Владимир Бочкин

ПОВОД ЖИТЬ

День первый

Сегодня я твёрдо решил покончить жизнь самоубийством. Даже не решил, а просто знал, что в это поганое солнечное утро я умру. Почему именно утро, а не вечер или день? Впервые за три прошедших после похорон дня я немного протрезвел. Я открыл глаза, и мне было непоправимо неинтересно жить.

Раньше, когда мы смотрели какой-нибудь фильм по DVD, я бывало видел в кино как парень теряет девушку. Они безумно любят друг друга, а потом она умирает и он смиряется, живёт себе дальше. Жена сидела рядом на диване, я ложил руку на её бедро и думал, что если бы я её потерял, то точно не смог бы продолжать дышать никоим образом. Сошёл бы с ума или сразу ласточкой с пятого этажа, но точно не смог бы, так как они. Дышать, жевать, трахаться и знать, что она гниёт где-то в земле.

Сейчас я лежу на кровати, смотрю в потолок и у меня нет даже похмелья. И пить больше не хочется. Как отрезало. И я не схожу с ума, не рыдаю, не бьюсь головой об стену, а тупо смотрю в потолок. Муторно и тоскливо, словно приложили по голове из-за угла. Безнадёжно, ведь я живу на первом этаже. Но это ничего, это можно решить.

И жить не хочется вообще.

Раньше я почти поверил в бога за то, что он дал мне такую любовь. Я вдруг понял, без всякой библии и прочих религиозных фокусов, почему бог — это любовь. Я смотрел на жену и думал, что если я, простой человек, способен на столь сильную беззаветную любовь, то насколько сильнее любовь бога. Если даже я, обычный человек, готов прощать тому кого люблю, то насколько бог милосерднее меня. Насколько более готов простить наши поступки и проступки, не потому что мы этого заслуживаем, а просто потому, что любит нас. В тот момент евангелие казалось мне простым и понятным.

Теперь я понимаю, что бог — это дьявол и душа его черна.

Вставать совсем не хочется. Но голова полнится мыслями, воспоминания кружат в тёмных переулках мозга, и это выбрасывает меня из постели вернее ведра с ледяной водой. Теперь каждый день как холодный душ, и летнее солнце не согревает меня. Мозг умер вместе с ней и теперь разлагается на вязкие, чёрные куски одиночества, соболезнований и потери. В голове пусто и темно, и туда не проникают лучи солнца. А сердце на два метра под землёй похоронено вместе с женой, осталось там, когда я смотрел, как гроб опускают на верёвках вниз и засыпают землёй. Я хотел подойти и взяться за одну из верёвок, но могильщик мягко оттеснил меня в сторону. Не вызвал я у него доверия, хотя по идее ему должно быть всё равно. Даже если упущу верёвку или брошусь вслед за гробом. Впрочем, тогда бы я обломал ему весь рабочий день, мы ведь не одни такие.

Солнечное утро вызывает острый приступ отвращения, и я задёргиваю шторы. Отворачиваюсь и упираюсь взглядом в зеркало.

Покрасневшими глазами на меня пялится светловолосый крепыш. Неопрятная щетина, простое лицо. Я вообще совсем обычный. Что она во мне нашла, кроме ослиного упорства с которым я её добивался? Теперь уже не спросишь.

На тумбочке фотография, где мы вместе. Этакий деревенский увалень, который косит под городского и кинозвезда. Нет, она не была актрисой и мы даже не снимали себя на видео, но таких любят показывать в кино. Стройная фигурка, не слишком худая, но ни в коем случае не полная. Светлые длинные волосы, обрамляющее симпатичное, милое лицо. Хорошо очерченные губы. Только светлые глаза неопределённого цвета. Она настаивала, что зелёные (так ей казалось романтичнее и красивее), но мне кажется серо-голубые. Да, из неё, наверное, могла бы получиться актриса, во всяком случае, по внешности. Я поднял фотографию и присмотрелся. Может даже и впрямь зелёные или скорее серо-зелёные. Да нет, точно серо-голубые. Но сейчас всё равно, наверное, её глаза уже сгнили или ещё нет, интересно как долго гниют глаза, где об этом прочитать?

Я выронил фото, сел прямо на пол и зарыдал, размазывая слёзы по лицу. Потом долго качался взад вперёд, невнятно всхлипывая и подвывая. Но три дня беспробудного пьянства дали знать. Сам не заметил, как лёг на пол и уснул. Вырубился напрочь, будто не было целой ночи беспокойного кошмарного сна, когда я постоянно просыпался и горел, как в агонии, в горячке своего горя.

Проснулся от щекотания в носу. Приподнялся на локте и шумно чихнул. Какой пыльный палас. Когда его в последний раз пылесосили, не помню вообще. Ничего не помню.

Тяжело сел, тупо обвёл взглядом комнату. Ничего нового. Только свет в квартире серый, обесцвеченный. Вечер, наверное, день быстро пролетел. Незаметно как пиво с похмелья. Нечего рассиживаться, у меня ведь есть незаконченное дело, не так ли?

Я встаю, включаю свет и плетусь к тумбочке. Левой рукой тяжело опираюсь о поверхность, а правой открываю верхний ящик. Вот коробка, поднимаю крышку.

Где-то с год назад жене пришлось работать допоздна, около месяца. Кризис, сотрудников сократили и приходилось вкалывать за троих. Жена не возражала, радовалась, что вообще не уволили. Я встречал её поздно вечером. Тогда то купил травматический пистолет. В то время он мне не пригодился, зато сейчас в самый раз. Я с любовью погладил оружие. Если бахнуть в голову, тем более в упор, эффект будет не хуже, чем от боевого.

Я поднимаю пистолет. Уже забыл насколько он тяжёлый. Вот и всё, сейчас всё закончиться. Я смотрю на фото. Скоро увидимся. Вот только жрать очень хочется. Интересно, на том свете кормят? В раю может и кормят, а вот куда я отправлюсь, скорее всего, сам в пищу пойду. Я хихикаю. Мой взгляд поднимается выше и нашаривает своё отражение в зеркале. За прошедший день изображение не стало лучше. Глаза уже не такие красные, но кривая ухмылка на осунувшейся небритой роже может испугать кого угодно.

Прижимаю дуло к виску. Зеркало мутное, пыльное, как и вся квартира. Сколько же его не мыли, наверное, даже дольше, чем не пылесосили палас.

Волосы торчат во все стороны. Я похож на пугало. Раньше жена строго следила за моим внешним видом, чтобы я её не позорил и сам не позорился, но сейчас мне всё равно.

Я задумался. Мне то всё равно, но приедут врачи, приедет милиция. А здесь грязный вонючий труп в пыльной, замызганной квартире. Что они скажут? А что бы жена сказала? Я усмехнулся. Ничего цензурного это точно. Она не любила ругаться, но чистоту блюла, так что всыпала бы по первое число. Я покачал головой. Ей бы это не понравилось.

Я устало опускаю оружие. Придётся устроить генеральную уборку. В доме и на себе. Или правильнее в себе, но нет. В себе уже ничего не изменишь и не протрёшь душу мокрой тряпочкой, не пропылесосишь мозги, чтобы забыть о том, что случилось. Что-то сломалось во мне навсегда и непоправимо.

Пылесос — зверь, давно прирученный женой, а на меня косится подозрительно. Родная, уютная квартира, в одночасье стала чужой и враждебной. Исчезла воля державшая в порядке этот маленький мирок. И я потерялся в новом враждебном мире.

Я монотонно брожу по квартире, пылесос подвывает при работе, скучает по хозяйке. Хорошо, спокойно, ни о чём не думаешь. Швабра и тряпка приняли рабочую вахту. Я что-то чистил, мыл и с каждым движением мотор моей деятельности работал всё сильнее. Если пылесосить я начал вконец разбитым, усталым человеком, то через полчаса уже кружил по квартире, как джин уборки. Вымыл всю посуду, потом раковину, но мне показалось мало. Я вымыл ванну и туалет.

Уже поздно ночью я смахнул оставшуюся пыль и с мрачным удовлетворением обвёл взглядом дело рук своих. Теперь никто не придерётся. Если жена видит меня с неба или из могилы, или пусть даже из моей головы, она сейчас одобрительно кивает. Я улыбаюсь. Теперь можно заняться собой. Я кинул безвозвратно испачканную одежду в стирку и нахмурился. Хорошее настроение от скорой близости смерти начало улетучиваться. Его погребла груда грязной одежды. Куча всякого барахла, не стиранного ещё с гибели жены. Я сник. Откуда такая несправедливость. Силы иссякли. Жутко хочется спать. Я надеялся отоспаться вечным сном по полной программе после купания, но теперь возникли непредвиденные сложности. Глаза слипаются.

Пока набиралась вода, я побрился. Потом лежал в ванне, размышлял о несправедливости человеческого бытия и дальнейших планах. Глупо строить планы, если твоё главное желание — вообще не иметь никаких планов. Но пришлось, по воле злой судьбы и мерзкой привычки одежды пачкаться. Уже из-за одной необходимости стирать можно смело ставить крест на жизни. Если бы детей честно предупреждали, что во взрослой жизни существуют такие человеконенавистнические занятия как стирка, уборка и, самое страшное — мытьё посуды, то все дети без исключения сразу бы вешались на своих подгузниках от вида грязной неприкрытой правды человеческого существования. Как же хочется спать! Мысли путаются, я осоловело смотрю в стенку, пока вода остывает вокруг меня, как уже остыла моя душа.

