею, знает, что он — земля и живет в земле, как рыбы знают, что их обитель — вода и рождены они водою. И лишь человек, родившийся в мир из Божественных недр, не ведает, что живет, движется и существует в Боге и что Бог — его вечная обитель. Забыв Создателя своего, человек, увы, стяжал лишь горестную обитель — два метра земли, да и та не его, а Божия. Слишком близок Ты, Боже, к созданиям Своим, оттого и не видят они Тебя, ибо слепота их духа страшнее слепоты телесной. Ты смиряешься пред ними, служа им, и вот — возгордились они, презрев Твое небесное смирение. Господи, Ты славен во хвале, в почитании ангельском и человеческом, но несравненно превыше всего без-предельная красота любви Твоей, когда хулят Тебя и поносят отвергшие Тебя и Ты кротко терпишь их, милосердно питая, одевая и заботясь о них, как о неразумных и заблудших Своих детях.

ДЕЙСТВИЯ НЕПРЕСТАННОЙ МОЛИТВЫ

Боже мой, как тщетны были мои поиски, когда я искал Тебя вовне, тщетно переворачивая всю землю и потрясая Вселенную, ибо все эти творения оказались туманом, плывущим над океаном вечности. Господи, как прекрасна немота души от невозможности выразить непостижимость Твою и как ужасен лживый шум из уст земных теоретиков и выдумщиков. Раздробил человек ум свой и не может собрать его, безумствуя в безсмыленных домыслах. И лишь тот, кто может воедино собрать ум свой, очистив его от грязи помыслов и сделав его лучом света, видит вначале неизреченно истинное лицо свое в глубинах души своей и затем, по дару благодати, созерцает неописуемый любящий отеческий Лик Твой, Всеведущий Боже, днем и ночью зрящий на дела и поступки неразумных чад Своих. Когда в сердце нет скверны, оно очищает собой все, что находится рядом с ним. Когда в сердце нет тьмы, оно освещает своим светом и себя, и все окружающее.

В таком безпрерывном молитвенном горении прошел почти месяц. За окном зашумели и засвистели февральские вьюги, предвещая приход марта, а с ним долгожданного тепла и неистощимой нам радости весны. Постепенно, день за днем и ночь за ночью, привыкая к новому состоянию души, я осторожно попробовал прикоснуться внутри к этому непрестанно пульсирующему молитвенному роднику, чтобы немного определить, как мне обращаться с присутствием самодвижной молитвы в моем сердце. Если я осторожно останавливался на одном слове «Иисусе», молитвенный родничок в сердце начинал биться в такт со словом «Иисусе, Иисусе, Иисусе…» А когда я останавливался вниманием на словах «Господи» или «Помилуй мя», эта удивительная молитвенная энергия нежно и мягко возвращалась к полной молитве «Господи Иисусе Христе, помилуй мя». Когда сердце желало помолиться о здравии близких людей, поминаемых мною, молитва сама включала в себя память обо всех этих людях. Если я начинал поминать усопших, самодвижное действие молитвы включало в себя памятование всех, кого я помнил и знал.

Теперь литургия, вместе с непрестанной молитвой, изменилась полностью: таинство богослужения стало живым и словно наполнялось новой жизнью. Стоя на коленях и обнимая маленькую чашу с Кровью Христовой, я подолгу умолкал у престола, слушая, как молитва возносит свои тихие небесные гласы, внимая ей всем сердцем, душой и умом. Читая литургические молитвы из служебника, я вначале опасался, что утрачу молитву, но оказалось, что она продолжает звучать в сердце и при чтении молитв и Евангелия. Постепенно мне открылось, что самодвижная молитва не исчезает, когда мне хотелось почитать Жития святых или Древний Патерик. Это открытие потрясло меня своей простотой: читая духовные книги, я мог воспринимать текст ярко и живо, а молитва звучала в сердце, словно сопереживая глубокому смыслу этих книг. Преподобные Иоанн Лествичник и Исаак Сирин как будто заговорили с душой новым, глубоко проникновенным и благодатным языком, а Евангелие начало открывать ей свои таинственные, неизведанные духовные пласты, которые прежде оставались для меня прикровенными. Если до этого времени я воспринимал лишь слова евангельских изречений, то теперь благодатный, возвышенный смысл поучений Христа, словно буравом, проникал в самые глубины моего сердца. Каждый стих на страницах Евангелия оставил на себе слезы моей пробудившейся души.

С особой благодарностью я поминал этой животворящей молитвой своего любимого старца! Как мне хотелось увидеть его, прижаться лицом к его теплой руке и поведать ему обо всем, что случилось со мной. Четки теперь перестали быть необходимыми, но я продолжал еще по привычке вести счет молитв, хотя в этом уже не было особой нужды. В утренние и вечерние молитвы по четкам я включал поминовение о здравии и упокоении всех людей, записанных в моих помянниках. Обычно особую четку я посвящал своему духовнику.

В один из мартовских дней, когда молитва сама изливалась из сердца, вместе с молением о здравии моего духовного отца во мне возникло непередаваемое реальное ощущение, что дух старца целиком вошел в мою душу и таинственно соединился с нею неразрывными узами. Весь его духовный опыт, вместе с повествованиями старца о молитвенном опыте Глинских старцев, неожиданно обрел глубоко в моем сердце свое неисходное пристанище. Дух любимого батюшки начал жить внутри сердца так, словно мы с ним никогда не разлучались. Что бы я ни делал, молился, кидал снег или пилил дрова, казалось, отец Кирилл, вместе со всем его многострадальным жизненным опытом, присутствует во мне и передает моей душе сокровенную мудрость о Боге, о людях и обо мне самом, открывая эти знания отчетливо и ясно, без всякого размышления.

Как будто старец мягко и нежно, как отец сыну, указывал моей душе на все ее грехи и ошибки, от которых она еще не избавилась и над которыми ей еще предстояло потрудиться. Все мои недостатки, будь то в Лавре или в скиту, предстали предо мной в своей откровенной ясности, без утайки выявляя мои заблуждения. Без всяких размышлений и логического анализа моему сердцу стало понятно, как нужно спасаться в монастыре, как спасение обретается в уединении и что для этого необходимо сделать. Но больше всего удивило, взволновало и потрясло мое сердце, что Христос и старец стали в нем едины и нераздельны. Молясь непрестанной молитвой Сладчайшему Иисусу, сердце вспоминало духовного отца, а вспоминая духовного отца, оно молилось и поливало горячими слезами умиления стопы Возлюбленного Господа Иисуса.

И все же сомнения и тут не оставляли своих попыток проникнуть в мое сердце: «А вдруг то, что происходит со мной, — это прелесть? Может, я стал просто живым магнитофоном? Не лучше ли оставить эту молитву и вернуться к прежнему состоянию?» Но как я ни пытался не обращать внимания на звучащую внутри молитву, исторгающуюся из недр души, она приковывала все мое внимание, и слаще ее ничего не существовало в целом свете! И эта самодвижная молитва не была похожа на механическую запись бездушной машины. Каждое слово Иисусовой молитвы, источающейся из сердца, звучало необыкновенно кротко и чисто, исполненное смиренной любви и горячего трепетного покаяния.

Это непрестанное молитвенное движение поддавалось мягкому и осторожному изменению: я мог по желанию молиться медленно, впитывая всей душой и всякой клеточкой тела каждый звук благодатного воздыхания, или позволять самодвижной молитве звучать внутри очень быстро, и она оставалась чистой, кроткой и покаянной. Пропитанная непрестанной молитвой и ее сладкой покаянной мелодией, душа моя забыла дни и ночи, упоенная чудесной небесной мелодией сердечной молитвы. И только скудость оставшихся запасов еды заставила меня вспомнить, что мне еще предстоит спуск вниз, в скит, а затем выход на встречу с новой жизнью, преображенной Иисусовой молитвой.

Великий пост пришел с оттепелями и постоянной мучной похлебкой, которую я пил, вместо круп, запас которых полностью истощился. На вкус мучной напиток не был особенно приятным, но он легко растворялся в желудке и успокаивал в нем ощущение голода. Однако даже это ощущение голода теперь отступило на задний план, покоренное согревающим и насыщающим душу счастьем благодатного присутствия в сердце покаянной непрерывной молитвы. Ум полностью жил словами молитвы, которые порождали в душе волны любви, источающейся на весь мир, и в этой любви не оставалось места для чувства голода.

Чем ближе подходило время прощания с Грибзой, тем более непонятной представлялась моя дальнейшая жизнь. Множество вопросов волновало меня. Выдержит ли непрестанная молитва столкновение с действительностью, когда хлопоты и попечения обрушатся на нее со всей силой? Или мне необходимо оставшиеся годы провести в полном затворе? Останется ли молитва во мне, когда я встречусь с людьми? Что мне говорить, как поступать? И самое главное: удастся ли мне когда-нибудь увидеть своего духовного отца и рассказать ему обо всем, что произошло со мной? Но тихий и смиренный голос, молитвенно изливавшийся из сердца, успокаивал и согревал душу, без слов сообщая ей свой сокровенный смысл: «Не оставлю тебя, если будешь всегда смиренным и кротким. Подскажу тебе все, ибо дух старца твоего с тобою вовеки. Ничего не бойся, ибо Сама Истина — Христос живет посреди твоего сердца…» Со слезами на глазах я отвечал этому тихому смиренному гласу: «Непостижимая Премудрость Божия, Господи Иисусе Христе, славлю и восхваляю Тебя всей душой, всем сердцем и каждым своим помышлением, слава Тебе и хвала отныне и вовеки…»

Призывные голоса проснувшихся водопадов возвестили приход весны. Дождавшись крепкого наста, похрустывая промерзшим снежком, я спустился к тропе. Возле водопада снег закончился. Крокусы, подснежники и примулы росли прямо на тропе, и я старался не наступать на эту трогательную и беззащитную красоту, осторожно ставя ноги на землю. На пути к скиту приятно было идти по мягкой тропе, согретой весенним полуденным солнцем.

Порывистый теплый ветерок овевал лицо. В душе легко струились слова «Господи Иисусе Христе, помилуй мя!» Зная, что медведи в это время выходят из берлог, я громко читал молитву вслух, стараясь попадать в такт с каждым своим шагом. Мне не хотелось нос к носу столкнуться с медведицей. И все же я не избежал неожиданной встречи. За очередным поворотом я остановился как вкопанный: в пяти метрах от меня стояла медведица с двумя годовалыми медвежатами, настороженно глядя в мою сторону. Я замолк, но никакого страха не ощутил. Внутри, как драгоценный алмаз, всеми гранями переливалась Иисусова молитва. Мы молча смотрели друг на друга. Сердце источало любовь и сострадание не только к медведице, но и ко всему живому, что окружало меня. Лесная красавица с тихим рыком легонько шлепнула лапой первого медвежонка, таращившего на меня свои круглые глазенки. Тот кубарем улетел в кусты. Вслед за ним побежал второй медвежонок. Медведица неторопливо и с достоинством скрылась в кустах. Это семейство показалось мне таким милым, что я бы, наверное, всех их расцеловал, если бы это было возможно. Переживания этой нелегкой, но благодатной зимовки сложились в небольшое стихотворение, полностью выражающее произошедшее со мной изменение.

Братья находились дома. Павел вышел встречать меня, услышав слова молитвы. Он долго и пристально смотрел мне в лицо, наконец сказал:

— Что-то в тебе изменилось, отче! Только не пойму что… Иеромонах молчаливо поприветствовал меня. Видно было, что они обжились в скиту и живут своей, только им понятной жизнью. За чаем послушник рассказал мне о зимовке и, стуча кулаком в грудь, поведал:

— Отец Симон, за эту зиму я, можно сказать, выкормил иеромонаха Ксенофонта своим духовным молоком! Теперь ты его не узнаешь!

Тот с улыбкой ответил:

— Да, со мной в жизни еще никто столько не общался!

* * *

Я связан дождями,

Завален туманом,

Затоплен закатом

Под небом багряным.

Мне некуда ехать

И некуда плыть.

Как просто, как жутко

Как сладостно БЫТЬ!

Мне радостно было услышать об отсутствии раздоров в их молитвенной жизни. Отец Ксенофонт на вид повзрослел и вроде бы духовно окреп. Он с радостным лицом поделился главной своей новостью: Иисусова молитва плохо давалась ему и он постоянно впадал в сонливость, и к весне иеромонах нашел свой метод — он брал четки, выходил ко кресту во дворе и, ходя перед ним взад и вперед, молился по четкам. Но сомневался, не зная, делали так прежние молитвенники или нет, потому что если он оставит этот способ молитвы, то сонливость и дремота вновь одолеют его. Я успокоил его, рассказав, что так молились многие пустынники, и мне тоже помогает этот способ, чтобы не рассеиваться, когда я иду по тропе.

— Одно обстоятельство, отец Симон, безпокоит меня… — неуверенным голосом продолжал иеромонах.

— А что такое?

— Не знаю, как найти ключ к сердцам этих людей на Псху?.. Все время чувствую какую-то напряженность…

Я ощутил сострадание к этому неуклюжему доброму парню:

— Дорогой отец Ксенофонт, никаких ключей к сердцам местных жителей искать не нужно! Не смотри на них свысока, а всем сердцем прими в себя их нужды и скорби, тогда каждая душа откликнется тебе! Искренне полюби этих людей, и тогда твое сердце напрямую будет общаться с их сердцами и твоя душа услышит всю боль и страдание их душ…

За столом возникло молчание. Мой собеседник сидел, низко опустив голову. Затем он в раздумье сказал:

— Мне кажется, я понял…

Павел, внимательно выслушав мои слова, восторженно заявил:

— Ну, отче, ты даешь! Вот сказал, так сказал! Полностью одобряю…

Через несколько дней послушник исповедовался за всю свою жизнь. Она была непростой, особенно ее семейная часть. Но исповедь его прозвучала искренне и очень покаянно. Несомненно, он много знаний приобрел за это время, прочитав всю нашу библиотеку, и взял хороший настрой на молитвенную жизнь. Я не стал откладывать его постриг, и на Страстной седмице послушник Павел стал иноком Пантелеймоном. Новое имя его несколько удивило, но, помолясь и подумав, он доверительно поделился со мной своими переживаниями:

— Знаешь, отец, поначалу мое новое имя не пришлось мне по душе. А сейчас чувствую, что полюбил великомученика Пантелеймона всем сердцем!

В Страстную Пятницу к нам в скит пришел Валерий:

— Батюшка, как хорошо, что вы спустились! Послушник говорил мне, что вы должны появиться перед Пасхой. Все люди просят вас послужить Пасху в селе!

Я посмотрел на отца Ксенофонта:

— Ну что, отче, пойдем вместе? Заодно поможешь мне на клиросе…

Иеромонах с готовностью согласился.

— А ты, отец Пантелеймон? — обратился я к иноку.

— Нет уж, увольте! Лучше помолюсь в тишине после пострига… — ответил тот, добродушно улыбаясь.

Пока мы собирались, Валерий рассказывал о послевоенном житье. Хотя война закончилась, но грузинские диверсанты не оставили Абхазию в покое. Особенно частыми были набеги из Сванетии.

— Осенью случай у меня произошел, батюшка, даже не знал, останусь в живых или нет… Иду по тропе на Цыбишхе, автомат на плече. И вдруг на повороте выскакивают на меня человек двенадцать грузин. Я сдернул с плеча автомат. Держим друг друга на прицеле и молчим. Тут старший говорит мне:

— Слушай, друг, разойдемся по-хорошему! Ты иди своей дорогой, а мы своей…

Я ему в ответ:

— Ты мне не друг, а враг! И выстрелишь мне в спину, когда я отвернусь!

Те молчат, целятся в меня. Смотрю, справа обрыв, заросший кустами. Прыгнул я в обрыв, а грузины стрелять не стали, чтобы себя не выдать. Я тогда бегом на Псху, и на Санчаре у нас перестрелка началась. Они отступать стали, двое на минах подорвались…

— Я осенью слышал какие-то взрывы в горах, — вспомнилось мне.

— Вот-вот, это те самые мины и есть! — подтвердил милиционер. — И что всех удивляет: сколько мин мы поставили, а ни один зверь не подорвался… Подходят к минам — и в сторону, как будто чуют их носом!

— А что сейчас делается на границе с Россией? — спросил я.

