Владимир Бочкин

СИНДРОМ БЕЗДНЫ

Воздушный патруль никогда не дремлет, но патрульные обычные люди. Я работаю в дневную смену. Мы просыпаемся очень рано, почти как школьники. И тем и другим, приходится ни свет, ни заря вставать с уютных кроватей и лететь по делам. Нам на службу, а школьникам успеть в школу до часа пик. Так требуют правила безопасности. Причём половина уроков как раз посвящена теории и практике полётов.

Когда учился в школе, я часто мечтал о днях, когда смогу поспать подольше, но выбрал именно ту профессию, где требуется рано вставать. В этом нет ничего удивительного, если учесть, что я был одним из лучших в школе по лётному делу. Людям вроде меня всегда найдётся работа. И моё приглашение в академию воздушного патруля — закономерность, а не случайное стечение обстоятельств. Я не возражал. В полёте вся моя жизнь. Я не мыслю своего существования без крыльев. Так что работа патрульным хранителем, как раз для меня. Целый день в воздухе, что ещё нужно для счастья!

Сын весь в меня. Тот же талант к полётам и полное нежелание просыпаться по утрам.

Вот и сегодня, сквозь сон, чувствую как встаёт жена, чтобы приготовить завтрак и разбудить младшего соню. Второе труднее и требует большего героизма. К счастью, обоих качеств у жены с избытком и я искренне сочувствую отпрыску. У него нет ни малейшего шанса. Я оказался прав. Когда, наконец, просыпаюсь достаточно, чтобы встать с кровати и отнести бренное тело в душ, сын уже сидит за столом в кухне и с видом великомученика ковыряет кашу. При моём появлении бурчит, что-то напоминающее доброе утро и ехидно спрашивает маму.

— Почему ты меня каждый день будишь, а папу нет?

На традиционный вопрос следует привычный ответ.

— Потому что папа сам просыпается, а если тебя не разбудить, ты встанешь только к полудню (забавное слово, оставшееся от людей наверху, если кто не знает). Научись просыпаться по будильнику и нет проблем.

Хмыкаю. Я действительно просыпаюсь сам, но мне это не доставляет никакого удовольствия.

— Доброе утро, солнышко (очередной анахронизм, что такое солнце мы знаем только теоретически).

Я рассеянно чмокаю жену в щёку и отправляюсь в душ.

После утренних процедур и завтрака наступает пора лететь на работу. Сын направляется в ангар.

— Сынок, давай полетим вместе?

— Нет, я уже не маленький, — передёргивает плечами продолжатель моего славного рода, досадуя, что я не понимаю столь очевидных вещей.

Нет, я не считаю его маленьким. Я чувствую гордость, когда вижу, как он ловко управляется с крыльями. И он это знает. Может, когда-нибудь он пойдёт по моим стопам и станет хранителем. Не хочу загадывать. Давить на него не собираюсь, а навыки отличного летуна пригодятся в любой профессии. Не говоря уж о льготах и прибавке к жалованью.

Я останавливаюсь перед широким панорамным окном. Оно находится в конце коридорчика, слева от входа в ангар. Я всегда задерживаюсь на несколько мгновений, чтобы полюбоваться видом, который притягивает и манит меня с детства. Зовёт немедленно надеть крылья и пуститься в полёт.

Мне рассказывали, что наверху, на Земле, бывает день, когда всё заполняется солнечным светом. Понимаю, представить трудно. У нас день — всего лишь время суток. Всё это кажется странным. Что людям делать с таким количеством света? У нас всегда царит полумрак. Чем ближе к поверхности, тем больше света, но я предпочитаю наши средние ярусы. Глазам легче, не приходится привыкать к слишком резким переходам различных оттенков сумерек во время полёта.

Учёные говорят, что наше зрение приспособилось к жизни во тьме, поэтому мы теперь в темноте видим так же легко, как люди наверху при свете. Они называют это мутацией. Умничают. В своих выдолбленных в скалах квартирах, у нас тоже есть свет. Даже очень комфортная и оборудованная пещера, всё равно остаётся пещерой, а мы не летучие мыши. Но в свободном пространстве предпочтительнее родное зрение.

Я с удовольствием смотрю на россыпь огоньков, мечущихся в пространстве. Я патрульный хранитель из воздушной гвардии и призван наблюдать за спокойствием летунов.

Жена обвивает меня сзади руками и прижимается щекой к шее.

— Нам надо сменить ковровое покрытие, да и панели на стенах устарели.

Я поворачиваюсь к жене лицом и обнимаю в ответ.

— Хорошо, займись этим сегодня, подбери по цвету, прикинь что к чему. Придётся нанимать рабочих, составлять смету. Вечером, когда вернусь, посмотрим насколько нам по карману новая отделка.

— Я хочу в спальне синие панели, помнишь я показывала, как по телевизору. А деньги, — лёгкое пожатие плеч, — можем взять кредит.

Мне не хочется углубляться в подробности предстоящего ремонта, поэтому я, вместо ответа, целую жену и направляюсь в ангар.

Сын уже нацепил крылья или, точнее вдел себя в них, и сейчас нажимает пульт дистанционного управления. Ворота из толстенного ничемнепробиваемого стекла мягко раздвигаются. Сын улыбается мне и рыбкой уходит вниз. Через мгновение крылья раскрываются, и ещё одна большекрылая птица легко и уверенно вписывается в воздушный поток, скользит вниз к рою таких же летунов.

Я уже заканчиваю впрягаться в сбрую, когда включается аппарат внутренней связи.

— Лёша, залети по дороге в магазин. У нас заканчивается стиральный порошок, а хозяйственный как раз возле вашей Базы.

— Дорогая, у меня в конце смены инструктаж. Вызови доставку на дом.

Это тоже каждодневный обычай. Таня находит повод, чтобы проявить заботу и беспокойство по поводу моей службы. А все необходимые покупки делает сама и убьёт любого, кто лишит её удовольствия летать по магазинам. Специально так завуалировано. Считает, что не следует своей заботой давить на моё самолюбие. В чём-то она права и я ценю эту деликатность. Вот и сейчас.

— Хорошо, — и после паузы, как бы между прочим. — Милый, будь поосторожнее.

— Как всегда, — настроение улучшается, словно меня согрели в объятиях. Хочется пригласить жену в ресторан, а ночью показать в какой я отличной форме. Чтобы она за меня так не волновалась, разумеется.

В пространство я выпорхнул как птичка и включился в общий поток воздушного движения.

База находится на более низком ярусе, поэтому я остаюсь во внешнем потоке, который по спирали опускается вниз против часовой стрелки. Если бы мне нужно было подняться наверх, я бы вырулил во внутренний поток, где уже по часовой стрелке мог подняться на верхние ярусы или даже на поверхность, если бы такая блажь ударила мне в голову. Такое построение не прихоть, а особенность воздушных потоков. К тому же очень упрощает движение. Если бы летали все вместе, то количество аварий возросло бы неимоверно.

Полёт действует на меня бодряще. Полёт меня окрыляет.

Я скорее по привычке, чем по необходимости оглядываю окрестности. Сейчас людей мало, я ещё не на дежурстве, и час пик начнётся примерно через час. Крылья летунов сверкают в полутьме серебристым светом, общепринятой люминесцентной краской для обычных граждан. Другие цвета имеют право носить только специальные службы. Например, медики всегда чётко выделяются ярким золотом больших крыльев. Ну а мы, по традиции сверкаем красным светом, цветом опасности и тревоги.

Наши крылья больше и грузоподъёмнее, чем обычные, не говоря уж о скорости и маневренности. Совет как-то рассматривал вопрос о праве каждого купить подобные крылья, только без нашей расцветки, разумеется. Этот проект отклонили, что к лучшему. Если у нарушителей будут такие же крылья как у нас, то мы лишимся единственного преимущества. Потому что первый удар уже даёт преступникам фору. И как прикажете их догонять? У них появится прекрасный шанс оторваться от преследования и скрыться где-нибудь в безлюдных, заброшенных пещерах. Тогда наша служба окажется совсем невыносимой. Останется отстреливать преступников на месте, а не ловить.

Впрочем, это лирика. Впереди ждёт вполне реальная работа. После планёрки патрульные разлетятся по своим секторам и начнутся обыденные проблемы и сложности, решать которые предстоит нам.

Летуны уступают пространство, иногда качают крыльями в знак приветствия. Они расступаются перед моими красными могучими крыльями. В этом нет необходимости, если только патрульный не спешит на происшествие. Но таким образом люди выказывают уважение и это правильно. Если возникнут проблемы, кто как не мы встанем между тобой и бездной, не дадим упасть. Конечно, даже обычные летуны, могут замедлить твоё падение, но это риск для их собственных крыльев. Сетью ловить тоже опасно, обычные крылья не предназначены для тяжестей. Это временная мера, пока не придёт на помощь ближайший патрульный.

