Юрий Корчевский

Бронепоезд. Сталинская броня против крупповской стали

© Корчевский Ю. Г., 2016

© ООО «Издательство «Яуза», 2016

© ООО «Издательство «Эксмо», 2016

* * *

Глава 1

Машинист

Сергей всегда завидовал паровозникам. Профессия уважаемая, почетная и хорошо оплачиваемая. Жил Сергей в небольшой деревушке Изметьево, за окраиной которой была железная дорога. Еще в бытность подростком он часто бегал к железным путям, по которым с грохотом, выбрасывая клубы пара и дыма, проходили паровозы, а за ними – грузовые или пассажирские составы. Сергей с жадностью вглядывался в лица машинистов – воистину укротители огня, воды, пара.

Окончив девять классов и получив по довоенным меркам очень хорошее образование, он поступил в ремесленное училище, конечно же, на помощника машиниста.

Учился прилежно, с желанием и был оставлен для работы в локомотивном депо «Горький-Сортировочный». Попал он не на мощный «ФД» – «Феликс Дзержинский», а на работягу серии «Эр». Но все же это было лучше, чем на распространенные тогда, но уже устаревшие «Ов». И помощником машиниста, как ему хотелось, его не поставили, а поставили кочегаром.

Сергей парень деревенский, крепкий, к труду привык. Но и он, придя со смены, падал на койку в общежитии железнодорожников. Попробуй за поездку перебросать вручную совковой лопатой восемнадцать тонн угля из тендера в топку паровоза, причем сделать это фактически дважды. Сначала из тендера – в поддон, а потом с него – уже в топку. В обязанности кочегару вменялась самая грязная, пыльная и тяжелая работа.

Топить он научился не сразу. Это ведь целая наука – бросить уголь в нужное место, туда, где прогорело. Не доглядишь – через прогар холодный воздух в топку попадет, пара будет мало, давление упадет. На подъеме паровоз не вытянет, встанет. Хорошо, Игнат, помощник машиниста, человек опытный, на первых порах подсказывал и сам лопату иногда в руки брал. Дверцы топки на секунду только приоткрываются, и за эту секундочку надо успеть разглядеть по цвету огня, где прогар грозит. Топка длинная, широкая, а швырять уголь приходится через небольшой проем. На стоянках колосники топки от шлака очистить надо длинным резаком. Шлак раскаленный, и дух от него тяжелый, угарный идет. А еще воду в тендер залить надо. На одну бункеровку углем – три-четыре заправки водой.

Но пообвыкся, мышцы нарастил, ловкость появилась. Машинист Глеб Васильевич, ликом и вислыми усами на Тараса Бульбу похожий, только покрякивал довольно, видя согласованную работу помощника и кочегара. Был он лыс, но без чуприны, как у Бульбы. Лысины своей стеснялся, форменную фуражку не снимал почти никогда, даже в жару. В паровозной будке и зимой тепло, от топки жаром пышет, и не дай бог рукой голой к деталям прикоснуться: все железо раскаленное, моментом ожог можно получить.

За год Сергей опыта набрался, мышцы под рубахой буграми перекатываться начали. Конечно, минусы в работе были: чумазый всегда, от одежды, от волос углем, дымом, гарью пахло. И руки, как ни мыл он их с мылом да со щелочью, все равно грязные – в складках и под ногтями. Девицы нос воротили – фу! Но Сергей на них пока не глядел, хотя девицы глазами и постреливали.

В мае 1941 года Игнат ушел на повышение – машинистом на другой паровоз, и его место занял Сергей. Тут уж заботы другие появились, за паровозом следить надо было. Как остановка – механизмы смазывать, во все масленки, коих уйма, масла подлить, гайки притянуть. Да и гайки такие, что гаечный ключ на 42 самый маленький. А во время движения воду в котел накачать инжекторным насосом, за давлением пара следить, перед подъемами поднять его почти до красной черты на манометре. Легче, интереснее работать стало.

Но только он освоился в новой ипостаси, как гром среди ясного неба – война.

Сергей, как и все советские люди, убежден был: два-три дня – и фашистам разгром устроят, а там и на немецкой земле его добьют. Не зря же пели «Если завтра война, если завтра в поход». И кино показывали, где немцы в панике бегут от советской конницы.

Вместе со всеми у поворотного круга у депо слушал речь Молотова. Многие сразу в военкомат пошли, добровольцами в армию. Только от ворот поворот получили. Брали по разнарядке – танкистов, артиллеристов, саперов. Остальным сказали – ждать повестки, сами вызовем. А у железнодорожников вообще бронь от призыва. Ведь железные дороги – это как сосуды у человека, грузы везут, людей. Замрут дороги – страна умрет.

Только Сергей и сверстники его боялись на войну не успеть, считая, что несколько дней, пусть недель – и разобьют врага, а им так и не доведется поучаствовать. Однако известий о славной победе все не было и не было, а диктор по радио перечислял все новые, и новые, и новые оставленные нашими войсками города.

На железной дороге поток грузов возрос многократно. Из Белоруссии, с Украины на восток двинулись эшелоны с эвакуированными людьми, заводами. На платформах везли станки – в ящиках и без, зачастую на платформах ехали рабочие. А на запад тянулись эшелоны с воинскими частями. Под брезентом на платформах угадывались очертания пушек, танков, и Сергея брало удивление: такая прорва техники, солдат! Почему же немец давит, вперед прет?

Нагрузка на железную дорогу увеличилась. Паровозные бригады выматывались, толком не отдыхали. Начали забирать в армию, в железнодорожные войска, мужчин призывного возраста. На смену им в депо приходили пенсионеры, кто еще в силах был работать, – машинисты, стрелочники, путейцы.

Сергей все ожидал, когда же и ему повестка придет, и каждый раз спрашивал в общежитии вахтершу тетю Валю:

– Мне ничего нет?

Тетя Валя вздыхала и только качала головой:

– Не торопись, и до тебя очередь дойдет.

А по радио сводки звучали одна другой горестней. Сдали столицу Белоруссии, Минск, немец пер вперед, не считаясь с потерями.

И вот настал день, когда их паровозная бригада вела санитарный поезд. Зрелище было тяжким, почти на каждой крупной станции из вагонов выгружали трупы умерших от ран.

Сергей понять не мог: говорили же, что будем бить врага на его территории, шапками закидаем. Так где же наши сталинские соколы, бравые конники? В какой-то момент наступило понимание, что война будет долгой и тяжелой. А когда на одной из остановок он выбрался из паровоза, чтобы долить масла в буксы тендера, удалось поговорить с одним из раненых. У бедолаги были забинтованы обе руки, и он попросил Сергея скрутить ему цигарку. Сам-то Сергей не курил – дыма на паровозе и без того хватало. Но он видел, как это делают другие, и потому неумело скрутил цигарку, сунул ее в губы раненому и чиркнул спичкой. Раненый с наслаждением затянулся и окутался клубами ядреного махорочного дыма.

Пользуясь моментом, Сергей спросил:

– Как там, на фронте?

– Хреново, парень. Немец прет, танков у него полно. А у нас – только бутылки с зажигательной смесью. Патронов не хватает, гранат.

Для Сергея услышанное стало самым настоящим шоком. На парадах, которые показывали в кинотеатрах, бесконечными рядами шли танки, лихо проезжали тачанки, а над ними в небе пролетали наши краснозвездные истребители И-16 и тяжелые бомбардировщики ТБ-3. Силища! И где это все?

На семафоре поднялось крыло – надо было ехать. Так они и не договорили.

Многие мастерские, заводы переходили на выпуск военной продукции. Горький издавна был городом промышленным, и здесь тоже старались дать фронту необходимое. На автозаводе стали выпускать бронеавтомобили, на верфях – военные катера, а на паровозных заводах – бронепоезда.

Бронепоезда в России, а потом и в СССР применялись давно, еще с Первой мировой войны. В годы Гражданской войны они достигли пика своего могущества, славы. Делали на них ставку и в предвоенные годы.

Их имели многие страны, в том числе Германия и СССР. К 22 июня 1941 года Красная Армия имела 53 бронепоезда, из них 34 – легкого класса. Еще 25 бронепоездов имели оперативные войска НКВД.

Бронепоезда тяжелого класса отличались от легких наличием большего числа броневых площадок и большего количества артиллерийских орудий. Каждый бронепоезд состоял из двух частей, фактически – двух разных поездов. Боевая часть – с бронепаровозом, парой бронеплощадок артиллерийских, зенитной платформой с установкой счетверенных «максимов» и высокими бронированными бортами для защиты личного состава, парой пулеметных бронеплощадок. Спереди и сзади обязательно ставились обычные платформы. В случае установки противником мин на рельсах они принимали удар на себя и поэтому назывались контрольными. Но и они служили службу: на них везли рельсы, шпалы, крепеж – все для ремонта рельсового пути. Зачастую их обкладывали по бокам мешками с песком, здесь находились дозоры, дополнительные пулеметные точки.

Базовая часть также имела паровоз, но уже обычный, не бронированный. А еще было четыре четырехосных грузовых вагона – теплушки для личного состава, два четырехосных пассажирских вагона – штабной и санитарный, вагон – мастерская со станками, вагон-баня, вагон-кухня, вагон-вещевой склад, вагон для боеприпасов – снарядов и патронов, вагон – склад угля.

Бронепоезд мог действовать автономно. Паровоз необходимо было заправлять водой один раз в сутки, а углем бункеровать раз в два-три дня, в зависимости от пробега.

В качестве бронепаровозов использовались паровозы серии «Ов», маломощные – 550 лошадиных сил, тихоходные – до 45 километров в час. Но, одетые в броню, они вместо 50 весили уже 150 тонн – не всякий железнодорожный мост мог выдержать. По этой причине более подходящие для бронепоездов мощные паровозы не бронировались. Наиболее распространенный грузовой паровоз серии «Э» весил 75 тонн, а после бронирования вес становился таким, что не выдерживали рельсы, хотя он развивал 1300 лошадиных сил.

Но голь на выдумки хитра. Для увеличения скорости в не боевых условиях сзади бронепоезд толкал обычный, не бронированный паровоз серии «Э», «ФД» или «Щ». За заводской цвет его прозвали «черным». В бою эти паровозы не участвовали, дожидаясь бронепоезда на ближайшем полустанке. Они же в случае повреждения бронепаровоза могли вытащить его к месту ремонта.