— На пропускном пункте, где мост в Адлер, тысячи народу стоят сутками под дождем, а пограничники российские пропускают единицы! Сейчас Россия по Псоу и по всему Кавказскому хребту укрепляет границу. Если перейдешь и поймают, срок дают за незаконный переход… Такие вот дела…

— А мне, Валера, отца проведать нужно и своего духовника повидать необходимо! Пять лет не был дома…

— Я бы тоже поехал! — вступил в нашу беседу иеромонах. — Если вы меня возьмете…

— Конечно, возьму! — пообещал я. — Только сам не знаю, что делать…

— Ну, это мы легко можем устроить! — засмеялся охотник. — Можно через наш секретный перевал пройти. Если хотите, мы вас проводим! На Псху все и обговорим…

Мы ушли в село, навстречу Пасхе и новому повороту в нашей судьбе. Молитва сопровождала меня, вселяя в душу уверенность, что все будет хорошо.

Умственная деятельность, какой бы внешне блестящей она ни казалась, не имеет в себе никакого основания — если не несет в себе Божественной благодати. Потому все, рожденное ею, мертво и само по себе уже безплодно. Духовная глубина открыта детям и в совершенной степени тому, кто очистил свое сердце от навязчивых помыслов. Ее поверхностное понимание принадлежит обольщенным приверженцам разумности, закосневшим в своем самообольщении разумными доводами и умозаключениями. Благодатная деятельность ума — это покой и безмолвие Святого Духа, деятельность Которого безупречна. Ему не требуется умственных построений и логических усилий для постижения истины, ибо Святому Духу открыто все так, как видит и разумеет Бог.

ДРУГАЯ РОССИЯ

Молчащему и созерцающему сердцу открываешься Ты, Боже, по неисповедимой любви Твоей. От надмевающихся своими помышлениями, наоборот, закрываешься Ты и ни в коем веке, никакими усилиями не отыщут они Тебя. Земное никчемное знание творится людьми, заблудившимися в грехах своих, но мудрость Небесная приходит свыше к возлюбившим Христа чистым сердцем, как тихое дуновение Божественной благодати, и между ними проложена пропасть непроходимая. Земное знание мертвит душу, а мудрость благодати ее животворит. Земные помышления прячут ее в сатанинские бездны, а Небесная любовь возводит душу к жизни вечной.

Для непрестанной молитвы нет препятствий, они только укрепляют ее. Для благодатного трезвения нет помех, они лишь усиливают трезвение.

Перед Пасхой всю Великую Субботу мне пришлось исповедовать семьи верующих, которые пришли на службу вместе со своими детьми. Отец Ксенофонт проводил спевки с клиросом. С помощью иеромонаха эта Пасха не забрала у меня столько сил, как раньше, потому что суеты и нервозности при подготовке праздника стало гораздо меньше. Перед причащением верующих, стоящих с радостными, светлыми лицами в ярко освещенных комнатах плечом к плечу, мне пришлось говорить им о духовной жизни в миру, где наблюдалось много путаницы и различных суеверий. После моего слова к людям обратился мой напарник и очень толково сказал о единении душ верующих в момент причащения Святых Таин.

Не обошлось без искушений: на Псху приехал выдающий себя за великого старца и за воплощение святого апостола Иоанна Богослова представительный лысоватый старик с длинной белой бородой. Его сопровождала небольшая группа почитателей, в основном женщин. Не принадлежа к Православной Церкви, он занимался целительством по священническому Требнику. Этот «старец» потребовал причастить его, но я, находя это невозможным, отказал ему, приобретя себе врага в его лице. Верующие поддержали меня, так как матушка Ольга передала из Сухуми через пасечника, что отец Тихон не благословляет верующим общаться с этим самозванцем. Обликом этот старец действительно походил на иконописное изображение апостола Иоанна Богослова и этим сбивал с толку людей в Абхазии.

На источнике святого великомученика Василиска в Команах, где из камней била очень холодная вода, в которой даже крепкий человек не мог выдержать больше нескольких секунд, он заставлял верующих читать мысленно под водой девяностый псалом. Одна больная абхазка чуть было не умерла во время этого эксперимента, а ее муж поклялся убить этого горе-целителя. Тот был вынужден бежать на Псху, но псхувцы оказались стойкими в своей вере и вскоре выдворили его вместе с почитательницами из села.

Тем не менее математик Михаил принял его сторону и начал доказывать мне, что якобы существует некоторое пророчество и что перед концом света на Кавказе вновь появится святой Иоанн Богослов — и он есть именно этот самый «старец». Иеромонах поддержал меня, и нам удалось устоять в этом свалившемся на наши головы искушении, тем более что псевдостарец не признавал, как оказалось, Церкви и креста и отказался покаяться в своем самозванстве, несмотря на мои советы и уговоры в беседах с ним.

— Вот что, отец Симон! Священное Писание не нами написано, и об этом в нем нигде не сказано. Если хотите знать, то мы все — священники по Евангелию! — глухим упрямым голосом доказывал пришелец. — Вы, что ли, будете меня учить? — сказал он в конце с ревнивой досадой.

Встреча с псевдостарцем оставила неприятное впечатление.

Вечером, после небольшого отдыха, Василий Николаевич, Шишин, милиционер и я стали обсуждать варианты перехода через границу. В окно я мельком увидел, что мой помощник, собрав несколько молоденьких девушек, растолковывает им основы клиросного пения. В этом отношении наши выходы в село, к сожалению, имели свои не совсем полезные стороны. Отведя взгляд, я обратил свой слух и внимание к своим собеседникам. Псхувские старожилы предложили мне следующий вариант: после того как внизу, в ущельях, сойдет снег, а это возможно лишь в начале июня, нас с иеромонахом группа ребят — сыновья Василия Николаевича с их друзьями во главе с Валерием, выведут на Скрытый перевал, о котором не знают пограничники. На той стороне милиционер посадит нас на лесовозные машины и вместе с нами доедет до Минвод, где ему хотелось посетить своих родственников. Рюкзаки с грузом ребята помогут нам поднять до седловины перевала, а нам нужно лишь с него спуститься до лесовозной дороги. Внешне все это выглядело привлекательно, и я с радостью согласился на такой вариант. Эту новость я сообщил отцу Ксенофонту, и он восторженно поддержал наш договор.

Больной зуб вновь начал побаливать. Лесничий обратил внимание на мой страдальческий вид:

— Что, зуб болит, отец Симон? Зубного врача у нас нет, но зато есть человек, который в свое время работал у него помощником, когда стоматолог приезжал на Псху лечить людей еще до войны. Он оставил помощнику препараты для пломбирования зубов и кое-какой инструмент. Если желаете, я могу с ним переговорить! — Шишин вопросительно посмотрел на меня.

Я согласился на это предложение, так как Москва еще только маячила где-то далеко за горами, а переход через границу выглядел какой-то рискованной авантюрой. Вечером за мной пришел зубной «специалист», и мы отправились к нему домой.

— Материал для пломбы у меня есть, а инструмент, правда, не очень современный… — смущенно признался он. — Если потерпите лечение без укола, когда я вам начну обрабатывать зуб, то я, батюшка, к вашим услугам!

Когда я увидел устройство, которым зубной «техник» намеревался сверлить дупло больного зуба, мне стало не по себе. Этот механизм представлял собой большое деревянное колесо с ручкой, похожее на колесо от старинной прялки, от него шла веревочная передача к маленькому колесику, вращающему сверло. Но отступать было уже неудобно, и я уселся на стул рядом с этим нелепым агрегатом.

— А помогать мне будет моя жена, — сказал мне мой «доктор». -Она крутит колесо, когда я обрабатываю зуб. Вообще-то я этим делом не занимаюсь, но ради вас, батюшка, постараюсь вам помочь! Зина, иди сюда!

Из соседней комнаты вышла его супруга и смущенно поздоровалась со мной. Ее муж обратился ко мне:

— Батюшка, мы вас так редко видим, а хочется узнать как можно больше о нашей православной вере. Разрешите, мы будем задавать вопросы, когда я буду сверлить зуб, а вы можете моргать глазами, если «да», и просто закрывайте их, если «нет».

— Хорошо, — ответил я, ужасаясь предстоящей процедуре.

Зина села за это устройство и завертела деревянную ручку на колесе. Оно со скрипом и грохотом начало вращаться. Бывший помощник стоматолога решительно принялся сверлить мой зуб. Сверло ходило ходуном и било по больному зубу. Похоже, зуб не очень поддавался старому затупленному сверлу.

— Не желаете немного самогона для храбрости, батюшка? — сочувственно обратился ко мне «стоматолог». — Очень уж крепкий у вас зуб…

Я отрицательно закрыл глаза.

— Моя сестра, батюшка, была с вами на Решевей, когда парализованная Мария выздоровела. Мы вас после этого очень полюбили. Вообще-то нас называют «катакомбниками», наша Церковь находится за границей. К нам на службу не хотите прийти?

Я снова закрыл глаза.

— Понятно. А если мы вас попросим молиться за нашего сына, который сейчас в армии, вы будете молиться?

Я утвердительно моргнул.

— Нам говорят, что ваша Московская Патриархия исполняет все указания КГБ, это правда?

Я закрыл глаза, стараясь выражением лица показать, что это не совсем так.

— Ясно. А в вашей Церкви сейчас есть хоть один святой?

Я моргнул несколько раз.

Скосив глаза на супругу «стоматолога», которая без остановки крутила большое колесо, я увидел, что она вся взмокла. Мой доктор, заметив, что его жена устала, сказал ей:

— Хватит, Зина. Теперь осталось батюшке пломбу поставить…

Зина, покраснев, сказала:

— Батюшка, если у вас есть духовные книги на Решевей, передайте нам что-нибудь почитать…

— Конечно, передам! — наконец с облегчением смог сказать я после обработки больного зуба. Если бы не горячая молитва в сердце, которая уменьшала боль при сверлении зуба этим чудовищным устройством, я бы, наверное, не выдержал этой процедуры.

С новой пломбой в зубе я шел под ночным звездным небом к дому Василия Николаевича, нагруженный сырами от «катакомбников». На душе, несмотря на перенесенные мучения, было так хорошо, что Иисусова молитва изливалась из сердца сама собой в благодарственном безмолвном молитвословии Богу. Сильно утешенный ею, я еще долго молился в свой комнатушке наверху в доме доброго пасечника.

Самый удивительный вывод, который можно было сделать после всех моих переживаний и приключений, привел меня к пониманию того, что непрестанную Иисусову молитву враг одолеть не может, если в душе не возникнет согласия на его соблазн и склонение ко греху. Когда зло нападает на душу, утвердившуюся в молитве, оно только закаляет дух человека, а также укрепляет его стойкость и терпение в различных испытаниях. Зло, не желая этого, своими нападениями начинает способствовать спасению молящейся и кающейся души. Враг, заметив, что его коварства и лукавства не только не вредят душе, преображенной Иисусовой молитвой, но и приводят к спасению от греха, сразу отбегает от такой души, словно опаляемый огнем. Это невероятное открытие потрясло меня своей простотой. Уже лежа в койке, я продолжал благодарно молиться. Любовь к Богу расширяла сердце до безконечности, а слезы сбегали по щекам, промочив подушку и подрясник.

Небольшим караваном мы возвращались на Решевей. Скворцы звенящими трелями буравили утреннюю тишину. Сын Василия Николаевича вез пасхальные подарки на лошади, ведя ее на поводу. По пути он рассказывал мне одну увлекательную историю:

— Мой хороший друг, батюшка, поделился недавно со мной новостью, что рядом с вашим хутором он нашел подземное озеро!

— Не может быть! — не удержался я от восклицания.

Мой спутник продолжал:

— Видите вот эти скалы у тропы? Из них все время льется вода. Мой товарищ однажды решил исследовать эти скалы, возвращаясь с охоты. Неподалеку он обнаружил небольшую дыру в горе и из любопытства просунул в нее голову. Присмотревшись, он увидел, что этот лаз продолжается дальше. Сначала он ползком полез по нему, а затем, когда проход стал повыше, поднялся и пошел в глубь горы. Через какие-то трещины сверху проникало немного света, и мой друг заметил, что он пришел к берегу довольно большого озера. У берега стояла маленькая лодочка с веслом. Он поплыл в ней по озеру и обнаружил посреди него небольшой островок с избушкой. Из трубы шел дым. Мой товарищ постучал в дверь, и ему кто-то ответил: «Аминь». Он вошел и увидел двух старичков-монахов. Они напоили моего друга травным чаем и отвезли на лодке к тому лазу, по которому он проник в подземную пещеру. На прощанье монахи попросили моего товарища никому о них не рассказывать. Поэтому он под большим секретом сообщил эту историю мне. Я вам рассказываю все это, как батюшке. Мне можно вам об этом говорить?

— Можно, можно… — сказал я и нетерпеливо спросил: — А тебе твой друг не показывал этот ход?

— Показывал, конечно! Пойдемте со мной, я вам тоже покажу!

Наш проводник подвел нас к небольшому гроту, засыпанному землей.

— Вот здесь была дыра, а теперь, после зимы, земля обвалилась и засыпала вход в пещеру, — со вздохом сказал наш провожатый.

Сын Василия Николаевича уехал, а я, шокированный услышанной историей, рассказал ее отцу Пантелимону. Тот схватил две лопаты:

— Ну что, отец, пойдем глянем?

Мы не стали откладывать и до вечера, измазавшись грязью, расчищали завал. Действительно дыра обнаружилась, но, как ни светили мы в нее фонариками, нигде не смогли обнаружить ее продолжения. Небольшая полость в известняке заканчивалась в двух метрах от входа. Оставив лопаты, мы обследовали все скалы в окрестности, пытаясь найти трещины, через которые, как уверял рассказчик, свет проникал в пещеру. Утомленные и испачканные грязью, мы спустились со скал и посмотрели друг на друга. Геолог, не удержавшись, расхохотался:

— Ну и трепачи! Простые деревенские трепачи, а провели меня, геолога! Да я съел собаку в этом деле! Чувствую, что врут рассказчики, а соблазнился на старости лет… И тебя, отче, с собой потащил…

— А я тоже поверил, отец Пантелеймон! История ведь захватывающая! А сочинитель — это местный гений…

Посмеиваясь над собой, мы вернулись в скит. Наше желание соприкоснуться с жизнью святых монахов было настолько сильным, что мы поверили этой истории без всяких задних мыслей.

За вечерним чаем все трое принялись обсуждать предстоящую поездку в Москву.

— Ну, отче, ты впутался в приключение! Чувствую, будут у вас искушения… Вот, двести долларов из моих запасов, можете тратить!

— Спасибо, дорогой отец Пантелеймон! — с признательностью поблагодарил я инока.

Он продолжал:

— Хотя если вы приедете с моим братом и еще друга прихватите, то от этой поездки будет польза. Завидую тебе по-доброму, отче, если тебе удастся увидеться со старцем! А в остальном… — отец Пантелеймон покрутил головой. — Не знаю, что и сказать… Я бы точно не поехал!

Мы помолчали.

— А что умеют делать твои ребята? — спросил я у геолога.

— У моего брата золотые руки, то, что надо. А друг мой Николай, математик из Академии наук, кандидат, — очень талантливый парень! Топор он, может быть, и видел где-нибудь в деревне, а работать им не умеет. Но сил у него хватит, чтобы бревна здесь таскать… Это уж точно! Для строительства нашей церкви оба пригодятся.

К концу мая наш огород был закончен. За нами на лошади приехал сын пасечника, чтобы доставить наши рюкзаки на Псху. Озабоченный нашим отъездом, отец Пантелеймон провожал нас, бурча в окладистую бороду:

— И чего вам на месте не сидится? Когда же вас обратно ожидать?

— Неделю туда, неделю там, неделю обратно, значит, примерно через три недели постараемся вернуться, с Божией помощью! Дорога же круговая… — подсчитал я.

Мы обнялись на прощанье.

— Привозите брата и Николая, с Богом! — напутствовал нас на дорогу наш друг.

Тропа благоухала от цветущих кустов желтой азалии и розового шиповника. В доме пасечника нас ожидали четверо молодых крепких ребят, вооруженных автоматами, во главе с милиционером.