Сломанные крылья это кошмар для любого человека, ведь если не подхватит хранитель — тебя ждёт верная гибель. Или расшибёт о скалы, либо будешь падать всё ниже и ниже, мимо самых последних ярусов в пустоту, где чёрная бездна поглотит тебя навсегда. Никто не знает, что там внизу, потому что ещё ни один исследователь не вернулся обратно. С тех пор, как четверть века назад, в бездну ушла и не вернулась крупная экспедиция, запрещено опускаться ниже определённой отметки нижних ярусов. Если пересечёшь черту, хранитель не будет тебя спасать, потому что это верная смерть и потому что есть служебная инструкция. Жестоко, но управление заботится о своих людях.

До Базы остаётся несколько минут полёта, когда включается радиопередатчик.

— Приём, приём, всем патрулям, у Дальней скалы происшествие — код 4–5. кто находится ближе к месту происшествия, отзовитесь. Приём.

Я сосредоточен. Ещё до начала рабочей смены предстоит работа. Код 4–5 означает падение, а ближе всех к вышеупомянутой скале именно я. Как раз огибаю её, а красных точек поблизости не видно. Вокруг совсем немного летунов, их всегда здесь мало. Очень опасное место, отрог скал выдаётся в пространство. Воздух вокруг закручивается в непредсказуемые водовороты, потоки смешиваются, управлять крыльями очень тяжело, если только это не крылья хранителей. Летуна швыряет очень хаотично, может разбить о скалу, либо затянуть под отрог и тогда будет очень плохо. В этих краях решаются летать разве что очень рисковые люди. Либо те, кто очень торопится и ему лень облетать по широкой траектории. И тех и других хватает. Постоянно кто-нибудь разбивается, так что новость меня не сильно удивляет.

— База, приём, говорит Третий. Я около Дальней скалы, приступаю к обнаружению. Приём.

— Вас понял, Третий. Приступайте к обнаружению. На два яруса ниже Второй и Седьмой, они страхуют снизу. Приём.

— Вас понял, отбой.

Я уже упоминал, что падение — это кошмар для любого летуна, но это также ЧП для хранителей. Ведь падающий, кроме того, что сам погибнет, может по пути сбить ещё несколько летунов. Несмотря на то, что пространство обширно, воздушные потоки диктуют свои законы, есть воздушные трассы. И если на такую трассу влетит неуправляемое крыло, последствия могут быть ужасны, прецеденты уже были. Хорошо, что до часа пик остаётся время. Но нужно торопиться, сворачивать с потока на Дальнюю скалу. Включённая сирена заставляет немногочисленных летунов посмотреть в зеркала заднего обзора. Они дружно уходят влево, освобождая проход.

Громадный выступ в стене неуклонно приближается. Я нахожусь прямо перед ним и решаю обогнуть его снизу. На мощных моторах я могу себе это позволить, к тому же я один из тех самых рисковых людей.

Пока только планирую. Поймал воздушный поток и позволяю нести себя, втягиваюсь под каменные нагромождения скал. Сейчас главное не зацепиться за какой-нибудь обломок, иначе спасать нужно будет уже меня. Задачка не для слабонервных.

Далеко внизу мерцающая фигура стремительно уменьшается в размерах. Тот самый падающий. Я понимаю две вещи. Первая — я не могу ему помочь, а вторая — меня удивляет скорость его падения. Даже без крыльев опытный летун может управлять воздушными потоками и затормозить падение. Вот две яркие красные искры устремляются к падающему летуну, и я вздыхаю с облегчением. Второй и Седьмой в деле. У них есть шанс успеть.

Заработало радио.

— Третий, приём.

— Я слушаю, База. Приём.

Я рассеянно смотрю вокруг, раздумывая как лучше выйти из-под скалы и вклиниться в поток.

— Второй и Седьмой занимаются падающим, идите на Базу.

Я выныриваю из-за склона и в следующее мгновение шалею от наглости и неожиданности.

— База, приём. У меня нарушитель. Иду на перехват, отбой.

— Вас понял, Третий. Отбой.

Вот это называется хорошее доброе утро. Ещё не добрался до работы, а уже один падающий и один нарушитель, и всё в одном месте. Увидев мои крылья, один из летунов включил двигатель. Несколько летунов дружно шарахнулись в стороны. Вслед нарушителю последовал отборный мат. Работяги, которые начали подтягиваться на работу, не привыкли стесняться в выражениях. Нарушитель не обращая внимания на справедливую критику, нёсся в сторону Длинной расщелины.

— Что за болван! За каким чёртом дёрнул в Длинную расщелину? Туда летят, если хотят скрыться, но я ведь не обращал на него никакого внимания, пока он не начал дурковать. Неужели что-то настолько серьёзное, чтобы бегать от патрульной службы? Но вот вопрос, на что он надеется? Неужели думает, что сумеет обогнать крылья хранителя? Видать совсем голову потерял.

Я включаю мотор и быстро приближаюсь к нарушителю. Нужно подойти хотя бы метров на двадцать, тридцать, чтобы выбросить сеть.

Через несколько минут я начинаю сомневаться в своём оптимизме. Летун оказался очень хорош и так искусно лавирует в потоках, что я никак не могу сократить дистанцию. Я всё равно лучше, но для поимки нужно время, а оно стремительно тает. В этом заброшенном месте безлюдно, мы остаёмся вдвоём. Я с беспокойством думаю о том, что будет, если ему удастся нырнуть в расщелину. Тогда у него появится преимущество. Маленькие крылья больше подходят для полётов в этой теснине, и скорость перестанет иметь решающее значение. Неужели придётся стрелять! За всё время службы, я ни разу не вытащил оружие из кобуры, а стрелял только в тире и если честно не очень удачно. Стрелок из меня, мягко говоря, не выдающийся, я предпочитаю полёты.

На нас надвигается чёрный провал, я прибавляю скорость и включаю громкоговоритель.

— Борт А-4, немедленно разворачиваётесь. Чёрт, идиот, на что ты надеешься, немедленно сворачивай и становись на курс.

Нас никто не слышит, и я решил не церемониться, но летун не обращает на меня ни малейшего внимания.

— Стой, стрелять буду!

Фраза глупо звучит в пространстве, но старые традиции так просто не умирают.

Опыт и талант имеют преимущество, перед просто талантом и расстояние между нами начинает неумолимо сокращаться. Остаётся несколько метров до нужной дистанции, и я, наконец, могу внимательно рассмотреть крылья беглеца. И мне всё становится ясно.

Летун нервничает и сбивается. Поток начинает бросать его, он теряет чувство движения, ощущение пространства. Теперь я спокоен. Точно знаю, что он в моих руках.

Я иду на сближение и щёлкаю рубильником пульта, который находится передо мной. Пушка гулко выстреливает очень длинную и прочную сеть, которая окутывает нарушителя вместе с его крыльями, и он тут же камнем летит вниз. Меня встряхивает. Это нормально и я не переживаю насчёт веса. Мои крылья способны выдержать вес двух обычных летунов с крыльями, не считая меня, разумеется. Но мощь и грузоподъёмность крыльев хранителей не влияют на манёвренность за счёт более совершенного строения и аэродинамики.

С грузом в сетке, словно лечу из магазина, я, наконец, беру курс на Базу. Доставка на дом.

Остаётся надеяться, что доберусь до работы без приключений. На одно утро вполне достаточно. Кроме того, трудно играть в догонялки, когда у тебя висит такой груз. Можно, конечно, но очень хлопотно. Болтанка большая.

Перед ангаром Базы, я включаю радиомаяк с позывными, и громадные ворота мягко распахиваются. На пульте зажигается зелёная лампочка. Значит, путь свободен и посадка разрешена.

Я влетаю в распахнутое отверстие, и зелёные огоньки указывают место посадки. Я уже давно выключил двигатели, всегда предпочитаю свободный полёт. Мягко планирую на площадку.

В ангаре приглушённое освещение, чтобы дать глазам привыкнуть к свету после полутьмы пространства. Ко мне подбегают два механика и сноровисто освобождают от крыльев. Я могу сделать это сам, но помощники очень экономят время.

Двое офицеров службы расследований, уже осведомлённые о моём прибытия, терпеливо ждут у входа в Базу. Я подхожу к ним.

— Ещё одного нарушителя приволок! Хочешь план перевыполнить? — смеясь спрашивает Борис Петрович. — Что он натворил? Нарушил правила полётов?

Мы направляемся к месту, где механики освобождают беглеца от сетей.