Наиболее известные бронепоезда кроме номера имели имена собственные – «Лунинец», «Омский железнодорожник», «Енисей», «Коломенский рабочий», «Козьма Минин», «Илья Муромец». Немецкие бронепоезда также носили имена – «Блюхер», «Берлин», «Макс», «Штеттин».

Во время войны строительство бронепоездов постепенно сошло на нет, поскольку они представляли собой крупную цель, уязвимую для авиации и артиллерии противника, и опасно зависели от состояния рельсового пути. Стоило взорвать рельсы впереди и сзади, как бронепоезд обездвиживался. И пусть ремонтная бригада базового эшелона могла полностью восстановить 40 метров пути за час – с заменой рельсов и шпал, это было много.

Некоторые поезда, такие как «Железняков», прозванный немцами «Зеленым призраком», стали известны. Имея на вооружении мощные морские 100-миллиметровые орудия, он внезапно появлялся, наносил артиллерийский удар и также мгновенно исчезал.

Бронепоезд № 1 «За Сталина» ждала печальная участь. Законченный постройкой на Коломенском заводе 10 сентября 1941 года, даже не будучи еще приписанным, он погиб через месяц, 10 октября, на 174-м километре Западной железной дороги, под станцией Гжатск, в первом же бою. Бронепоезд был обстрелян штурмовыми орудиями дивизии СС «Рейх». Паровоз получил повреждения, встал и был расстрелян обычной артиллерией с расстояния 400 метров. Экипаж покинул бронепоезд, подорвав его, но был захвачен немцами и расстрелян на месте.

А вот у «Ильи Муромца» из 31-го отдельного дивизиона судьба сложилась удачно. За все время войны он не получил ни одной пробоины, уничтожив при этом немецкий бронепоезд «Адольф Гитлер», семь самолетов, 14 орудий, 875 солдат и офицеров противника, и дошел до Франкфурта-на-Одере на немецкой земле.

В Горьком-Пассажирском был сделан бронепоезд серии «ОБ», названный «Козьма Минин», а в соседнем Муроме – точно такой же «Илья Муромец». Оба вместе с базовыми эшелонами составили 31-й Отдельный особый Горьковский дивизион бронепоездов. «Козьма Минин» получил номер 659. Командиром его был назначен старший лейтенант Тимофей Петрович Белов. На обоих бронепоездах крытые бронеплощадки имели поверху башни от танков «Т-34» с 76-миллиметровыми пушками.

К радости Сергея, мобилизовали их паровоз – вместе с бригадой. Сергей и кочегар были настолько молоды, что машинист Глеб Васильевич казался им стариком. Как позже выяснилось, это было ошибкой, машинисту было всего 49 лет.

Однако в бочке меда оказалась ложка дегтя: их паровоз был назначен вспомогательным или, иначе говоря, «черным». И пока, по сути говоря, для Сергея ничего не изменилось. Ему выдали гимнастерку и бриджи, сапоги и пилотку, и вместо общежития он теперь спал в казарме, отведенной экипажу бронепоезда. На службе он был в прежней черной рабочей спецовке, форму берег, поскольку работа на паровозе пыльная и грязная.

С завистью смотрел Сергей на паровозную бригаду с бронепаровоза. Они воевать будут, врага бить, а его участь – толкать их на перегонах. Обидно. Тем более досадно, что призванные служить на бронепоезде бывшие железнодорожники – путейцы, ремонтники, слесари – вовсю осваивали на полигоне военные специальности. Они стреляли из пулеметов, винтовок, маршировали, даже окапывались. А вот пушки обслуживали артиллеристы с опытом, понюхавшие пороха еще в финскую войну.

Зима 1941/42 года выдалась снежной и морозной. Их бронепоезд был полностью готов только в феврале 1942 года: вооружением укомплектованы, люди обучены.

Сергей, когда проходил мимо бронепоезда, рукой по броне похлопывал. Стальные листы толстые, в 45 миллиметров, как у танка «Т-34». В душе гордость – на таком воевать можно. Но когда он подходил к своему паровозу, досада брала: окраска заводская, черная, на воинский совершенно не похож, так, работяга железных путей. У «Ильи Муромца», его брата-близнеца, «черным» паровозом был «С-179».

Наконец все четыре эшелона дивизиона двинулись на Москву. Крепкие, приземистые, с наклонными броневыми листами, они производили на окружающих сильное впечатление. Да они и на самом деле являлись самыми совершенными на тот период бронепоездами. Имели мощную радиостанцию дальней связи РСМ в конце бронированного тендера и новинку: в средней части открытых артиллерийских платформ стояли установки залпового реактивного огня М-8-24, как на легендарных «катюшах».

В Москве эшелоны встали на запасных путях Московской кольцевой железной дороги, и к личному составу дивизиона с напутственной речью обратился генерал-майор Я. Н. Федоренко, начальник Главного автобронетанкового управления РККА, которому подчинялись бронепоезда.

После бункеровки дивизион отправился на юг, к Туле. На перегонах от Горького и до Москвы и далее – к Туле бронепоезд «Козьма Минин» вела бригада Глеба Васильевича. Вот где приходилось потрудиться в полной мере. Поезд хоть и не длинный, но тяжелый, и почти на всех участках для обеспечения хода приходилось держать давление в котле четырнадцать атмосфер, максимальное. Но скорость при этом не превышала шестидесяти пяти километров в час, недотягивая до максимума.

В то время вагоны соединялись цепями за крюки. Во время рывков или на перемене профиля цепи могли не выдержать, что время от времени и случалось. Поэтому от машиниста требовались искусство и опыт.

Базовой станцией была определена станция Чернь, на которой скопилось одновременно четыре дивизиона поездов – 10, 31, 38 и 55-й. Дивизионы ждали боевого приказа, бункеровали паровозы, пополняли запасы провизии.

Такое скопление поездов на небольшой станции не могло остаться незамеченным для агентурной и авиаразведки немцев. И потому следующим же днем 18 мая восемнадцать немецких бомбардировщиков совершили налет на станцию.

Это было первое боевое крещение. Появились первые потери.

Едва начался налет, бронепоезда выбрались со станции за выходные стрелки, и зенитчики открыли огонь.

Но базовые эшелоны оставались на станции. Прямым попаданием авиабомб были разбиты штабной и санитарный вагоны, погибли первый командир дивизиона майор Грушевский, начальник штаба старший лейтенант Письменный и еще несколько человек. Однако сами бронепоезда оказались целы.

На станции во время налета стоял эшелон с боеприпасами. И если бы в эшелон попала бомба, возникла бы опасность взрыва, детонации.

Командир охраны эшелона подбежал к паровозу, выхватил пистолет и рукоятью стал бить по будке машиниста:

– Машинист!

Глеб Васильевич выглянул в окно.

– Уводи состав со станции, боеприпасы там!

Машинист оценил грозящую опасность: ведь на путях еще стояли бронепоезда и вспомогательные эшелоны. Он дал задний ход и подъехал к стрелке. Однако стрелочника не было на месте, он укрылся где-то от бомбежки.

– Сергей, к стрелке! Как доеду, переводи и на паровоз!

Сергей повис на нижней ступеньке лестницы и, едва паровоз миновал стрелку, спрыгнул и перевел ее.

Паровоз тронулся вперед. Сергей перепрыгнул и зацепился за поручни. Машинист притер буфера паровоза к буферам вагонов. Обычно соединяли сцепщики, работники станции, но сейчас и они разбежались.

– Сергей, Василий, на сцепку!

Оба паренька мигом слетели с локомотива и бросились к тендеру. Там уже находился начальник охраны эшелона.

Одну цепь успел накинуть Сергей, другую – Василий. Не сговариваясь, они одновременно начали крутить винты сцепки, когда сверху послышался вой немецких бомбардировщиков. Тут же раздался один взрыв, потом другой.

– Хватит! Надо уводить!

Все трое выскочили с рельсов и бросились к паровозу. Увидев бегущих, машинист дал ход.

Взбирались на ходу. Кочегар Василий и Сергей были уже привычными, а вот военный споткнулся. Сергей успел схватить его за руку, помог подняться.

Для вражеских самолетов дым из паровозной трубы и пар из паровых машин – что красная тряпка для быка.

Первым снизился и обстрелял вагоны истребитель. За ним свалился в пике бомбардировщик Ю-87. Две бомбы легли рядом с эшелоном, не причинив вреда.

Состав набирал ход. После станции с обеих сторон от путей потянулись лесозащитные полосы. Деревья старые, развесистые, но листвы мало, поскольку была только середина мая и после холодной зимы и затяжной весны почки еще не распустились. Но все-таки укрытие.

Машинист остановил состав на «кривой» – как назывался поворот.

«Юнкерс», набрав высоту, перевалился через крыло и, включив сирену для устрашения, пошел вниз. От него отделились две большие черные капли – бомбы.

Со стороны станции, от которой отъехали недалеко, едва больше километра, к бомбардировщику потянулись трассы малокалиберной зенитной артиллерии. Бомбардировщик не выдержал и отвернул в сторону. Сброшенные им бомбы легли в лесополосе, осколки ударили по вагонам. И снова – ни пожара, ни взрыва.

Налет закончился неожиданно. Один бомбардировщик удалось подбить, и дымящийся «Юнкерс» со снижением ушел на запад.

Бронепоезда и другие эшелоны снова въехали на станцию, и всем стало понятно, что держать на одной станции столько крупных целей очень опасно.

Всю вторую половину дня хоронили убитых. У каждого бронепоезда были потери – в базовых эшелонах. Были погибшие и среди работников станции. Недалеко от вокзала вырыли братскую могилу – даже сделали скромный обелиск силами ремонтных мастерских. Поклялись отомстить немцам, и слова не расходились с делом. Поступил приказ: 31-му дивизиону произвести огневой налет на станцию Мценск, где, по данным разведки, разгружалась немецкая дивизия.

Оба бронепоезда вышли ночью со станции малым ходом и, не привлекая внимания, ушли к цели. Встав на рельсах один за другим, в три часа ночи они открыли огонь. Каждый бронепоезд выпустил по тридцать снарядов и полный боекомплект реактивных снарядов.

Станция Мценск была от них в нескольких километрах, и в ночи хорошо было видно огненное зарево от пожаров, бушевавших на станции. Затем, опасаясь, что их засекут, поезда отошли на запасные позиции.