До вечера мы обсуждали за чаем наш секретный переход через границу, и все разошлись после долгой беседы с предвкушением необычности нашей затеи. Заодно я передал книги в подарок моим «стоматологам» в благодарность за приятное и запоминающееся общение и лечение зуба. В сельсовете мне выдали справку о том, что я проживаю на Псху и имею дом.

— На границе пригодится! — вручила мне бумагу с печатью и подписью нового председателя секретарь сельсовета Иустина Ананьевна, прихожанка молитвенного дома и певчая на нашем клиросе.

Пять лет я прожил на Псху, не имея денег, но не испытывал даже во время войны особого в них недостатка, благодаря помощи сельчан и обмену продуктами со своего огорода. Точно так же прожили эти годы и жители Псху, меняя излишки своего урожая на необходимые им товары. Вертолет привозил из Сухуми одежду, продукты, а псхувцы меняли их на сыр, мед, кукурузу, орехи, картофель. Перед нашим выходом в путь пришла делегация верующих. От их лица Шишин вручил мне конверт с деньгами, которые собрали жители села:

— Это вам, батюшка, с отцом Ксенофонтом на дорогу! Пожалуйста, не отказывайтесь!

Я с признательностью поблагодарил всех за участие и доброту, обещая вернуть эту сумму в церковь.

— Как Бог даст, отец Симон, как Бог даст! — ответил Шишин. — Главное, возвращайтесь к нам…

До ущелья наши рюкзаки подвез на лошади Василий Николаевич.

— Ну, бывайте здоровы! Бог вам в помощь! Будем ждать вашего возвращения, батюшка… — попрощался он, сойдя с коня.

— Помолитесь о нас на службах, чтобы все прошло благополучно! — попросил я.

— Не сомневайтесь, отец Симон! Будем о вашей поездке всем селом молиться…

Мы обнялись на прощанье. По пути к перевалу никакой тропы я не заметил, мы все время двигались берегом небольшой шумной речушки, бежавшей с далекой заснеженной седловины, которую то открывали, то закрывали серые клубящиеся тучи. Издали было заметно, что снега там немало. Валерий с рюкзаком и автоматом шел впереди, ребята попеременно несли наши тяжелые рюкзаки, нагруженные подарками от жителей Псху, вдобавок таща на себе свои автоматы.

Неожиданно метрах в ста впереди, там, где ущелье слегка выполаживалось, наш путь пересекла медвежья семья: два больших медведя и один чуть поменьше. Началась отчаянная пальба из автоматов. Двое медведей упали — большой и поменьше. Тот, упав, жалобно поднял вверх передние лапы, словно сдаваясь. Третий успел нырнуть в густые заросли. Все это произошло так быстро, что я не успел опомниться.

— Валера, зачем вы их убили? — с упреком обратился я к милиционеру.

Тот серьезно ответил:

— На обратном пути ребята заберут мясо и шкуры. Мясо — домой, а шкуры продадут военным. Жить-то надо, батюшка!

Это происшествие омрачило начавшийся поход.

— Думаю, за такие дела нам придется всем ответить, отец Симон! — тихо сказал мне на ухо иеромонах.

— Да, все это так просто не пройдет, к сожалению… — согласился я.

В рыхлом снегу наши ноги начали вязнуть, сначала по щиколотку, потом по колено. Спасало от снега то, что мы шли в резиновых сапогах, обвязав голенища веревками. Сапоги мы должны были оставить на той стороне перевала, в первом селении у родственницы пчеловода. Ботинки мы несли с собой. Перевальная седловина встретила нас свистом шквального ветра, швыряющего в лицо клочья тумана. Наши помощники распрощались с нами и быстро начали спускаться вниз, опасаясь дождя.

То, что я увидел, заглянув с перевала в сторону России, ужаснуло меня. Мы стояли на гигантском снежном наддуве высотой метров двенадцать, заканчивающемся вертикальным обрывом. Валерий приказал нам не двигаться, а сам взялся искать обходной путь. Найдя понижение в толще снежного пласта, на котором мы стояли, он принялся копать в обрыве ступени саперной лопаткой.

— Спускаемся здесь! — крикнул он.

Свист ветра унес его слова в пропасть. Мы подошли к краю обрыва.

— Я спущусь первым, а затем вы по одному! Помните, что падать запрещается!

Через несколько минут он стоял внизу на пологом снежнике и, подняв лицо кверху, призывно махал рукой.

— Давай, отец Ксенофонт, спускайся! — уступил я место своему спутнику.

— Нет, батюшка, идите вы, как более опытный! Я хочу посмотреть как вы пройдете…

Мы перекрестились, и я начал спуск, стараясь не смотреть вниз. Я пытался как можно глубже вбивать в снег носки сапог и даже пальцы, которые вскоре начали саднить от жесткого снега и одеревенели от холода. Валерий страховал меня внизу, чтобы я не улетел по снежнику в далекую туманную котловину ущелья. Мне казалось, что я обязательно сорвусь, и все же, не зная как, уже стоял внизу, не веря своим глазам и стараясь дыханием согреть мокрые покрасневшие руки.

Вслед за мной по снежному пласту полез отец Ксенофонт, повторяя мои движения. Его огромные сапоги не помещались в снежных ступеньках, и он прилагал отчаянные усилия, чтобы удержаться, хватаясь за снег руками. Но на последних метрах он не удержался и заскользил вниз. Мы с милиционером поймали нашего друга на снежнике и задержали его скольжение. Посиневший от холода, он присоединился к нам. Туман окутал перевал, и в лицо начал хлестать холодный моросящий дождь, пошатывая нас резкими порывами шквального ветра. Итак, здравствуй, Россия!

Если бы только земные родители родили меня, то я бы стремился пребывать с ними неразлучно, не ведая Тебя, Боже. Но как тогда я смогу перенести трагедию их смерти и разрыв навеки наших родственных уз, не найдя Тебя, Иисусе? И все же истинное рождение именно Ты дал моей душе, как Ты дал мне удостовериться в этом по дару Твоей благодати. Из Тебя душа рождается в мир, в Тебе существует и в Тебя возвращается, словно в объятия родного отца и родной матери. Отче мой Небесный, Ты — моя Отчизна, Сыне Единородный, Ты — мой Спаситель, Царю Небесный и Дух Святой, Ты — моя святая истина. Пресвятая Троица, Ты — любовь моя неисчезающая и в Твой любви чаю неразрывного единения с душой старца моего, с душами незабвенных родителей моих, а также всех близких и далеких, тех, кто возлюбил Тебя, Господи!

АРЕСТ

Боже, Ты хочешь от меня лишь моего спасения, а люди хотят от меня самой жизни моей. Ты ждешь от меня одной лишь любви, а люди ждут от меня безчисленных привязанностей. Господи, Ты просишь от меня одной лишь верности, а люди требуют от меня, чтобы я предал Тебя и служил их идолам. Ты заповедал мне, Боже, больше всего хранить чистоту сердца, а люди безпрестанно склоняют меня к своим страстям и пожеланиям. Я хочу, чтобы сердце мое и уста мои воспевали лишь одно святое имя Твое — Иисусе, невзирая на угрозы и оскорбления людей, желающих, чтобы я говорил на их языке лжи и ненависти.

Земля и небо исчезли. Все вокруг заволокло густым, непроницаемым туманом. Дождь поливал нас без устали. Мы с иеромонахом в растерянности стояли рядом с милиционером, не зная, что делать.

— Не унывайте, все это ерунда! Пойдем по памяти, я не раз здесь ходил, — уверенно заявил он. — Держитесь поближе, чтобы не потеряться…

Угадывая одному ему известные приметы, Валерий повел нас вниз по лавинным снежникам. В разрывах тумана проглянула опушка леса. Здесь весна еще только начиналась. Деревья стояли без листвы, с набухшими почками. Дождь, до этих пор непрерывно моросивший в тумане, как будто стал утихать. От движения мы согрелись, но останавливаться было негде, к тому же вечер стал окутывать нас весенним сумраком. Чем ниже мы спускались, тем больше на дубах зеленело нежной молодой листвы, которую вновь начал поливать нескончаемый дождь.

— Скоро придем к шалашу охотников, там разведем костер, обсушимся и заночуем! — подбодрил нас неунывающий провожатый.

В шалаше, покрытом еловыми ветками, было сыро и капало с крыши. В углу лежало несколько старых отсыревших одеял, от которых шел тяжелый запах. Валерий развел костер. С огнем жизнь стала выглядеть более симпатичной. От нашей мокрой одежды повалил пар. После чая я не решился взять ветхое тряпье, а мои спутники укрылись им. К утру холод заставил меня натянуть на себя вонючее одеяло. На рассвете нас разбудил дымок костра:

— Доброе утро! Отцы, вставайте! Пьем чай, и нужно двигаться дальше… — Валерий суетился у огня, позвякивая кружками.

От утреннего холода руки и ноги не разгибались. В старых одеялах, похоже, водились блохи, поэтому тело чесалось нестерпимо. Дождь перестал. Кряхтя, мы с иеромонахом присели у жаркого пламени. Обогревшись теплом костра и горячим чаем, перекусив хлебом, мы углубились в весенний лес, звенящий голосами птиц. Автомат Валерий спрятал в лесу. Пограничный пост со шлагбаумом, стоявший на лесовозной дороге, мы обошли лесом и вышли к селу, расположенному на берегу горной реки. В одном из крайних домов нас приветливо встретила женщина с полным ведром только что надоенного молока — сестра Василия Николаевича. Из-за плетня другого дома на нас пристально смотрел какой-то мужчина в ватнике, который, увидев, что мы заметили его, быстро ушел в дом. У хозяйки мы оставили свои сапоги. Валерий пообещал нам забрать их на обратном пути и попросил женщину никому не говорить о нашем приходе.

Наскоро перекусив у нее кислым молоком и большими ломтями хлеба с медом, мы вышли на лесовозную дорогу. Рыча и обдавая дорогу гарью, из-за поворота показались три автомашины, груженные длинными бревнами. В каждой кабине сидело по пассажиру. Нам пришлось разделиться: в первый тягач Валерий посадил иеромонаха, во второй сел сам, мне достался третий. Когда мы выходили из дома, милиционер рассказал нам обстановку: в нескольких километрах за селом находится погранзастава и пограничный пост на дороге. Там все автомашины останавливают и у пассажиров проверяют документы. Нам всем нужно говорить, что мы приезжали из России в гости к сестре пчеловода. Валерий обратился ко мне:

— Батюшка, помните, что нужно сказать всего три слова: «Я приехал из России»! Нужно соврать, иначе нас не пропустят! Вы сможете?

— Постараюсь… — неуверенно ответил я, зная по своему опыту, что даже мелкую ложь мне никогда не удавалось скрыть.

На одном из поворотов, справа на возвышенности, показалась застава. Из одноэтажного домика вышел военный и, приметив в последней приближающейся автомашине мою бороду, стал быстро спускаться к пропускному пункту. Два первых лесовоза уже миновали поворот. Из кабины я видел, как пограничники проверили документы иеромонаха и подняли шлагбаум. Вторую машину они не стали задерживать. Когда наш лесовоз подъехал к пропускной будке, где стояли два молодых солдата с автоматами, к нам быстро подошел старший лейтенант, по возрасту лет тридцати:

— Я начальник погранзаставы! Ваш паспорт! — обратился начальник сразу ко мне.

Посмотрев документ, он, глядя мне в глаза, строго спросил:

— Откуда едем?

— Из Абхазии! — против воли вырвалось у меня.

Последовал суровый приказ:

— Выходите!

Я вылез из кабины, сильно смущенный.

— Нам сообщили, что вас было трое. В первых двух машинах ваши знакомые? — продолжал спрашивать лейтенант.

— Да…

— Остановить их немедленно и вернуть! — приказал солдатам начальник заставы. — А этого отведите в спецчасть! У нас задержанный…

Я понуро пошел вверх по дорожке впереди солдата, который вел меня, держа автомат на изготовку.

Сверху мне хорошо было видно, как уехала первая автомашина. Из кабины второго лесовоза выглянул Валерий. Увидев, что меня ведут на заставу, он вышел из машины и вернулся на пограничный пост, о чем-то споря с пограничниками. Меня ввели в комнату и заперли на ключ. Вскоре моего спутника привели в туже комнату, где сидел я, уныло смотря в окно.

— Что, батюшка, не смогли соврать?

— Прости, Валера, сам не знаю, как это получилось…

— Я так и думал, — кивнул головой милиционер. — Ладно, не переживайте!

В дверях защелкал ключ, и в комнату заглянул старший лейтенант:

— Это ваш друг сидел в первой машине?

— Да, а в чем дело? — обернулся к нему Валерий.

— Сейчас его тоже привезут, далеко успел уехать…

Через полчаса пограничники ввели в комнату сконфуженного отца Ксенофонта.

Часа два нас никто не вызывал. Мы стали обсуждать наше положение.

— Батюшка, стойте на том, что мы приехали в гости из России! — уговаривал меня милиционер.

— Валера, уверяю тебя, что мой обман быстро раскусят по моему лицу и глазам! Не умею я врать…

— Хорошо, тогда говорим как есть: вы едете в Москву, а я в Минводы.

В полдень нас под охраной отвели на обед: из окошка нам выдали пустой суп, в котором сиротливо плавали остатки капусты и вермишели, а также налили по большой кружке чая со странным вкусом. Ощущая сильную жажду, я выпил этот чай. Милиционер и отец Ксенофонт от него отказались. Затем нас под охраной отвели в туалет и после снова заперли в той же комнате. Через полчаса мне опять нестерпимо захотелось обратно. Я начал стучать в дверь. Ее открыл лейтенант и строго спросил:

— Почему стучите? Что вам нужно?

— Прошу отвести в туалет!

— Сейчас нельзя, видите — у нас партсобрание!

Через его плечо я заметил пограничников, рядами сидевших на стульях и с удовольствием слушавших наш диалог.

— А когда можно будет выйти?

— Мы вас позовем…

Дверь захлопнулась. Я понял, что попал в ловушку. Нестерпимые мучения заставили меня снова начать стучать. Дверь отворил разгневанный начальник заставы:

— Прекратите шуметь!

— Я не могу больше ждать! — настаивал я.

За спиной командира послышался откровенный смех.

— Скоро придет лейтенант из спецчасти и отведет вас в туалет. Это его дело!

И начальник с силой захлопнул дверь. Я стал осматривать замок, нажимая на нем все задвижки. Дверь внезапно каким-то образом открылась. Я прошел в туалет мимо оторопевшей партийной аудитории. За спиной я услышал крик командира:

— Эй, спецчасть, твой арестованный сбежал!

Когда я выходил из туалета, меня ожидал молодой толстощекий лейтенант с худеньким помощником:

— Как вы вышли из запертой комнаты?

— Сам не знаю! Подергал замок в двери, он и открылся…

— Странно… — удивился начальник спецчасти. — Я буду рядом, а у двери поставлю часового. Если что нужно, говорите ему!

Войдя в комнату, я спросил у милиционера:

— Валера, не пойму, в чем дело? Раньше таких приключений с туалетом у меня не случалось!

— А они солдатам в чай бром добавляют, вот он и гоняет вас!

Уже стемнело, когда в комнату вошли два лейтенанта спецчасти:

— Пройдемте с нами!

Нас ввели в кабинет начальника погранзаставы, где находились два солдата и старшина.

— Раздевайтесь, обыск!

Мы с иеромонахом сняли подрясники и нательные рубашки. Валерий тоже разделся до пояса.

— Снимайте брюки! — приказали ему пограничники.

Затем они поглядели на нас с отцом Ксенофонтом.

— И вы тоже!

Старшина с солдатами начали исследовать содержимое наших карманов, прощупывая каждый шов одежды. Осмотрели даже носки. Из ботинок вытащили стельки, тщательно проверили обувь.

— Так, так, баксы! — удовлетворенно сказал старший лейтенант, когда старшина положил перед ним на стол две стодолларовые бумажки.

— Откуда?

— Дали в селе на дорогу, — ответил я.

— А что за конверт с деньгами?

— Помощь от верующих!

Командир записал это в какой-то бланк:

— Ваши паспорта и деньги отдадим после, если, конечно, вас выпустят… — усмехнулся он.

— А вы снимайте трусы! — приказал старший лейтенант милиционеру.

— Сами снимайте! — ответил он с вызовом.