— Нет, немножко сложнее, — говорю я. — Не хочется делать поспешных выводов, но, кажется, это он устроил аварию и падающий его рук дело. Посмотрите на его крылья. Как они вообще умудрились столкнуться! Чего только не бывает. Наверное, вылетели друг на друга из-за скалы. Или закрутило потоками.

— Выясним, — говорит Борис Петрович. — Но если ты прав, дело серьёзное и штрафом он точно не отделается.

— Дело ещё серьёзнее. Он пытался бежать и даже не подумал помочь пострадавшему.

Улыбки на лицах офицеров увядают. Борис Петрович цедит сквозь зубы.

— Интересно, этот летун понимает, как он влип!

В пространстве может случиться всё что угодно, и никто не застрахован от аварий. Даже я как-то вляпался, несмотря на всё своё мастерство. Но все летуны зависят друг от друга, и нет большего кошмара, чем бесконечное падение в бездну. И зачастую, единственная надежда на других летунов.

Если крылья не повреждены, и ты можешь оказать помощь, ты её обязан оказать. Нет более страшного преступления в уголовном кодексе, чем неоказание помощи падающему. Но если обычный летун отделается штрафом или тюрьмой за равнодушие, я уж не говорю об общественном порицании, то неоказание помощи человеку которого ты сам же сбил, однозначно толкуется как убийство при отягощающих обстоятельствах. Фактически — это двойное убийство. Первый раз, когда сбиваешь человека, второй, когда оставляешь его падать. А если человек не погиб, то, как покушение на убийство. Теперь всё зависит от того, остался пострадавший жив или нет. Но я вспоминаю, как он падал и у меня возникают большие сомнения по этому поводу. Люди в сознании не летают как топор. Вся надежда на расторопность моих коллег.

Освобожденный от пут беглец, оказался мальчишкой лет шестнадцати. Вовсе не похож на убийцу, каковым, по сути, является. Он смотрит на нас испуганными серыми глазами, хочет что-то сказать, но не может.

— Симпатичный, — отстранёно думаю я. — Наверное, пользуется успехом у девчонок. Правильнее будет сказать, пользовался. Потому что при самом благоприятном раскладе, увидит представительниц противоположного пола уже в зрелом возрасте, а при неблагоприятном, они ему вовсе не понадобятся. Ходит как все в школу, учится летать, по выходным сбегает с друзьями на трамплин для острых ощущений, или на ту же Дальнюю скалу или Большой каток, да мало ли мест, где можно показать свою удаль и мастерство. Разумеется, без ведома родителей, хотя все родители прекрасно знают, где тусуется подрастающее поколение, потому что в своё время делали то же самое. Но всё это теперь в прошлом и он, кажется, это понимает.

— У нас к тебе пара вопросов, дружок, — Борис Петрович кладёт парню руку на плечо, и от этого жеста веет неотвратимостью. — Пройдём с нами.

— Я не хотел, — говорит он по дороге. — Честное слово я не хотел. Это вышло случайно.

В комнате для допросов, под неживым люминесцентным сиянием ламп, он говорит то же самое.

— Понимаете, я выходил из виража, а тут он слева, не знаю откуда взялся, наверное, выходил из-за скалы и его потоком бросило. Всё так быстро получилось, я даже понять ничего не успел. А потом поздно, его бросило на скалы и он начал падать, он уже неживой был, понимаете. Он не двигался, его разбило о скалу. Он падал как топор (я поморщился, неприятно сознавать свою банальность). Вижу, ему крылья переломало.

В комнате прохладно от системы вентиляции помещения, но у него всё равно капли пота на лбу.

Парень сидит на стуле, а дознаватель находится сбоку от него. Такова его манера. Ходить вокруг да около человека, постоять у него за спиной, наклониться из-за плеча и что-нибудь спросить ненароком. Мы с ним приятельствуем, но в такие моменты он меня пугает. Я невольно начинаю сочувствовать преступникам и не хочу оказаться на их месте.

— Почему ты не попытался ему помочь?

— Я испугался, как вы не можете этого понять, я просто испугался. Вы же знаете, какие там потоки, у Дальней скалы. Если бы я круто взял вниз, меня бы самого о скалы расплющило. Сам бы отправился за ним, а я ведь видел, что ему нельзя помочь. Поздно, вы понимаете. Он уже погиб, а я бы тоже разбился, не вышел из пике. Я не мог ему помочь, понимаете. Я просто не мог. Поверьте мне.

Борис Петрович пожимает плечами.

— Главное, чтобы суд тебе поверил.

Я молча сижу в углу и наблюдаю за происходящим. Конечно, парень мог ему помочь, если бы не запаниковал. Крылья не такие уж хрупкие, большой запас прочности. Они бы выдержали небольшое пике, а дальше достаточно включить мотор. А после догнать и выпустить сетку. Конечно, у обычных летунов сеть в основном для покупок, но серия А-4 может выдержать ещё одного человека. Парень просто струсил. Так часто бывает. Много выпендривался перед одноклассниками, но в реальной аварии растерялся. Я чувствую странную смесь презрения и жалости. Возраст здесь не скидка. Я в свои шестнадцать ещё не такое вытворял. Этот парень (Яковлев Александр Валерьевич) не знает, что в соседних комнатах уже допрашивают свидетелей. Они были слишком далеко, чтобы успеть вмешаться, но зато всё видели и вызвали патруль. Они явились добровольно, искренне шокированные происшедшим. Впрочем, мы все пребывали в лёгком шоке. Аварии — не самое распространённое, но вполне обычное явление, но отказ от помощи, если твои крылья сохранны — это уже за гранью добра и зла.

Я выслушал показания Яковлева и отправился в кабинет писать рапорт. Мои соседи по кабинету — Седьмой и Второй, уже вернулись и теперь сидят с виноватыми лицами.

Седьмой нервно постукивает кулаком по столу. Всё ясно без слов, но я всё же спрашиваю.

— Игорёк, не догнали?

Седьмой словно ждал сигнала. Он вскакивает и начинает кружить по кабинету, такому маленькому, что кружить в нём можно разве что стоя на месте.

— Сам не видишь, что ли! Слишком опоздали, чуть бы раньше… Два раза сети отстреливали, но без толку. Камнем ушёл в бездну. Пересёк последнюю черту так быстро, мы даже глазом не успели моргнуть. Надеюсь, он был уже мёртв, даже страшно представить, если он просто без сознания.

— Уже выяснили кто погибший?

Игорь берёт со стола лист бумаги.

— Аканов Сергей Иванович. Пробили по номеру крыльев и связались с женой, она уже летит сюда. У погибшего сегодня был отгул и он проводил утренний моцион у Дальней скалы, чтобы не висеть на трассе.

Игорь поворачивается ко мне.

— Ну а этот?

— Этот колется.

— И то ладно.

Я пытаюсь представить, каково это пересечь последнюю черту, после чего ты официальный мертвец и никто не придёт тебе на помощь. А если этот Аканов действительно всего лишь потерял сознание, а сейчас уже очнулся и понимает, что он в бездне и ему предстоит неминуемая смерть? Что он ощущает? Отчаяние, беспомощность, тупую покорность судьбе? Как это, если тебя окружает чёрная бездна, где даже наше сумеречное зрение бессильно, и ты ждёшь смерти. Машешь руками и ногами, пытаясь почувствовать опору, но не находишь её. Я невольно вздрогнул. К счастью или несчастью, но мы теперь уже никогда не узнаем, каковы были последние минуты жизни Аканова Сергея Ивановича, 32 лет, женатого, двое детей.

Сергей, номер Второй, мрачно сидит за столом и печатает рапорт. Вид у него, словно печатает некролог. Собственно так оно и есть. Надо бы и мне приниматься за работу, за свой некролог ещё живому человеку.

Рапорт я отнёс начальнику.

Герман Максимович хмуро принял его и выслушал устный отчёт. Его кряжистая фигура заполняет полкабинета. База вообще очень тесное местечко, если вдуматься, несмотря на большие масштабы.

— Молодец, — расщедрился начальник. — Оперативно сработал.

— Спасибо.

— Суд сегодня в пять. Ты главный свидетель, так что не опаздывай.

— Вас понял.

— На сегодня освобождаешься от патрулирования. Иди, помогай ребятам. Встреть родственников со стороны потерпевшего и сделай так, чтобы они не встретились с родственниками обвиняемого. Чтобы не было как в прошлый раз.

— Понял.

К счастью обошлось без эксцессов. Родители Яковлева и его старший брат сидели абсолютно подавленные. Иногда спрашивали нас.

— Скажите, что ему будет? Он же ещё мальчишка. Неужели…

— Не знаю, — заученно отвечали мы. — Виновность и меру наказания определяет суд.

Жена Аканова, миловидная брюнетка сидела с каменным лицом и ни о чём не спрашивала.