Мир придавил меня мягкой тяжестью. Навалилась глыба несоразмерная человеческой воле. Закупорила в самом себе, сделала неподвластной дыханию жизни. Весь мир сосредоточился в невыносимой боли, но не только в груди, а во всём теле, плоть плачет по жизни. Понимает, что не может жить, что нельзя жить в постоянной агонии воспалённого разума. Но ещё не готово смириться с этим, как уже смирилось сознание.

Я вылез из ванны, кое-как обмахнулся полотенцем и, не затрудняя себя поиском одежды, рухнул на кровать.

Травматический пистолет за ночь не убежит. Пистолеты вообще не умеют бегать. Я хихикнул. Вообще не умеют. Я лежал на кровати и хихикал.

Завтра будет новый день, а значит масса времени, чтобы постирать, выкинуть накопившейся мусор и, наконец, пустить долгожданную пулю в лоб. Почему в лоб? Звучит более энергично и как-то очень правильно. Пуля в лоб — красиво. Но правильнее в висок. Решено, значит в висок.

Завтра я окончу свои дни.

День второй

Я смотрю в его лицо и не узнаю. Не могу понять, кто передо мной. Какой-то мужик, судя по тому как ведёт себя, наверняка знакомый, но я его вообще не помню. Моего возраста, короткие волосы, одутловатое лицо. Я должен его знать? В голове щёлкнуло, и мир сместился. Всё становится на свои места, зрение вернулось в правильное положение из неведомого ниоткуда, куда оно смотрело последние дни. Пётр, сосед сверху, один раз залил нас козёл. Не то чтобы мы очень приятельствовали, но периодически встречались во дворе, пару раз выпивали вместе в его гараже.

Мы стоим в коридоре. Я только что благополучно выкинул мусор, а он спускался сверху.

— Олег, так ты поможешь или нет! Пойдём, накатим по одной и в путь.

О чём это он? Ах, да, он попросил помочь починить машину. Он сам рукастый, но не любит что-то делать в одиночку. Ему обязательно нужен зритель и собутыльник.

— Знаешь, я занят. По дому столько дел.

— Какие у тебя могут быть дела. Ты же в отпуске, сам на поминках говорил. А потом я тебе помогу, если что надо. Таня…

Я поднял руку словно хотел упереться ладонью ему в грудь. Остановить поток ненужных, опасных слов.

— Не надо о ней.

Пётр вскинул брови и развёл руками.

— Без вопросов, извини. Ну будь другом, помоги, чё сидеть в этой квартире. Сам развеешься.

Он щёлкнул по горлу.

— Организм развеешь, небось болеет после поминок.

— Послушай, мне сейчас не до машин, вообще некогда.

— Хорошо, чем ты занимаешься? Куда торопишься?

Я чуть не брякнул: у меня самое важное дело в жизни. Иду вышибать себе мозги.

Но разумеется не сказал. Я не знал что сказать.

— Вот видишь, нечего тебе делать. Зря отпуск взял. На работе легче было бы. Поверь мне. Пошли, нечего дома хандрить. И пить лучше вдвоём, это учти, я тебе откровенно говорю.

Мы сидели в гараже. Пётр копался в моторе. Я сидел рядом на ящике и осуществлял моральную поддержку. Кто бы мне её оказал.

Интересно, а Пётр, человек без воображения и жизненных принципов мог бы умереть по своему желанию? Человек, у которого самая большая трагедия в жизни только одна: водка закончилась, а денег нет. И то не трагедия. Есть жена, это на крайний случай, но всегда можно занять у дружков, выпросить в долг у торговки самогоном, упасть на хвост какой-нибудь компании. Откуда у него деньги на бензин? Может несчастная полусдохшая шестёрка ездит на его перегаре?

— У тебя никогда не возникало мыслей покончить жизнь самоубийством?

Пётр почесал в затылке и задумчиво пыхнул сигаретой.

— Смотришь в корень. Было дело.

Я удивился, ведь спросил просто так, вырвалось ненароком.

— Не ожидал.

— Сам удивляюсь.

— И как?

— Получилось, — Пётр рассмеялся и даже я немного улыбнулся. — Да нет, там такая хрень вышла. Знаешь, как бывает, всё разом наваливается. Меня как раз за пьянку на рабочем месте с завода турнули, ну я выпил с горя. И Нинка вообще озверела. Скандал был не поверишь какой жуткий. Чего я только не наслушался в тот вечер. Бабы они ж, блин, такие вредные существа, не приведи господь. Взяла детишек и умотала к матери, подавать на развод собралась. Остался я один и такая скука на меня напала, даже пить не хотелось. Кстати, чего не пьёшь?

Я совсем забыл про стакан, который вертел в руках. Взглянул на прозрачную жидкость и меня замутило от одной мысли, что нужно пить такую дрянь.

Я сделал попытку улыбнуться, полагаю гримаса вышла что надо.

— Что-то скука напала.

— А! Так о чём я? Ну, пить вообще не хотелось, и решил я начать новую жизнь. Бросить пить и курить, найти даже работу какую-нибудь не слишком приставучую. И представляю, как прихожу к Нинке, весь такой трезвый, при деньгах. Презрительно говорю, нет, спасибо, не курю.

Аж до вечера продержался. Нет, погоди, чего это я. До самой ночи. А часов так в час ночи, побежал за пивом и сигаретами. Дубина, пачка была, но я ведь её специально выкинул, чтобы не соблазняться.

На следующее утро, ну часов в двенадцать, проснулся и тошно от себя мне стало. Вот ненавистен самому себе, хоть кричи, не кричи. Без толку всё. Ничего не получается. Получается, гнить мне в спиртовом дурмане до конца жизни. Весь пропитанный табачных дымом. Вонь и погань полная. И что делать? Вот скажи. Что делать, когда такая хрень происходит! И решил я, всё хватит, не хочу жить так больше. Если я такая слабовольная, никчемная скотина, лучше сдохнуть, всем лучше будет. Пришёл вот в этот вот гараж. Подготовился конечно, всё продумал. Верёвку вон на тот штырь прикрепил, всё как полагается. Но имеет человек право на последнее желание? Даже смертникам позволяется. Так я ж не хуже убийцы какого-нибудь. Тоже права имею. На последние деньги, а зачем они мне в том свете! Короче, на последние деньги купил бутылку хорошей водки, настоящей. Не сивухи какой-нибудь, а настоящего качества. Сигареты получше. Уже не помню какие, какие-то американские. А водка наша конечно. Не умеют иностранцы правильной водки делать. И вот стою я, ты пей, пей.

Я сделал небольшой глоток для поддержание разговора, скривился и полез за огурцом. Мой вид, хрумкающий солёным спасителем всех пьющих, вызвал у Пётра одобрительный кивок. Мир вращается по правильной орбите.

— Стою, петля рядом качается, жалко себя стало. Мочи нет, не представляешь. Но держусь твёрдо, решил так решил. Мужик есть мужик. Сказал надо, сделал надо. Но на последнюю рюмку имею полное право. Налил, выпил стопарик и хорошо так стало. Так мягко пошла, внутри прям потеплело. Достаю сигарету, закуриваю, ковбой в чистом виде, сигарета какая-то чуть ли не сладковатая. Но приятная, знаешь. Вкус такой специфический, ну не наши без фильтра. Хотя чего это я. Наши без фильтра как раз самое то, табак лучше любого американского. Кстати, о табаке.

Пётр вытер рукой грязной тряпкой и вытащил сигарету. Без фильтра. Вот что значит человек твёрдых убеждений. Блаженно пыхнул дымом и потянулся за бутылкой.

— Ещё по одной накатим и в путь. Что-то ты совсем квелый, чё не пьёшь?

— После поминок отойти не могу.

— Ясно. Поминки дело хлопотное и для организма вредное.

Пётр так вкусно выпил, что даже мне захотелось. Я приблизил стакан ко рту, но запах отбил охоту продолжать.

— Выкурил и хорошо мне стало. Процесс пошёл. Жизнь бурлит. Стало мне жалко потраченных денег. Не пропадать же добру. Ну, думаю, торопиться некуда, выпью всю бутылку, выкурю пачку, тогда и за дело. Сижу, отдыхаю, выполняю последнее желание от всей души. И жизнь хорошая такая, тёплая, приятная. Чего я расклеился, думаю, из-за какой-то ерунды вешаться решил. В общем, посмеялся над собой, дураком, петлю снял и пошёл спать. Зачем умирать, когда в жизни есть такие приятные вещи! Когда вокруг столько спиртного, сигарет разных вообще завались. Конечно, на следующее утро было уже не так хорошо, точнее совсем неуютно жить, но дело поправимое. Только деньги я ведь накануне все просадил. Пришлось ехать к Нинке, просить денег на пиво, заодно и помирились. Вот так мне водка жизнь спасла. В ней вся сила.

Забавные рассуждения. Интересно, он понимает, что уже давно сунул голову в петлю и сейчас качается, хрипит и дёргается в предсмертной агонии? Судя по всему нет, но он абсолютно честен. Человек нашёл смысл жизни и вполне доволен. А вот у меня этот смысл грубо отобрали и его не купить в ближайшем магазине. Я вздохнул и отставил стакан. Пётр счастливчик. Его жизнь расписана на годы вперёд. Через пять — семь лет инвалидность по циррозу печени, тайные редкие выпивки. Воспоминания о «счастливых» прошедших деньках. И ранняя смерть от какой-нибудь замечательной болезни. Я так долго ждать не намерен. Придётся ускорить процесс.