Прошел час, в течение которого немцам почти удалось погасить пожары. Они разбирали завалы, собирали раненых.

Но командиры бронепоездов решили повторить налет. Они выдвинулись снова и ровно через час после первого налета повторили обстрел.

Едва прогремел последний выстрел, поезда ушли на Чернь.

На этот раз пожары на станции Мценск бушевали долго. В дальнейшем пленные немецкие солдаты рассказали, что второй налет бронепоездов нанес даже большие потери, чем первый. Многие погибли, было значительное число раненых, уничтожена и исковеркана техника, взрывались боеприпасы и топливо. И это было первое боевое испытание бронепоездов и железнодорожников.

Оба бронепоезда вернулись без потерь, и из вагона базового поезда пополняли боезапас. Бойцы из экипажей обоих поездов ходили гордыми, и Сергей смотрел на них с завистью. Люди воюют, наносят врагу значительный ущерб – а он? Вроде уже и в действующей армии, а как был помощником машиниста на паровозе, так и остался. Что изменилось? У него до сих пор даже оружия нет и роба черная, в угольной пыли и мазуте. Обидно!

После пополнения боезапаса поезда покинули станцию. Оставаться на ней было опасно, вражеская авиация могла повторить бомбовый удар, тем более что разведка у немцев была поставлена хорошо. По слухам, бродившим среди железнодорожников, были люди, которые видели, как перед налетом, когда вражеские бомбардировщики уже заходили на цель, со стороны лесопосадки вылетели две красные сигнальные ракеты, указывающие на бронепоезда.

Немцы активно забрасывали агентуру в прифронтовые города. Были и откровенные вредители из старых «спецов», не принявших Советскую власть и с приходом гитлеровцев воспрянувших духом, поднявших головы. Они вредили, пакостили по полной. Потом из таких людей на оккупированных территориях создавались отряды полицаев, назначались сельские старосты и бургомистры.

Бронепоезд Сергея, подталкиваемый «черным паровозом», загнали на тупиковую ветку кирпичного завода. Местность почти глухая, рядом глиняный карьер, полуразрушенные здания кирпичного завода. Низкий силуэт бронепоезда прекрасно среди них укрывался, и единственное, что могло демаскировать его, – так это дымы двух паровозов. Топку не погасишь, иначе паровозы не смогут двигаться. Топить надо постоянно, а уголь, если это не антрацит, всегда горит с дымом. Только где сейчас найдешь хороший уголь? Слава богу, хоть такой есть. Машинисты с проходящих поездов рассказывали на станции, что иной раз приходилось и березовые чурки в топку бросать. А с дров теплотворности никакой: полтендера перекидаешь, а давление в котле едва на десяти атмосферах держится.

С помощью кочегара Сергей укрепил над трубой своего паровоза кусок жести. Дым не шел столбом, рассеивался и был не так заметен. Машинист Глеб Васильевич самодельщину оглядел, хмыкнул, но снять не приказал.

В тупике бронепоезд простоял чуть больше суток. Бойцы успели передохнуть, кое-кто даже бельишко простирнул в расположенном недалеко пруду. Однако авиаразведка немцев установила местонахождение бронепоезда, и около десяти утра в небе раздался заунывный вой авиамоторов.

Сергей уже научился отличать по звуку наши самолеты от фашистских – у них моторы работали на слух неровно.

На бронепоезде объявили тревогу. Эшелон занял свои места, а зенитчики – у пулеметов и орудий. Командир выжидал. Всякое могло быть, в том числе и то, что бомбардировщики пролетят мимо.

Но нет, «Юнкерсы» описали полукруг, и ведущий свалился в пике. Отстаиваться на заводе становится опасно, близко стоящие здания складов могли от взрывов обрушиться, стены – повредить вагоны или перекрыть путь. Неподвижная же цель – самая удобная для попадания.

В будке машиниста раздался звонок полевого телефона.

– Машинист, трогай, – раздался приказ командира бронепоезда. В какую сторону, и так было понятно: впереди, через полкилометра – тупик, стало быть, назад.

Глеб Васильевич перевел реверс и дал отсечку пара. Паровоз выбросил клуб пара, мощно дохнул дымовой трубой, колеса провернулись.

Все-таки бронепоезд тяжел. Но «Эрка» был паровозом грузовым, рассчитанным на тягу. Состав набрал ход и покатился назад – двигались тендером вперед.

Машинист едва ли не по пояс высунулся в окно, следя за самолетами.

Зенитчики открыли огонь.

Ведущий не выдержал, сбросил бомбы и отвернул. Это не беззащитный город бомбить, бронепоезд сам мог огрызнуться.

Бомбы легли на склад. Сверкнуло пламя, поднялось облако пыли.

Вслед за ведущим вошел в пике второй самолет. Он включил сирену, от леденящего воя которой закладывало уши, очень хотелось выбежать из паровозной будки и спрятаться. Пикировщик зашел с головы состава, видимо, решил уничтожить паровоз и обездвижить бронепоезд.

Первая бомба легла с недолетом в сотню метров, недалеко от насыпи, вторая – ближе, слева, и ее осколком пробило боковое стекло.

Сергей в испуге отшатнулся, но потом посмотрел через переднее стекло: не поврежден ли паровоз, не видно ли струй пара или кипятка? Но бок котла лоснился черной краской, все было в порядке.

Состав шел медленно, и, если добавить скорости, слабые подъездные пути завода не выдержат тяжести бронепоезда. Тогда – катастрофа, быстро поезд на рельсы не поставить. А впереди – поворот, выходная стрелка станции. Пора уже было притормаживать, но паровоз вел за собой бронированный состав, не снижая скорости.

Сергей взглянул вправо: машинист сидел в неестественной позе, откинувшись на спинку сиденья и запрокинув голову. Сергей бросился к нему. На виске машиниста виднелась крохотная, почти бескровная ранка.

– Василий, положи Глеба Васильевича на пол, – приказал Сергей.

Времени терять было нельзя. Он опустил рычаг регулятора пара и потянул на себя рычаг тормоза Матросова. Зашипел воздух, выходящий из тормозной магистрали, и состав стал замедлять ход.

Стрелку прошли на двадцати километрах. Сзади грохотали зенитные малокалиберные пушки, заливались счетверенные установки «максимов».

Втянулись на запасные пути, и в этот момент зазвонил телефон.

– Почему стоим? – закричал в трубку командир.

– Выходной семафор закрыт, – ответил Сергей.

– Сами переведите стрелку и выводите состав. Будем стоять – раздолбают.

– Василий таки пошел. Я сейчас! – Сергей буквально слетел по ступенькам и перевел стрелку. Будка стрелочника была рядом, но в ней – никого. Видимо, укрылся где-то стрелочник от самолетов.

Сергей бросился к паровозу, дал гудок и тронулся. Он то кидался к топке, открывая дверцы, то становился на правое крыло паровоза, где было управление. Профиль пути незнакомый, а паровоз с бронепоездом разогнался уже до пятидесяти пяти километров.

Самолеты, отбомбившись без особого успеха, улетели.

Сергей сбавил ход до сорока километров, снял трубку телефона и покрутил ручку. Командир отозвался:

– Слушаю, Белов.

– Что делать?

– Кто у телефона?

– Это Сергей, помощник машиниста. Глеба Васильевича осколком бомбы убило.

– То-то я слышу – голос незнакомый. Сам вести сможешь?

– Так я почти от кирпичного завода сам веду.

– Молодец. Езжай до следующей станции, на ней остановка.

– Слушаюсь.

До следующей станции было недалеко, километров двадцать по железнодорожным меркам – совсем рядом. Но Сергей нервничал: водить паровоз самому ему еще не приходилось.

Как это делать чисто технически, он знал, не первый год на паровозе. Но вести за собой состав, тем более такой тяжелый, – это особая ответственность, на паровозы бронепоездов ставили машинистов с опытом. Чтобы дорасти от помощника машиниста до машиниста в мирное время требовались годы, а то и десяток лет. А он и в помощниках год всего был. Но довел состав благополучно и встал под водоразборную колонку: требовалось пополнить запасы воды, но это уже была работа кочегара. Сам же спрыгнул с паровоза и отправился к командиру. Но тот уже сам спешил ему навстречу.

Встретились у зенитной платформы, откуда зенитчики сбрасывали гильзы на насыпь.

– Рассказывай, – приказал командир.

Сергей рассказал, как все было.

– Сам, говоришь, привел? Замены нет, прифронтовая полоса. Свяжусь с командиром дивизиона по рации. За мной.

Они подошли к бронепоезду. Он находился в середине состава, командирская башенка была на тендере, там же и радиостанция.

Командира не было долго, четверть часа. За это время Сергей успел поделиться новостью с паровозной бригадой бронепоезда.

– Ай-ай-ай, – покачал головой машинист, – не повезло Васильевичу. А ведь мы знакомы давно были, лет пятнадцать.

В этот момент спустился по ступенькам старший машинист.

– Командир дивизиона приказывает тебе исполнять обязанности машиниста. Найдем замену – подменим.

– Тогда я кочегара на свое место ставлю, и кочегар мне нужен.

– Сейчас пришлю тебе какого-нибудь бойца.

– Если можно, того, кто топить умеет, или на худой конец человека сильного.

– Да знаю я!

Вскоре командир привел бойца – невысокого роста, жилистого. Такие обычно отличаются выносливостью.

– Водитель бронеавтомобиля Трегубов. Будет у тебя кочегаром.

– Есть. – И оба направились к паровозу.

– Трегубов, у тебя одежда погрязнее есть? Уголь кидать – работенка пыльная.

– Комбинезон есть, я в нем ремонт делаю.

– Бери и переодевайся, а то потом форму не отстираешь.

– Тебя как зовут?

– Сергеем.

– А меня Виктором. Я быстро. – И боец побежал к своему вагону.

Сергей взобрался в будку паровоза.

– Василий, с сегодняшнего дня я машинист, а ты – помощник. Это приказ командира дивизии.

– А кочегаром кто?

– Сейчас придет – Трегубов Виктор. Тебе придется научить его котел топить.

– Дело наживное. Что с телом Глеба Васильевича делать будем?

Сергей за голову схватился. Служебный вопрос он выяснил, о гибели машиниста доложил, а вот о похоронах запамятовал – слишком много событий произошло за прошедший час. Только он взялся за трубку телефона, как снизу, с путей, раздался голос:

– Сергей!