Суд начался ровно в пять часов. После необходимых процедур, свидетели принесли клятву и началось слушание. Первыми выступили свидетели аварии, затем я рассказал о попытке бегства. Дали показания Сергей с Игорем. Затем выступили эксперты. Они доказали, что крылья Яковлев повреждены и на них имеются остатки краски и частиц чужих крыльев. Эти косвенные доказательства не были бы решающими сами по себе, но вместе с показаниями свидетелей они захлопывают крышку гроба. На лицах присяжных легко читается потрясение от столь жестокого злодеяния. Исход суда предрешён, остаются формальности.

Я сижу на последнем ряду, закрыв глаза. К пересохшему горлу подкатывает горький ком. В голове вертится бесконечное:

— Как глупо, как абсурдно глупо. Если бы этот симпатичный парень, который сейчас с отчаянной надеждой всматривается в лица присяжных, просто сделал попытку, пусть даже неуклюжую и неудачную, спасти Аканова и не убегал с места происшествия, всё могло повернуться совсем иначе. Штрафом бы он конечно не отделался, но, принимая во внимание попытку спасти человека, возраст и отсутствие приводов, получил бы несколько лет и через половину срока вышел бы за хорошее поведение на свободу с чистой совестью. А если бы повезло, то вообще отделался условным сроком. Я вытираю о брюки потные ладони.

— Принимая во внимание тяжесть содеянного и особую жестокость преступления, суд приговаривает Яковлева Александра Валерьевича к высшей мере наказания. Приговор обжалованию не подлежит и будет приведён в исполнение немедленно.

Я потёр виски. Не будет сегодня ни ресторана, ни ночи любви. Скоро этот парень отправится в бездну и, как офицер, производивший задержание, отправлю его туда я, собственной персоной.

— Ну почему ты такой тупой ублюдок, Яковлев, — подумал я в отчаянии. — Сегодня по твоей милости мне предстоит стать палачом.

Родители Яковлева поворачивают ко мне посеревшие лица. Они тоже знают.

Я стою перед окном, наблюдая как тысячи летунов, сверкающими огоньками кружат в пространстве, как стая дисциплинированных светлячков или медленное кружение звёзд в галактике. Два разнонаправленных потока, одна светящаяся спираль внутри другой спирали. Тот, кто не видел этого, не видел ничего. Я люблю этот мир, мой долг оберегать его. И верность принципам и традициям которого я должен буду сейчас продемонстрировать.

Десять часов вечера, хотя это весьма условно в нашем тёмном мире. Я только что звонил жене и сообщил, что задерживаюсь на дежурстве. Она ни о чём не спросила, привыкла к моим опозданиям и внезапным отлучкам.

Позади распахивается дверь. Я оборачиваюсь. Игорь протягивают пачку сигарет. Я нетерпеливо затягиваюсь и некоторое время мы молча курим. Дым неторопливыми струйками исчезает в решётках тяги.

— Это твой первый смертник?

— Да.

— Волнуешься?

Я пожимаю плечами.

— Есть немного.

Игорь улыбается.

— Нормально, в первый раз все волнуются. Ну ничего. Мандраж только помогает. Главное не перегибать палку. Хотя, тебе тяжелее, чем мне в своё время. Я отправил вниз подонка, пробу негде ставить. И всё равно трясся. А у тебя подросток. Но он заслуживает смерть, помни об этом. Ладно, пошли, уже всё готово.

Мы затушили сигареты и вышли в коридор.

— Ты главное не смотри на смертника. Нажал кнопку и гуляй. Сделал дело и лети, — Игорь хлопает меня по плечу. — Всё будет нормально.

Сам он уже двух отправил за последнюю черту. Но сейчас он ошибся. Ничего не нормально, совсем ничего.

Мы выходим в ангар. Механики подбегают к нам, помогая облачиться в лётные доспехи. Весь эскорт сопровождения уже деловито снаряжается.

Смертник сидит в небольшой металлической клетке, где можно только сидеть. Руки и ноги скованы наручниками, а рот залеплен специальной лентой. Она не отклеивается, разве что вместе с кожей, но для него это уже не актуально. Специально, чтобы никого не нервировал криками и мольбой.

Смертник вцепился в прутья клетки, с исступлённым вниманием наблюдает за моей экипировкой. На что он надеется? Что у меня вдруг что-то сломается и казнь отменят? Нужно им не только рот заклеивать, но и глаза. Они тоже без надобности в бездне. Слишком он пытается поймать мой взгляд. Мне это совсем не нужно и я не смотрю в его сторону.

Когда все готовы, ворота ангара распахиваются, и я первым ныряю в пространство. Крылья тряхнуло, но тут же мягко понесли меня в потоке. Я вписываюсь в движение и по спирали ухожу вниз. По бокам, но чуть позади, летят Второй и Седьмой. За нами все официальные лица. Герман Максимович и унылый адвокат, расстроенный, что не смог спасти клиента. Ему не стоит винить себя. Дело слишком простое, и очевидное до боли. Родственники с обеих сторон остались на Базе под присмотром персонала. Мудрое правило, потому что в прошлом прецедентов хватало.

Кажется, что полёт продолжается бесконечно. Обычное удовольствие, которое я испытываю от парения уступает место горячему желанию как можно быстрее покончить с неприятной процедурой. Очень хочется домой, к жене и сыну. Я нервно поглядываю на часы, но стрелки словно остановились.

Жаль, что церемония казни запрещает полёт с включёнными двигателями. В некотором роде, наш полёт — траурная церемония, проводы в последний путь. На похоронах из уважения к покойному и пущей торжественности следует только планировать, неторопливо и достойно. Старая традиция, доставшаяся от предков, когда ещё летали на допотопных дельтапланах и не было моторов. Казнь приравнивается к похоронам, разве что за последнюю черту предстоит отправиться живому человеку. Точнее, по воле народа Свободного Пространства, отправить его в бездну предстоит мне.

Не мне оспаривать решение суда, к тому же вполне справедливое. Закон есть закон. И этот парень знал на что шёл, когда пытался скрыться. Я чувствую себя гораздо увереннее. Ведь не я приговорил его к смерти, а он сам себя с помощью присяжных, представляющих наше общество и судьи, олицетворяющего закон.

Летуны, завидев нашу процессию, торопливо уступают дорогу. Приговорённых специально везут в клетке, чтобы все видели. Исключительно в воспитательных целях. Но я чувствую досаду. Завтра всё пространство будет трепаться о происшедшем и неизбежно всплывёт моё имя. А мне такая известность даром не нужна. Надо будет самому всё рассказать семье, пока это не сделали доброжелатели. Сохранить казнь в тайне нет никакой возможности. Никому не нужно объяснять назначение ящика, за металлическими прутьями которого сидит скованный человек.

Интересно, как жена и сын воспримут это событие. Станут ли они относиться ко мне по иному? Вряд ли. Таня с удовольствием принимает в гостях Игоря, а Толик играет с ним в воздушных пиратов. С другой стороны, одно дело принимать палача в гостях, другое спать с ним в одной постели.

Мы спускаемся до нижних ярусов и теперь находимся вне зоны обитания. Мы одни в пространстве. Чем ниже, тем темнее и я надеваю инфракрасные очки. Остальные сделали то же самое. Машинально смотрю на смертника. Он в буквально слепом ужасе осматривается вокруг. Приготовься, ты выходишь здесь.

Яркие буйки света под нами отмечают последнюю черту. Дальше вход воспрещён. Свет буйков, как и люминесценция крыльев поглощаются тьмой и освещают только самих себя.

Чёрный зев бездны. Я был здесь всего пару раз. Первый, когда с друзьями прогуляли уроки и решили сами, по взрослому заглянуть в бездну. Летели с некоторой дрожью и удалью, но результат разочаровал. Просто теряешь зрение. Постепенно краски размываются, потом становятся совсем серыми. Бесцветная мгла набухает чернилами, и вот ты уже ничего не видишь. Только бесполезные для зрения буйки. И это великая бездна?! Ужас всех взрослых! Мы ржали, пока поднимались наверх. Уж мы то никогда не будем бояться.

Рассказывали, что ещё до пропавшей экспедиции, провели эксперимент. Бросили вниз супермощную лампу. Тьма просто поглотила её. Светлячок был виден буквально доли секунды, а потом исчез.

— Наверное, туда можно падать бесконечно, — заворожённо думаю я.

Сейчас бездна не кажется утратой оттенков серого, ведь я несу ей жертву и теперь это утроба, готовая поглотить уже вторую жертву за этот бесконечный день.

Сухой щелчок рации. Прокурор зачитывает приговор. Эскорт на несколько крыльев выше, чтобы не мешать мне в столь ответственный момент.

Я не слушаю его. Внимание приковано к пустоте, которая находится прямо подо мной. Я чувствую иррациональное желание сложить крылья и броситься вниз, даже не броситься, а просто опустить крылья и позволить пустоте забрать себя.