Но почему бы не перенять полученный опыт. Нет, не повешение — алкогольное отравление.

Я посмотрел на стакан, сомневаясь в своих силах. Водка не шла, но есть же сила воли наконец. Так даже лучше. Упиться до беспамятства. В этом есть свои преимущества. До этого момента я не думал о родителях, своей сестре, Танькином брате и матери. Каково будет всем, если я застрелюсь. Вторые похороны за четыре дня, когда от первых не отошли. Да ещё столь позорным образом. Будут клясть на все лады сразу две семьи. А у родителей здоровье уже не так чтобы очень. Мало того что сам сдохну, так ещё кого-нибудь из родственников за собой утащу. А вот если упьюсь, это не так ужасно выглядеть будет. Переживал человек, очень жену любил, много пил последнее время. Никто не удивится. Даже родители, хоть и будут переживать, отнесутся с пониманием. Может, я обманываю себя, но для моей совести так легче.

Я вздохнул и залпом выпил полстакана. Пётр одобрительно посмотрел на меня.

— Вот это дело. Вижу, приходишь в себя.

— Заканчивается. Пойду ещё возьму.

Пётр искренне обрадовался.

— Догоняй!

К делу я подошёл обстоятельно. Купил две литровых бутылки водки, закуску отверг, как чуждый элемент. Так, семечки — загрызть. Взял запить, но не минералку, чтобы быстро не отрубится.

Пётр стал моим искренним почитателем, как только я выставил бутылки. С этого момента я в его глазах стал недостижимо прекрасным идеалом друга. Я налил по полному стакану. Рассудил — чтобы травануться надо пить быстро.

— Мужаешь на глазах, — покивал Пётр. — Будем!

— Давай.

Мир исказился в гранях стакана, и мозги начали плавный дрейф по бескрайнему океану молчания.

День третий

Я лежал, смотрел в потолок и не было у меня никаких мыслей. Утренний (надеюсь) свет мягко падал на меня, беззвучно, неслышно, не обжигая и не пробуждая к жизни. Позволял выбирать, и я выбрал. Не двигаться, не чувствовать. Только лёгкость в теле и никакой головной боли и никакой смерти. Только знакомый потолок и я под ним. Тупое разочарование в исходе жизни заполняет голову.

Придётся вернуться к первоначальному плану. Застрелись, а то проиграешь. Пистолет — это мой выбор.

Пытаюсь поднять руку, но без особого успеха. Странно, ведь я не чувствую никакого похмелья, только тяжёлую усталость от существования. Такую тяжёлую, что трудно управлять телом, привести его в горизонтальное положение относительно стены. Ещё раз попытался встать, но вместе с вздохом ушёл обратно и закрыл глаза.

Движения растревожили спящее похмелье, оно проснулось и радостно потирая руки взялось за работу. Мир вращался даже с закрытыми глазами. Рот забит песком и пеплом, а голова — проспиртованный аквариум с вынутым мозгом, тяжёлая как чугун и хрупкая как стекло. Ударьте кто-нибудь по нему, разбейте вдребезги, выпустите на волю рыбок боли, которые плавают в нём.

Зачем я обрекаю себя на ещё большие мучения! Что за дурость ударила меня по голове! Ведь можно сделать всё быстро и легко, если рука не дрогнет. А она может. Я застонал. Ещё как может. Зачем я сам усложняю себе жизнь? Всё, как только так сразу. Лишь бы встать и сделать несколько шагов. Плевать на всё: как отнесутся родители; что скажут соседи и мировая пресса; беспорядок или чистоту в квартире; небритось; тяжкое похмелье и рынок ценных бумаг. Пусть все обломаются. Почему я должен думать о других! Я забираю жалобную книгу. Кому что не нравится, молчите. Мне всё равно, мне не жаль.

Я неуклюже сажусь на заправленной постели и без удивления обнаруживаю, что полностью одет. Немного помят, но могло быть хуже. Я сижу, но тело хочет куда-нибудь провалится, наверное от стыда. Приходится прилагать усилия, чтобы обречённо пялиться в пол, опираясь на колени и стараясь удержать равновесие. Я кое-как поднимаюсь, ничего скоро научусь не только стоять, но и ходить. Главное добраться до пистолета, но перед этим заглянуть на кухню, выпить немного воды. Гнусно стреляться, умирая от жажды. Даже женевская конвенция отвергает столь изощрённые пытки.

Я ковыляю в кухню с трудом сохраняя спину выпрямленной. Живот крутит и пытается пригнуть меня к земле. Наконец не выдерживаю и бегу в туалет. Откуда только силы взялись. Хотя, какая в принципе разница, где будет моя блевотина. Милиционеры и врачи видели вещи похуже. К тому же, им придётся смотреть на мои мозги разбрызганные по полу. Интересно, что отвратней: мозги или блевотина? А если бы они смешались?

После рвоты меня немного попустило. Из туалета я вышел уже слегка человеком. Чуть-чуть, но для моих планов хватит. На кухне обнаружился чайник и он охотно поделился со мной водой. Спасибо ему, а мне пора. Я вытер рукавом рот и пошаркал в зал.

Вот мой комод, и я открываю ящик в предвкушении вечной жизни. Коробка, а в ней… я вытряхнул всё содержимое. Вот патроны, а пистолет? Где пистолет я вас спрашиваю, и вам лучше ответить. А не то я вас застрелю. Потом, когда найду оружие. Я бессильно опёрся о комод. Приехали, братья славяне. Уже застрелиться невмоготу как хочется, а пистолет пропал в чистом поле, ищи его теперь. Хрен найдёшь, ведь кто пистолет вернёт обратно. Стоп. Надо подумать. Я аж протрезвел малость от непосильных мозговых усилий.

Как он мог пропасть, давайте рассудим. Пройдём по всей цепочке. Вчера я вышел из квартиры с деньгами на водку, я брал пистолет? Нет, не брал. А когда видел пистолет последний раз? Вчера, нет позавчера, когда пытался застрелиться. Я положил его обратно в коробку. Так? Так. Тогда куда он мог деться? Вывод — я его взял вчера позже, когда выпил. Верно? Верно. Пойдём дальше. Я пришёл в гараж, мы выпили, потом ещё выпили, меня замутило, мы вроде бы ещё или нет? Я потёр лоб. Полная тишина. Мрак над городом. Никаких проблесков. Ничего. Но ведь если его нет, значит, я его взял. А если взял, то с какой-то целью. Интересно, с какой? Где-то он должен быть. Осталось всего ничего. Понять где именно. Давайте рассуждать логически. Если я пил в гараже у Петьки, то я мог отнести его только в гараж к нему же. Верно? Ещё бы нет. Железная логика. Наверное, показать хотел или по банкам пострелять или… Неважно уже. Важно найти его и употребить по прямому назначению. Пойти к Петьке. Пусть открывает гараж, зараза, будем искать. Не вешаться же, в самом деле. Как-то это муторно — болтаться на верёвке, как чёртик на ветровом стекле. Разве что на крайний случай, если уж совсем прижмёт. Хотя у меня дома даже повеситься негде. Может Петьке ещё бутыль поставить, пусть гараж на несколько минут в аренду сдаст? Вряд ли согласиться, да не очень то и хотелось. Придумаю что-нибудь.

Я подошёл к двери, когда мне прямо в ухо прозвенел звонок. Никогда не замечал, что наш дверной звонок такой оглушительно несносный. Я аж покачнулся, опёрся о стену и нахмурился. Но тут в мозгу прозвенел свой, совсем маленький, но зловредный звоночек.

Пистолет ведь пропал и неизвестно как я его использовал, может, пристрелил кого по пьянке. Легко догадаться кого. Пристрелить я мог только Петра. Тогда, сейчас за дверью стоят люди в форме, и в перспективе меня ждёт небольшая экскурсия по тюрьмам нашей необъятной родины. Хотя, чего я боюсь, покончить жизнь самоубийством можно и в тюрьме. Конечно, более хлопотно, но нет ничего невозможного. Чёрт с ним, была не была. Вот только перед Нинкой неудобно. Может, я его несильно застрелил? Пистолет, всё же травматический, а не боевой.

Я даже не стал смотреть в глазок. Зачем лишать себя удовольствия.

Щёлкнул замок, дверь открылась.

Чуть ссутулившись передо мной стоял Аркадий, как же его отчество, из квартиры напротив. Сто лет его знаю, точнее всю свою сознательную жизнь. Ему сейчас уже лет семьдесят или даже больше, точнее не скажу. На вид крепкий для своего возраста, только угрюмый очень. Мы никогда с ним особо не общались, и вот я умудрился забыть его отчество, то ли Борисович, то ли Петрович. Ему то что от меня надо?

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, Олег.

Возникла неловкая пауза. Он меня буравит запавшими глазами, а я пытаюсь сообразить что сказать.

— Можно войти? Нам нужно поговорить.

— Вообще-то как раз сейчас я особенно спешу. Дела всякие, то сё.

— Ничего, — он пошёл прямо на меня и я был вынужден сдать позиции. В моём нынешнем состоянии даже дедуля переехал бы меня как танк.

Я запер дверь и жестом показал в сторону кухни. Мы сели за столик, и я тоскливо посмотрел на него. Надеюсь, он быстро управится. А он не торопится. Молча обвёл взглядом нашу небольшую кухоньку, сложил руки перед собой и строго посмотрел на меня.

— Да?

— Я тоже первое время чистоту наводил.