Он выглянул в окно. Рядом с Трегубовым стояли три бойца с лопатами из отделения по ремонту путей.

– Командир приказал могилу у выходных стрелок рыть.

– А гроб как же?

– Откуда гроб на бронепоезде? И базового поезда нет. Брезентом обернем.

– Понял.

– Сергей, место покажи – ты же машинист теперь.

Но Сергей растерялся. Бойцы внизу, на путях, вдвое его старше, да и он с похоронами в первый раз сталкивается.

Не выходя из будки, он оглядел обе стороны от путей. Слева – возвышение небольшое, березки. Наверное, самое подходящее место, во время дождей и весной вода заливать не будет.

Сергей слез с паровоза и показал бойцам приглянувшееся место.

Бойцы споро принялись копать по очереди. В их движениях чувствовалась сноровка, и через полчаса могила была готова.

Бойцы ушли и вскоре вернулись, неся с собой кусок брезента и кусок железной пластины, на которой была написана фамилия машиниста, год его рождения и гибели – краска была еще свежей.

Тело машиниста спустили из будки паровоза, обернули брезентом. Из бронепоезда спустились бойцы – за исключением зенитчиков. Комиссар сказал краткую речь, и под винтовочный троекратный залп тело опустили в могилу. В свежий холмик воткнули железную пластину с фамилией и инициалами погибшего.

Через полчаса бронепоезд тронулся и покатил в Чернь. Ранее стоявшие там бронепоезда разъехались по разным направлениям, и на станции оставались лишь «Илья Муромец» и базовые поезда.

О смерти машиниста уже знали из сообщения по рации, и к «черному» паровозу подошли три паровозные бригады – почтить память. Все нижегородцы, работали вместе. Самый старший из машинистов взобрался на паровоз, открыл бутылку водки, налил в стакан и выплеснул водку в горящую топку.

– Традиция такая, – пояснил он. – Паровоз – он ведь как живой, все чувствует. Сколько лет Глеб Васильевич на нем отработал. Пойдемте помянем товарища.

На соседнем пути, рядом с «черным» паровозом, стояла платформа, которая идет впереди поезда и несет запасные рельсы, шпалы. По бокам она обложена мешками с песком. На нее и взобрались все двенадцать человек паровозников. Все были в черной железнодорожной форме – потертой, промасленной, в угольной пыли. Они уселись на шпалы. Нарезали хлеб, сало, открыли несколько банок кильки в томатном соусе. Поскольку локомотивные бригады числились в действующей армии, им тоже были положены ежедневные фронтовые сто грамм. Выдаваемую водку не пили, а делали запас для серьезного случая. И вот сейчас ее достали из загашника.

Разлили водку по кружкам, старший лейтенант сказал прочувствованную речь. Выпили не чокаясь, но только закусили, как послышался рев мотора, и над ними пролетел «мессер». Хотя обычно немецкие истребители летали парами, этот был одиночным и сбросил бомбу. Заметить ее смогли многие, только вот отреагировать времени не было.

Раздался глухой удар, бомба пробила дощатый настил платформы прямо в месте импровизированного стола. Не взорвавшись и никого не задев, она ушла между шпал в землю.

Паровозники были в шоке и некоторое время смотрели друг на друга, не в силах вымолвить даже слова.

– Вот сволочь, даже помянуть толком не дал!

От листа фанеры, на котором стояла водка, лежало сало и консервы, не осталось ничего. Случайность это или редкая удача, что взрыва не произошло, вероятно, взрыватель был с дефектом. Но и сидеть на платформе, зная, что под ней сто, а может, и все двести килограммов взрывчатки, было боязно.

Паровозники осторожно спустились на землю и отогнали составы подальше от места падения бомбы. Между рельсами торчал стабилизатор бомбы, а она сама корпусом вошла в землю.

Бывший сапер, служивший на «Илье Муромце», осмотрел бомбу и покачал головой:

– Вытаскивать ее опасно, но и оставлять – тоже, при проходе поезда может взорваться от сотрясения. Нужно подрывать ее на месте.

Бомбу обложили мешками с песком для исключения разлета осколков и подорвали толовой шашкой. Грохнуло здорово, и от мешков только пыль осталась, взметнувшись облаком.

Паровозники переглянулись. Если бы бомба взорвалась на платформе, от них ничего не осталось бы, и все поезда, лишившись в мгновение ока паровозных бригад, остались бы обездвиженными.

Воронку забросали мусором и гравием, переложили рельсы и шпалы. Но случай этот стал наукой, и больше все бригады в одном месте не собирались.

Несколько дней Сергей горевал об убитом машинисте, но жизнь брала свое, и забота о паровозе, волнение – справится ли с поставленной задачей, не подведет ли в нужный момент – отодвинули горечь утраты на задний план. Для Сергея это была первая, самая болезненная потеря. Потом будут другие, но такой остроты, такой душевной боли уже не будет. Человек на войне привыкает ко всему, в том числе и к смерти тоже, и его уже не так шокирует вид крови, смерти. Мозг сам пытается оградить себя от запредельной нагрузки, способной повредить психику.

Немцы не оставляли попыток уничтожить бронепоезда – для них они представляли серьезную угрозу. Бронированные крепости на железном ходу быстро появлялись на опасных участках, накрывали залпами противника и так же быстро исчезали. Вылазки к передовой зачастую производились ночью, когда немцы старались не вести боевых действий, ночевали в избах и укрытиях – тогда огневые налеты имели минимальную эффективность. И был еще один момент: ночью не виден демаскирующий бронепоезд столб дыма из паровозной трубы.

На стоянках обязательно выставлялось боевое охранение, и в обе стороны по путям пускались мото-или бронедрезины.

В одну из таких ночей, когда бронепоезд стоял на станции в ожидании боевого приказа, вернулись дозорные на мотодрезине и доложили, что с немецкой стороны слышны подозрительная возня и стук металла. Сплошной линии фронта, как это бывает при позиционных боях, не было: немцы при наступлении перерезали железную дорогу. Но, не сумев разбомбить бронепоезд с воздуха, решили нанести наземный удар.

Они уже загрузили в пустую двухосную теплушку взрывчатку в количестве, способном разворотить любой бронепоезд, да заковыка случилась. Пустой вагон на станции нашли, а чем его двигать в сторону русских? Немецкие паровозы имели узкую, европейскую, колею. На оккупированных территориях немцы колею перешивали, используя труд работников железных дорог, оставшихся на занятых землях. Руководили перешивной бригадой путей немецкие военные инженеры-железнодорожники. Тогда составы с войсками, техникой, горючим могли беспрепятственно следовать из Германии и других оккупированных стран почти до линии фронта. Но сейчас немцы продвигались быстро, и ремонтники не успевали. Наши же паровозы и другую технику, способную двигаться, старались не бросать и вовремя угоняли в тыл.

Немцы от затеи пустить вагон не отказались. Они нашли в депо колесные пары от дрезин, приспособили их к отечественному грузовику и поставили его на рельсы – он должен был играть роль локомотива.

Надо было срочно принимать меры. После совещания с паровозными бригадами командир бронепоезда решил взять со станции вагон или платформу – поставить впереди паровоза и толкать навстречу заминированному вагону. Брать бронепаровоз было нельзя, и выбор пал на «черный» паровоз, на Сергея.

Быстро перевели стрелки, и после маневров паровоз встал сзади обгоревшей теплушки – ее не прицепляли сцепкой.

Сергей тронул паровоз – теплушка катилась впереди. Буксы ее непрерывно скрипели и визжали, видимо, в пожаре были уничтожены сальники и смазки не было. Но ничего, немного продержится.

Единственная колея уходила от станции влево. До немцев было всего двадцать километров.

Сергей включил прожектор. Обгоревшая теплушка, от которой остались опаленная огнем железная рама и несколько стоек, света прожектора не закрывала.

Едва они выехали за станцию, Сергей обратился к бригаде:

– Парни, будет лучше, если вы оба покинете паровоз. Пара в котле еще хватит, управлюсь один.

– За трусов держишь? Обижаешь!

Покидать паровоз никто не хотел, и сейчас главное было не проворонить идущую навстречу теплушку со взрывчаткой.

– Виктор, выходи вперед, на площадку, и следи оттуда. Если заметишь что-нибудь, подай сигнал рукой. Да не кричи, все равно не услышим.

Виктор пошел по площадке, которая огибала котел с обеих сторон. Паровоз раскачивало дышлами, и Виктор цеплялся за поручни.

– Василий, смотри вперед, на Виктора и на пути, – распорядился Сергей, а сам приник к лобовому стеклу. Можно было, конечно, и высунуться из него, но встречный ветер выжимал слезы из глаз.

Паровоз, толкая перед собой легкую теплушку, набирал ход. Лишь бы выдержали буксы теплушки!

Далеко впереди себя Сергей увидел вагон. И в этот момент сразу же закричал Василий:

– Вагон! Вижу вагон!

Паровозный прожектор бил вперед далеко, на полкилометра.

Сергей убрал подачу пара в цилиндры и рванул на себя тормоз. Завизжали тормозные колодки. Паровоз стал резко замедлять ход, а теплушка по инерции покатилась вперед.

Когда паровоз встал, Сергей перевел рычаг реверса и поднял рычаг регулятора пара. Паровоз, буксанув ведущими колесами, двинулся назад. С каждой секундой он отдалялся от теплушки.

Прожектор погасили: немцы на свет прожектора вполне могли влепить снаряд.

Несколько минут ничего не происходило. Потом донесся сильный звук удара, скрежет железа и сразу – мощный взрыв. Вспышка осветила место столкновения, грохот и воздушная волна докатились до паровоза почти одновременно. Тяжелый паровоз сильно качнуло.

Диверсия была предотвращена. Плюсом было то, что путь в месте взрыва был разрушен вместе с насыпью и движение поездов или паровозов на этом участке стало невозможным. Взрыв был такой силы, что вспышка и грохот были видны с бронепоезда на станции.

Паровоз шел теперь тендером вперед, прожектора сзади не было, только подслеповатые фары, и Сергей двигался медленно, двадцать километров по скоростемеру. Но показалось – прибыл на станцию быстро. Там их уже встречали бойцы бронепоезда и поздравляли с успешно выполненным заданием. Так «черный» паровоз начал боевые действия.