Как-то я общался с одним забавным парнем сверху. В наших краях он был слепой как мышь и постоянно носил инфракрасные очки. Он, как и большинство земных, боялся летать. Ему не хватало ощущения земли под ногами, которое есть, когда ты летаешь над землёй. Как-то он сказал:

— Мы плохо понимаем вас. Когда мы там, наверху, становимся на край, высота начинает звать нас и появляется сильное желание упасть, броситься на землю. А вы каждый день добровольно падаете. Сумасшедшие.

Я улыбнулся.

— Это потому что высота зовёт нас не для того, чтобы разбиться, а для того чтобы летать. Не мокрым пятном об землю, а парение — крылья над бездной.

Он недоверчиво хмыкнул. Так и не привык, улетел домой, как только закончилась командировка.

Теперь я понимаю его.

Меня приводит в чувство раздражённый голос прокурора.

— Я сказал, привести приговор в исполнение. Вы что там, оглохли, что ли!

— Вас понял. Что-то с рацией, барахлит немного. Приступаю к исполнению.

Я нажимаю синюю кнопку. Днище клетки отворяется, но смертник даже не думает падать. Он вцепился скованными руками в прутья и не проявляет ни малейшего желания смириться с волей народа. Дело обычное. Значит, придётся ему в этом помочь. Я нажимаю красную кнопку, посылая сквозь прутья решётки электрический разряд, достаточный для того, чтобы у любого отбить охоту держаться за прутья.

Смертник задрал голову и смотрит прямо на меня. Хотя он может видеть только мой силуэт на красном фоне крыльев, но его взгляд заставляет меня вздрогнуть. Ещё никогда, ни у кого я не видел в глазах такого бешеного желания жить. Теперь я понял, почему он не пытался помочь сбитому им человеку. Он, безусловно, заслуживает смерти, но возникли проблемы с приведением приговора в исполнение.

Я сказал, что разряд был достаточно сильным, так вот, я ошибся. Воля к жизни у этого парня была сильнее тока. Он не выпустил прутья из рук. Болтая ногами в воздухе, он намертво вцепился в решётку. Этого не может быть, система надёжная, проверенная десятилетиями, она никогда не давала сбоев.

Я снова нажимаю на кнопку с тем же результатом. Только яростное стремление жить ещё ярче вспыхивает в его взгляде, словно электричество питает его волю к жизни.

— Что происходит? — в моих наушниках грозно звучит голос Германа Максимовича, — Почему ты не включаешь ток?

— Я включил, — приглушённо говорю я, — два раза включал. Но он держится.

— Ну так включи в третий раз! — рявкает начальник.

Я снова нажимаю на кнопку. Голова парня обвисает, но хватка сохраняется.

— Ничего не получается.

— Может, электропроводка накрылась, и ток не проходит, — вмешивается Игорь.

— Не может быть, — возражаю я, — Разве не видишь, как он дёргается!

— Проверь детектором, — советует прокурор.

Я открываю панель и включаю проверку. Лампочка замерцала ровным алым огнём.

— Работает, — устало говорю я, — система работает исправно.

— Я требую прекратить издевательство над моим подзащитным, — напоминает о своём существовании адвокат, паря левее и семь крыльев выше. Но никто не обращает внимание на его деланное возмущение.

Я начинаю нарезать круги над бездной. Остальные как заведённые повторяют мои манёвры.

— Я требую остановить казнь, — забубнил адвокат.

— Казнь не может быть остановлена. Это не предусмотрено законодательством Свободного Пространства.

Я снова нажимаю на кнопку, но парень висит как приклеенный. Мне кажется, что я сплю.

— Но мне то что делать? — ору я в микрофон. — Мне что, поджаривать его, пока он не отвалится? — у меня вдруг дико разболелась голова. — Или кружить, пока он не устанет?

— Прекратите истерику, Третий! — рычит начальник. — Почему не предусмотрено усиление напряжения в случае необходимости?

— Потому что никогда не было никаких накладок, могу сказать с полной уверенностью, не первый день работаю, — говорит прокурор. — Сила тока оптимальна.

— Сейчас мы что-нибудь придумаем, Третий, — неуверенно говорит Герман Максимович, но все понимают, что ситуация тупиковая. Меня поразили нотки беспомощности, проскользнувшие в голосе моего несгибаемого шефа.

Неизвестно сколько смертник может так провисеть. Человек в стрессовом состоянии способен на многое, а если его «перемкнуло», то мы можем так парить очень долго.

— Может, он потерял сознание и держится рефлекторно, — предположил прокурор, но я уже никого не желаю слушать.

— Я не хочу ничего придумывать, — говорю я. Мне кажется, что я общаюсь с движущимися тенями.

— Что ты задумал? — с тревогой спрашивает начальник. В его голосе слышатся панические нотки, мой тон ему совсем не нравится.

— Если казнь нельзя остановить, значит, я доведу её до конца. Я убью для вас этого парня, — устало говорю я и выключаю микрофон.

Я вытаскиваю из кобуры пистолет, щёлкаю предохранителем и передёргиваю затвор. Нет он не потерял сознание. Парень поднимает голову на металлический лязг. Нетрудно догадаться, что этот холодный звук значит лично для него. Я тщательно прицеливаюсь прямо в его запрокинутый лоб. Трудно удерживать пистолет в потных ладонях. Конечно, не упадёт, есть петля для кисти, но целится трудно.

Первый выстрел рикошетит от решётки, я слышу, как пуля пробивает правое крыло. Парень вздрагивает.

— Немедленно прекрати, — раздался зычный голос моего начальника, приглушённый давящей тишиной.

С таким голосом, не то что здесь, в опере без микрофона петь можно, — отстранённо думаю я, снова прицеливаясь в открытый лоб. Глаза Яковлева широко раскрываются и теперь выражают только ужас, животный страх перед смертью.

Я снова промахнулся, пуля попадает ему в плечо. Рука безвольно повисает на короткой цепочке браслета. Но он продолжает держаться одной рукой. Я готов заплакать, что для меня совсем не свойственно. Трудно найти более жизнерадостного и маловпечатлительного человека, чем я. Но сейчас моё непробиваемое жизнелюбие дало течь и готово уйти под воду как «Титаник».

Ну почему он такой упрямый осёл! Ведь всё равно умрёт, так или иначе.

— Почему ты не умираешь, ублюдок, — заорал я, выпуская пулю за пулей и прекращаю только когда вместо выстрелов раздаются сухие щелчки пустого магазина.

Две пули попали в решётку и улетели в неизвестном направлении, причём одна из них пролетела в опасной близости от моего лица. Ещё две изрешетили ему плечо и задели шею. Другие улетели в бездну, словно я хотел расстрелять именно её, и только последняя попала мальчику в голову. Его отшвырнуло от решетки, и он до странности неторопливо начал своё вечное погружение в бездну. Как-то я вычитал, что каждое путешествие начинается с первого шага. У него с последней пули.

Я всё-таки не убил его. Пуля задела лобную кость и если бы у него был шанс остаться жить, то на лице остался бы шрам. Может, даже прибавил бы мужского шарма его смазливой физиономии. Он всё ещё, практически в полубессознательном состоянии, с несколькими пулевыми ранениями, пытается затормозить падение. Надеется, что мы одумаемся и зацепим его обратно? Тело, фактически уже без активного участия разума, на одних вбитых рефлексах пытается планировать.

Извечная мечта всех осуждённых на смерть. Добраться в свободном полёте до стены и прямиком влететь в чудесным образом попавшуюся поблизости пещеру, которая, разумеется, ведёт наверх, к жилым ярусам. На этой идее основана добрая половина боевиков. Герой конечно невиновен, неправедный суд и подкупленные свидетели отправляют его на смерть. Он чудесным образом спасается в пещере. Там есть переход в жилую пещеру, где обязательно живёт красивая девушка (обычно моется в душе в этот момент). Она в него влюбляется и помогает доказать невиновность. Злодеи посрамлены, добро торжествует, секс и хэппи-энд.

Но здесь не кино и ему ничего не светит. Не будет в его жизни девушек и не сможет он доказать свою невиновность, потому что виновен как смертный грех. А все полуобморочные попытки планировать, нелепы со скованными руками и ногами. По-любому умрёт от потери крови, болевого шока или его проглотит бездна, или что она там делает с такими как мы. Последнее, что вижу — это его глаза на залитом кровью лице. В них уже нет ни жажды жизни, ни страха смерти. Ярким блестящим фонтаном плещется безумие. Бездна добралась до него.