Как бы ему поделикатнее намекнуть, что сейчас не время для загадок.

— Вот как! Ну да, я понял, в смысле нет. Вы о чём собственно?

Он вздохнул и вынул из кармана потрёпанного пиджака пистолет. Он взял его за ствол и аккуратно положил передо мной.

— Это мой?

— Ну не мой же.

Я не пытался взять его в руки.

— И что?

— Я первое время тоже чистоту наводил. Драил, стирал, только у меня ведь ещё дача есть, вот там пропадал постоянно.

Я молчал.

— Они умерли, когда тебе лет пять было. Вряд ли помнишь. Дочка погибла в автокатастрофе, а жена через месяц от инфаркта.

— Не помню.

— Я тоже придумывал всякие способы. А вместо этого поливал, тяпал и прочей хренью занимался. Кстати, отличный урожай вышел. Никогда такого не было.

— И что, вы застрелились или повесились? Про падение с верхнего этажа не спрашиваю, вы ведь тоже живёте на первом.

Он одобрительно кивнул.

Вспомнил, Аркадий Иванович, при чём здесь Борисович!

— Шутишь, значит ничего, жизнь продолжается.

— Вряд ли.

— Это верно, вряд ли. Я ведь тоже редко с тех пор улыбаюсь, но я ведь старше был, чем ты сейчас лет на двадцать. Мне простительно, а ты чего киснешь?

Я удивлённо приподнял брови.

— У меня вообще-то жена умерла, если вы не в курсе.

— Знаю, но ведь она умерла, ей огорчаться положено, а ты зачем киснешь?

Я вздохнул и отвернулся к окну. Меньше всего хотелось вести философские беседы.

— С чего вы взяли?

— А кто вчера пытался застрелиться, я что ли?

Я заинтересованно посмотрел на него.

— Я пытался? И как, успешно?

Аркадий Иванович усмехнулся.

— Более чем. Вы с Петром напились вусмерть и решили на пару застрелиться. Я мимо гаража проходил, когда вы спорили кто первый нажмёт на курок. Пришлось отобрать оружие и разогнать вас по домам.

— Зачем?

— Потому что неправильно уходить вот так, по пьянке. К тому же я решил узнать, почему вы решили застрелиться.

Я развёл руками.

— Сколько раз повторяться. У меня умерла жена.

Старик покачал седой головой.

— Нет, это не причина. У всех умирают близкие люди, но в петлю редко кто лезет. Так жизнь устроена, смерть всегда рядом, но желание жить у оставшихся всегда сильнее скорби. Так почему?

Ох, озадачил. Действительно, почему?

— От отчаяния.

Он снова покачал головой.

— Нет, ты ещё не знаешь, что такое отчаяние. Настоящее отчаяние, его высшая степень — приходит с пониманием, что даже самоубийство ничему не поможет. Это бессмысленно.

— Почему? Я вас не понимаю. Как это бессмысленно, ведь это конец, это всё, омега жизни, дальше только черви и гробная жизнь, ну или загробная, если веришь в такие вещи. Не понимаю.

— Спроси себя, для чего люди кончают жизнь самоубийством.

— Это просто. Потому что жить невыносимо.

— Просто? Невыносимо людям было в концлагерях, на войне, нестерпимо когда рак пожирает твои внутренности. Но эти люди жили и живут, и ничего в мире не хотят больше, чем жить и продолжать бытиё, несмотря на любое страдание. Так почему люди кончают жизнь самоубийством?

— Не знаю, вы меня совсем запутали.

— Самоубийство — это детский шаг. Боль? Но все знают, что боль проходит. Хотя часто люди просто не хотят отказываться от своей боли. Холят, лелеют, пестуют её, а избавление от боли рассматривают как предательство. Хотя в чём предательство? В том, чтобы обрести счастье, в том, чтобы быть сильным, а не хнычущим куском плоти? Ведь даже самая сильная душевная боль стирается и тускнеет. Нет, самоубийство — это обида. Ты хочешь наказать мир своей смертью, отомстить Богу за свою боль. Поэтому священники считают самоубийство грехом, ведь это в сущности просто бунт. Ты мне так, а я тебе этак.

— Интересно, но почему это бессмысленно? Я не считаю, что это детский шаг, ведь бунт это вызов, это борьба, действие.

— Да, если это интересно тому, против кого ты бунтуешь. Если бы Бог сидел на облаке, обливался слезами и рвал на себе волосы из-за твоей смерти, наверное, это имело бы какой-то смысл. Если бы мир опустел без тебя, как в песне поётся — тоже. Но ничего подобного. На самом деле миру наплевать, он даже не заметит твоего исчезновения. Миру интересны только живые. Люди поплачут и тоже забудут, уже следующее поколение не будет помнить твоего имени. А Богу, ну что Богу, даже если он есть, то для него смерти нет, и людей он видит в их бессмертной сути. К тому же, оглянись вокруг, очень похоже, чтобы Бога волновала наша жизнь и смерть? Ему тоже в принципе наплевать, по большому счёту. Он дал свободу воли, вертись как хочешь.

Бог — равнодушный сеятель. Ему нет дела какие всходы даст посеянный им урожай и даст ли вообще. Или будет сожран вредителями, забит сорняками, сгорит на солнце, залит водой. Он не будет ухаживать за тобой, поливать, выдёргивать сорняки и травить вредителей. Нет у него никакого плана, и нет судьбы для нас. Богу всё равно, всем всё равно. Никому нет дела, никому.

— А вы?

— А что я? Я живу назло, другие умирают назло, а я вот живу. Не хочу, чтобы мир злорадствовал, что сделал меня. И Богу я тоже такого удовольствия не доставлю. Если хочет забрать меня, пусть постарается, а я не собираюсь помогать ему. Вот так вот.

— Знаете, по-моему, это как раз и есть настоящий бунт.

Он пожал худыми плечами. Кустистые брови приподнялись, рот впервые изогнулся в улыбке.

— Может быть. Мой бунт в том, чтобы жить.

— И поэтому вы вернули мне пистолет?

— А смысл не возвращать? Если действительно захочешь, способ найдёшь. Причём наверняка особо неприятный.

— Думал, о крыше.

— Ну вот, а ты о соседях подумал? Каково им будет смотреть как тебя отскребают от асфальта! Лучше просто вышиби себе мозги. Только не сейчас, рука дрогнет, ещё хуже сделаешь.

— Спасибо, я подумаю, над вашим предложением, пока мозги всё ещё в черепной коробке.

— Шутки, шутками, но вот что я хотел сказать. Все дела нужно делать по порядку. В том числе самоубийство.

— Отговаривать вы меня, как я понимаю, не будете.

— Не дождёшься. Мне в принципе всё равно, хотя я тебя с пелёнок помню. Родители как? Новая квартира нравится?

— Нормально. Что значит новая, то ведь была бабушкина квартира, она получше этой. Им там удобнее и сестре простора больше.

— Вот именно. Родители, сестра, ты с ними попрощался? Я не говорю напрямую, но хотя бы повидался последний раз перед смертью? Порядок во всём должен быть, в том числе в порядке ухода на тот свет.

— Зачем это? По-моему, им так лучше будет.

— Чем лучше? Тем, что они запомнят тебя пьяным и сломленным на поминках?

— Я не знаю, но из-за них я жить не буду.

— И не надо, но уважить родных можно? Нужно. Оставь по себе добрую память. Им и так трудно будет, когда их сын сыграет в ящик, так пусть хоть запомнят тебя в нормальном виде, а не то разгильдяйство, какое ты себе позволяешь. А ведь им ещё твой труп опознавать. Мало того, что у тебя полголовы не будет, так ещё от оставшейся части перегаром вонять будет.

— Ладно, убедили. И что делать?

— Уходить из жизни надо интеллигентно и с достоинством.

Я поморщился.

— Хорошо, просто с достоинством.

— Это как?

— Наверняка у тебя остались незаконченные дела, которые требуют решения.

Я попытался припомнить. Голова плохо работала, но в целом он прав.

— Как у всех. И что делать?

— Действовать. Но для начала привести себя в порядок и выспаться. Завтра хорошо одеться и пойти навестить родственников. Пообщаться, оставить по себе добрую память. Затем, вечерком сесть и составить подробный список кто кому, зачем и для чего. Ты должен, тебе должны, обидел кого, тебя обидели, в общем закрой все счета. Напоследок устрой пирушку для друзей, расскажи какие они замечательные люди, выслушай, какой ты офигенный чел или как там у вас говорят.

Я невольно улыбнулся.

— Аркадий Иванович, мне под тридцать, а молодёжный жаргон вы, судя по всему, лучше меня знаете.

— У меня всех развлечений — телевизор. Неважно. А потом, вышибай себе мозги с чистой совестью. Зато умрёшь спокойно.

— Логично, но ждать больно долго.

— Ничего, три-четыре дня любую боль потерпеть можно.

Я равнодушно кивнул.

— Можно, но нужно ли?

— Нужно, поверь мне, нужно. Впрочем, заставлять тебя не стану, да и не хочу. Пистолет я тебе вернул, делай как знаешь. Главное, двор кровью не пачкай.

— Обещаю.

— Вот и славно. А у меня к тебе небольшая просьба. Когда все дела закончишь, загляни ко мне.

— Зачем? Всё-таки отговаривать будете?

Старик махнул рукой.

— Да бог с тобой. Оно мне надо! Дело в другом. Ты ведь мебельщик, а у меня кресло-качалка сломалась. Единственное утешение.

— Кроме телевизора.