Присутствующие пограничники переглянулись и промолчали. Нам с иеромонахом такого приказа не последовало. Всем дали одеться и отвели в казарму, где заперли в комнате с тремя койками. Мы уселись на них, обсуждая прошедший обыск. В первом часу ночи нас начали вызывать на допрос по одному. Первым вызвали милиционера, затем отца Ксенофонта. Их долго не было, и я истомился, дожидаясь возвращения своих друзей. Наконец часовой привел их поочередно.

— Что спрашивают? — обратился я с любопытством к Валерию.

— Говорят, зачем вы соврали, что приехали из России? Якобы нас кто-то выдал, когда мы пришли из леса в село со стороны Абхазии… Не просить же у них прощения?

— А что еще спрашивают?

— Да разную ерунду! И не давайте сбить себя провокационными вопросами…

— А что это такое? — хотел спросить я, но меня подняли с койки два солдата и отвели в кабинет начальника спецчасти.

Он начал допрашивать меня, а худенький младший лейтенант записывал мои ответы. Расспросив меня о том, как я попал на Псху и зачем еду в Москву, лейтенант неожиданно спросил:

— В каких отношениях вы состоите с вашей соседкой на Решевей?

— Ни в каких отношениях не состою! — удивился я. — Ей уж под семьдесят лет! Просто помогаю ей чем могу…

— Ага… — поджал губы начальник. — А у нас другая информация!

— Значит, ложная информация! — ответил я.

Лейтенант продолжил допрос:

— По нашим сведениям, вы являетесь резидентом бандитских формирований с Северного Кавказа и занимаетесь торговлей оружием и наркотиками.

— Не знаю, откуда у вас эти сведения, но они совершенная чушь!

— Мы вам выдвинули обвинение, а вы докажите нам его необоснованность!

— Так это вы выдумали такое обвинение, вы и доказывайте его!

— Тогда в чем состоит ваша деятельность на Псху?

— Помогаю людям службами и строительством для них церкви. Я монах и приехал в горы молиться в уединении.

— Так. Первый ваш ответ понятен, а второй — нет. Что такое — молиться в уединении?

Об этом пришлось говорить долго, но по лицам допрашивающих было видно, что они не могут понять моих объяснений.

— Как все это записать? — спросил молоденький лейтенант у начальника.

— Пиши, что служит в церкви на Псху и молится!

— Как вам удалось миновать наш пост?

— Обошли его лесом.

— Вот как! Слушай, лейтенант, передай, чтобы там установили еще один пост, — сказал начальник погранзаставы своему помощнику.

— А что вы будете с нами делать? — полюбопытствовал я.

— Мы отправим сведения о вас начальству. Как оно решит, так и будет: если скажут вас задержать, задержим, а если решат отпустить, то отпустим.

В три часа ночи меня привели в комнату. Милиционер и иеромонах не спали.

— Ну, что они решили? — спросил Валерий.

— Говорят, что нужно ожидать решения начальства.

— Понятно. Тогда спим! — сказал безстрашный милиционер и мгновенно уснул.

У меня в душе поселилось к нему теплое чувство. Я испытывал к этому человеку сильное уважение за то, что он ради меня добровольно сдался пограничникам. Только теперь я вспомнил о молитве, с ужасом предполагая, что потерял ее. К своему изумлению, я услышал в сердце ее тихий голос — ослабевший, но по-прежнему живой, словно прекрасная исцеляющая мелодия: «Господи, Иисусе Христе, помилуй мя!» Утром нас отвели на завтрак в комнату, где находились и другие военные. Лейтенант спецчасти явно к нам потеплел:

— Пришло распоряжение сверху отпустить вас. Сведения о вас подтвердились. Это исключительный случай, хотя вы и нарушили государственную границу. Ваши вещи и деньги вам сейчас вернут. Кстати, то, что вы сказали правду, решило вашу участь!

Толстощекий начальник с любопытством посмотрел на меня:

— А можно попросить у вас Евангелие на память?

Нас окружили улыбающиеся военные.

— Можно, — ответил я. — Дарю вам мое карманное Евангелие!

— Спасибо большое! А для замполита у вас ничего нет в подарок?

Пожилой замполит замялся:

— Мне бы Библию почитать… Никогда не читал!

— Можно почтой переслать… — задумался я.

В нашу беседу вмешался Валерий:

— Если вы батюшек на обратном пути пропустите обратно через перевал, то они всем привезут книги! Правда, отец Симон?

— Конечно! — подтвердил я. — Можно для всей заставы привезти книг, и для солдат тоже…

— Если получится, привезите, пожалуйста, иконочек… — попросил замполит. И, стесняясь, добавил: — Для моей жены…

Иконочки для подарков как раз находились в моем рюкзаке, и мы с радостью раздали их всем желающим.

— Тогда сделаем вот что! — объявил начальник погранзаставы. — Обговорю вашу просьбу с начальством! Думаю, это не проблема…

Он оставил нас упаковывать рюкзаки и через полчаса вернулся:

— Вам разрешено на обратном пути проследовать через перевал Санчар!

— Вот это другое дело! — обрадовался Валерий. — Тогда я буду ждать батюшек с лошадью в последнем селе у родственницы Василия. Прошу вас, лейтенант, сообщите мне через пограничников, когда батюшки прибудут на заставу!

— Только нас тогда будет четверо! — предупредил я.

— Ничего, это все уладим! — пообещал старший лейтенант.

Начальник спецчасти, в свою очередь, сделал любезное предложение:

— Кстати, я должен сегодня ехать в Минводы на «уазике» и могу подвезти вас в аэропорт!

— Большое спасибо! — поблагодарили мы, довольные сложившимся оборотом дела, чувствуя, что с пограничниками у нас наладились дружеские отношения.

У машины столпились все лейтенанты, пожимая нам руки и желая счастливого пути. Пока мы ехали в Минводы, молитва в груди сама возобновилась, принеся в сердце великое утешение. Я молился с горячей благодарностью Богу, любуясь красивыми весенними ландшафтами. Пирамидальные тополя трепетали молодой горячей листвой, щедро политые солнечным светом. Кавказский хребет сверкал на прощанье снегами двуглавого Эльбруса.

— Так стыдно, что пришлось врать… — шепнул мне отец Ксенофонт. — Нужно будет поисповедоваться..

В аэропорту мы простились с начальником спецчасти и крепко обнялись с Валерием.

— До скорой встречи на Псху! — махал он нам рукой, провожая на посадку в самолет. Среди пассажиров, толпившихся в аэропорту, сновали какие-то мрачные бородатые типы, глядевшие исподлобья. Таких людей раньше я не видел. Мы летели в неизвестную, незнакомую Россию, о которой у нас были самые противоречивые сведения.

Милосердные окружены любящими их, а немилосердные всегда одиноки, ибо оскорбили своей жестокостью своих близких. Тем самым они оскорбили и Тебя, Боже, и потому Ты отвратил от них святой Лик Свой. Да никогда не стану я немилосердным, Господи, ибо пылинка милосердия перевешивает горы аскетизма, а капля безпредельной любви Твоей дороже морей привязанности человеческой. Даже чтение возвышенных текстов о стяжании неизреченной любви Твоей, Христе, становится скучным, когда сердце само начинает любить Тебя искренне и самозабвенно и вздыхать о Тебе, Боже, в молитвах, проливая слезы благодарности. Даже слушание песнопений об обретении спасительной благодати становится обременительным для слуха и души того, чье сердце само поет безпрестанную хвалу Твоей Божественной любви.

СВИДАНИЕ СО СТАРЦЕМ

Истинно, дивны Твои дела, Господи, и пречудны неисповедимые чудеса Твои! Ты Сам есть любовь, нерожденная и неистощимая, а человек, создание Твое — рожден и конечен. И все же, по дару Твоему, он может вместить всю безпредельность любви Твоей, ибо дух его Ты сотворил безграничным благодатью Твоей и сделал его божественным милостью мудрости Твоей. Пространство сворачивается в свиток при встрече с любовью Твоей, и время обращается вспять при встрече с безвременной благодатью мудрости Твоей. Только любовь человеческая может устремиться на свидание с Божественной любовью Твоей, Боже, потому что для любви не существует никаких пределов и ограничений. Непрестанная молитва не нуждается ни в чем, кроме Бога. Поэтому она не держится ни за что в этом мире.

За пять прошедших лет я не слышал никакой музыки, кроме пересвиста птиц, грохота водопадов и шума ветра в соснах. В аэропорту мой слух привлекла удивительно красивая мелодия очень известной в то время песни «Twist in my sobriety». С большим трудом я вернул свое внимание, увлекшееся мелодичными звуками этой песни, подействовавшей на меня гипнотически и даже вызвавшей слезы. Отец Ксенофонт с удивлением скосил на меня глаза. Я углубился в себя: «Нет, не отдам слух свой и сердце никаким мелодиям на свете! Мелодия сердца все равно прекраснее всех песен мира сего…» Как только я сказал это себе, молитва как будто вновь ожила и с еще большей силой напомнила о себе, что она жива и хочет жить во мне непрестанно.

Москва ошеломила меня обилием рекламы, дорогих машин, возбужденными лицами, роскошью одних людей и нищетой других, обилием ресторанов и магазинов. Пять лет назад я уехал из коммунистической серой Москвы, украшенной лишь красными полотнищами и партийными призывами, но полной добрых людей, а вернулся в чужую страну, в страну людей с хищными взглядами и холодными лицами. «Холодный расчет» — бросилась в глаза реклама в дороге, отражавшая реальное изменение в сознании людей.

— Батюшка, вы можете разменять доллары и поехать в Лавру на такси! — предложил иеромонах.

— Прости, отче, я намерен возвратить эти деньги отцу Пантелеймону. А за электричку у меня есть чем заплатить.

— Ну как хотите… Благословите мне остаться в Москве. Если я понадоблюсь, позвоните…

Мы распрощались, и я на электричке приехал в Сергиев Посад.

Вид любимой Лавры растрогал меня до слез, но заодно поразил обилием нищих у входа и вдоль стен. На Соловьевской улице, утопающей в цветущей сирени, я с волнением подошел к нашему дому. Калитка оказалась незапертой, значит, отец находился дома. Он не ожидал моего приезда и при виде меня потерял дар речи:

— Сын, мой сын приехал! — радостно повторял он. — Не думал, что доживу до такой радости… А я один теперь живу. Матушка отца Пимена умерла, и я сдаю комнату священникам-заочникам, которые приезжают на экзамены в семинарию, — отец суетился, водя меня по комнатам, волнуясь и натыкаясь на стулья. — Слава Богу, мне их отдел кадров из Лавры присылает, поэтому я для тебя собрал немного денег. Ты бери, не стесняйся!

— Папа, я думал, что ты голодаешь и без денег сидишь, а ты мне сам их предлагаешь… Оставь себе, тебе эти средства нужнее…

— Нет, нет, сын, мне хватит моей пенсии, а эти деньги — твои! Купишь что-нибудь своим монахам. Спасибо наместнику, он тоже иногда помогает то продуктами, то деньгами! Так я и живу…

Он прижался головой к моей груди и замер…

На следующий день я собрался с духом и отправился к наместнику. Я всегда побаивался его неожиданных решений. Он находился у себя, и келейник привел меня к нему в кабинет.

— А, отец Симон! Ну как подвизаешься в горах?

— Спасибо, отец наместник, вашими молитвами! Привез вам в подарок орехи, мед со Псху и свою литургийную просфору, испеченную в горах. Простите, что она такая убогая!

— Вот, вот, «убогая» — значит, у Бога! Благодарю! Присаживайся и рассказывай как живешь!

Келейник принес нам чай. Из моих сумбурных рассказов отцу Феофану больше всего понравились истории о встречах с медведями на горных тропах.

— Это мне по душе, когда со зверем встречаешься глаза в глаза! Сразу видно, кто чего стоит… Спасибо за гостинцы, за рассказы, располагайся в архиерейских покоях! Денежную помощь получишь у казначея, я скажу. С Богом!

Я вышел, радуясь и благодаря Бога за теплый прием у наместника. Батюшку я увидел выходящим из его исповедальной комнаты.

— Отец Симон, дорогой, наконец-то приехал! Приходи ко мне вечером на исповедь.

После трапезы ко мне подошел казначей, пожилой опытный архимандрит:

— Симон, встречаемся в аллее возле Успенского собора. Будь там через полчаса…

В назначенное время я увидел его на дорожке среди лип, прогуливающегося вдоль аллеи. Некоторое время мы шли молча.

— Руку! — неожиданно сказал он.

— Что, батюшка? — не понял я.

— Руку давай!

Я протянул руку. Он молча положил в нее конверт и быстро удалился. В удивлении я смотрел ему вслед, не успев даже поблагодарить. Впоследствии он очень расположился ко мне и в следующие мои приезды часто приглашал меня на совместные литургии в академический храм.

Вечером у дверей отца Кирилла я нашел целую очередь монахов. Новый келейник батюшки предупреждал всех, желающих попасть на исповедь:

— Отцы, каждому на исповедь даю только по две минуты, иначе выведу из кельи! Отец Симон, помни — две минуты! — строго предупредил он меня.

Наконец подошла моя очередь. Батюшка ласково обнял меня и накрыл епитрахилью. После разрешительной молитвы он усадил меня напротив и, с теплотой глядя в глаза, сказал:

— Ну а теперь рассказывай поподробнее…

Дверь приоткрылась, и в нее заглянул келейник. Я вопросительно посмотрел на отца Кирилла. Он улыбнулся:

— Давай, давай, говори, я слушаю…

Наиболее подробно старец расспрашивал о действии Иисусовой молитвы, а на мою горячую благодарность за обещанное единение с ним в духе он, помолчав, заметил:

— Об этом пока никому не рассказывай, храни втайне до времени, пока не укрепишься. Не торопи события. Сумей закрепить то, что даровал тебе Господь еще в юности. Невозможно увидеть Бога и остаться живым, говорится в Священном Писании. А то, что ты тогда жив остался, просто невероятно. Об этом тебе раньше я не хотел говорить — зелен ты был. А теперь скажу: храни себя в смирении, это первое, затем — в мире душевном, это второе, а третье — в рассуждении. Живи осторожно, мудро, «во всяком благочестии и чистоте».

— Батюшка, если по милости Божией, в сердце родилась непрестанная самодвижная молитва, то что дальше делать? Неужели на этом весь духовный путь и заканчивается?

— Нет, дорогой мой, — мягко улыбнулся отец Кирилл. — Это только начало духовного пути, так мне говорили еще Глинские отцы. Тот, кто сподобился такой молитвы, должен суметь ее удержать и утвердиться в ней, не возгордиться, жить в крайнем смирении и простоте… Следуй за святыми отцами, и Господь откроет тебе все, что нужно, в свое время.

— Помолитесь обо мне, батюшка, чтобы я смог выполнить ваше святое слово!

— Бог да укрепит тебя, чадо, Своею благодатью и милостью! А теперь я у тебя поисповедуюсь…

Дверь снова отворилась, и в щель просунулось недовольное лицо иеромонаха. Увидев, что отец Кирилл исповедуется, келейник осторожно затворил ее. Взволнованный необычностью сказанного, я тихо молился, слушая исповедь старца, поразившую меня мудростью его суждений. После исповеди духовник продолжил беседу:

— Расскажи, как дела на Псху и с кем живешь в скиту.

Я поведал о пострижении четверых старичков в монашество в селе и инока Пантелеймона в скиту, а также о приезде иеромонаха, заодно в нескольких словах описав нашу жизнь.

— Бог вас благословит, передай монахам и монахиням от меня поздравления! Только пути у всех все равно будут разные. Иноку по душе Север, если будет проситься, может поехать. Иеромонаху разрешаю строить свою келью. А ты продолжай подвизаться на своей Грибзе.

— Понятно, батюшка. — Я слушал затаив дыхание.

— Хорошо, что к тебе приезжают лаврские отцы. Есть тут желающие поселиться на Псху. Вот, кстати, один хороший иеромонах просится в уединение, поговори с ним. Его зовут отец Филадельф. Познакомься с ним.

— Благословите, батюшка.

Отец Кирилл открыл ящик своего столика и достал конверт:

— Это тебе на обустройство скита и церкви на Псху. А также вручаю и сосуды для литургии, их мне подарили в свое время Глинские старцы. Благословляю на Псху теперь служить литургии, хватит причащать людей запасными Дарами. Старайся приезжать раз в год ко мне, если сможешь. Ты сколько здесь еще пробудешь?