Буквально через два дня бригаде Сергея пришлось столкнуться с немецкой разведкой. Среди бела дня паровоз отправлялся на соседнюю станцию для бункеровки углем. Путь был уже знаком, они были в тылу, и ничего не предвещало неприятностей.

Они уже проехали половину пути, и впереди был крутой поворот, по-железнодорожному – «кривая», как внезапно из-за высокой насыпи появилась ручная дрезина. Два немца качали ручку привода, еще двое сидели впереди.

Как немцы паровоз вовремя не почувствовали, загадка. Когда паровоз или состав близко, по рельсам идет гул и чувствуется вибрация. Было понятно, что за насыпью и деревьями не видно дыма: его сносило ветром, и он низко стлался сзади, над рельсами. Но гул?

Дистанция была близка, и Сергей не успел затормозить.

Двое немцев, сидевших спереди, успели спрыгнуть с дрезины в разные стороны, покатившись под откос. А те двое, которые орудовали ручкой, замешкались.

Паровоз с ходу ударил наметельником легкую дрезину. Она со скрежетом отлетела в сторону, взметнулись в воздухе тела в сером обмундировании.

Сергей решил, что это была разведка. Паровоз он остановил, благо он одиночкой следовал, без состава. С приличным по тем временам весом поезда в две – две с половиной тысячи тонн удалось бы остановиться через километр.

Задним ходом они вернулись к месту аварии. Вон под откосом лежит исковерканная дрезина, и неподалеку видны два тела.

– Что делать будем? – спросил Сергей.

– Я пойду посмотрю, – вызвался Виктор. У него единственного было личное оружие – штатный «наган».

Кочегар спустился на насыпь, вытащил из кобуры револьвер и приблизился к телам. Потом махнул рукой, и к нему спустились Сергей с Василием.

Здесь лежали те, кто не успел спрыгнуть и попал под удар паровоза. Тела были неестественно изогнуты, изломаны, мундиры в крови. Вот так, вблизи, бригада видела немцев в первый раз.

Виктор полез в нагрудные карманы френчей убитых.

– Мародерствуешь? – покачал головой Василий.

– Документы забрать хочу, командиру отдам. По номерам частей установят, кто против нас на фронте стоит. Оружие тоже заберу. Им оно уже ни к чему, а для нас – трофей.

Он подобрал два автомата и снял с ремней подсумки.

– Немцев же четверо было?

– Четверо.

– А тут двое. Надо искать.

Осторожный Василий тут же начал осматриваться по сторонам.

– Не наше это дело. Есть милиция, НКВД.

– Уйти успеют. Сергей, ты автомат в руках держал?

– Только винтовку, на стрельбах.

– Держи. – Виктор протянул автомат Сергею. – Вот так затвор с предохранительного взвода снимешь и жми на спусковой крючок. Он сам стрелять будет. Только целиться надо и стрелять короткими очередями. Пошли.

– А я? – спохватился Василий.

– Иди на паровоз – кто-то должен на нем остаться.

Они двинулись в сторону от путей.

– Подожди! – остановил Виктора Сергей. – Эти двое рядом с дрезиной лежат. А двое, что спрыгнули, будут там, и метров через тридцать-сорок их следы искать надо.

– Верно, не учел.

Они пошли по рельсам. Шагов через пятьдесят увидели следы сапог, ведущие в лесопосадку.

– Похоже, один другого волочил, – сказал Виктор, рассматривая след. – Смотри, тут отпечатки следов четкие, а второй вроде бы как на ногу припадает и другую ногу волочит.

Но Сергей следы понять не мог.

– Ты что, следопыт? – поднял он глаза на Виктора.

– Есть немного. Я раньше в Сибири жил, охотничал – как без следопытства? Давай так: ты идешь слева, а я правее метров на пять.

– Следы чтобы не затоптать?

– Чтобы одной очередью не срезали, – пояснил Виктор.

Сергею стало неуютно. Вдруг сейчас, вот в эту минутку, немец уже держит его на мушке?

Они взобрались по насыпи, и Сергей сам увидел следы волочения.

– Тс! Стой! – сдавленным голосом сказал Виктор.

Сергей остановился и присел.

– Чего?

– Вон куча мусора впереди. Как ты думаешь, во время войны в посадке кто-нибудь мусор собирал?

– Нет.

– То-то. Ты обходи справа, а я – слева.

Они обошли кучу с двух сторон, приблизились. Виктор ногой раскидал ветки, бурьян. Под мусором обнаружился труп немца. Виктор осмотрел его, Сергею же было противно. Он мертвяков боялся всегда, а тут – мертвый немец.

– Волчьи у них порядки, – выпрямился Виктор.

– Почему?

– Этот немец ногу сломал, когда прыгал, потому другой его тащил сначала. А потом добил. Смотри, напротив сердца ножевая рана.

– Своего раненого?

– С ним бы он далеко не ушел. А у одного шанс есть. Только он где-то неподалеку, ведь после столкновения минут пятнадцать от силы прошло. Впереди чистое поле, никого не видно. Стало быть, он где?

– Стало быть, в посадке прячется, – в тон ему ответил Сергей.

– Точно! И их надо прочесывать. Только осторожно, башку под пули не подставляй, этот у них самый опытный и жестокий.

Сергей невольно поежился. Боевого опыта у него не было – никакого. А тут – опытный немец, своего убил. Вот же гад!

Они двинулись по посадке в сторону запада – именно оттуда ехала дрезина. Сомнительно, что немец в наш тыл пойдет.

Виктор шел между посадкой и железной дорогой, Сергей – по краю посадки, к открытому полю.

– Серега, есть следы! Подковки на них не наши, немец это!

Сергей подошел к Виктору:

– Давай я на паровозе поеду. Через километр-полтора я остановлюсь и пойду по посадке тебе навстречу. Ему деваться некуда будет.

– Верно, давай.

Сергей побежал к паровозу.

– А Виктор где? – округлил при виде его глаза Василий.

– В посадке, немца догоняет.

Сергей тронул паровоз. Он считал столбики – через каждые сто метров маленький столбик с цифрой. Через километр – столбик повыше, и на нем цифры – километры от Москвы.

Он проехал полтора километра, неотрывно глядя на посадку, но никакого движения не видел. Но он понимал, что немец, слыша приближающийся паровоз, мог упасть и затаиться.

Сергей спустился с паровоза, перебросил трофейный автомат со спины на живот – одному страшновато было, чего скрывать, и двинулся навстречу Виктору. Шел тихо, стараясь не наступать на валежник: он громко хрустит. Хоть и не был охотником, а сразу уяснил. Жить захочешь – быстро соображать начнешь.

Далеко впереди мелькнула серая тень – или показалось?

Сергей залег – так его меньше видно – и снял затвор с предохранителя. Он решил дождаться, когда немец сам на него выйдет – неподвижно лежащего заметить тяжелее.

Нет, не показалось. Между деревьями снова мелькнула тень, теперь уже ближе.

Сергей прицелился – по его мнению, дистанция для стрельбы была подходящей. Раньше он стрелял из «трехлинейки» и искренне полагал, что и автомат способен на дальнюю стрельбу. Заблуждение неискушенного новичка. Немецкий «МР-38/40» с его пистолетными патронами не мог вести эффективную стрельбу далеко, сто метров – предел. И когда снова показалась фигура в сером, нажал на спуск. Ствол автомата сразу задрался вверх, и Сергей отпустил курок.

Немца не было видно. Неужели он попал в фашиста?

Сергей приподнял голову и едва не поплатился за это: прозвучала автоматная очередь, и над его головой срезало ветки с молодыми листочками. И очередь далеко позади немца – это Виктор достал его.

Вражеский разведчик сообразил, что впереди и сзади русские, они на своей земле и, сколько их, неизвестно. Он рванулся в сторону, решив перебраться через насыпь и рельсы и уйти в посадку с другой стороны «чугунки».

Сергей и Виктор, не сговариваясь, бросились к путям. Немец уже успел сбежать по склону насыпи, пересек ров и лез к путям, оскальзываясь на молодой и сочной траве.

Виктор дал очередь – коротенькую, в три патрона. Пули ударили рядом с немцем – Сергей видел пыльные фонтанчики.

Немец развернулся и от живота дал длинную очередь, поводя стволом. Сергей вскинул автомат и тоже стал стрелять.

Немец перепрыгнул рельсы. Еще секунда – и он скроется в кювете с другой стороны.

Прозвучал одиночный выстрел – Виктор на самом деле был охотником, стрелял метко, немец схватился за ногу и упал. Но сопротивляться он не перестал и в ответ открыл огонь.

Сергей прицелился и дал очередь. Пули ударили в рельс рядом с немцем, и он спрятал голову за рельс как за укрытие.

Воспользовавшись заминкой, Виктор скатился по насыпи и взбежал на рельсы. Теперь немец был ему хорошо виден.

– Хенде хох, сука! – заорал он.

Немец попытался поднять автомат, но Виктор дал очередь. Немец понял, что сопротивление бесполезно, его убьют. Отбросив автомат, он закричал:

– Я, я, нихт шиссен!

Сергей и Виктор медленно приближались к немцу, держа его на мушке.

– Бежать! – приказал Виктор и продублировал сказанное жестом.

Немец тяжело поднялся – по правому его бедру расплывалось кровавое пятно.

Виктор подошел к нему, расстегнул на немце ремень и снял. Стянув с ремня ножны с ножом, сунул их в карман, ремнем же связал руки пленному.

– Гони сюда паровоз, не тащить же его на себе! И автомат его забери.

«Хм, кочегар распоряжается машинистом», – промелькнуло в голове у Сергея, но сейчас он чувствовал, что Виктор опытнее.

Он подобрал оружие немца и пошел, а потом и побежал к паровозу. Из его будки выглядывал Василий.

– Жив? – обрадовался он. – А то я стрельбу слышал.

– Немца в плен взяли.

– Да ну!

Сергей дал задний ход, подогнал паровоз к пленному и Виктору. Пленного за руки буквально втащили в будку и кинули в тендер на уголь.

– Сиди тихо! Дернешься – застрелю, – пообещал Виктор.

– А ты откуда немецкий знаешь? Я слышал, ты «хенде хох» кричал, – заметил Сергей.

– Я по-немецки только эти два слова и знаю. В кино слышал.

Сергей тронул паровоз – они и так задержались.

На станции Сергей остановил паровоз напротив здания вокзала.