— Кроме телевизора и дачи, но не в этом дело. Я давно хотел к тебе обратиться, но всё недосуг было, а теперь уже может случая не представится. И выгода какая. Тебе ведь на том свете деньги всё равно не понадобятся, так ведь?

— Так.

Аркадий Иванович добродушно обрадовался.

— Вот и славно, так что уважь старика. Тебе пара пустяков, а мне облегчение старости лет.

— Ладно, не проблема.

— Значит порешили. Так я пойду тогда, пожалуй.

Я закрыл за ним дверь и вернулся на кухню. Выпил две кружки чая, немного попустило, но желанной определённости меня дед лишил. Нет, я не передумал убиваться, но он заставил меня напрячься в теме, которую я вчера мазнул краем в гараже. Родственники и друзья.

Я смотрел на пистолет. Он по-прежнему чернел на белой поверхности маленького кухонного стола. Так легко!

Я вздохнул. Иногда самый лёгкий шаг — самый трудный.

Придётся потерпеть пару дней. Постараюсь управиться быстро. Пистолет не убежит. Я коснулся его прохладного металлического корпуса. Я от него тоже не убегу.

День четвёртый

Родители не удивились моему приходу. О жене старались не упоминать. Держались скованно, не знали как себя вести. Я был спокоен и они немного отошли. Поставили чайник, поговорили о том о сём. Я, признаться, не знаю, как нужно правильно прощаться, причём так, чтобы не вызвать подозрений. Оделся во всё чистое, побрился, выглядел почти как новенький. Только о чём разговаривать не знал. Так, посидели, помолчали, обменялись парой-тройкой реплик, в принципе мавр сделал своё дело и я с облегчением стал собираться уходить. Но тут заявилась сестра из института и потащила в свою комнату. Включила музыку почти громко и бухнулась по-турецки на кровать. Вот у неё точно голубые глаза. Она с любопытством смотрела на меня.

Я мрачно развалился в кресле и дымил в потолок. Обычно Аня гоняет меня за курево, но сейчас удовлетворилась открытым окном. Странно, она всегда меня гоняла, хотя и младше на восемь лет. Есть в ней это качество, которое не зависит от возраста. Первый раз через пару дней после рождения, когда я заглянул в её огромные глазищи, и она что-то слабо замяукала. Иногда мне кажется, что я любил её больше, чем родители. Пока не встретил Таню. Я улыбнулся.

— Ну, рассказывай, — не выдержала она.

— О чём?

— О жизни, чему сейчас улыбнулся.

— Вспомнил тебя маленькой.

Она поморщилась.

— Вот только давай без ностальгических воспоминаний. Лучше, как ты живёшь?

— Как видишь.

— Вижу пил не просыхая. Ударился о жизнь.

— Почти.

— Мне жаль. Правда.

— Знаю, ты уже говорила. Но всё равно спасибо. Лучше скажи, ты меня ревновала к жене?

Она усмехнулась, раскачиваясь в такт музыке.

— Ударился о Фрейда? Конечно ревновала. Любимого брата, мою собственность, которую я растила все свои шестнадцать лет жизни¸ отбирает злобная красивая стерва.

— Она не злобная и не стерва.

Она кивнула то ли в знак согласия, то ли в такт музыке. Не знаю что за группа. Отстал от жизни, даже стиль не пойму. Что-то ритмичное.

— Знаю, я это сразу поняла. Но если у тебя из под носа уводят брата, то она обязательно должна быть стервой. Закон природы.

— А мне казалось вы дружили.

— Конечно дружили, она была классная.

Я затушил окурок, а когда поднял глаза, увидел, что её подбородок подрагивает, а глаза блестят. Она отвернулась к окну.

— Извини, я не хотел тебя расстраивать.

Она посмотрела на меня и смахнула слёзы.

— Ты меня ещё и успокаиваешь. Как всегда.

Она единственная, кого мне будет по-настоящему жалко покидать. Впрочем, она уже взрослая, через год институт заканчивает, справится.

— Скажи. Ты ведь женщина, тебе проще понять. Как бы Таня сейчас жила, если бы меня, а не её, сбил старый пердун?

Аня иронично приподняла брови.

— А ты как думаешь! Плясала бы и пела, радовалась жизни. О чём ты спрашиваешь! Убивалась бы, места себе не находила. Ты реально ударенный о шпалы, такие вопросы задаёшь. Она тебя любила.

Ей даже в голову не пришёл вариант самоубийства.

— А дальше?

— Я откуда знаю. Ясновидящую нашёл. Как обычно. Попереживала бы пару-тройку лет, потом нашла бы нового мужика и родила детей. Ты это хотел услышать?

Я слабо улыбнулся.

— Что-то вроде. Почему женщины более выносливы, чем мужчины?

— Потому что вы эгоисты. Когда вам больно, думаете только о себе. Какие вы бедненькие и несчастные, как вам плохо и прочие сопли. А женщины понимают, что есть жизнь, которую надо прожить.

— Как?

— Со слезами и соплями, если приходится. День за днём. Иногда нужно просто заставлять себя жить. Женщины более живучи, потому что заботятся о других. Ты думаешь, женщины любят готовить, стирать, убирать и прочее? Да ни в жизнь. Но хочешь не хочешь, неважно как себя чувствуешь, но надо что-то делать, двигаться. Шаг за шагом. Главное, не останавливаться. Мы думаем о людях, а вы только о себе. Мы любим других, а вы только себя.

— Мы тоже люди и когда думаем о себе, значит думаем о людях.

Аня презрительно фыркнула.

Когда я уходил, Аня прижалась ко мне и прошептала.

— Ты только не раскисай, хорошо. Ты ведь у меня сильный.

— Хорошо.

Я поцеловал её в лоб и ушёл с чувством вины. Лучше бы совсем не приходил. Получается, стал обманщиком.

Я вышел на улицу, но после грохота музыки меня оглушила тишина. Без музыки тихо, а я раньше не замечал какой мир тихий. Как громко начинают звучать мысли в этой тишине. Нам кажется, что мир очень шумный, но на самом деле, это мы заглушаем мир своими мыслями. В реальности — мир очень пустое и тихое место. Если прислушаться, то окажется, что нас окружает громадная, необъятная тишина, в которой отдельными, немногочисленными островками плавают звуки. Словно бескрайнее небо в котором парят одинокие птицы.

В детстве у меня было несколько объёмных книжек. Не помню, как они называются, но суть в том, что они плоские, если страница закрыта, но если открыть, то картинки поднимаются. Плоские картонные рисунки распрямляются, приобретают форму, создавая иллюзию объёма, но под ней ничего нет. Пустота. Потому что рисунки на самом деле плоские.

Я шёл по улице и казалось, что вокруг такая же иллюзия. Кто-то открыл книгу жизни, в которой я даже не строка, а слово. Мостовая, дома, люди на самом деле кажутся настоящими, но внутри пустота, потому что всё плоское и в любой момент мир может сложиться, превратившись в плоскость.

Я стал картонным и очень лёгким. Может от голода? Я мягко опустился на лавку. Мимо шли какие-то люди, жизнь шумела в меру своих сил, но я чувствовал себя вне этого.

После смерти жены, мир обрушился на меня. Я даже не подозревал насколько он тяжёлый. Каждый день, словно атлант я держу на плечах свою жизнь. Но она упорно гнёт к земле, не даёт распрямиться. И я знаю, что рано или поздно она меня сломает окончательно. В моём крепком теле оказались слабые плечи.

Так всегда бывает, когда у тебя есть нечто необыкновенно ценное, что намертво приковывает тебя к миру. Впервые я понял буддистов. Привязанности — рычаг, опираясь на который жизнь ломает тебя. А если нет привязанностей, жизнь соскальзывает с тебя как жир с тефлона. Но я не буддист, я был безмерно счастлив и страдание — продолжение этого счастья. Отказаться от боли, значит отказаться от счастья, которое ещё недавно переполняло меня. Я не могу и не хочу этого, а значит, я беззащитен перед миром.

И алкоголь больше не защитит от мощной энергии жизни, не ослабит настолько, чтобы жить. Когда человек силён, жизнь начинает бороться с ним, в ней просыпается азарт игрока, настоящий кураж борца. Она наваливается на тебя всей жизнерадостной силой энергии разлитой всюду, энергии запахов, вкуса и цвета, ощущений бытия, тепла и холода. Они тяжёлые и вязкие, настоящие, от них нет спасения. Проникают всюду, в ноздри, рот, давят на кожу, проходят сквозь тебя пульсирующей радостью. Только дети могут вынести их в чистом виде, потому что они сама жизнь, женщины более менее, они близки жизни, а для мужчин придуман алкоголь, чтобы заглушить эту пряную тяжесть и сладость мира, ведь мужчины ближе к смерти. Но мне уже не помогает алкоголь. Я выпил из него тяжёлое забвение и фальшивое утешение, высосал досуха. Больше не осталось во мне мехов, которые могли бы вместить спирт.

Мир похож на большого, здоровенного и очень жизнерадостного идиота, который колошматит тебя изо всех сил, не по злобе, а от избытка чувств и радости, от ощущения своей неукротимой силы. Он играет с тобой, каждый день предлагает померяться кто кого, и даже не предполагает насколько эти игры убийственны для людей. Нас корёжит и ломает, пока, в какой-то миг, жизнерадостный великан хлопает тебя по плечу слишком сильно. И ты весь в синяках, с отбитыми почками, изъеденной коррозией печенью, изорванным сердцем, изуродованный и дрожащий, принимаешь смерть. Но даже тогда, на смертном одре, единственное желание не оставляет тебя — жить, любой ценой, пусть даже рабом, пусть даже в ногах тупого великана, который месил тебя всё это время.