— Несколько дней, отче.

— Приходи ко мне днем, после трапезы, на правило. С Богом!

В который раз я с волнением слушал слова Евангелия, которое проникновенно читал старец своим хрипловатым голосом. При пении «Достойно есть» слезы выступили у меня на глазах: отец Кирилл очень любил петь тропари и кондаки Матери Божией. И еще его любимым пением являлся полиелей «Хвалите имя Господне», где он всегда пел полузакрыв глаза. Братия на правиле тихо подпевала старцу, ведущему пение высоким старческим голоском. Каждый раз чтение и пение отца Кирилла на монашеском правиле создавали ощущение удивительного, исполненного благодати праздника.

Добрый благочинный вновь, как в прежние годы, записал меня на воскресную литургию, которую возглавил батюшка. Радость общения со старцем и участие в его евхаристических молитвах исторгали из сердца потоки слез, и мне приходилось закрывать лицо большим напрестольным крестом, чтобы скрыть их от служащих иеромонахов. Благодарность Богу за подаренное мне молитвенное общение с батюшкой и причащение с ним из одной Чаши переполняла мою душу. «Христос посреди нас!» — этот возглас объединил нас поистине не только на словах, но и по духу, скрепляя духовный союз навеки литургической благодатью и святым Причащением.

Сразу после литургии ко мне подошел иеромонах Филадельф. Он мне с первого взгляда понравился: скромный, тактичный, рассудительный. Иеромонах перевез свою маму поближе к Лавре, как я когда-то своего отца, чтобы выбраться в уединение, и теперь занимался ее устройством на новом месте. Мы договорились, что он приедет в скит, когда закончит свои дела, желая остаться в горах навсегда. Многие отцы и братья подходили ко мне и расспрашивали о горной жизни. Одни монахи одобряли мое уединение, другие не верили:

— Что, отец, небось сидишь под пальмами, загораешь? Мы как-нибудь к тебе приедем в море искупаться…

— Да я не на море живу, а в горах!

— Зачем в горах сидеть, если море есть? — искренне удивлялись они.

Еще несколько раз я приходил к батюшке на исповедь и беседу. Келейник нас не безпокоил, и мне посчастливилось услышать от старца несколько сокровенных советов, которые удалось записать.

— Важнейший принцип в духовной жизни — понять различие между обычным умом и благодатью. Тогда душа всегда будет выбирать благодать и отвергать помыслы. Никогда не верь помыслам, ибо их творец — отец лжи и говорит только ложь. Что такое помыслы? Пустая работа ума, которой управляет диавол. Точной картины никогда не будет, и даже внешне правильные доводы все равно являются ложью. Никогда не смешивай благодать с работой ума и не доверяйся его усилиям обмануть тебя!

— А чему нужно довериться, отче?

— Сначала нужно довериться слову духовника, а затем велениям благодати, которая стяжается покаянной молитвой.

— А к чему приводит благодать, батюшка?

— К истинной вечной жизни во Святом Духе, которая дается нам через Господа Иисуса Христа от Бога Отца. Но попасть в нее очень трудно.

— Почему же? — недоуменно спросил я.

— Потому что необходимо отказаться от личных устремлений и поисков земного счастья. Люди пытаются имитировать благодатную жизнь, но все это только изощренные подделки, приносящие разочарования.

Отец Кирилл помолчал и затем продолжил:

— Единая воля Бога на земле, которая хочет всем спасения, — как русло главной реки, реки вечной жизни, все остальное — тупиковые ответвления, становящиеся болотом.

— А что нужно сделать, батюшка, чтобы не попасть в такое болото?

— Следует до конца жизни возрастать в смирении — оно проходит безбоязненно все искушения… Чтобы духовно расти, нельзя бояться ни скорбей, ни искушений. Всегда иди вперед!

— Отче, прежде я держался того, что нужно во всех случаях ожидать худшего, тогда никакое дурное обстоятельство не сможет похитить душевный мир. А теперь полагаю, что лучше настраивать себя на хорошее и, когда оно действительно произойдет, благодарить за это Бога! А если не случится, не расстраиваться. Как правильно спасаться? Подскажите!

— Все эти способы всего лишь этапы духовного роста. Но опираться на них — значит считать этот мир чем-то стоящим. Если бы он существовал постоянно, то был бы с нами всегда. Но всем нам придется этот мир когда-нибудь оставить, и в этом — его ложь и предательство! Что он такое? Всего лишь «похоть плоти, похоть очей и гордость житейская…». Лучше держаться одного Бога, Который никогда не подводит и в Котором нет ни тени изменения! Ищи в Нем мир души — и спасешься…

— А как же заповедь — «Возлюби ближнего как самого себя»?

— Сначала исполни, что сказано: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим. Эта есть первая и наибольшая заповедь». Вот тогда и ближнего возлюбишь как самого себя! А если начать с ближних, можно сильно запутаться… А чтобы в этом не запутаться, нужно помнить, что единственная цель жизни на земле — это смирение. А единственная цель духовной практики — покаяние. Кто это постиг в мире душевном — освобождается от всех скорбей еще в этой жизни.

— А после смерти можно спастись, отче?

— Весь этот процесс очищения от грехов должен произойти пока мы живем в теле. После смерти это выполнить невозможно. Тогда нужно уповать только на молитвы Церкви… Поэтому время дорого, отец Симон! Когда дух человеческий достигает здесь, на земле, единения со Христом, он обретает вечную жизнь в Пресвятой Троице. Если с помощью благодати спасешься здесь, то спасешься и там! Теперь уразумел?

— Уразумел, батюшка! Спаси вас Христос за ваши святые наставления… — я с благоговением поцеловал руку любимого старца.

Навестил я и любимого мною схиархимандрита Михаила. Когда, после стука в дверь и молитвы, я не услышал его бодрого голоса, скорбь проникла в мое сердце. Мне уже передали, что после тяжелой операции он болен и лежит в постели. Я постучал еще раз и услышал слабый возглас — «Аминь!» В полутемной комнате старец в постели лежал в подряснике. На вид он был очень слаб. Отец Михаил приподнялся на локте:

— А, это пустынник пожаловал? Ну, как твои дела, рассказывай… На меня не обращай внимания, все слава Богу!

Как мог я поведал ему о своей молитвенной жизни в пустыне.

— Хорошо, хорошо, отец Симон, — после молчания заговорил схиархимандрит. — Вот тебе мой совет: ради всех святых, не думай теперь, что спастись можно только в пустыне!

— А как нужно думать, отче?

— А вот как: Бог везде может даровать спасение, даже в Лавре, без всякого Кавказа! Как имеет его, скажем, отец Кирилл и другие отцы…

— Я согласен, батюшка.

— Так-то вот! Могут спросить: что же, и в метро можно спастись, к примеру? Конечно, и в метро, и в тюрьме. Да где угодно! Только путь к спасению всегда будет один: Господь обязательно выведет такую душу к старцу и к уединенной жизни. Не обязательно в горах, но обязательно в уединении. Как вот в такой комнате… — старец помолчал. — Конечно, нам далеко до пустынников и созерцателей… Веришь, Симон, такую благодать в болезни испытываю, как за всю жизнь не получал…

— Верю, батюшка, и чувствую это душой…

— А то, что ты на Кавказе, — это особый Промысл Божий, как твоему другу — быть игуменом монастыря… Телом вот я сильно ослаб, а Господь духом зато укрепил… — голос старца задрожал.

— Слава Богу, батюшка. Печалюсь, что вы болеете, и радуюсь, что Бог укрепляет вас!

— Подвизайся во славу Божию, Бог тебя благословит, дорогой…

Это было наше последнее свидание с чудесным человеком святой души — схиархимандритом Михаилом.

За время пребывания в Лавре невольно в глаза бросились большие изменения в монашеской жизни: происходило все большее увлечение строительством, перестраивалось все и вся. Увлечение внешним благолепием вызывало значительное увеличение парка автомашин. У многих архиереев, игуменов и даже иеромонахов появились роскошные автомашины, началось заметное расслоение церковного единства как в священстве, так и в монашестве.

— Батюшка, отчего в Церкви такие неурядицы? И кого из архиереев теперь нужно держаться? — спросил я на исповеди у отца Кирилла.

— Держись Святейшего Патриарха Алексия, это достойный человек! Среди архиереев еще есть искренние и глубоко верующие пастыри. Времена идут тяжелые, и в Церкви тоже грядут испытания. Нужно быть готовым ко всему. А в остальном смотри сам, Симон: некоторые люди стоят высоко, а живут низко. А другие стоят низко, но живут высоко. Понял?

— Понял, батюшка, спасибо!

— Вот этого и держись! Бог тебя благословит!

В конце беседы я набрался смелости и обратился к отцу Кириллу:

— Батюшка, у нас на Псху скит уже полностью благоустроен. Если вы к нам переберетесь, мы все будем служить вам от всего сердца. Раз наступает последнее время, приезжайте в Сухуми, а там мы поможем вам добраться до Псху!

Старец задумался, затем поднял голову и сказал:

— Благодарю тебя, отец Симон, но у меня чада… Не могу их оставить. Это тоже воля Божия…

Он ласково обнял меня на прощанье:

— Подвизайся с Богом и приезжай снова, как договорились… А эти четки и шоколад передай дьякону и его матушке!

Отцу Кириллу я, смущаясь, подарил при расставании, как скромное приношение, это стихотворение.

* * *

Кто-то во тьме поклонился,

Кто-то кивнул головою.

Кто-то со мной помолился

Там, за горящей свечою.

Кто-то, до боли знакомый,

Трепетный, любвеобильный,

Сладкой молитвой влекомый,

Груз разделил непосильный.

Кто-то, таинственно-скромный,

Взял мою скудость и тягость,

Чтобы шагнул я в огромный

Вечер, дарующий радость…

Несколько дней я провел с отцом, помогая ему по хозяйству. Мы закупили ему круп, вермишели и консервов.

— Сын, мне этих продуктов достаточно, не безпокойся! — радовался он. — Для меня был бы чай да батон, и хватит. Пенсию получаю, в Лавре меня причащают, и не болею, слава Богу! Раз батюшка благословил, молись на Кавказе, пока силы есть. Жизнь у меня нормальная, одного только не пойму: будто страной правят какие-то дураки…

— Бог с ними, папа, они пожнут то, что посеяли… Нам нужно о своей жизни думать! Я постараюсь, по возможности, приезжать к тебе каждый год. Надеюсь, что письма теперь будет легче отправлять… — утешал я его, как мог.

К вечеру раздался звонок у калитки. Приехал отец Пимен, узнав, что я нахожусь в Лавре. Приятно было увидеть старого друга, возмужавшего и приобретшего солидный вид настоящего игумена большого монастыря. В нашей беседе возникла тема: что делать с домом и кто будет поддерживать моего престарелого отца, если я живу на Кавказе, а архимандрит — в монастыре?

— Отец Пимен, мне батюшка благословил продолжать подвизаться на Псху, может быть, стоит попробовать перевезти отца в Адлер? Все же это поближе к Абхазии, чем Сергиев Посад…

— Отличная идея! — ухватился за это предложение мой друг. — Продадим дом и вернем долг Лавре, а Федору Алексеевичу купим однокомнатную квартиру. Если останутся средства, построим скит под Адлером, как филиал нашего монастыря.

— Папа, а ведь верно! Давай наконец переедем поближе к Абхазии, например в Адлер. Там бы я смог тебя почаще навещать, и климат для тебя помягче будет. Как ты думаешь?

— Ну, в Адлер я бы с удовольствием переехал. Море, оно и есть море, что зря говорить? Места знакомые, и тепло. А разве это возможно?

— Если батюшка благословит, все возможно! — успокоил я отца этим заявлением.

Он оторопел от радости, на глазах показались слезы.

— Так вы поговорите с отцом Кириллом…

— Обязательно, папа.

Однако мой энтузиазм сильно сник, когда я представил, что нужно дооформить документы на дом, потом его продать и в Адлере найти что-нибудь подходящее. При мысли обо всем этом у меня опустились руки.

— Самим нам, папа, не потянуть. Помолись, у нас с тобой одна надежда — на Бога!

— Как же, как же, сынок, я об этом и тяну четки, после того как Лида умерла.

Он взял меня за руку и сильно ее сжал.

— Вместе оно лучше…

Архимандрит, до этой поры молча слушавший нашу беседу, внезапно воодушевился.

— Слушайте, я вам помогу! Как ваше мнение насчет квартиры, Федор Алексеевич? — обратился архимандрит к моему отцу.

— Дорогие мои, как вы скажете, я на все с радостью согласен! — ответил отец, взволнованный открывшейся перспективой в его жизни. — Если я буду жить поближе к сыну, что ж, слава Богу!

Мы договорились приступить к осуществлению этого решения в мой следующий приезд в Лавру.

Вместе с игуменом мы посетили отца Кирилла, который, нахмурив лоб, выслушал наше единодушное намерение.

— А Федор Алексеевич потянет этот переезд?

— Он с радостью готов ехать, батюшка! Просит вашего благословения…

— Ну что ж, если с радостью, Бог вас благословит!

— Отче, заодно прошу и я вашего благословения, если есть на то воля Божия, устроить в горах под Адлером скит для братии монастыря! — обратился к старцу архимандрит.

— Если скит построите, это хорошо, это хорошо, да… Бог вам в помощь!

Утешенные благословениями духовника, мы зашли в издательский отдел монастыря, где нас радостно встретил улыбающийся отец Анастасий. Он пригласил нас в свой кабинет, где принялся угощать чаем и фруктами. Телефоны звонили, издатель давал толковые советы и указания. Впечатление было такое, что дела у него идут успешно. Невзирая на звонки, наши воспоминания текли за воспоминаниями.

— Сейчас я сильно загружен, — посетовал наш друг. — Но я обещаю, Симон, что вырвусь на Псху обязательно! Для меня горы — самые лучшее, что мне пришлось увидеть.

— Для меня тоже! — подтвердил отец Пимен. — Осенью жди, приеду! А тебя я, в свою очередь, приглашаю на Север: приезжай помолиться в наш монастырь! С братией познакомишься и увидишь отца Херувима, того самого маленького иеродиакона, рядом с которым мы хотели построить келью в Абхазии…

— Это интересно, спасибо. А как он поживает?

— Ну, теперь он иеромонах Херувим и известный духовник в монастыре, народ к нему толпами едет, каждое лето полно паломников!

— Очень рад за него! Мне он как-то запомнился, и хотелось бы повидать этого удивительного человека! Передай ему низкий поклон!

До отъезда случилась удивительная история, когда мне снова и сердцем, и душой удалось прикоснуться к великим святыням Православия и ощутить духовную помощь преподобного Серафима. Во дворе Лавры ко мне обратился уважаемый духовник, ставший в дальнейшем игуменом известного монастыря:

— Симон, ты сейчас не занят? Поможешь мне?

— Благословите, батюшка!

— Нужно съездить к одним хорошим верующим людям, они хотят отдать Лавре личные вещи старца Серафима. Поговаривают, что скоро начнется восстановление Дивеевской обители. Они там будут нужнее!

Нас встретила на крыльце дома вся семья, старые верующие люди, окруженные домочадцами. Нам торжественно вручили, сопровождая дары слезами, келейную икону преподобного и его кожаные рукавички.

— Симон, я понесу икону, а ты бери рукавички и положи их за пазуху, чтобы не потерять!

Провожаемые плачущими и вздыхающими дарителями, которые ради святой обители отрывали от сердца эти святыни, мы вышли со двора. Когда мы поздно вечером входили в Лавру, я признался духовнику:

— Отче, пока я нес варежки за пазухой, всю дорогу сердце горело огнем, словно уголь, от их великой благодати!

— Ну еще бы! — шепотом ответил он. — У меня то же самое! Это же наш удивительный святой, Серафимушка!

До утра это благодатное чувство не покидало меня, словно душа получила благословение самого преподобного…

В конце недели я позвонил в Москву иеромонаху Ксенофонту:

— Ты в Лавру приедешь? Помолимся преподобному Сергию и у старца благословения попросим на дорогу…

— Хорошо, батюшка, только к начальству не хочется идти, я его всегда опасался, простите… Но зато мне удалось разыскать брата инока Пантелеймона и его друга, кандидата математических наук. Они готовы ехать и ждут от вас указаний!