Смертник медленно тает в черноте. Его тёмный силуэт постепенно сливается с тьмой и, кажется, что он не падает, а растворяется в воздухе, пространство поглощает его навсегда. Всё кончено. Мне вдруг захотелось спать и ни о чём не думать. Отдаться на волю течения, плыть, чтобы пристать к тихой гавани, всё равно какой, лишь бы тихой и безопасной.

Заботу обо мне берут служебные рефлексы. Я вложил пистолет в кобуру и включил микрофон. Я ожидаю симфонию ругани, но слышу такой же усталый голос Игоря.

— Ты меня слышишь, Лёша? — позывные были временно забыты.

— Да, слышу, — вяло говорю я.

— Всё кончено, Леша, всё кончено. Ты молодец, но теперь всё кончено, летим на Базу. Давай, старина, выруливай наверх.

— Хорошо, — безучастно говорю я и вписываюсь в восходящий поток.

Он соврал мне. Ничего не было кончено.

Мне хочется стать роботом, машиной и я с некоторым удивлением вспоминаю, что у меня есть жена, сын, мне всего 29 лет и хранителем я работаю пятый год, потому что хороший летун и здесь хорошо платят, а ещё есть отличный социальный пакет и всяческие льготы, что немаловажно. А может следовало остаться на прежней работе? Забыл, кем работал раньше. Смешно. Действительно смешно и я улыбаюсь весь путь наверх. Даже не помню как долетел. Наверное, становлюсь рассеянным.

На базе мы доложили, что приговор приведён в исполнение. В отчётах написали, что всё прошло в штатном режиме. Герман Максимович заверил меня, что происшедшее не станет достоянием общественности. Когда я подписал рапорт и собрался уходить, начальник задержал меня и почему-то обратился на вы.

— Алексей, вы сегодня поступили решительно и мужественно. Молодец. Мы все немного растерялись, но вы с честью вышли из создавшейся ситуации, — Герман Максимович говорит через силу. — Вы подавали рапорт, с просьбой о переводе на оперативную работу, считайте, что он уже одобрен.

— Спасибо, Герман Максимович.

Я удивился. Ожидал, что после случившего у меня, как минимум, попросят заявление по собственному желанию, а вместо этого повышение.

— По закону вам полагается недельный отпуск. За это время будут готовы бумаги о вашем переводе. Счастливо.

— До свидания, — сказал я.

Два часа ночи.

В ангаре ждёт Игорь. Он привычно хлопает меня по плечу, улыбается во весь рот.

— Ну, старик, ты сегодня всех удивил. Не ожидал от тебя такой оперативности.

— Зато начальник ожидал. Меня переводят на оперативную работу.

Игорь присвистнул.

— Поздравляю. Удивлён?

— Подыхаю от удивления.

— А я нет, — пожимает плечами Игорь. — Тебе заткнули рот. Представь, какая шумиха поднимется, если граждане узнают подробности сегодняшней казни? Скандал не то что на всю Базу, а на всё Пространство. Правительство в отставку точно улетит. А уж головы покатятся! Главное, чтобы всё выглядело тихо и пристойно.

— Я об этом не подумал, — честно признался я. — Разве адвокат будет молчать?

— Ещё как будет, — усмехается Игорь. — Клиента не вернёшь, а жить то надо. К тому же, зададут резонный вопрос. Что ты делал, пока твоего клиента расстреливали из пистолета? Все мы кормимся из одной кормушки.

Игорь зевает.

— Ладно, старик, до скорого. Спать хочется, сил нет. Кстати, когда будем обмывать повышение?

Я улыбаюсь.

— Через неделю, после отпуска. Всех угощаю.

— Вот это дело! — смеётся Игорь. — Ты, Лёха, мужик что надо. Ладно, пока.

— Пока.

Игорь направляется к своим крыльям, но вдруг останавливается и оборачивается ко мне.

— Знаешь, Лёха, когда уже всё кончилось, мне вдруг показалось, что ты пересечёшь последнюю черту вслед за этим бедолагой. Глупо, правда?

Я натянуто улыбаюсь.

— Действительно глупо.

Игорь ушёл снаряжаться, а я направляюсь к своим крыльям. Дежурит новая смена механиков. Они не спрашивали о происхождении дырок в крыльях, а молча и качественно их заделали.

Я вспоминаю утренние планы и улыбаюсь. Пора лететь домой.

Таня ждёт в ангаре. Она молча помогает снять снаряжение. Я молча благодарен. Долетел на одной силе воли и сейчас совершенно измождён. По дороге мне всё время казалось, что я упаду. Чувство, которое знал только по рассказам других, но которого никогда не испытывал сам, даже в детстве, когда только учился летать. Глупое чувство, навязчивое как реклама по телевизору. Типа надоевшей рекламы: «С нашими крыльями вы почувствуете настоящую радость полёта!». Но на сегодня с меня этой радости хватит, сыт по горло.

Я установил крылья на место и обнимаю жену.

— Почему не спишь, солнышко?

Таня опускает голову мне на грудь.

— У тебя был такой странный голос по телефону. Я решила дождаться и спросить, каким бесчеловечным пыткам подвергали тебя на работе.

Я улыбаюсь, но мне не до смеха. Как должен был звучать мой голос, если жена нарушила сразу две семейные традиции. Не ждать меня так поздно с работы и не говорить о ней дома.

— Пошли в кухню, — говорю я. — Толик уже спит?

— А как ты думаешь, — смеётся Таня. — Ты на время смотрел?

На кухне Таня открывает холодильник и достаёт бутылку водки.

— Почему-то мне кажется, она тебе сегодня не помешает.

— Ты мне никогда не помешаешь, — говорю я, наблюдая за хлопотами жены.

Она вытаскивает из духовки ужин и разливает по рюмкам водку. Я совсем забыл про еду. Последний раз обедал в столовой на Базе и только сейчас понял, как проголодался.

— Дать сигарету?

Неожиданный приступ терпимости к вредным привычкам застаёт меня врасплох. Я отказываюсь. Курю очень редко, а пью ещё реже. Что она такого услышала в моём голосе и увидела в моём облике, что вызвало такую реакцию?

Я взял рюмку и не удивился тому, что рука подрагивает. Несильно, но неприятно слабодушно.

Я в затруднительном положении. Нужно рассказать обо всём жене, пока это не сделали другие. Но совсем не хочется «радовать» жену известием о том, что часа три назад я убил человека. Особенно трудно объяснить как именно и почему я это сделал. Я сам не знал ответы на эти вопросы. Тогда я принимаю соломоново решение — рассказать официальную версию событий, не вдаваясь в лишние подробности.

Но решение оказалось легче принять, чем выполнить. После третьей рюмки водки, забыв про еду, я обнаруживаю, что прерывающимся голосом, сбивчиво, пытаюсь объяснить почему я стал стрелять (Может хитрая жена специально поставила бутылку водки, чтобы выудить подробности и не забывала доливать при этом. С грустью должен констатировать, что от женщин всего можно ожидать).

Когда я закончил рассказ, Таня молча поднялась, подошла и прижалась ко мне.

— Я люблю тебя, — сказала она.

Мне хочется ответить теми же словами, но память подсовывает воспоминание о жене Аканова. Как она сидит на скамейке с каменным лицом и пустым взглядом. И совсем лишней оказывается моя следующая мысль.

А как бы Таня себя вела, если бы в один из дней я не вернулся с дежурства. Ей звонят и сообщают, что я ушёл за последнюю черту. Что дальше?

Жена не дожидается ответа и берёт меня за руку.

— Пошли спать.

Мы лежали на кровати, и Таня думала, что я сплю с ней, но она ошибалась. В эту ночь я изменил ей с бездной. Мне снился один и тот же сон. Я падаю и с ужасом понимаю, что у меня нет крыльев, а бездна ждёт внизу, чтобы поглотить меня. Она терпелива и может ждать вечно, но рано или поздно она меня получит. Мы все знаем правила игры. Проиграть предстоит мне, потому что любой полёт когда-нибудь заканчивается падением.

Я просыпаюсь в холодном поту, но наши привычки оказываются сильнее наших страхов. Я лишний раз убеждаюсь в этом, когда смотрю на будильник. Время моего обычного пробуждения, но сегодня не надо идти на работу. И на том спасибо. Неделька отдыха не повредит.

Заснуть больше не получится, я даже не пытаюсь. Душ смывает все следы ночного кошмара, и когда я появился в кухне — чувствовал себя бодрым и отдохнувшим. Сейчас трудно понять из-за чего я вчера так расклеился.

— Доброе утро, солнышко, — говорю я. — Пахнет чем-то вкусным.

Таня возится у плиты и машинально подставляет щёку для поцелуя. Вспомнил, что вчера хотел пригласить жену в ресторан и как раз сегодня выдался свободный день. Буду навёрстывать упущенное. Надо почаще отправлять кого-нибудь за последнюю черту, из отпусков не буду вылезать.