Сильному хуже. Слабые либо вообще не высовываются, прячутся от жизни, либо их быстро ставят на место. Жизни с ними неинтересно, так, разве поразмяться от скуки. А вот сильных жизнь не щадит. В ней просыпается жажда борьбы и поединка. Ведь жизнь — это сама по себе бесконечная жажда всего и в первую очередь самой жизни. Хотя исход всегда предрешён. Вначале она ткнёт пальцем под рёбра, просто проверить, чего ты стоишь. Выстоял, не захныкал? Молодец, получай пинок по яйцам. Не помогает, ещё что-нибудь придумаем. У жизни богатая фантазия, а у человека много болевых точек.

Ну, если уж совсем упорствуешь, то жизнь посылает своего младшего братишку — Купидона. Только он вовсе не пухленький младенец с луком. Нет, это мрачный небритый верзила с дубиной в руке, кривой ухмылкой и чёрным чувством юмора. Бьёт исподтишка, без предупреждения. На этом этапе ломаются те, кто держал удар раньше. Во всяком случае, я сломался именно на любви и не знаю, что приготовлено тем, кто выдержал удар дубиной Купидона. Впрочем, знаю. Самых упрямых и неподатливых усталая жизнь просто убивает. Потому что по законам природы человек не имеет права быть сильнее жизни, нам не суждено победить в этой борьбе.

А с чего я взял, что сильный? До знакомства с Таней, я был просто растением. Беззаботно жил на своём огороде. И даже после женитьбы не очень изменился. Только расцвёл, благодаря заботам жены. Она не забывала вовремя поливать меня, выдёргивать сорняки, растущие рядом, удобрять почву, короче вела себя как ответственный садовод любитель. Теперь её нет и возникает вопрос, а кто же я? И что мне делать дальше. Но не хочется ничего делать. Меня лишили солнца, которое освещало мою жизнь, а это всегда губительно для растений.

По ногам пополз лучик солнца, карабкаясь всё выше и выше. То ли туча уходила с неба, то ли какие-то другие причины, но я вдруг осознал, что если солнце сейчас победит тень и поднимется на уровень головы, то мои глаза, мой мозг взорвутся как от пули со смещённым центром тяжести.

В тот миг я понял, что схожу с ума, но мне чего-то недоставало, чтобы чокнуться по крупному. Хотя понял — я слишком простой, у меня нечему ломаться. Мои мозги способны только воспаляться от избытка чувств и ощущений. Но извилины слишком прямые, их не так уж много и шарики за ролики никак не заедут, потому что не могут встретиться. Я хрипло рассмеялся. Даже здесь не повезло. Слюнявые идиоты — это всё не то. Нужно быть очень усложнённым человеком, чтобы свихнуться по настоящему.

Солнце остановилось на уровне шеи, задумалось и поползло вниз. Я поднял голову. Тучи закрывали солнце. В голове немного прояснилось.

Я встал и пошёл по мостовой, но шёл и не шёл одновременно. Чтобы я ни делал, ничего не меняется и не может измениться. Воздух густой и вязкий. Вроде двигаешься, но такое ощущение, что остаёшься на месте. Ничего не меняется, словно буйно помешанный бьёшься головой об обитые мягким стены, но не можешь ни вылечиться, ни выйти на свободу, ни сойти с ума окончательно, чтобы эти проблемы тебя больше не волновали. Хотелось прорвать эту жуткую ватную, тянущуюся безысходность. Побежать и обогнать отчаяние, смерть и бессмысленность жизни. Оставить за собой.

Но как убежать от себя? И я понял, что ад — это я. Я уже мёртв, как все эти люди вокруг, как этот город, эта страна. Вместе со мной умерло всё, что окружает меня.

День пятый

Кладбище. Вчера прошёл дождь и земля сырая. Я стоял на мокрой траве перед могилой жены. Потом присел на лавочку рядом и просто смотрел на фотографию. Вчера зашёл к её родственникам. Они встретили меня приветливо, но странное чувство, словно они молчаливо упрекали меня в чём-то. Хотя в чём я могу быть виноват? Меня там даже близко не было.

Отомстить? Но кому? Старый хрыч умер от инфаркта прямо на дороге и протаранил пешеходный переход. Его могила недалеко отсюда. Конечно, можно раскопать могилу и помочиться на его останки, но Таня бы такое не одобрила. Она даже в кино не могла смотреть ничего кроме сентиментальных фильмов о любви.

Я смеялся над ней, говорил, что фильмы про любовь отстой. А она сердилась и убеждала меня в том, что любовь — это лучшее, что есть в мире. А значит фильмы о любви — самые правильные фильмы на свете. Может она права, и любовь лучшее, что есть в жизни, но она к тому же самое мучительное чувство, но не самое сильное. Смерть сильнее. Моя любовь не защитила жену от гибели и её любовь не может спасти меня от самоубийства. Всё напрасно.

— Вам виднее, но я бы не был столь категоричен.

Я вздрогнул. Оказалось, я разговариваю вслух. А рядом со скамейкой стоит тот самый могильщик, что оттеснил меня от могилы во время похорон. Невысокий, но жилистый, с куцей бородкой. Бывший интеллигентный человек или их сейчас по-другому называют? Не важно. Названия меняются, а суть остаётся. Образованные люди вдруг становятся бомжами, землекопами на кладбище или бог знает кем ещё.

— Разрешите присесть.

— Да, конечно.

Я досадливо подвинулся, но сил возражать не было. Сейчас начнёт рассказывать как он здорово жил, но потом пристрастился к бутылке, у него по пьянке увели квартиру, а у меня совсем нет настроения его выслушивать. Но он меня удивил. Деловито пристроился на скамейке и зажёг сигаретку.

— Скоро собираешься кони двигать?

— Что?

Он вздохнул.

— Когда собираешься в могилу?

Ах, да, он же слышал мой монолог.

— Не знаю, пару тройку дней. Надо дела уладить.

Он серьёзно кивнул.

— Это правильно. Торопиться в таких делах не следует. Ты, я вижу серьёзный человек. Главное всё путём устроить. Ты могилку здесь наверное хочешь, рядом с женой?

— Да.

— Устроим. Бабки есть?

— Есть. На книжке немного.

— Договоримся.

Он благодушно тянул дымом.

— Если не секрет, чего намылился? Ты молодой, баб ещё полно будет. Да не зыркай, я ведь жизнь знаю. Все плачут, рыдают, а потом ничего, смиряются. Жизнь она великий примиритель.

— Значит я не такой как все. И других мне не надо.

— Что так?

Я помолчал. Даже не знаю как объяснить.

— Жизнь победила меня, вот в чём дело.

Мы долго молчали, а потом он произнёс.

— Я так полагаю, что жизнь — дорожка, а не ворота. Это цирк, а не гопник с арматурой. Небо, никого не давит, можно на травке поваляться, а можно поле сеять.

— Меня давит земля под ногами. Два метра земли над моей женой.

Он пожал плечами.

— Это минута, а впереди часы.

— Ты называешь смерть моей жены сиюминутной проблемой?

Он вздохнул.

— Вся наша жизнь цепочка минут, а душа вечна. Как можно менять одно на другое! Как их вообще можно сравнивать! Горе пройдёт, ты снова будешь улыбаться. Нельзя остановить реку.

— Можно, только получится болото.

— И ты хочешь жить в болоте?

— Я вообще не хочу жить. Я человек огня. Раньше от любви сгорал, теперь от боли, потом на адском костре гореть буду.

— Твоё тело и душа принадлежат не тебе, а Богу. Он дал их тебе, он и заберёт, когда придёт время.

— Очень глупо. Если моё тело и моя душа принадлежат не мне, то кто же я? Если богу не нравится то, что я делаю или собираюсь сделать, то есть простой выход. Пусть надевает моё тело, забирает душу и живёт сам. Но если это моя жизнь, то я буду распоряжаться ею по своему усмотрению и спрашивать бога не стану.

— А ты вообще веришь в Бога?

— Не знаю, — сказал я, — мне всё равно.

Он изумлённо посмотрел на меня.

— Как нормальному человеку может быть всё равно, есть Бог или нет! Это же вопрос смысла и бессмертия души. Разве тебе всё равно, есть в твоей жизни смысл или нет? Будешь ты жить вечно или нет?

— Таня была моим смыслом жизни, а присутствие или отсутствие бога ничего не изменит в моей жизни. Он предал меня.

— Бог не может предать тебя. Только ты можешь предать Бога. Грехи — вот предательство перед Богом.

Я удивился.

— Это ещё почему?

— Потому что Бог безгрешен.

— Предают как раз те, кому веришь. Разве можно предать врага, разве враг может предать тебя? Дьявол не может предать, а вот бог настоящий предатель. Бог сам убил мою душу, значит не ему жаловаться. И я не верю в его безгрешность. Безгрешный не мог бы создать дьявола. Безгрешный не мог бы убить мою жену. Безгрешный не создал бы смерть вообще.

— Мне кажется, ты не веришь в Бога.

— Я не верю богу.

— Это одно и тоже. Веря в Бога, ты тем самым веришь в его промысел.

— В то, что бог знает как надо лучше? Но бог не отвечает на главный вопрос. Как избавиться от боли?

— Нужно просто терпеть.