— Ладно, берем билеты в Минводы на следующую неделю и выезжаем. Встретимся завтра в Лавре!

На следующий день все вместе мы помолились у преподобного, а отец Кирилл благословил нас в исповедальной комнате, внимательно посматривая на моих спутников. В последний раз попрощавшись с батюшкой, с наместником и лаврскими отцами, я поехал на вокзал вместе с издателем, который помог мне подвезти подарки к поезду на Минводы. Он нагрузил меня новыми книгами и иконами для погранзаставы и Псху, напечатанными в типографии Лавры. Там меня ожидали Никита, брат отца Пантелеймона, и Николай, его друг.

Брат оказался веселым, добрым парнем, а математик — серьезным талантливым ученым, хотя вид этого человеком не соответствовал его математическим занятиям в Академии наук: взъерошенные волосы, курносый нос и глаза разного цвета на простодушном лице, казалось, принадлежали другому человеку, вернее, кому угодно, но только не математику.

— Меня постоянно милиция останавливает: «Давай паспорт! Когда освободился?» — и все в таком роде! — с улыбкой рассказывал он. — Однажды утром на улице погнался за мной майор милиции. Я вскочил в троллейбус, он приказал водителю остановить его, вытащил меня за руку на тротуар и спрашивает: «Чего убегаешь? Покажи документы!» Я отвечаю: «Спешу на работу в Академию наук!» Тот оторопел: «Хватит заливать, парень! Таких, как ты, я столько пересажал!» Посмотрел удостоверение, увидел, что я научный сотрудник, и опешил: «Двадцать пять лет в уголовном розыске работаю, первый раз так ошибся…».

Я ехал на Кавказ, твердо поставив себе цель умереть там в покаянии и молитве. Другого варианта я себе не искал, полагаясь на благословение отца Кирилла. Вспоминался батюшка и особенно его слова о том, чтобы жить в крайнем смирении и простоте: «Конечно, в монастыре лучше, чем в миру, особенно тем, кого Бог определил на монастырские послушания, — говорил я себе. — Но все же не так, как в пустыне, где все время можно целиком отдать молитве».

В купе я читал только что вышедшее переиздание «Афонского Патерика», который увлек меня жизнеописаниями святых мучеников и преподобных Афона. Эти жития необыкновенно трогали меня и задевали в душе что-то очень сокровенное, но я никак не мог дать себе отчета, почему так происходит. В книгу была вложена присланная мне со Святой Горы другом-иеродиаконом открытка с изображением русского монастыря святого великомученика Пантелеймона. Ее я часто вынимал и подолгу рассматривал: от цветной фотографии веяло чем-то родным и знакомым, будто это изображение имело какую-то таинственную связь с моей будущей жизнью. Мои попутчики беседовали об интересном открытии Николая: он утверждал, что ему удалось математически доказать существование Бога. Беседа увлекла их, и я мог спокойно молиться, глядя в окно на мелькающие за ним российские лесные просторы и поля в сочной весенней зелени.

Каждый город или поселок, где останавливался поезд, вызывал в сердце молитвенный отклик. Молитва текла в душе не останавливаясь, за каждое село, увиденное вдали, и за каждый разъезд и полустанок. Любой дрожащий огонек в степи, когда за окном стемнело, словно просил моих молитв, и они устремлялись ко всем неизвестным мне людям, живущим в своих домах или квартирах, обнимая их всех глубоким состраданием и горячей любовью. Радостные ожидания переполняли мое сердце. Оно ненасытно пребывало в непрестанной молитве, укореняясь в ней, и эти молитвенные движения становились все глубже и прочнее. Мы вышли в Минводах утром и взяли такси до погранзаставы. Нашу группу встретил начальник заставы. Допрашивавшие нас лейтенанты из спецчасти и стеснительный замполит пожимали нам руки, словно старым знакомым. Все они получили подарки: начальство — по большому, хорошо изданному Евангелию, замполит — Библию, солдатам мы раздали книги и иконочки. Начальник спецчасти пообещал доставить нас на последний пограничный пост под перевалом Санчар, но жизнь распорядилась иначе.

Ничто на земле не подражает человеку! Разве деревья зеленеют от зависти? Разве море синеет от печали? Разве солнце краснеет от гнева? Или разве ночь чернеет от забот, а горы покрываются морщинами от злопамятства? И только человек, предавшись дурным страстям, будучи хранителем жизни вместе с Богом, являет собой жалкое зрелище, невыносимое для глаз того, кто сумел преобразить эти страсти в сострадание и любовь.

Отягощенные помыслами, возложите свою заботу на Господа, ибо Он — единственный Крепкий. Обремененные попечениями, отдайте свое время Владыке Вселенной, ибо для Него, Единого Сильного, даже тяжесть всей Вселенной подобна весу легкого облачка в небе. Страждущие душой, исцеляйтесь от недугов милостью Единого Врача души и тела, ибо в одной Его руке — и жизнь, и смерть, а в другой Его руке — весы покаяния. Неверующие, обратитесь к вере в Господа, ибо неверие ваше убивает вас и ваших близких, а вера в милосердие Божие творит чудеса и преображает жизнь и душу уверовавшего. Человекоубийцы, прекратите убивать самих себя, ибо в действительности убить никого невозможно, кроме своей души, Владелец и Творец которой — Единый Бог.

ВТОРОЙ АРЕСТ

Человек, являясь храмом Духа Святого, превратил себя в жилище дурных страстей и желаний, порожденных гнусными демонами, скрывающимися в темных глубинах греховного ума. Душевная близорукость обращает гнев свой на безчисленные поросли зла, оплетающие мир мертвой хваткой, не ведая, что корни этих хитросплетений находятся в сердце человеческом, полностью порабощенном грехом. Такое пораженное и порабощенное грехом сердце становится убийцей всего дорогого, что есть в людях и что хранится Богом в его безконечно разнообразном и прекрасном мире.

Для души, укрепившейся в молитве, всякие скорби являются скрытым благом и прямой причиной духовного возрастания в благодати.

Старший лейтенант, начальник спецчасти, вошел с хмурым видом в комнату, где мы ожидали обещанной автомашины.

— Поездка отменяется! Вы все арестованы!

— Опять? Почему? — Наши лица выразили крайнее недоумение.

— В Буденновск прорвалась вооруженная банда. По всем заставам объявлена тревога. Приказано задерживать всех, кто попытается перейти границу! — сурово объявил командир.

— Значит, опять обыск и допросы? — упавшим голосом спросил я.

— Обыска не будет, а допросы будут.

Лейтенант вышел, а мы молча смотрели друг на друга. Со страной происходило что-то ужасное.

Теперь отношение к нам со стороны пограничников было более приветливое, чем раньше. Но на допросы вызывали все также по одному и преимущественно ночью. В туалет и к умывальнику мы могли ходить без часовых. Удивляло то, что в этот раз на нас завелось гораздо больше бумаг. Старший лейтенант задавал многочисленные вопросы: зачем мы собрались переходить перевал Санчар?

Что мы собираемся делать на Псху? Есть ли у нас на Псху оружие? На какие средства собирались существовать? Кто наши родители? Какая у нас связь с милиционером? Кого мы знаем в Абхазии из официальных лиц? И так далее, все в этом же роде.

Я старался отвечать немногословно и удивлялся тому, что на каждое мое слово младший лейтенант исписывал гору бумаги. Впоследствии Валерий узнал, что за отличное оформление документов по поводу нашего задержания толстощекий начальник спецчасти получил звание майора, а его помощник — старшего лейтенанта. В своем рапорте они представили себя зоркими стражами порядка и героями границы, дважды задержавшими подозрительных лиц, то есть нас, при переходе государственной границы. Система работала без сбоев…

После допросов потянулись часы томительного ожидания, что решат «наверху». В полдень пришло указание: переход границы в районе перевала Санчар запретить, задержанных освободить и отправить поездом на пограничный пункт в Адлер. Со многими извинениями нас усадили в «уазик» и отвезли на железнодорожный вокзал в Минводах.

— А как же наш милиционер узнает, что нам запретили переход через Санчар? Ведь он ждет нас с лошадью под перевалом? — спросил я у начальника спецчасти.

— Ему сообщат, — последовал краткий ответ.

На лицах людей, толпившихся на вокзале, бросились в глаза озлобленность и раздражение. На перроне стоял поезд «Москва — Грозный» и люди обменивались гневными репликами с пассажирами и проводниками этого состава.

До абхазской границы в селе Веселом мы добрались благополучно, но на контрольно-пропускном пункте через мост на реке Псоу вновь начались наши мытарства. У шлагбаума скопилась длинная очередь автомашин, чадящих угарным газом. Дорога было полностью запружена раздраженным народом. С трудом протиснувшись к дежурным пограничникам, с равнодушным видом взирающим на собравшуюся толпу, я попросил их позвать старшего. С видимой неохотой солдат ушел в дежурную часть, откуда вышел хмурый капитан, вероятно в то время обедавший.

— Ну, что там у вас? — буркнул он.

— Я живу в Абхазии и возвращаюсь домой, а это мои помощники.

— А что вы там делаете?

— Строим церковь!

— А какие-нибудь бумаги есть?

Я протянул ему справку из сельсовета и бланк о командировке в Абхазию из Лавры, в которой говорилось, что я отправлен для церковной помощи населению.

— Стойте здесь и ждите!

Капитан ушел с моими бумагами, а я попросил своих вспотевших от волнения спутников читать молитву «Живый в помощи Вышняго». Этот псалом, как писал в письмах отец Виталий, всегда следует читать в трудных жизненных ситуациях. Я тоже взялся его читать, но Иисусова молитва мягко вернула мое сердце к словам «Господи, Иисусе Христе, помилуй мя».

Через полчаса из вагончика вышел дежурный офицер, отдал мне справки и приказал пограничникам пропустить нас.

— Идите на досмотр багажа!

Сердце мое похолодело: неужели отберут церковные сосуды, которые подарил мне батюшка, а также те, которые я вез на Псху? Таможенники тщательно обыскали рюкзаки моих товарищей. Подошла моя очередь:

— Старинные иконы, книги везете?

— Нет, только новые для подарков!

— Проходите! — усталым голосом сказал таможенник.

Меня, с огромным рюкзаком, он почему-то не стал обыскивать.

На абхазской стороне нас вообще никто не остановил. В ржавой электричке с разбитыми окнами мы добрались до Сухуми. На стук в калитку вышла матушка Ольга и всплеснула от удивления руками:

— Откуда ты появился? Да еще с такими добрыми хлопцами!

— Из Лавры, матушка! Привез вам гостинцы от отца Кирилла, а также книги и иконы…

На шум пришли дьякон Григорий и, из соседнего дома, послушник с седой бородой.

— Спасибо старцу, что нас не забывает… — прослезилась хозяйка.

Пока она, вытирая концом платка слезы, угощала нас наваристым борщом, дьякон расспрашивал о жизни в России и об отцах Лавры. На наши ответы и на мои рассказы о мытарствах на границе он горестно качал головой:

— Куда же все это катится, Господи?

Матушка отозвалась из кухни, разливая нам компот:

— У нас еще одно горе, батюшка! — Она поставила перед каждым по большой кружке компота. — Отца Тихона ограбили бандиты и избили. Он и так до этого сильно болел, а тут такое искушение…

— А где он сейчас?

— Уехал, родимый, куда-то в Подмосковье… — матушка поманила меня пальцем на кухню. — Сказал, что отец Симон, когда наберется опыта, будет у вас старцем, — прошептала она. — Дай-то Бог… Для старца ты еще совсем молодой!

— Да я об этом и не думаю, матушка… — смущенно ответил я.

— Ну, ты как хочешь, а теперь мы будем у тебя исповедоваться, больше не у кого!

Так неожиданно мне пришлось принять исповедь у этой супружеской четы, которых я любил и благоговейно почитал всю свою жизнь. Вместе с ними исповедовался и их послушник Борис.

Военный грузовой вертолет, срывая кепки с голов встречающих, высадил нас на Псху. Зазевавшуюся пьяненькую старушку ветром укатило в кусты. Разговоры и расспросы в доме Василия Николаевича затянулись до полуночи. Никто не хотел расходиться. Много вопросов было о России и что в ней происходит. Это глубоко волновало местных жителей. Блокада Абхазии со стороны России продолжалась, а граница все сильнее укреплялась. Хотя война закончилась, но бои продолжались в районе Сванетии и на границе Грузии. Войска ООН установили коридор безопасности между Абхазией и Грузией. Прежнего грузинского правителя сместили, и лидером стал оголтелый националист. Население Абхазии жило в постоянном напряжении, люди жаждали новостей и объяснения, почему все происходит так хаотично. Всех пугала обстановка на Северном Кавказе. Утомившись от долгих разговоров, я ушел спать, еще долго слыша снизу восклицания: «Россия, Москва, Тбилиси, Сухуми…»

На следующее утро в доме появился утомленный Валерий:

— Батюшка, что с вами случилось?

На мои рассказы он неодобрительно покачал головой:

— Ну что за люди? Целую неделю потерял на той стороне, а пограничники ничего мне не сообщили! Зачем вы им Библию подарили? От нее для них толку не будет… (он был в сильном гневе на российскую погранзаставу) Специально еще раз перейду границу, чтобы насолить начальнику! Кстати, отец Симон, мне из Сухуми привезли настоящую железную печь специально для вас! Прошу, возьмите…

Действительно, моя печь на Грибзе из тонкого кровельного железа давно прогорела, и этот подарок был весьма кстати:

— Спасибо, Валера, всегда буду помнить тебя, а когда буду топить печь, то особенно — с большой благодарностью!

— Она тяжелая, батюшка! — вступил в разговор Василий Николаевич. — Лучше я вам ее на лошади привезу.

Наконец мы двинулись по тропе под восхищенные возгласы восторженных москвичей, впервые попавших в Абхазию. На лугах пестрели ромашки и васильки, зверобой усыпал зеленые лесные поляны. Мраморные скалы, поросшие вечнозеленым самшитом, многократным эхом умножали шум белопенной Бзыби.

Отец Пантелеймон издали заметил наш отряд и поспешил нам навстречу:

— А я уже начал думать, что вы не приедете! На Псху поговаривали, что вас арестовали на границе…

— Слава Богу, не посадили, а ведь запросто могли посадить! — ответил отец Ксенофонт.

Геолог слушал наши рассказы о банде в Буденновске и о нашем повторном задержании с нескрываемым любопытством:

— Чувствовал я, что будут у вас искушения… Все четки истер, пока молился о вас!

— Спасибо, дорогой! — порадовался я молитвенному настрою своего друга.

Выгрузив рюкзаки, мы все вместе стали рассматривать привезенные книги и иконы. Заодно я отдал иноку сэкономленные двести долларов, прошедшие долгое путешествие.

— А почему вы их не потратили? Я же дал деньги на ваши расходы! — удивился отец Пантелеймон.

— Тебе они тоже могут пригодиться, отче! — улыбнулся я. — Кто знает?

На следующий день нас разбудил зычный голос инока:

— Отцы и братья, у нас церковь не достроена, а вы спите! Предлагаю немедленно взяться за работу, пока мы все вместе, потом отоспимся…

После умывания и молитв, захватив веревки, мы отправились к реке в осиновую рощу, где сохли напиленные для церкви бревна. За несколько дней нам удалось перетащить их к нашей строящейся церквушке. Геолог с братом взялись рубить пазы в бревнах, а мы с иеромонахом и кандидатом наук принялись ровнять топорами по шнуру стволы и подгонять их друг к другу. Инок подозвал отца Ксенофонта:

— Отче, иди сюда, научу рубить лапы, тебе это дело пригодится!

В недолгое время иеромонах уже ловко орудовал топором, сидя на возвышающейся стене храма. Отец Пантелеймон, видя, что строительные работы неплохо продвигаются без него, взялся поварить. В честь нашего приезда он испек торт, умудрившись сделать его из галет — остатков «гуманитарной» помощи.

В две недели нам удалось возвести церковь под стропила. Осталось накрыть ее кровлей из дранки. Заготовленной дранкой поделился с нами Василий Николаевич, привезя ее с пасеки. Заодно он доставил на Решевей и громоздкую железную печь из толстого металла.