– Василий, быстро на станцию. Пусть сюда милиция придет или чекисты.

Василий побежал на вокзал и вернулся в сопровождении двух милиционеров. На одном боку у каждого из них – кобура с револьвером, на другом – брезентовая сумка с противогазом.

Виктор рассказал им о происшествии.

– Давайте пленного и документы.

Немца спустили с паровоза.

– Он ранен, перебинтовать бы надо, а у нас бинтов нет.

– Не сдохнет.

Виктор отдал милиционерам документы всех четырех немцев.

– Убитые где?

– На двести четырнадцатом километре. Если от вас ехать, слева три трупа лежать будут.

– Оружие сдайте, гражданским оно не положено.

– Какие мы гражданские? Мы с бронепоезда. Вот наши документы! – возмутился Виктор.

Милиционеры посмотрели солдатские книжки паровозников и вернули их с видимой неохотой, наверное, хотели приписать бой и пленного себе.

Бригада взобралась на паровоз, а милиционеры подхватили немца под руки и повели, а скорее – потащили к зданию вокзала. Народ на перроне смотрел на это с удивлением, а Сергей погнал паровоз к угольному складу.

– Ишь, резвые какие! Оружие трофейное им отдай! Кукиш им с маслом, оно нам самим пригодится, – не мог успокоиться Виктор.

Бункеровка углем была операцией пыльной, и даже очень. Сергей поставил тендер под ленту транспортера, а сам слез с поезда и отошел подальше. С ним отбежал и Василий. Виктору же, как кочегару, деваться было некуда, он был обязан смотреть, полон ли тендер, и вовремя дать сигнал загрузчику. После бункеровки на лице его только глаза выделялись да одежда была черного цвета.

По транспортеру загромыхал уголь и посыпался в тендер, поднялось облако черной угольной пыли.

– Помыться бы нам не помешало. – Виктор сплюнул черную слюну.

– Вон баня рядом с вокзалом, иди, – пожал плечами Сергей. Они уже задержались на час, и потому четверть часа ничего не решит.

Глава 2

Безлошадный

Сергей подогнал паровоз к водоразборной колонке. Виктор ушел в баню, пообещав вернуться как можно быстрее. Василий подсоединил к колонке шланг и струей воды окатил бока тендера – на них был слой угольной пыли.

На станции стоял одинокий эшелон без паровоза. Эшелон был смешанным: платформы с ящиками, теплушки с людьми, несколько пассажирских вагонов, наверное, с эвакуированными, поскольку в вагонах мелькали дети, женщины и не было ни одного военнослужащего.

Потом Василий долил воды в бак – все равно у колонки стояли.

Сергей был доволен: пленного взяли, бункеровку произвели, и потому минимум сутки можно не заезжать на станции к колонкам или угольным складам. Да и паровоз чистый. Погибший Глеб Васильевич за исправностью и чистотой паровоза следил строго. Раз в месяц, как и положено, гонял в промывочное депо. Там гасили топку и промывали растворами водогрейные трубы, чтобы удалить накипь. В депо очищали топку и колосники от нагара и шлаков, и паровоз снова был готов исполнять сложную и тяжелую работу. Вот и Сергей старался выполнять все в точности. Любой механизм требует профилактического ухода, иначе ломается.

Сергей перегнал паровоз на главный путь и встал напротив вокзала. С минуты на минуту должен был появиться Виктор, и они без промедления отправятся к бронепоезду.

Неожиданно послышался страшный вой. Сергей обеспокоился: не самолеты ли? Выглянув в окно, он посмотрел вверх. Небо было чистым. Но сзади, далеко за вокзалом, тяжко громыхнуло, поднялся дым. Потом завыло еще раз, и взрыв лег ближе к вокзалу.

«Снаряды воют, немцы из пушек обстреливают станцию», – догадался Сергей.

Надо срочно уводить паровоз! Как некстати ушел Виктор, впрочем, он уже показался. Кочегар бежал к паровозу в мокрой, постиранной форме, неся в руке ремень с кобурой. У горячего котла одежда высохнет быстро, прямо на теле.

Завыл еще один снаряд и взорвался уже на запасных путях. Человек опытный сразу бы сказал – классическая «вилка», пушка пристреливает цель. Один снаряд с перелетом, другой – с недолетом… Потом вычисляется среднее значение, и цель накрывается. Пристрелку ведет обычно одна пушка. А как только выяснится, что попадание точное, открывает огонь вся батарея.

Но Сергей всех этих тонкостей не знал и только торопил Виктора взмахами руки.

Тот уже подбежал к паровозу, когда из здания вокзала выбежал военный и помчался за Виктором.

«Набедокурил кочегар? – испугался Сергей. – Надо уезжать скорее!»

Но военный на ходу выхватил из кобуры револьвер. Да что происходит?

Виктор уже вскарабкался в будку и нырнул в тендер.

Военный ударил рукоятью револьвера по стальному листу будки:

– Машинист!

Сергей выглянул в окно:

– Я.

– Ты механик? – удивился военный. – Молод слишком!

– Какой есть.

– Уводи эшелон. Обстрел начался, мы в «вилке». Сейчас накрытие будет.

– Мы с бронепоезда, «черный» паровоз.

– А я военный комендант станции и приказываю тебе – уводи эшелон.

– Не имею права, у меня свой приказ, – уперся Сергей.

– За невыполнение приказа по законам военного времени расстрел на месте, – пригрозил комендант.

Сергей растерялся и остро пожалел, что рядом нет никого постарше.

Грохнул еще один снаряд – почти рядом с эшелоном. Поднялась паника. Закричали, заметались женщины, не зная, что предпринять.

Последний разрыв снаряда подтолкнул Сергея к принятию решения.

– Ладно. В какую сторону уводить – на Чернь или на Горбачево?

– На Горбачево, все дальше от фронта. Там еще ответвление есть – с главного входа вправо, на Теплое и Волово. Можно на Узловую выйти.

Ого, Узловая на другой ветке, и это километров сто двадцать, если не больше, два с половиной часа ходу, да обратно столько же. На бронепоезде такую долгую отлучку могут за «самоволку» принять, а то и вовсе за попытку дезертирства.

– Хорошо. Только ты в Чернь позвони, пусть командиру бронедивизиона сообщат, где я есть и какой приказ выполняю.

– Позвоню по железнодорожной линии, слово даю.

Комендант вскочил на подножку, держась рукой за поручень. Не доверял он Сергею до конца, решил сам проверить. Ведь Сергей мог запросто дать ход и скрыться из Скуратова, где сейчас находился.

Паровоз совершил маневр и подъехал к эшелону. Сам комендант и Василий стали скручивать сцепку и подсоединять шланги тормозной системы. Пока в них не закачаешь воздух, состав не тронешь с места, колодки будут держать колеса намертво.

Зашипел воздух. В этот момент прилетел еще один снаряд и упал ровно в то место перед вокзалом, где раньше стоял паровоз. Увидев это, комендант крикнул:

– Готово, уводи! Видно, где-то у немцев корректировщик сидит, сейчас накроет!

Люди, метавшиеся у вагонов, увидели прицепленный паровоз и кинулись в вагоны.

Сергей дал длинный гудок и открыл регулятор. Колеса провернулись, и он нажал рычаг песочницы. Паровоз стал набирать ход.

От вокзала бежали к поезду двое отставших мужчин. Но Сергей ждать не стал и добавил пару делений на регуляторе.

Едва эшелон вышел со станции, как там разорвались сразу четыре снаряда – немцы стреляли батареей.

Эшелон набрал ход, пятьдесят пять километров. Можно было бы еще добавить пара, но зачем? Паровоз грузовой и рассчитан на тягу, а не на скорость. К тому же путь неизвестен, вдруг спуск впереди? Став машинистом, Сергей как-то сразу помудрел, стал осторожнее и начал все просчитывать наперед. Раньше он иногда осуждал в душе Глеба Васильевича за его медлительность, а сейчас сам стал таким, будто сразу повзрослел на двадцать лет.

И Сергей, и Василий всматривались в путь, что бежал под колеса. С началом войны всякое могло быть: взрывом бомбы могло разрушить рельсы, диверсанты могли заложить мину. И если даже состав не удастся полностью остановить перед разрушенным рельсом, то значительно снизить скорость и минимизировать последствия они успеют вполне.

До Горбачева добрались быстро, и дежурный на станции, наверняка предупрежденный военным комендантом из Скуратова, перевел стрелки с главного хода, идущего к Плавску, Щекино и Туле-Курской на ответвление. А может, оно и к лучшему. Главный путь идет параллельно линии фронта на небольшом удалении, и немцы могут обстреливать его из крупнокалиберных орудий. А ответвление уходит строго на восток, с каждым километром отдаляя эшелоны от войны.

Ходом прошли Теплое, добрались до Волова. Если смотреть прямо, то идет линия на Куркино, и дальше уже Данков Липецкой области. На юг, к Ефремову – так там же немцы близко. На север, к Узловой, Веневу и далее, к Москве.

Но это не Сергей решал, куда стрелки переведут, туда он и поедет.

Состав он остановил в Волово. Линия оживленная, найдутся паровозы. А у него свой приказ и приписка – бронепоезд.

– Василий, отцепляй вагоны, нам в Чернь возвращаться надо. Похоже, так и так попадет по первое число.

– Выполняли приказ военного коменданта, – высказался Виктор.

Никто из них не знал, что после ухода эшелона комендант был убит осколком снаряда, так и не успев позвонить в Чернь, командиру дивизиона бронепоездов.

Но паровоз – не иголка в стоге сена. Политрук уже обзванивал из здания вокзала станции: не случилось ли чего, вдруг разбомбили? И со Скуратова дежурная ему ответила, что был паровоз серии «Э», ушел с составом на Горбачево.

– С каким составом? – удивился политрук.

– С эвакуированными. Станцию из пушек обстреливали, вот ваш паровоз эшелон и увел.

Об услышанном политрук доложил командиру дивизиона. Тот недоумевал: паровоз приписан к бронепоезду, и забрать его может только Главное автобронетанковое управление РККА, которому бронепоезд подчиняется. Над Сергеем нависла угроза.

К отцепившемуся от состава паровозу уже бежала дежурная в черной форменной шинели.

– Механик! Ты зачем отцепился? Тащи состав в Узловую.