Потрепал сына по голове.

— Как дела, солдат?

Толик пытается что-то сказать, но каша препятствует благородному порыву. Я с улыбкой наблюдаю борьбу человека с едой. Человек победил.

Таня поставила передо мной дымящееся блюдо. Я беру ложку, когда Толика наконец то прорывает.

— Ты представляешь, па! Вчера Сашку Яковлева из выпускного, отправили за последнюю черту.

Моя улыбка несколько увяла.

— Представляю, — сухо говорю я.

Толик с воодушевлением продолжает.

— Конечно, ты ведь папа. В смысле, ты же хранитель Это правда, что он скинул в бездну какого-то мужика и не стал ему помогать?

— Правда, — говорю я.

— Вот как, — Толик на секунду замолкает, его мучает любопытство, но он не решается спросить, я давно приучил его не обсуждать мою работу. Наконец не вытерпел.

— Па, ты знаешь, кто его поймал? Говорят, он пытался уйти в Длинную расщелину.

Его любопытство вполне объяснимо. Он бывал со мной на Базе, знает многих хранителей, а некоторые, как Игорь и Борис Петрович, частые гости в нашем доме. Ему хочется похвастаться в школе своими знакомствами. Ещё бы, вся школа будет обсуждать вчерашнее происшествие, а какой мальчишка откажет в удовольствии скромно заметить, что с патрульным, который поймал беглеца, он неоднократно чаи гонял.

— Да, знаю. Поймал его я.

— Вот здорово, — Толику приятно, что его отец герой. — Тебя наградят?

— Меня переводят в оперативный отдел.

— Класс! — восхищается сын, но тут до него начинает доходить смысл моих слов. Он всё-таки сын хранителя и осведомлён о наших правилах.

— Так значит, это ты его… — тихо говорит Толик, не решаясь закончить фразу.

— Да. Именно я отправил его за последнюю черту.

Толик на минуту умолк, затем поднял голову и решительно сказал.

— Ну и правильно сделал, — но больше за завтраком не сказал ни слова.

Аппетит пропал, и я позавтракал чаем. Надеюсь, Тане понравится моя идея с рестораном, иначе настроение будет безнадёжно испорчено. Она самая преданная, нежная и мягкая жена, и вполне заслуживает небольшого праздника.

Толик улетел в школу, Таня мыла посуду, когда я придержал её за руку.

— Подожди, Тань, сядь.

Она садится и с удивлением смотрит на меня.

— У меня неделя отпуска и я решил посвятить его семье. Нас ждёт целых семь дней разнообразных развлечений. И предлагаю начать прямо сегодня с полёта в ресторан.

Как только я договорил, тут же получил по спине мокрым полотенцем.

— За что? — изумился я. — Не нравится так и скажи, но зачем так сурово?

Что я там говорил, насчёт самой мягкой и нежной!

Таня встала, облокотилась на стол и наклонилась ко мне всем телом.

— Когда мы последний раз были в ресторане?

— Не помню, — растерялся я.

— А я помню, — зловеще говорит жена, и тон её не предвещает ничего хорошего. — Два, — она показывает два пальца, чтобы я лучше понял, — два года назад.

— Наверное, ты помнишь, когда мы последний раз ходили в кино? — ехидно спрашиваю я, и совершенно зря, потому что она действительно помнит.

В следующие несколько минут на меня вываливается целая гора информации. Даже такие вещи, о которых я думать забыл. Например, тот факт, что я опоздал на пять минут на собственную свадьбу. Назвал её любимого актёра Селиванова слюнявым типом. Целый день провожу на работе, уделяю ей недостаточно внимания. И самое главное, я вместо того, чтобы заботиться о жене и воспитывать сына, который растёт, считай без отца, я развлекаюсь ловлей преступников, что доказывает, как недалеко я ушёл от первобытных людей.

И что на неё нашло?!

Внезапно Таня смолкает и молча направляется к выходу из кухни.

— Ты куда, дорогая? — спросил я испуганно.

Вдруг она пошла за моим табельным оружием! Такая взвинченная, что я ничему не удивлюсь. Представляю заголовки в завтрашних газетах. «Хранитель, накануне отправивший преступника за последнюю черту, отправился вслед за ним», «Патрульный Воздушной гвардии застрелен женой из собственного пистолета» или «Мозги хранителя нашли в тарелке с кашей». К счастью, волновался я совершенно напрасно. Таня спокойно, но сварливо пробурчала.

— Куда, куда. Звонить в ресторан, заказывать столик, пока ты не передумал.

Я облегчённо вздыхаю.

— Отлично, а я пойду проверю крылья.

Я выключаю в коридоре свет, чтобы полюбоваться любимым видом из панорамного окна. Если свет включён, то из-за царящего в пространстве полумрака, оно кажется чёрным провалом в стене.

Этот день обещает быть куда более весёлым, чем предыдущий.

За толстым слоем стекла кипит жизнь летающего роя светлячков, переливающихся серебристым светом. Я улыбаюсь пока подхожу к окну. Странно, почему оно вдруг затуманилось и завертелось как в калейдоскопе. В следующую секунду жестокий приступ тошноты бросает меня на пол. Но я не обрёл твёрдую опору. Пол кружится подо мной. Я приподнимаюсь и отползаю к стене, прислоняюсь к ней, пытаясь удержать плывущий вокруг меня мир. Желудок загорается пламенем. Поселившийся в нём горячий ком мешает сосредоточиться. Я пытаюсь подняться, держась за стену, но ватные ноги не держат меня. Я сползаю по стене и, прижавшись к деревянному боку, начинаю скулить. Я хныкаю как маленький ребёнок, когда сквозь пелену, застлавшую ум, слышу торопливые шаги.

— Лёша, что с тобой?

Я увернулся от протянутых рук, и на четвереньках куда-то ползу. Светящиеся точки перед глазами. Я оказываюсь прямо перед окном. Я полз не в ту сторону. Я взвыл и стал биться лбом о стекло. Чьи-то неожиданно сильные руки оттаскивают меня. Я вырываюсь и ползу по коридору, подальше от страшного окна.

Постепенно мир перестаёт кружить меня, пелена уходит из глаз, а мозги очищаются от тумана. Я обнаруживаю себя на полу рядом с кухней. Рядом сидит Таня. Она с таким комичным ужасом смотрит на меня, что я бы рассмеялся, если бы во мне оставалась хоть капля юмора. Я убрал её руку со своего лба и медленно поднялся.

— Со мной всё в порядке, — голос севший, словно я пил последние три дня. — Просто мне надо отдохнуть, немного переутомился, нервы, всё такое.

Я очень хочу в это верить, но понимаю, что это неправда.

В следующие полчаса я отмокаю под очень горячим душем, который с трудом изгнал, колотившую меня дрожь.

Пока прибыл доктор, я уже немного успокоился и сидел в кресле закутанный в плед.

— Здравствуйте, Андрей Степанович, — приветствую нашего семейного врача. — Хотите водки?

Сам я, к тому времени, оприходовал полбутылки и не собирался останавливаться на достигнутом. Зато не дрожал и не бился в истерике. Но для того, чтобы снова почувствовать себя человеком мне требовалась совсем не водка.

— Нет, спасибо, Лёша, — добродушно говорит доктор.

Он основательно располагается в кресле напротив.

— Лучше расскажите, что у вас произошло.

Таня стоит в дверном проёме, скрестив руки на груди и облокотившись о косяк. Лицо бледное, словно это она, а не я, корчилась в судорогах у окна.

— Я больше не могу летать, вот что происходит, — хочется выкрикнуть мне, но вместо этого, я начинаю устало пересказывать события вчерашнего дня и как они повлияли на день сегодняшний.

Доктор спокойно слушает, постукивая друг о друга расставленными пальцами. Эту привычку я помню за ним с детства. Я всё рассказывал и продолжалось это бесконечно долго. Я не знаю, зачем нужны эти разговоры. Диагноз мне уже известен, как и любому жителю Пространства. Но большинство предпочитают не думать о нём. Вообще не упоминать, словно его нет в природе. Но я хранитель и навидался всякого. Этот диагноз так же неумолим как судьба.

Следовало догадаться ещё вчера. Игорь ведь меня предупреждал, но я не обратил внимание на его слова. Страх упасть по дороге домой, сны о падении, навязчивый образ бездны — это должно было насторожить меня, но я не хотел понимать.

Я закончил рассказ и некоторое время в комнате царила тишина. Я не стал говорить о своей догадке, словно если я не скажу, то всё обернётся совсем по-другому и доктор успокоит меня, скажет, что это пищевое отравление.

— Ну что скажете, доктор, — спрашиваю я, наливая очередную порцию спиртного.

Андрей Степанович поджимает губы.