Вместе с ним ушел на Псху служить отец Ксенофонт, с которым отправились и наши гости, жаждущие общения с местными жителями. Пчеловод подарил нам флягу свежего меда, предупредив, что этим летом мед в основном пчелы принесли «дурной», пусть отстоится. К обеду геолог наполнил литровую банку «дурным» медом и поставил на стол.

— Эх, угостимся на славу свежим медком!

— Отец, его есть нельзя, пусть до осени постоит! Помощник отца Пимена как-то наелся такого меда, потом катался по земле и кричал: «Ой, мама, умираю!»

— Умер, что ли?

— Нет, не умер. Через два часа все прошло. Говорят, что «дурной» мед — лекарство от всех болезней, только принимать его нужно понемногу. У меня самого от такого меда искры из глаз сыпались, а я только лизнул его на пробу…

— Ерунда, организм у меня крепкий, все переварит!

Инок щедро намазал медом большой кусок лепешки. Мы сидели в летней кухне у большого раскрытого окна. За окном синел перевал Доу с повисшей на нем грядой белых кучевых облаков. Среди зеленого буйства леса под перевалом продолжал цвести каштан. Наш сад принес в этом году славный урожай. Обрезанные мною деревья были усыпаны поспевающими яблоками, грушами и черносливом. У заборчика возле дома под летним ветерком кивали головками розовые лилии.

— Отче Симон, что это все вокруг такое белое? — изумленно прервал инок наше молчание.

— Нет, все нормально, зеленое! — засмеялся я, полагая, что мой собеседник шутит. Но он продолжал безсвязно говорить:

— А я говорю, белое! — И пробормотал: — Что-то мне нехорошо…

Он тяжело поднялся и, пошатываясь, пошел за угол дома. Не дойдя до угла, геолог зашатался и упал, сильно ударившись головой о деревянные балки стены.

Я кинулся к нему: неужели убился? Отец Пантелеймон слабо стонал. Лицо его было пугающе бледным. Я попробовал приподнять моего друга, чтоб завести в дом, но он оказался слишком грузным для меня. Пришлось положить геолога на одеяло и оттащить в тень под ореховое дерево. Выпив немного воды, инок простонал:

— Что это было со мной? Голова раскалывается!

— Ты отравился «дурным» медом, отец, упал в обморок и сильно ударился головой об стену.

— Понятно. Я полежу чуть-чуть, все вокруг кружится…

К вечеру мой друг отлежался, сохранив на память о «дурном» меде большой синяк на лбу.

Дождавшись возвращения со Псху иеромонаха и наших гостей, мы загрузили рюкзаки продуктами и книгами. Я тащил рулон желтого пластика, который мне подарили в Королеве на ракетном заводе, и железную печь, обмотав ее острые углы мешковиной. И все же эта тяжелая печь отбила мне спину, похоже, на всю жизнь. От сильных болей в пояснице во время переноски тяжелой печи я закусывал губы, чтобы не стонать. Весь этот путь я говорил про себя: «Господи, прими мои труды в покаяние! Больше ни о чем не прошу…» Отдохнув на Грибзе, мы сделали еще несколько ходок за продуктами для моей зимовки.

Стояло прекрасное начало осени, солнечной и сухой. Пока еще было довольно жарко. Горные вершины, парящие в режущей глаза синеве, и купание под голубыми струями водопада понравились нашим гостям. Кавказ им явно пришелся по душе. Тем не менее инок с братом на привалах уходили в свои воспоминания о Севере:

— Морошка, клюква, комарики, болота…

Вся северная экзотика не сходила с их уст. Они остались влюбленными в северные края, особенно в лесные верховья Печоры. А я был так рад увидеть свою келью, что расцеловал ее порог. В отсутствие в келье похозяйничали сони-полчки. Пришлось заняться уборкой, досадуя на себя самого, что оставил щели в потолке. В церкви мы отслужили несколько литургий. Наши глаза и сердца сияли счастьем.

— Жалко расставаться, отче! — сказал на прощанье геолог. — Но дела ждут. Возможно, я ребят поеду провожать в Сухуми, благослови!

— С Богом! — прощался я с отцом Пантелеймоном и поблагодарил всех друзей за помощь. Их радостные улыбки отразились на моем лице. Вскоре звонкий пересвист птиц заглушил их удаляющиеся голоса. Я оказался один.

Очи Божии смотрят в мир сквозь душу человеческую, которая по неведению ищет Его в мимолетных видениях земной суеты, уходя все дальше и дальше от Бога. К чему приходит та душа, которая познала неверность путей своих? К признанию своей чудовищной ошибки и искреннему всецелому покаянию и молитвенным просьбам, умоляя Христа простить ей этот ошибочный выбор. Тот, кто кается лишь на словах, не может вернуться в свое сердце, где обитает Христос. Но тот, кто кается всей душой и всем помышлением своим, обретает освобождение от бремени скорбей и находит спасение в Царстве Божием, открывающемся в его собственном сердце.

НАЧАЛО ПОКАЯНИЯ, У КОТОРОГО НЕТ КОНЦА

Когда в Боге для нас исчезают враги, то исчезают и друзья. Тогда все люди становятся нашими близкими, а все звери, птицы и рыбы, вся тварь, дышащая одним с нами воздухом, — нашими меньшими братьями. Ты, Боже, — Жизнь моя и Счастье мое! Как бы хотел я разделить всего Тебя и раздать Твою благость близким моим, чтобы каждое живое и чувствующее существо ощущало Тебя всем нутром своим. Но близкие мои не устремляют взор к Тебе, а братья мои меньшие не воспринимают Тебя, осветившего сердце мое, ибо слаб я и немощен больше всех близких моих и одурманен страстями больше самых диких зверей. И все же не ищу я ничего в целом мире, ибо постиг я, что Ты, Господи, — единственный пресветлый Владыка моего сердца, страждущего, томящегося и жаждущего приникнуть к Тебе навечно.

Что есть духовная жизнь? Наше неисходное сердечное внимание в покаянной молитве, насколько это возможно, и совершенное трезвение ума, насколько это достижимо. Эгоистическая душа никогда не может быть счастлива, счастье — это полнота всего бытия. Полнота счастья приходит лишь к той душе, которая отказалась от своего эгоизма.

Когда я поднялся в верхнюю келью, взяв с собой литургийные сосуды и антиминс, то расцеловал от радости все ее стены, до того милой она мне показалась. Я покрыл крышу принесенным желтым пластиком и настелил полы. Яркий цвет кровли смущал меня.

«Обязательно при случае принесу со Псху зеленую краску и закрашу ею этот вызывающий яркий цвет! Заодно и церковь разрисую под цвет скал!» — решил я.

Мне очень нравился в горах живой огонь, своим жаром излечивающий всякую простуду. Поэтому я попытался из камней сложить очаг в виде камина, но, когда я разжег его, в келью повалил такой густой дым, что мне пришлось ползать по ней на четвереньках. Облачная завеса висела в полуметре над полом, позволяя дышать, но жить в таком дыму не представлялось возможным. Я поднял наверх старую железную печь с прогоревшим боком и обложил ее камнями. Она не так дымила, как камин, и в храме сразу стало уютно. Над престолом я разместил простые иконы, поставил на него и на жертвенник бронзовые подсвечники и зажег красные лампады. Кажется, до сих пор красивее в жизни храма я не видел.

В два окошка синели горные дали, сверкая ледниками. Небеса словно заглядывали в келью. Тишина стояла такая, что было слышно собственное дыхание. В этой церкви в честь Рождества Пресвятой Богородицы я впервые безбоязненно отслужил ночную литургию, не опасаясь незваных гостей и не тревожась, что кто-нибудь увидит свет из окошка. Спешить было некуда, и каждую молитву из служебника я повторял по несколько раз, стараясь глубже проникнуть в ее смысл. На рассвете литургия закончилась звонким треньканьем проснувшихся синиц. Отчетливым ясным светом полыхнула заря. В восточное окошко ударил первый солнечный луч. Над Кавказским хребтом поднялся пламенеющий диск осеннего солнца.

Я вышел из кельи и сел на скамью, которую приладил под южной стеной храма над самым обрывом. Подо мной темнели остроконечные верхушки пихт. С Чедымского хребта свисали легкие пряди утренних облаков. Ощущение полета над землей передалось моей душе: «Слава Тебе, Боже, за то, что подарил мне всю эту красоту! — прошептал я. — Дай мне сил прожить здесь в покаянной молитве и умереть, шепча Твое святое Имя!» Безвременное время вступило в свои права, стирая границы дней и недель.

Понемногу в тишине лесного безмолвия один на один с молитвой я начал приходить в себя. За водой я ходил с канистрой к маленькому родничку, где медведь изгрыз мой пластиковый шланг. Поэтому пришлось смастерить деревянную колоду, из которой вода падала красивой струей. Когда этот родник иссяк, я начал ходить с канистрой к водопаду на склоне горы. Тело мое за это время тоже укрепилось удивительным образом: дыхание стало легким, шаг быстрым, почти летящим. Когда я ходил по лесу, то буквально не ощущал земли под ногами. Дыхание тоже изменилось, я не чувствовал одышки даже с тяжелым грузом за спиной.

Зрение, слух и обоняние обострились так, что я мог услышать запах охотника на расстоянии до километра. Глаза без труда выхватывали все лесные приметы: сломанные веточки — это прошел кабан-секач, обгрызенные травы на камне — здесь стояли серны, сорванный мох на стволе дерева — медведь оставил свою метку. По свисту птиц я мог узнать, кто движется в лесных чащах — зверь или человек.

Чутье безпрепятственно проводило сквозь непроходимые места. Охотники терялись в догадках, не понимая, куда уходят мои следы. Вырубая в зарослях скрытые тропы, навешивая по скалам веревки, я легко преодолевал водопады по узким каменным полкам, отталкиваясь от стен лыжными палками и удерживая ими равновесие над клокочущей брызгами и пеной водопадов пропастью.

Но больше всего меня удивила молитва: теперь я мог читать ее то быстро, то медленно, как мне было удобно. Иногда я молился этой молитвой в такт своим шагам, когда шел лесом, иногда соразмерял ее с ударами сердца или с дыханием, когда находился в келье. Такая покаянная молитва никогда не прерывалась, даже если я пробовал ее остановить. Когда я просыпался, сердце уже молилось. Сны полностью исчезли. Я засыпал и просыпался с молитвой. Со временем я начал слышать ее во сне, вначале изредка, а потом все чаще.

Это удивительное молитвенное состояние легко передавало все мои переживания. Молитва становилась покаянной, когда мне хотелось сугубо покаяться, особенно на литургиях. Непрестанная молитва превращалась в благодарственный поток слез, если в сердце возникало желание безпрестанно благодарить Бога за все Его благодеяния. Этой же покаянной молитвой я поминал всех близких и далеких, а также усопших родных и всех неизвестных мне людей. Тогда она становилась живым молитвенным потоком горячих просьб и прошений о Божественной милости ко всем людям. Хотя слова молитвы оставались те же, сама она наполнялась новым смыслом и становилась ходатаицей о каждой душе. Сырая, промозглая осень заставила меня спуститься в нижнюю келью. Вершины гор забелели первым снегом и уже не оттаяли. Осенние вихри принялись раскачивать грозно шумящий лес. В окошко потянуло холодом. По крыше забарабанил дождь, сменившийся упругой тишиной, — в воздухе закружились первые снежинки. В дневные часы я брал в руки «Афонский патерик» и погружался в чтение житий святых мучеников и Афонских преподобных, не прекращая молиться. На одной картинке я подолгу задерживал свое внимание. На ней была изображена старинная греческая келья с маленькой церквушкой и высоким кипарисом. Перед церковью находились ступени, ведущие к каменной стене, назначение которой мне не было понятно. Что скрывалось за ней и что означало, я не мог догадаться. Лишь спустя несколько лет, паломничая по Святой Горе, я нашел это место. Оно оказалось кельей преподобного Петра Афонского на южном склоне Афона, в окрестностях Великой Лавры. Впоследствии я не раз там молился, сидя в скалах в уединенной палатке. А каменная стена ниже кельи, как выяснилось, являлась кладкой, которой закрыли пещеру преподобного Петра, чтобы никто не дерзнул в ней подвизаться.

Еще меня умиляла открытка моего друга, с которым, будучи иеродиаконами, мы вместе служили на литургиях. Затем он уехал на Афон, и я потерял с ним связь. Но он вспомнил обо мне и передал с паломниками эту открытку. Присланную мне фотографию монастыря святого великомученика Пантелеймона, с необыкновенно лазурным небом и безконечно голубым морем, я мог рассматривать часами, то плача от непередаваемого счастья, то молясь и любуясь величественным монастырем. Но ни одним помыслом я не дерзал тогда даже помечтать о Святой Горе. Все, что было связано с Афоном, мне представлялось как святая святых: монахи, монастыри, церкви, даже сама земля Афона заставляли трепетать мое сердце.

Морозы крепчали, а с ними крепло и сугубое покаяние. Особенно сильно я укорял себя за глупую ошибку юности: зачем я лучшую часть своей жизни доверял лживым помыслам, которые вначале выглядели добрыми, а через несколько мгновений обманывали меня самым жестоким образом? С зарождением в сердце самодвижной молитвы ум вошел в сердце и соединился с ним непостижимым образом, избавив меня от докучливых мыслей и переживаний. Только теперь мне открылась новая жизнь, которую полностью определяла благодатная молитва. Для нее не нужно было никаких планов. При ней оказывались глупыми и пустыми всякие мечтания, а такие страсти, как чревоугодие, гнев, похоть и уныние, выглядели так, как они есть, — гадкими и отвратительными. Теперь они отчетливо виделись в уме как враждебные силы. Эти страсти пытались вернуть мою душу к прежним рабским отношениям, когда они назойливо диктовали мне свои решения. Но теперь положение совершенно изменилось — благодатная молитва полностью пожигала их и посекала на месте.

Часто я молился Богу о том, чтобы с молитвой, поселившейся в сердце, не впасть в тщеславие и гордыню. Много историй о падениях подвижников я прочел в духовных книгах, а еще больше услышал от самих монахов, рассказывавших о том, как пали обретшие благодать и потерявшие ее из-за гордости. Сознавая в себе остатки прошлых горделивых притязаний из своей юности, я просил Господа и Пресвятую Богородицу, чтобы Христос и Матерь Божия помогли мне не впасть заново ни в какое тщеславие и гордыню. Помня наставление старца, я умолял Господа оставить меня в нищете и убожестве, чтобы самодвижная молитва никогда не ушла из моего сердца. Ни за что душа моя не хотела возвращаться на прежние пути дурных помышлений и страстей, испытывая к ним полное отвращение. Благодатная молитва сделалась для моей души неистощимой водой жизни, которую я мог пить снова и снова, никогда ею не насыщаясь.

Время от времени меня посещали помыслы о том, как я весной выйду из кельи и начну проповедовать людям о чудесной непрекращающейся молитве, о том, что любой искренне верующий человек может обрести этот Божественный дар, если подклонит свою волю под волю Божию. Эти помыслы пытались представить мне, какие вдохновенные проповеди я мог бы произносить в церкви, какую помощь я мог бы оказать людям… Но благодать непрестанной молитвы показывала со всей ясностью всю зловредность и нелепость этих навязчивых помышлений, увлекающих душу мою на якобы добрые дела, но имеющие целью отвлечь ее от Бога и молитвы.

Иногда приходили раздумья о наставлениях старца. Если батюшка сказал, что самодвижная молитва — это только начало духовного пути, то что является его завершением? Это не было тогда открыто мне. Отец Кирилл наставлял меня следовать святым отцам, но чему следовали они? Когда я вновь углубился в Добротолюбие, в труды преподобного Макария Великого и преподобного Симеона Нового Богослова, мне заново открылась глубина их поучений. То, что раньше проходило мимо сознания незамеченным, теперь становилось ясным и понятным. Те намеки, недомолвки и прикровенные высказывания о молитве теперь мое сердце сразу ухватывало и постигало без всяких размышлений и долгих обдумываний. А кажущиеся разногласия у святых отцов предстали как описание различных этапов духовного спасения.