– Мы – «черный» паровоз, приписаны к бронепоезду и обязаны возвратиться в Чернь! Мы выводили эшелон с людьми со станции Скуратово из-под обстрела. Дальше не поеду! – отрезал Сергей.

– Ах ты, беда какая! – запричитала дежурная. – У меня на станции ни одного «горячего» паровоза нет.

«Горячим» называли паровоз, стоящий под парами, забункерованный, с бригадой на борту и готовый к работе.

– Ну хоть литерный возьми, все равно ведь до Горбачева порожняком пойдешь!

– Это можно.

«Литерными» называли эшелоны воинские или со срочным специальным грузом, следующим вне расписания.

– Переезжай на четвертый путь, в конец состава.

Сергей проделал маневры. Поворотного круга на станции не было, прицеплялись к эшелону передом, а возвращаться придется тендером вперед. Паровозу все равно, тяга и скорость одинаковые, что вперед едешь, что назад, а вот паровозной бригаде плохо. Управление паровозом впереди, а смотреть, высовываясь едва ли не по пояс в окно, надо назад. Шея должна быть постоянно вывернута назад, от неудобного положения затекает, глаза от ветра слезятся. Но взялся за гуж – не говори, что не дюж.

Семафор у выходных стрелок поднял крыло – за задержку литерного дежурной могло влететь.

Сергей дал гудок и тронул паровоз. И снова впереди путь, который он только что проехал. Как будто в кино лента наоборот пущена, с конца.

Сергей ехал и раздумывал. Вот забункеровался он в Скуратове, съездил в Волово и назад. Третья часть угля в тендере убыла, как и воды. От командира достанется за задержку и расход угля, а ведь бригада в происшедшем не виновата.

До станции Горбачево, что на главном ходу была, они добрались быстро. Путь прямой, видно далеко – ни спусков, ни подъемов. На станции отцепились от эшелона, и Сергей сам побежал к дежурной по станции.

– Мы «черный» паровоз бронепоезда «Илья Муромец». Выпускайте на Чернь.

– Ишь, разошелся! – остановила его дежурная. – Сейчас литерный пройдет, потом тебя пущу.

Опять задержка! Сергей был раздосадован. Но военный эшелон, ведомый мощным «ФД», проследовал станцию через десять минут, и вскоре поднялось крыло семафора.

Чем ближе подъезжал Сергей к Черни, тем сильнее волновался. Уже вечер, он отсутствовал почти двенадцать часов. Ох и влетит ему! Но лишь бы командир дивизиона его с паровоза не снял. А то оставят в базовом поезде в наказание – ящики с боеприпасами или консервами толкать. Для Сергея это – позор. Паровоз он любил, жизни без него не мыслил.

Паровоз на станцию Сергей ввел медленно, притаился за базовым эшелоном. Ноги как будто свинцом налились, так неохота было идти к командиру, но надо.

Сергей вздохнул, собрался с духом, направился к командиру бронепоезда и доложил причину задержки.

Старший лейтенант выслушал его внимательно и повернулся к политруку:

– Что делать будем?

– С одной стороны, виноваты. А вдруг, по боевой обстановке, потребовался бы паровоз? А с другой стороны посмотреть – немцев уничтожили, одного пленили даже. И эшелон из-под огня в тыл вывели. Не знаю, как быть. Лучше доложить командиру дивизиона.

– Идем.

Время было вечернее. Командир дивизиона сидел за столом, разглядывал карту и прихлебывал из кружки чай.

– А, дезертир? – встретил он Сергея.

– Разрешите доложить? – Командир дивизиона решил защитить машиниста и рассказал, почему случилась задержка.

– Да? Что-то на сказку похоже. Всю бригаду под замок, и пусть особый уполномоченный проверит правдивость их показаний.

Сергея под конвоем отвели в пустую теплушку и там закрыли. Через несколько минут туда же привели Василия и Виктора.

– Ну, говорил же я вам – влетит.

– Разберутся, – пробурчал Виктор. – Давайте спать ложиться, устал я что-то.

– А паровоз топить кто будет? – всполошился Василий. – Топка к утру погаснет…

– Не наше дело, уж в этом нас точно не обвинят. Сами посадили, вот пусть сами и топят.

– Верно. – Василий успокоился и стал укладываться в угол.

Испачкаться никто не боялся. Грязнее робы, чем у паровозников, на всем бронепоезде не сыщешь.

– Подожди, – вдруг сел на полу Сергей. – Мало того что топка погаснет, так ведь еще и зашлакуется.

– Брось! Небось кочегара с бронепаровоза поставят.

Сергей снова улегся, подложив руку под голову. Конечно, он не ожидал, что его встретят хлебом-солью, но и в кутузку попасть не думал.

Ночью на станции проходили поезда, но шум от них был привычным и спать не мешал.

Утром загремел замок, и дверь отъехала в сторону.

– Выходите!

У вагона стояли конвой и особист.

– Сведения проверены. Милиция факт доставки пленного и документов еще троих фашистов подтверждает. Военный комендант убит, но дежурный по станции свидетельствует, что к эшелону вас заставил прицепиться комендант.

– Можно подумать, мы в Тулу развлечься катались, – пробурчал Виктор.

– А оружие трофейное почему не сдали? Мы в тендере три автомата нашли.

– Не успели. Нас же в будке паровозной повязали – и сюда.

– Чтобы впредь такого не было. Свободны!

– Есть!

Когда они подошли к паровозу, Виктор вдруг сказал:

– Паровоз-то наш обшмонали.

– Топили, что ли?

– Не понял? Обыскали! Компромат искали.

В паровозе находился кочегар бронепаровоза.

– Принимайте свою машину! Все в целости! А я к себе пошел, больно много угля ваша «Эрка» жрет. Только забросил пару лопат, как снова кидать надо.

– Это тебе не «Овечка».

Сергей постучал пальцем по стеклу манометра. Семь атмосфер, вполне нормально. Стало быть, топил и воду в котел инжектором подкачивал, не волынил ночью и не спал.

Кочегар с «Овечки» ушел, а Виктор осмотрел тендер. Ни автоматов, ни подсумков с магазинами к ним не было.

– Мы еще легко отделались. Эка невидаль – ночь в теплушке на полу. Хотя могли бы и спасибо сказать – за тех же немцев, – тихо пробурчал Виктор.

– А я думаю, немцев надо было сюда привезти – и трупы, и пленного. Тогда бы оценили, – заметил Сергей. – Ну ничего, впредь умнее будем.

– Хотелось ведь как лучше. Станция-то рядом была, и бункероваться надо.

Василий попытался что-то вставить.

– А ты молчи, – отрезал Виктор. – Мы с механиком немца взяли, пока ты на паровозе отсиживался. Поэтому права голоса не имеешь.

– Ну да, а в теплушку всю бригаду затолкали. Я только и делал, что топил, наказали бы всех.

– А ты как думал? Мы бригада, все воедино. Если накажут, так всех, и награждать всех будут, если отличимся.

– Сказал тоже! У нас в дивизионе хоть одному медаль дали?

– Стало быть, не заслужили пока. А вот автоматы жалко. На бепо пушки есть, пулеметы, винтовки. А вот автоматов нет. Удобная, между прочим, штука.

Словечком «бело» сокращенно называли бронепоезда.

– Василий, иди на кухню, есть охота – сил нет. По времени завтрак уже прошел, но, может быть, хоть что-нибудь осталось?

Василий взял котелки и ушел. Вернулся он с пшенной кашей, хлебом и чаем.

– Сам-то на кухне подхарчился?

– Ты что, старшину нашего не знаешь? Еле кашу выпросил, говорит – для караулов оставляли.

– Ладно, давайте есть.

Ели из одного котелка, ложками работали по очереди. Каша была пустая, сварена на воде, без мяса и без масла. Но с голодухи пошла на ура – бригада уже сутки ничего не ела. Вчера позавтракали, потом происшествие с немцами, затем эшелон уводили… И никто нигде куска хлеба не дал. По прибытии же в теплушку заперли. И на паровозе ничего съестного в запасе.

Котелок быстро опустел, Виктор облизал ложку:

– Дураки мы все!

– Это почему? – Сергею стало интересно.

– При немцах ранцы были – из телячьей кожи. Мы же не посмотрели даже, что там.

– Да что интересного там может быть? Белье запасное, бритва…

– …и харчи, – подхватил Виктор. – Говорят, у немцев шоколад там, консервы…

Сергей и Василий невольно сглотнули слюну. О шоколаде они только слышали, но не пробовали никогда. Да, похоже, поторопились они. Небось все милиционеры забрали, если за убитыми ездили.

Днем проводили техническое обслуживание паровоза: смазывали, подтягивали, регулировали, чистили. На паровозе уйма сочлененных подвижных соединений, и все надо проверить. Так за работой и день прошел.

Боевая работа на бронепоездах начиналась по большей части ночью, когда не было угрозы со стороны немецкой авиации. Для бронепоезда самолеты – главнейшая угроза. Вот и вечером прибежал посыльный:

– Машиниста – к начальнику бепо.

– За меня остаешься, – ткнул пальцем в Виктора Сергей.

По расписанию старшим на паровозе должен остаться помощник машиниста, а не кочегар. Но Виктор проявил себя бойцом опытным, смелым, а Василий трусоват оказался, нерешителен.

У командира бронепоезда Сергей получил приказ – прицепить контрольную платформу с ремонтновосстановительными отделениями и проследовать на Белев. Жители видели вчера, как в сумерках с немецкого самолета сбрасывали парашютистов. Органы НКВД с ротой охраны тыла провели зачистку местности, и в перестрелке четыре диверсанта были убиты. В их вещмешках была найдена взрывчатка. Поскольку бронепоезд должен выдвигаться к Белеву, командование решило подстраховаться и пустить впереди контрольную платформу.

– Ты только от Горбачева, станции тебе известной, тихим ходом двигайся, километров двадцать. Если они мину установить успели, она сработает под платформой и паровоз не повредит.

– Слушаюсь.

– Бронепоезд будет ждать в Горбачево. От Белева однопутка идет, и, как возвратишься, мы двинемся.

После маневров Сергей прицепил впереди тендера контрольную платформу, а спереди – теплушку с ремонтниками. Ехать решил задним ходом. Случись взрыв – тендер отремонтировать недолго, если осколками посечет.

Они добрались до Горбачева. Дежурная по станции, уже предупрежденная по телефону, дала указания стрелочникам, куцый состав проследовал без остановки и свернул с главного хода налево, к Белеву.