— Терпеть! Вот для чего нужен бог? Тупо терпеть! Лучше бы он помогал радоваться. Лучше бы он учил как жить здесь на земле, а не умирать всю жизнь, чтобы потом попасть в рай.

— Ты не прав. Бог даёт силу жить. Я не понимаю, как можно не верить. Как пусто без Бога, как душно! Если нет Бога, значит, ты веришь только себе и только в себя. Ты сам лишаешь себя свободы. Ведь человеческие силы предельны, а значит, ограничены твои возможности. А с верой, ты способен выйти за пределы слабых человеческих сил.

— Я могу с верой в бога и его помощью оживить жену?

— Нет, конечно, никто не способен.

— Так чего ты мне паришь! Смерть есть смерть и перед ней бессилен даже бог.

— Что касается смерти, есть прекрасный пример. Гусенице кажется, что она умирает, а на самом деле она превращается в прекрасную бабочку.

Я хмыкнул.

— И никто не спрашивает гусеницу — хочет ли она летать и быть кем-то иным, чем она является сейчас. А вдруг она высоты боится!

Могильщик покачал головой.

— Так устроен мир, так устроены мы. Жизнь — движение, только смерть неподвижна.

— Поэтому ты работаешь на кладбище?

Он улыбнулся.

— Шекспира читал? Могильщик самая что ни на есть романтическая и жизнеутверждающая профессия.

— Закапываешь других, потому что сам смерти боишься?

— Боюсь. Все боятся. Бог есть, а умирать страшно.

Мужик достал новую сигаретку и прикурил от предыдущей.

— То-то же, — сказал я. — В движении не жизнь, а смерть. Потому что движение бывает только в одном направлении.

— Но разве ты не любил душу своей жены? Если тебе нужно только тело, то по улице ходит масса стройных ножек.

— Душа без тела — это только полчеловека. Или целиком нечеловек.

— Хорошо, допустим. Но задай себе вопрос. Ты бы хотел, чтобы твоя жена жила вечно или умерла навсегда?

Я уткнул лицо в ладони.

— Я не знаю как ответить, — я поднял голову и посмотрел на него. — Конечно, хочу, чтобы она жила вечно, но… Самое ужасное в том, что для меня она умерла в любом случае. Её нет среди людей, но даже если мы встретимся за чертой смерти, это уже будем не мы. Мы никогда не посмотрим друг другу в глаза, не будем ругаться из-за покупки нового холодильника, не займёмся сексом. Она потеряна для меня. И это навсегда. И нет выхода.

— Очень эгоистично.

Я вздохнул и безнадёжно пожал плечами.

— Да.

Я медленно поднялся со скамейки.

— Мне, пожалуй, пора.

Я отошёл на несколько шагов, когда он окликнул меня.

— Подожди. Ты сказал, что Бог предал тебя.

Я обернулся к нему.

— Да.

Он печально посмотрел на меня.

— Ну так прости ему.

День шестой

Валера, мой лучший друг, настоящий очкарик. Аспирант в одном из крупных вузов. С утра я обходил друзей, приятелей, а его ставил напоследок. Мы сидели на кухне. Суббота, вторая половина дня. Его жена ушла к матери, а мы курили и неторопливо беседовали под бутылку водки. Правда, я уже успел отметиться с каждым, с кем встречался утром, но здоровье я уже не берёг, а Валера всегда так проводил выходные. Трезвым его застать нереально. А в будние дни нереально застать без жены.

— Понимаешь, — сказал он, после третьей рюмки. — Что главное? Адаптация. Выживание человечества определяется способностью индивидуумов приспосабливаться к внешним и внутренним условиям существования. Кто такие самоубийцы? Люди — которые не могут адаптироваться к жизни. Либо к внешним тяжёлым условиям, либо справится с внутренними проблемами. И то и другое свидетельствует о личностной ущербности. Кто такие самоубийцы? Правильно — слабое звено. Они бесполезны с точки зрения выживания вида, так что, дружище, имеет место быть вполне обычный естественный отбор. Слабые уходят, сильные продолжают род. Вот и всё.

Убедительные доводы, но мне они показались несколько ущербными.

— Так значит, Есенин, Маяковский, Сократ и прочие многочисленные известные люди, а так же масса японских самураев, русские дворяне, стрелявшиеся, чтобы не допустить бесчестия — всё это — слабые звенья, никчемные куски мяса?

— Как это ни парадоксально прозвучит, но да. Выживанию человека или вида никак не способствует умение писать стихи. Сократ не сам принял яд, а его заставили. Что касается самураев и русских дворян, то где они сейчас? Ушли с арены истории, уступив место более сильным и приспособленным. Творчество не слишком интересно для эволюции. Её интересуют только очень практические вещи и те, кто ими занимается. Ты слышал об учёных самоубийцах? Нет. Потому что они полезны, а писатели, поэты и прочие клоуны, существуют только для развлечений, копейка за пучок.

— Судя по зарплатам, то побольше, чем у вас.

Он вздохнул.

— Что верно, то верно.

— Но я не согласен с тобой. Творчество показывает жизнь, даёт опыт, который ты не можешь получить обычным способом. Жена где-то вычитала, что творчество — это эмоциональный опыт жизни.

Валера раздражённо поморщился.

— Творчество показывает не жизнь, а её отражение, искажённое больными мозгами автора. Наука показывает жизнь. А творчество люди любят из-за удовольствия, которое оно доставляет. Эмоциональное удовольствие. Мы смотрим кино и читаем книги для того, чтобы переживать. Смеяться, плакать, сочувствовать, бояться и всё это совершенно безопасно. Искусственный заменитель жизни. Люди живут навязанными эмоциями, вместо того, чтобы жить своими. Хочешь бояться? Для этого необязательно смотреть фильм ужасов. Иди в армию. Хочешь любить? Полно людей вокруг. Хочешь страдать? Займи очередь куда-нибудь. Это по-настоящему, а искусственное удовольствие ведёт к гибели. Оно даёт людям искажённое, иллюзорное восприятие мира. Творчество в одном ряду с алкоголем и героином. Оно разрушает своего носителя, или наоборот, носителями творческого начала оказываются изначально деформированные люди.

— Хорошо, забудем про творчество, но существует масса людей, которые погибают от несчастных случаев, просто так, ни за что, на войне, в конце концов.

— Выживание бывает не только личное, но и выживание группы, рода. На войне всё равно выживает более сильный, агрессивный, смелый и, главное, организованный род. То есть тот, где лучше развито социальное взаимодействие, большая сплочённость, лучшая дисциплина.

А вообще-то, люди редко умирают просто так. В авариях гибнут в основном люди с пониженным инстинктом самосохранения. Человек с нормальными инстинктами не будет садиться пьяным за руль или гонять со скоростью 200 км в час. Человек с лучшими стратегиями выживания не будет ходить под сосульками зимой или рядом со строящимся домом, бродить по ночам в поисках приключений или приходить на квартиру к полузнакомому мужчине в тех же поисках. Вообще не будет искать лишних проблем без особой на то необходимости. Выживают самые осторожные, люди с развитыми инстинктами.

— Трусы?

— Вовсе нет. Давно замечено, что первыми гибнут самые смелые и самые трусливые. Жизнь регулирует сама себя. Простое сравнение с кошкой. Она никогда не будет связываться с человеком или собакой. Но если речь идёт о потомстве, может напасть даже на здорового пса. Выживет тот, кто реагирует на ситуацию адекватно. Знает, когда нужно драться, когда убегать.

— Время разбрасывать камни и собирать их.

Он улыбнулся.

— Что-то в этом роде.

— Значит, никто не умирает случайно?

— Я этого не говорил. Есть те, кого убивают пьяные водители, погибшие при терактах и прочие ситуации, которые нельзя предусмотреть и предотвратить. Но процент «настоящих» несчастных случаев не слишком велик. Большая часть — просто выбраковка.

— Выбраковка!

У меня возникло вполне логичное желание дать другу в учёную морду, но к чему? Бесполезно. Для него люди — просто статистические данные.

— Но в странах, где лучше прописаны законы, где их выполняют, погибших в автокатастрофах намного меньше.

— Верно. Это к вопросу о выживании рода. В тех странах более совершенная общественная организация и более качественный выбор вожаков. А значит, они более адаптивны и эффективны. Вот и всё.

— Вот и всё.

Я затушил сигарету и встал.

— Мне пора.

— Куда ты пойдёшь на ночь глядя в таком виде. Оставайся. Всё равно жена ночует у матери.

Я подумал и согласился. Возвращаться домой не хочется.

День седьмой

Я шёл домой, чтобы выполнить последнее обещание. После этого, я буду свободен от обязательств. Кресло-качалка не займёт много времени. Но даже если займёт, мне уже некуда торопиться.

Ясное прохладное утро. Пять часов. Мост безлюден за исключением одного человека. Сгорбленная фигура сидит на перилах, зябко ёжится и обнимает себя руками.

Я подошёл ближе. Из утренний дымки проступал силуэт. Мужик устроился на перилах как на насесте. Ещё один огорчённый жизнью.