Слова старца о том, что за все эти годы я только пришел к началу духовной жизни, проникли в меня во всей полноте, выявив их глубинную суть. Поистине иначе и быть не могло. Как я прочитал в текстах Добротолюбия, все наши поиски и попытки научиться молитве, покаянию, смирению и любви — все это еще не является духовной жизнью, а лишь приближением к ней. Действительная духовная жизнь есть оживление духа человеческого Божественной благодатью, не своими усилиями, эрудицией, опытом, аналитическим умом, а именно благодатью, в которой дух реально начинает жить полнотой благодатной жизни, несопоставимой с прежним существованием души в помыслах и страстях.

Даже эта духовная жизнь не приходит в душу сразу во всей полноте. Она рождается в ней как слабый росток, поднимающийся весной из прогретой солнцем земли, которому еще предстоит расти и плодоносить. Так и дух благодати требует от души полного предания ему и самоотречения от всех помыслов и страстей. Для каждой души свое время укрепления в благодати. У одних это происходит быстрее, у других — медленнее. Редкие чистые души могут сподобиться Божественного дара даже в отрочестве, но для большинства душ необходимо пройти долгий период становления и утверждения в благодатном обретении самодвижной молитвы и совершенного соединения с ней. Не сразу сердце утверждается незыблемо в непрестанной молитве, способствующей стяжанию стойкости и смирения, хотя она и сподобилась этого чудесного Божественного дара. Старые дурные привычки и наклонности трудно искореняются и еще долго могут досаждать преображенной, изменившейся душе.

Одно мне открылось совершенно ясно — если моя духовная жизнь в молитве только началась, значит, я навсегда должен отречься от использования греховного ума, его размышлений, мечтаний и домыслов, скрывающих от меня Бога. Сосредоточиться лишь на непрестанной покаянной молитве, отвергнув самого себя, живущего эгоистическими мыслями и переживаниями, — это и есть мое настоящее покаяние, о котором я мечтал всю жизнь и к которому постоянно стремился. Слезы радости заливали мое лицо. Я словно обрел твердую почву под ногами, вернее, незыблемый камень, который есть Иисус Христос. «Иисусе Сладчайший, помилуй мя!»… Наконец-то я понял смысл монашеского правила, которое читал автоматически столько лет, а тот, кто составил этот драгоценный акафист, несомненно знал, о чем писал. «Боже, даруй мне благо жить и дышать Твоим Именем, слиться с Тобой навеки, ибо в Тебе я нашел свое счастье!» — молился я ночами в келье, озаряемой трепетным светом звезд.

Старое Добротолюбие на церковнославянском языке сильно увлекло меня одной главой преподобного Каллиста Ангеликуда. Я никак не мог понять ее, хотя чувствовал в ней какой-то глубокий сокровенный смысл, до которого я еще не дорос. Пришлось отложить эту главу до поры, не оставляя надежды постичь когда-нибудь ее суть. Евангелие стало для меня источником безконечной мудрости, неисчерпаемой рекой духовного постижения. Как мог я раньше читать его по обязанности, как монашеское правило, и самонадеянно полагать, что для меня в нем все ясно и понятно? Поистине, я тогда совсем не понимал духовной сути евангельских изречений. Ныне Иисус говорил из священных текстов так, словно Он говорил со мной лицом к лицу о самом сокровенном, и я плакал от счастья, сознавая, что наконец-то, хотя бы в какой-то мере, улавливаю глубокий смысл Его Божественных откровений.

А преображенный мир не переставал радовать меня удивительными открытиями и чистотой своего бытия. В душе открылось какое-то неизреченно чистое детское видение всех его проявлений. Мои милые друзья синички одарили меня терпением и стойкостью переносить зимние стужи и метели, не уставая утешать своим пением в морозные рассветы. Я видел, как им было зябко, как прятали они от холода свои лапки в перья, а головки под крылышки, и как радовались первым лучам восходящего солнца. Красноголовый дятел поведал мне о своем трудолюбии и неунывающем характере. Снежинки говорили со мной на языке своей неуловимой хрупкой красоты. Сверкающий иней напоминал о чистоте освятившейся души, а зимнее солнце, восходя все выше над снежным хребтом, возвещало мне о начале новой жизни и встрече с пробудившейся весенней землей. С каждым событием и явлением чудесной удивительной жизни сердце мое ощущало кровную связь всеми глубинами и участвовало в этой жизни неисповедимой и неописуемой Иисусовой молитвой. Я не мог подыскать слов, чтобы восхвалить и воспеть ее достойно, и не имел возможности даже намеком передать кому-нибудь ее неизъяснимую красоту.

Март ярким солнечным лучом, пронизав заснеженные верхушки пихт, проник в мою келью. Если в начале января я наблюдал, как красный диск заходящего солнца медленно движется вдоль хребта, закатываясь все дальше и дальше, то теперь солнце подолгу висело на западе, алыми отблесками наполняя зимний заснеженный лес. Я выходил из кельи и подолгу стоял, прислонившись к пихте, любуясь розовыми всполохами вечерних облаков и проникновенно читая молитву. Медленно и незаметно сердце утверждалось и устанавливалось в непрестанной молитве, — вернее, сама молитва все глубже укоренялась в нем, делая его причастником постоянно повторяющегося и в то же самое время никогда не повторимого чуда. Душа жаждала проверить себя на опыте.

Что ожидает меня в этот раз, когда я выйду из кельи? Каким будет мой дальнейший путь? Куда и на какие дела призовет меня Господь? На все эти вопросы молитва отвечала тихим небесным гласом, убирая все сомнения и колебания: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя! Помилуй мя в вечности, вечно юный Господь и Бог мой, Иисусе Христе, и роди меня в неизменно прекрасном Царстве Твоем, откуда, словно сияющий луч, пришла в сердце мое неизреченная молитва Твоя, Сладчайший Иисусе! Если это и есть начало духовной жизни, то оно прекрасно, Господи Боже мой! Слава Тебе за все!»

* * *

Душа, как графит в кимберлитовой трубке,

Спрессована тяжестью фраз.

В какой-то момент, не снеся перегрузки,

Она переходит в алмаз…

Когда я забываю о себе, то смерть вижу подобной сну, а жизнь — безконечностью, изливающейся из Тебя, Боже, подобно величественному, безконечно разнообразному потоку. Без Тебя этот мир не будет подобен даже тени. Ведь даже тени никакой не останется, если повсюду разольется одна лишь тьма. Не тянусь я к жизни мира сего, Господи, и не страшусь смерти, ибо вечная Жизнь — дыхание уст Твоих, а смерть — лишь ярлык для пугливых душ, забывших Тебя. Ибо дал Ты мне познать, что душа безсмертна и всякая смерть есть всего лишь изменение в ее вечном бытии.

НАСТАВЛЕНИЯ АРХИМАНДРИТА КИРИЛЛА, ЗАПИСАННЫЕ ПО ПАМЯТИ

♦ Кроме Святого Духа искать больше нечего, кроме Христа другого пути нет, кроме Пресвятой Троицы спасаться больше негде.

♦ Для мирской жизни нужно приобретать мирские знания, для духовной жизни нужно стяжать духовное разумение.

Земные знания приобретаются волей и усидчивостью, а духовное разумение стяжается упорством и самоотречением.

Мирские знания укрепляют эгоизм, а духовное разумение приводит к спасению от одержимости эгоизмом.

♦ До тех пор, пока все, что мы ни делаем, увеличивает наш эгоизм, мы увеличиваем наши скорби.

Когда все наши действия и поступки направлены к уменьшению эгоизма и обретению благодати, мы увеличиваем нашу свободу от скорбей.

♦ Вся жизнь становится духовной практикой, когда ни одна минута не тратится впустую.

♦ Пока мы считаем себя ограниченными нашим телом, мы связаны по рукам и ногам разочарованием и смертью.

♦ Когда мы обретаем себя во Святом Духе, мы становимся тем, чем должны быть, — безсмертным духом человеческим, не имеющим ни границ, ни разочарований.

♦ Есть Церковь внешняя, и есть Церковь внутренняя. Внешняя Церковь — это те, чьи умы обращены к постижению и усвоению церковных установлений и чинопоследований.

Внутренняя церковь — это те, чьи сердца стремятся к постижению Истины во Христе Иисусе, это Царство Божественной Любви и святости во Святом Духе.

♦ Если мы привязаны к этой жизни — мы не христиане.

♦ Все свои поступки соразмеряй с высотой своей цели: чем выше и духовнее твоя цель, тем больше помощь Божия и тем спаситель-нее твои действия.

♦ Бог каждой душе дает выбор: злые идут к своему концу, малодушные — к скорбям, а святые — к вечности.

♦ Что такое спасение? Когда мы не теряем благодать ни в жизни, ни в смерти.

♦ Монах, не гонись за чинами и почестями, стань святым — этого ждут от тебя Бог, Церковь и страна.

♦ Евангельскую истину можно постичь умом, но если твои поступки будут противоречить заповедям Евангелия, ты потеряешь спасение.

♦ Если научишься бдительно хранить малую благодать вниманием и доброй совестью, то дурные страсти не смогут преградить тебе путь к великой благодати Царства Небесного.

♦ Когда свой самый ничтожный грех будешь видеть как личное предательство Христа, покаяние никогда не отступит от тебя.

♦ Беда в том, что люди больше любят мир, в котором счастья нет, чем Бога, Который поистине есть вечное Счастье.

♦ Для того чтобы мир не обманул его, монах отрекается от мира, зная, что это не истинная жизнь, истинная жизнь пребывает лишь в едином Боге.

♦ Чем мир обманывает душу? Тем, что прекращается внезапно, лживо обещая ей долгие наслаждения мимолетной жизнью.

♦ Признак души, вступившей на путь спасения, — отсутствие чревоугодия. Признак души, стяжавшей благодать, — отсутствие гневливости. Признак души, утвердившейся во Христе, — отсутствие малейших прегрешений.

♦ Лучше одну минуту помолиться Богу всем сердцем и всей душой, чем год молиться в лености и дремоте.

♦ Знание Бога без любви не приводит к спасению. Любовь — это и есть полнота богопознания.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Озеро Кардывач

Озеро Малая Рица

Казбек

Гарм

Сари-Хосор

Перевал Анзоб

Тавильдара

Хребет Петра Первого

Хорог

Гиндукуш

Река в Гиссарском хребте

Высочайший пик Памира

Кызыл-Кум

Чильдухтарон

Архимандрит Кирилл (Павлов)

У Преподобного Сергия

Псху

Блаженная Любушка

Иверский скит

Река Грибза

Андрей

У церкви Пресвятой Троицы

Озеро Мцра

Пик Чедым

Архимандрит Виталий (Сидоренко)

По пути в горы

Пшица

Архимандрит Тихон (Агриков)

На Бзыбском хребте

Серебряный хребет

У церкви рождества Пресвятой Богородицы

По дороге на Псху

* * *

Автор сердечно благодарит компанию «Фарадей», Олега и Светлану Андрияновых за помощь в издании книги. А также выражает глубокую признательность монахине [Таисии], Маргарите Воловиковой за помощь в работе над текстом. Фотографии предоставлены иереем Александром Кобловым и Олегом Козловым.

* * *

Рекомендовано к публикации Издательским Советом Православной Церкви в Молдове.

Content

Монах Симеон Афонский
ПТИЦЫ НЕБЕСНЫЕ
или странствия души в объятиях Бога

ОТ ИЗДАТЕЛЕЙ

ЧАСТЬ 1 ЧЕРЕЗ ТЕРНИИ К МОЛИТВЕ

ВВЕДЕНИЕ

ПЕРВЫЕ ГОДЫ

НЕВЕДОМАЯ ЖИЗНЬ

ПЕРВЫЕ ВОСТОРГИ

ОТКРЫТИЕ МИРА

ДУРНЫЕ НАКЛОННОСТИ

ТРУДНАЯ ПОРА ВЗРОСЛЕНИЯ

ПОИСКИ ИДЕАЛА

БИТВА В ОДИНОЧКУ

АРМИЯ И ВСЕ ОСТАЛЬНОЕ

ПЕРВЫЕ ВНУТРЕННИЕ ИЗМЕНЕНИЯ

МИР ЗЕМНОЙ КРАСОТЫ

НАЧАЛО ВЕРЫ

ПРОЗРЕНИЕ

МАЛАЯ РИЦА

ВСТРЕЧИ

ПОБЕГ В НИКУДА

КРУШЕНИЕ НАДЕЖД

СТРАННИК

ГАРМ

ЖИЗНЕННЫЙ УРОК

БРОСОК В ГОРЫ

САРИ-ХОСОР

ПЕРВЫЕ ДЕЙСТВИЯ МОЛИТВЫ

ПОИСКИ И ПОПЫТКИ

ИСПЫТАНИЯ

ПЕШТОВА

ОТКРЫТИЕ БОГА

МОЛИТВА И ПОХОДЫ

ПАМИР

УСИЛИЯ И СТРАДАНИЯ

МОНАСТЫРЬ В МИРУ

БОГООСТАВЛЕННОСТЬ

ВОЗВРАЩЕНИЕ К ЦЕРКВИ

СТАРЕЦ

ИСПОВЕДЬ

ИСКУШЕНИЯ

ПОСЛУШНИК ПЕРВОКЛАССНИК

ОТЕЦ КИРИЛЛ И ЛАВРСКИЕ ОТЦЫ

МОНАШЕСТВО

ИЕРОДИАКОН И ПОСЛУШАНИЯ

ИЕРОМОНАХ И МОЛИТВА

ПОИСКИ МЕСТА ДЛЯ СКИТА

ПРОЩАНИЕ С АЗИЕЙ

ЛЮБИМЫЕ ИЗРЕЧЕНИЯ АРХИМАНДРИТА КИРИЛЛА

ЧАСТЬ 2 СТАРЕЦ И ОБРЕТЕНИЕ МОЛИТВЫ

СМЕРТЬ МАМЫ

АБХАЗИЯ

ЗДРАВСТВУЙ, ПСХУ!

ЛЮБУШКА

ОТЪЕЗД ИЗ ЛАВРЫ

СУХУМИ

РЕШЕВЕЙ

ГРИБЗА

НАЧАЛО СКИТА

КОРНИ ПОСЛУШАНИЯ

ГОЛОДНАЯ СТРОЙКА

ГОРНАЯ ЦЕРКОВЬ И НЕПРОХОДИМЫЙ КАНЬОН

МЦРА, МАЛАЯ АННА И ЧЕДЫМ

ВОСХОЖДЕНИЕ

ПЕРЕПРАВА

ТРУДНАЯ ОСЕНЬ

РОЖДЕСТВО

ПАСХА

ДУХОВНИК ОТЕЦ ВИТАЛИЙ

ПАСТУХИ И БАНДИТЫ

РАССТАВАНИЕ

ПШИЦА

ПЕРВЫЕ ПОХОРОНЫ

ВОЙНА

ВОЕННЫЕ ТРЕВОГИ

ЗИМА И ЕЕ ТРУДНОСТИ

ВЕСНА И ЕЕ БЕДЫ

ПРАВЕДНИКИ

ПЕРВОЕ КРЕЩЕНИЕ

КОНЕЦ ВОЙНЕ, НО НЕ БЕДАМ

ДУХОВНИК ОТЕЦ ТИХОН

ВДВОЕМ В СКИТУ

«ПРЕСВЯТАЯ БОГОРОДИЦЕ, СПАСИ НАС!»

ПЕРВАЯ ЗИМОВКА

БРАНИ В УЕДИНЕНИИ

«РУКИ ВВЕРХ!»

СТРАШНАЯ ЗИМА

УБИЙСТВО

СЕРЕБРЯНЫЙ РУДНИК

«ВОРОВСКАЯ» ТРОПА

ОБРЕТЕНИЕ МОЛИТВЫ

ДЕЙСТВИЯ НЕПРЕСТАННОЙ МОЛИТВЫ

ДРУГАЯ РОССИЯ

АРЕСТ

СВИДАНИЕ СО СТАРЦЕМ

ВТОРОЙ АРЕСТ

НАЧАЛО ПОКАЯНИЯ, У КОТОРОГО НЕТ КОНЦА

НАСТАВЛЕНИЯ АРХИМАНДРИТА КИРИЛЛА, ЗАПИСАННЫЕ ПО ПАМЯТИ

ИЛЛЮСТРАЦИИ