— Я не хотел бы делать скоропалительных выводов. Нужны анализы, консультации специалистов…

— Не надо пудрить мне мозги, — грубо перебиваю я. — Давно сам догадался. Просто хочу услышать подтверждение от вас. Я уже не маленький, не надо со мной нянчиться.

— Ну, я полагаю, исходя из услышанного, можно предположить, — доктор поднимает палец, словно хочет пригрозить мне, если я вдруг соберусь неправильно истолковать его слова. — Только предположить, что у вас синдром Муравицкого.

Я залпом выпиваю рюмку, но не чувствую вкуса.

— Так и знал. Синдром бездны.

Андрей Степанович пожимает плечами.

— Можно и так сказать, хотя это не научное название.

— Это излечимо? — спрашивает Таня.

— Это не по моей специальности. Вам нужно обратиться к психиатру. Симптомы, которые вы испытали, — доктор поворачивается ко мне, — поддаются коррекции. Во всяком случае, их можно ослабить. Но летать вы вряд ли сможете. Сожалею, но ради бога, вы не должны отчаиваться. Известны случаи частичного излечении. Возможности организма беспредельны.

Интересно, как можно частично летать?

— Знаете, — продолжал доктор, — был такой случай. Один бандит убегал от патрульного по тоннелям и тот выстрелил ему в спину. Пуля попала точно в сердце, но смертельно раненый преступник бежал ещё несколько десятков метров, хотя по всем правилам должен был умереть на месте. Вот так-то Лёша. Впрочем, как хранитель, вы должны знать эту историю лучше меня.

Я хмыкнул. Борис Петрович за кружкой пива обожал рассказывать, как, будучи молодым патрульным, ранил преступника, а тот никак не хотел умирать. Он был тогда моложе, чем я сейчас и по его рассказу выходило, что ничего более забавного в его жизни не случалось. Теперь я понимаю, что ничего смешного в тот момент для молодого патрульного не было и быть не могло.

— И потом, — продолжает врач. — Многие люди живут без полётов и таких людей гораздо больше, чем кажется. Некоторые вообще никогда в жизни не летали и ничего, нормально живут. Знаете писателя Пермякова? У него врождённый синдром Муравицкого, а пишет прекрасные романы про полёты, все читатели уверены, что он ас каких мало. А он даже к окну подойти не может, пространство и полёты видел только на плёнках. И ничего, уважаемый человек. Так что не надо отчаиваться, всё образуется.

Таня пошла проводить доктора, а я откинулся на спинку кресла и задумался.

Я знаю людей о которых он говорит. Всю жизнь сидят в квартирах и не могут летать. Жалкие, сломленные люди. Их стесняются собственные родственники и стараются не упоминать об их болезни. Всё равно, что сифилис или проказа. Люди деликатные, все всё знают, но стараются не замечать, каждый может оказаться на их месте. Я не хочу быть получеловеком. Я хочу летать.

Я просидел в кресле весь день, периодически прикладываясь к бутылке. Таня время от времени заглядывала, сидела рядом, встревожено спрашивала как я себя чувствую, словно это был грипп. А то вдруг начинала горячо убеждать меня, что всё будет хорошо. Мне кажется, она больше успокаивала себя, чем меня.

Прилетел из школы Толик, забежал поздороваться. Таня позвала меня ужинать, но я отказался, как и от обеда перед этим. В результате я ничего не ел, но много пил.

Наступила ночь. Толик давно улёгся спать. Таня хотела остаться со мной, но я отправил её в спальню. Мне хотелось побыть одному.

За полночь я встал с кресла и, пошатываясь, направился в ангар. Окно в коридоре и ворота ангара поставлены в режим затемнения. Я усмехнулся, проходя мимо окна. Не вижу, значит не боюсь. Я без особых проблем добираюсь до ангара, если не считать трудности с координацией движения.

Мои красные крылья, такие величественные и грозные, сверкающие во время полёта в сумрачном пространстве, сейчас кажутся жалкими и ущербными, как я сам.

Я сел рядом и погладил их.

— Вы знаете, что нам больше не летать вместе, поэтому такие грустные.

Меня накрывает острая, щемящая волна жалости — к себе, крыльям, убийце Яковлеву, его жертве Аканову, Тане, которой теперь придётся мучиться с уродом. Толику, который начнёт стесняться собственного отца.

Я поглаживаю крылья и пытаюсь разговаривать с ними, хочу сказать, что думаю и чувствую в данный момент. Но мысли путаются, а вместо прочувствованной речи выходит пьяное, невнятное бормотание. Я ложусь рядом с крыльями и проваливаюсь в сон. О том, что уснул, я узнаю только когда просыпаюсь.

Светящийся диск циферблата показывает, что прошло всего четыре часа. Но этого хватило, чтобы почти полностью протрезветь. Как там говорили древние: в здоровом теле здоровый дух. В моём случае всё немножко сложнее.

Неподалёку, подперев рукой щёку, сидит Таня и смотрит на меня.

Я поднимаюсь.

— Почему ты не спишь?

— А ты почему?

Я не отвечаю. Мне приходит мысль, от которой бросает в дрожь. Рядом ворота ангара, а значит, бездна с другой стороны стучится в него. Понимание того, что снаружи нормальное пространство ничего не меняет.

— Я не могу не летать, — говорю я.

— Я знаю, — спокойно замечает Таня.

— Я хочу умереть, — говорю я, ожидая потрясённых охов и ахов, но ничего такого не следует. Даже обидно.

— Я догадалась, — так же спокойно говорит Таня.

— Это всё что ты можешь сказать? — спрашиваю я.

— Нет, не всё, — говорит Таня, — я умру вместе с тобой.

— Только этого не хватает, — вздыхаю я. — Честное слово, от женщин одни проблемы.

— Ты уже продумал, как мы умрём? — спрашивает жена, и меня передёргивает от её спокойной практичности. Словно мы обсуждаем меню в ресторане.

— Нет ещё, — раздражённо говорю я. — И ты к этому не имеешь ни малейшего отношения. Тебе ещё сына воспитывать.

— Бабушки и дедушки воспитают сына получше нашего, у них богатый опыт.

— Ты с ума сошла! А ты подумала какая психическая травма будет у ребёнка от смерти матери!

— Не большая, чем от смерти отца.

— Он меня поймёт.

— Меня тоже.

— Не желаю обсуждать эту чушь.

Таня словно не слышит. Она встаёт и двигается ко мне.

— Нам надо что-то придумать, — говорит она. — И я нашла выход.

Это происходит очень быстро. Я даже не успеваю сообразить. И не замечаю пульта в её руках. Затемнённые ворота ангара бесшумно расходятся в стороны. Таня бросает на меня короткий взгляд, поворачивается к проёму и красивой, безупречной ласточкой отправляется в полёт. Только без крыльев.

Ещё пара секунд и паника парализовала бы меня, пригвоздила к земле. Я остался бы на полу раздавленный как червяк. Но я не колеблюсь ни секунды. Острый страх за жену и отточенные рефлексы бросают меня в поток раньше, чем я успеваю осознать, что делаю. Привычно ухожу подальше от стены. Синдромы синдромами, но если бросит о камни, надежды на удачный полёт с проломленной головой равны нулю. Пытаюсь открыть крылья, и вдруг понимаю, что их нет.

Несколько крыльев правее и на пару ниже парит Таня. Умело, экономно. Я скольжу к ней, каждую секунду ожидая приступ паники, но его нет. Я снова умею летать.

— Эй, жена, далеко собралась?

Я изящно планирую к ней, и теперь мы парим вместе, держась за руки. Опытный летун может парить долго, очень долго.

— Ну как, — говорит Таня, — ты передумал умирать?

— А ты?

— Не очень то хотелось!

— Ну и правильно, — соглашаюсь я. — Давай лучше слетаем в ресторан.

— Давай, — смеётся Таня. — Вот только подождём, пока нас спасут твои коллеги.

Её лицо отражает тревогу.

— Лёша, кстати, а нас спасут? Сейчас ведь ночь, никого нет.

Действительно, серебристые огоньки мелькают редко и вдалеке от нас. К тому же заметить две тёмные фигуры в сумраке достаточно проблематично. Но я не беспокоюсь. Даже ночью летают патрули, нас обязательно увидят. Время есть, до нижних ярусов очень далеко, а мы очень хорошие летуны.

— Конечно спасут, — уверенно говорю я. — Куда они денутся. Не может такого быть, чтобы не спасли.

— Но мы ведь падаем, — в голосе Тани прорезаются панические нотки.

Всё-таки женщины ничего не понимают.

— Нет, — возражаю я, — мы летим.

И мы парим в тёплых течениях пространства, опускаясь всё ниже и ниже.

Content

Владимир Бочкин
СИНДРОМ БЕЗДНЫ