Я встал рядом. Он не обратил на меня ни малейшего внимания. Я перелез через перила и сел рядом. Он оказался моложе, чем я думал, только не очень ухоженный. Лет на пять старше меня. Когда-то, наверное, был вполне симпатичным, впрочем, в молодости все симпатичные. Растрёпанные тёмные кудри. Седина уже зримо начала появляться, но ещё не завоевала настоящий плацдарм для наступления. Так только, отдельные передовые отряды, разведка боем. Тёмная густая щетина. Правильные черты лица, но сейчас лицо опухшее и красное. Неподвижное, как маска. Глаза пустые и тёмные как вода под нами. Одет в просторный свитер на голое тело и старые джинсы. Руки сложены на коленях и пальцы нервно вздрагивают. В правой руке ополовиненная бутылка дешёвого коньяка. Я вздохнул. Такой коньяк хуже любой сивухи. Мужик, не оборачиваясь, протянул бутылку.

— Будешь?

Я заколебался, но взял. Неизвестно какой цирроз можно подхватить от такого типа, но, учитывая, что жить мне оставалось совсем недолго, переживать из-за здоровья особо не стоит. Отхлебнул и поморщился. Я прав, лучше бы самогон. Протянул бутылку обратно и спросил:

— Ты веришь в бога?

— Ага, — печально сказал мужик. — Гнал от себя эту хрень гнал. — Он отхлебнул, но даже не заметил вкуса. Речь потекла медленно и меланхолично, — Но не прогнал. Сердцем верю. Умом нет, но вся проклятая натура верит, и с этим я ничего не могу поделать. Это как секс. Если ты одинок, можешь сколь угодно себя убеждать, что тебе не нужны женщины, и ты спокойно можешь прожить без секса, но ведь тело не обманешь. Ему похрену как ты себя успокаиваешь. Оно говорит «Хочу» и плевать на то, что думаешь. Тело ведь тоже думает, у него свои мысли, своя правда.

Так и с верой. Я долго убеждал себя, что Бога нет, но душу не обманешь, она всё равно говорит: «Бог есть» и плевать ей на все твои доводы. Я много раз говорил душе, что её существование антинаучно, что её нет, потому что просто не может быть. Всё выдумки и последствия субъективного взгляда на мир. Что душу никто никогда не видел, а значит говорить о её существовании смешно и глупо. А весёлой душе пофигу, верю я в неё или нет. У неё тоже свои мысли, своё знание. Ухахатывается только, развлекается мать её. Хоть из пушки по ней пали, ничего не изменишь, — шатен грустно покачал головой. — Ничего.

Я мрачно смотрел вниз. Тёмные, свинцовые волны мягко перекатывались под ногами. Несколько десятков метров, а у меня никакого страха. Весь атрофировался или временно?

— Ненавижу твоего бога!

Алкаш пожал плечами.

— Дело житейское. Только не моего, а нашего общего Бога. А за что, если не секрет?

— Он отнял мою женщину.

— Бывает. Сочувствую. Но ты совершаешь популярную ошибку. Она не твоя женщина. Она вообще не твоя. Она принадлежит Богу. И ты ему принадлежишь. И я ему принадлежу. И даже дьявол ему принадлежит, хотя отрицает это. Потому и дьявол, что любит отрицать, а не утверждать.

— Тогда зачем мы, зачем всё?

— А Бог его знает.

— Но зачем он сделал это? Зачем лишил меня радости, смысла жизни, стержня на котором держалась моя воля?

— Ох, горе, — вздохнул алкаш. — Все думают, что лучше Бога знают, что ему делать. Священники говорят от его имени, люди права качают, только у него самого забыли спросить. Не знаю, может ему она нужнее, чем тебе.

— У Бога есть всё, а она была единственным, что есть у меня. Как она может быть ему нужнее, чем мне?

Шатен пожал плечами.

— Кто ж его знает. Но, наверное, мы все ему нужны. До единого.

Мы помолчали. Я хотел выразить всё, что чувствую, но у меня не было слов.

— Просто, я всю жизнь жил как амёба. Во мне никогда не было стержня. Нет, я вовсе не бесхребетный, скорее, как бы это выразить. Бесхребетный в общежитейском смысле.

— Экзистенциальном.

— Не знаю. В плане жизни одним словом. Мне ничего не нужно было. Жил, даже не жил, просто существовал день за днём без смысла и цели, как мячик для футбола, который никто не пинает. Лежал на лужайке и грелся на солнышке, не зная, зачем я это делаю и почему. И зачем это вообще кому-то нужно. Мне ничего не нужно было, пока я не встретил её. А когда увидел, мне стало тепло на душе, так тепло как никогда прежде. Тогда я понял, для чего живу — чтобы любить её, быть рядом с ней, она стала моим стержнем. Моим светом, моим солнцем. А теперь бог забрал её у меня. И меня больше нет. Мне незачем больше быть, я как пуля в молоко. Снова растёкся как амёба, но я больше не могу быть одноклеточным, после того как побыл человеком.

— Печально, — сказал шатен, — но зачем тебе вообще нужен какой-то смысл? Живи и живи, что ещё надо, воздухом дыши.

Я помолчал, наконец, сказал.

— Мне не хватает самого себя.

— Понимаю, у меня та же история, только немного по-другому.

— Что ты имеешь в виду?

Шатен страдальчески скривился и приподнял брови.

— Мне тоже не хватает самого себя. Только ты болтаешься в пустоте, а я, наоборот, в слишком большом обществе. Обитаюсь с кучей голосов в голове. Я никогда не бываю один. В мозгу постоянно звучат какие-то голоса. Они произносят монологи, рассказывают о себе и мире, разговаривают со мной и друг с другом, не соглашаются со мной, не слушаются, ругаются, даже пытаются давать советы. Всё время проносятся образы, какие-то видения. Словно я постоянно смотрю фильм, нарезанный из тысяч фильмов, и одновременно слушаю несколько радиостанций.

— Знаешь, не хочу тебя огорчать, но мне кажется, у тебя шизофрения.

— Знаю, — печально кивнул мужик. — Сумасшедшему по идее не полагается знать, что он сумасшедший, но я знаю.

— Ну, так может тогда не на мосту сидеть, а полечиться?

Шатен неопределённо пожал плечами.

— В падлу как-то.

— Понимаю, — я плюнул вниз.

— Ты не знаешь, чего хочешь.

— Я знаю, чего хочу. Я уже выбрал. Каждый день я пытаюсь закончить дела в этом мире, для последнего рывка, но каждый день что-нибудь происходит, к сожалению, приходится откладывать, но мой час всё равно настанет. Сегодня или завтра, но он будет.

Мужик покачал головой.

— Если ты каждый день хочешь покончить жизнь самоубийством, то ты не хочешь умереть, а хочешь найти повод жить.

— Неправда, — закричал я. — Я хочу умереть.

— Тебе так больно, что ты хочешь так думать. Если у человека сильно болит зуб, так сильно, что он мечтает о смерти, означает ли, что он действительно хочет умереть? Или он хочет, чтобы кончилась боль?

— Я не знаю. Я уже ничего не знаю. Одно точно — я не могу без неё жить.

— Ты уже живёшь.

— И как избавиться от боли?

— Найти повод жить.

Шатен мягко улыбнулся и глаза его ожили. Я словно увидел его таким, каким он был лет пятнадцать назад. Обаятельным, застенчивым и очень уязвимым. Он снова протянул бутылку, я машинально взял.

— Если есть цель, смысл, повод жить, то любого срока жизни будет мало. А если нет, то даже секунда — это слишком долго. И настоящим самоубийцам хватает минуты, чтобы умереть, секунды, мгновения смерти. Например так.

Мужик всё ещё улыбался, когда резко оттолкнулся и солдатиком полетел в воду. Я даже не успел отреагировать. Воздух раскрутил его и швырнул головой об воду. Раздался громкий удар, тучи брызг взлетели на пару метров. Я отупело смотрел вниз. Река неторопливо успокаивалась от непрошенного вторжения. Медленно расходились круги. Прошла минута, но его тело не выплыло, может течением унесло, не знаю. Но где бы он сейчас не был — голоса больше не беспокоили его. Он не смог заглушить их алкоголем, зато помогла обыкновенная речная вода. Теперь он напьётся вдоволь.

Я сделал большой глоток и швырнул бутылку вниз. Перелезал через перила, когда внизу раздался негромки всплеск. Я тоже последую туда, так или иначе, но не сегодня. У меня осталось последнее дело.

Я стоял на пустом мосту и вдруг понял, что мир больше не давит на меня. Он стал лёгким и прозрачным как сам воздух. Наоборот. Я стал тяжелее мира, одна за другой обрываются паутинки-связи, что держали меня. Я проваливаюсь в ничто. Даже не обидно, просто бессмысленно. Как бессмысленна и мертва моя любовь и преданность умершей женщине. Я проваливаюсь сквозь мир. Он перестал держать меня. Куда и зачем падаю, не знаю.

Да, но что делать, если сама жизнь внушает отвращение! Нудная и бессмысленная необходимость двигаться, дышать, думать, что-то делать. Быть кем-то, для кого-то, зачем? А кто и зачем для меня? Уже никто.

Я при жизни превратился в груду разлагающейся плоти, ведь настоящее разложение начинается с ума. И вместе с тем, ноги хотят двигаться, а тело опьянено силой и лёгкостью движений. Оно хочет дышать, ему нравится ощущение тепла на коже, запах лета и тёрпкое, тёплое ощущение бытия. Что делать, если тебя рвёт на куски, когда тело принадлежит жизни, а дух всецело предан смерти? И никто не отвечает. Пусто.

Сейчас я сделаю ещё один шаг и пойду неизвестным путём.

Возможно, завтра закончатся мои дни, или я найду новый повод жить.

Content

Владимир Бочкин
ПОВОД ЖИТЬ

День первый

День второй

День третий

День четвёртый

День пятый

День шестой

День седьмой