Сергей сбросил ход до пятнадцати-двадцати километров на скоростемере. Кажется, пешком можно обогнать. Но быстро ехать нельзя. Случись подрыв, паровоз мгновенно не остановишь, и он в лучшем случае сойдет с рельсов, а в худшем – улетит под откос. Паровоз весит 72 тонны без тендера, и ставить его на рельсы хлопотно и долго. А уж если перевернется – под списание пойдет: раму поведет, дымогарные и водогрейные трубы лопнут, потекут. Да и из паровозных бригад мало кто выживает в таких случаях. В будку сразу перегретый пар врывается и кипяток, бригаду постигает мгновенная смерть от массивных ожогов. Потому Сергей и осторожничал.

На контрольной платформе на стопке шпал лежал ремонтник – он осматривал путь. Увидит свежий гравий на насыпи – даст условный сигнал. Тогда остановка.

С поездов-вагонов и паровозов на ходу капает смазка, и гравий выглядит темным. При установке мины под рельс между шпалами для маскировки ее присыпают сверху гравием. Но, как ни старайся, все равно потревоженный гравий будет выделяться светлым пятном на общем грязном фоне. Вот такие участки и высматривали. А еще – провода от рельсов, идущие в сторону от насыпи. Ведь мины могли быть как нажимного действия, так и с электрозапалом. Их применяли уже, и, значит, должен быть диверсант неподалеку, который замкнет цепь контактов. И после теракта надо уходить немедленно. Войска по охране тыла разворачивались после диверсии быстро, вылавливали всех и в лесу стреляли сразу, без предупреждения.

Бронепоездов Советским Союзом было потеряно много. Большинство – от действий авиации, меньшая часть – от артиллерийских обстрелов, но были и уничтоженные диверсантами. В 1941 году немцам удалось уничтожить 21 советский бронепоезд, в основном – старых типов, на которых воевали еще в Гражданскую. Они не имели зенитных платформ и были плохо бронированы. В 1942 году потери резко возросли и погибли уже 42 бронепоезда. В 1943-м – 2, а в 1944–1945 годах – и вовсе ни одного. Научились тактике применения в условиях действия авиации. На каждом бронепоезде были как минимум две платформы с сильным зенитным вооружением – и не только с «максимами», но и с крупнокалиберными пулеметами «ДШК», зенитными автоматическими пушками. Кроме того, при отступлениях наших войск в 1941–1942 годах бронепоезда зачастую прикрывали отход и уходили последними, фактически были смертниками. Так что за полтора года с сорок первого немцы выбили почти весь довоенный парк бронепоездов.

Начало смеркаться. Дозорный впереди поднял руку, и Сергей сразу применил экстренное торможение. На насыпь из теплушки высыпали ремонтники, с паровоза спустился Сергей. Под рельсом на первый взгляд – ничего необычного, но гравий светлее, чем лежащий рядом.

В отделении ремонтников был сапер.

– Так, состав отгоняем, и всем уйти.

Повторять два раза не пришлось, Сергей отъехал метров на сто назад. И так повезло, дозорный в сумерках успел заметить подозрительное место. Платформа не доехала до него каких-то пять метров.

Сапер возился долго. Потом поднялся с колен, держа в руке деревянную коробку. Это была немецкая мина с нажимным взрывателем. Благодаря внимательности дозорного взрыва удалось избежать.

Однако диверсанты оказались опытными, перехитрили их. Про свежий гравий они знали и поставили первую мину типично, так, что ее можно было легко обнаружить. Ее и обнаружили. А вот в десятке метров от нее поставили вторую, тщательно замаскированную. Осторожно сняли верхний слой гравия, отложили его в сторону, а после установки мины присыпали ее этим замазученным гравием, и внешне закладка ничем не отличалась от окружающего фона. И мину установили из новых, со взрывателем, имеющим кратность. Диверсант мог сам установить цифры – от одной до десяти. Один поезд или вагон мог проехать благополучно, другой… Поставил диверсант, скажем, семерку – вот седьмой вагон и подрывался. Тут уж никакая контрольная платформа не выручала.

В дальнейшем мины с взрывателем кратности применялись и в морском деле. По знакомому фарватеру шли суда – одно, второе, седьмое… А под восьмым – взрыв.

После удачного разминирования все расслабились, да еще сумерки в ночь перешли, и видимость резко ухудшилась. Кроме того, убитые диверсанты были бывшие русские, военнопленные, завербованные немцами. А руководитель группы, эстонец, уцелел. Он сам в свое время пришел к немцам, потому что яро ненавидел Советы. Диверсантом он был опытным, прошедшим не одну заброску в тыл и совершившим не одну акцию. Потерей своей группы он не был огорчен. Это было даже лучше, НКВД сочло, что группа уничтожена.

Эстонец был жесток, очень хитер и предприимчив. Он-то и заложил первую мину-обманку, придумав поставить рядом тщательно замаскированную, с взрывателем кратности.

И вот теперь он сидел в лесу в двух сотнях метров и наблюдал. Он понимал, что рискует, но сам хотел полюбоваться на дело рук своих, доложить высшему руководству об успехе. Успешная акция – это награды, премия. А он хотел купить домик с большим участком земли, чтобы после войны стать помещиком, поскольку в победе немецких войск он не сомневался. Немцы уже заняли значительную часть европейской территории СССР, кто их сможет остановить?

Вот и сейчас он сам видел, как русские нашли и обезвредили первую мину. Но он ждал продолжения, он вожделел кровавого спектакля. Короткий состав тронется, контрольная платформа минует мину спокойно, а под паровозом она взорвется – он сам ставил цифру «4» на взрывателе. Мина с таким взрывателем использовалась диверсантом впервые, и он не был уверен в результате, хотел увидеть все сам.

Паровоз тронулся без гудка, без прожектора, при подслеповатых фарах.

Диверсант знал место закладки. Вот по рельсам прошла платформа с запасными рельсами и шпалами – с дозорным впереди.

Эстонец затаил дыхание. Паровоз – отличная цель, русские их много потеряли при отступлении, да и самолеты люфтваффе в первую очередь целились по ним. Встанет паровоз – обездвижится состав, и тогда делай с ним что угодно.

Взрыв прозвучал неожиданно и для паровозников, и для самого диверсанта. Под второй ведущей парой колес, прямо под серединой котла сверкнуло, раздался грохот. Контрольная платформа, абсолютно неповрежденная, прокатилась по инерции несколько метров вперед и остановилась. Паровоз же, буквально разорванный пополам по котлу на уровне песочницы, завалился одной стороной набок, но не упал. Из разорванного котла вырвалось облако пара, потоками хлынул кипяток.

Бригаде еще повезло. Сработай мина под следующей, третьей, парой колес, разбило бы топку и пар с кипятком хлынули бы в будку.

Взрывом бригаду оглушило. Василия немного контузило – мина была с его стороны. Из ушей помощника текла кровь.

Теплушка на рельсах устояла, ведь состав только тронулся и шел со скоростью пешехода.

– Это что было? – прокричал Виктор.

– Откуда мне знать? Взрыв!

Никто не понял сначала – снаряд ли прилетел издалека, бомба упала? Про мину и не подумали, ведь впереди паровоза неповрежденной прошла платформа.

Из кабины паровоза выбрались через левую дверь. Паровоз имел правый наклон, и люди опасались, что он может в любой момент рухнуть и придавить их.

Даже в темноте Сергей, разглядев паровоз, ужаснулся. Железо котла было разорвано пополам, как кости, торчали трубы, журчала вода. Рама, мощная и крепкая, была скручена взрывом, как конфетный фантик. Было понятно – паровозу конец, никаким ремонтом его не восстановить! И счастье, что сами уцелели.

Сергею стало обидно. Контрольная платформа цела, теплушка – тоже. Тендер и тот цел! А паровоз в утиль. Да еще и путь загородил. Теперь его или саперам подрывать, или другим паровозом под откос сталкивать. У него едва слезы из глаз не потекли. Он сжился с паровозом, как с живым существом, сколько лет на «Эрке» отработал. И вот теперь «безлошадный». Конечно, он будет числиться в бронепоезде, вполне вероятно, в боевой части. Но кем? Подносчиком снарядов? Военным специальностям он не обучен, стрелять только из винтовки умеет. К тому же машинисты в дивизионе бронепоездов, как и на гражданке, пользовались уважением. Все эти мысли вихрем пронеслись у него в голове.

Виктор подошел, обнял.

– Не печалься. Главное – сами живы. А железяку тебе другую дадут.

– Сам ты железяка! – Сергей двинул плечом, сбрасывая руку Виктора. – Я с этим паровозом столько дней и ночей провел, проехал… – Сергей не закончил фразу. Для него потерять паровоз – как друга закадычного. Но разве Виктор поймет? Он кочегаром без году неделя, для него паровоз – тяжелая и грязная работа, не более.

Сергей стоял в растерянности. К нему подошел командир отделения ремонтников-путейцев, сержант Рябоконь.

– Да ты не убивайся так, механик. Понимаю, жалко машину. Там война идет, люди тысячами гибнут. А машинку новую дадут, еще краше будет.

– Такой уже не будет. Я на этой каждый винтик знал.

– Я на «чугунке» двадцать лет, сочувствую. А сейчас что делать будем? Миной этой в бронепоезд метили, считай, ты удар на себя принял, важную боевую часть для страны сохранил.

– Что делать? – в растерянности повторил Сергей. – Наверное, к Горбачеву идти. Туда бронепоезд прийти должен, мы путь проверить должны были.

– Пока мы назад не вернулись, бепо в нашу сторону не выпустят, ждать будут.

– Мы километров на двадцать отъехали. Пешком к утру вернемся, – сообразил Виктор.

– М-да, верно.

Неожиданно Рябоконь хлопнул себя по лбу:

– Нас же пятнадцать человек – вместе с паровозной бригадой!

– И что?

– Будем толкать теплушку, тут с километр ровного пути. Потом легкий уклон пойдет, но он длинный, километров пять. Как ветер проскочим, все легче.

Они посомневались: ну а какой выход? Только пешком.

Отцепив теплушку от тендера, уперлись в нее плечами. Понемногу теплушка поехала.

Метров через триста они выбились из сил и остановились передохнуть. А когда отдышались, стали толкать спиной. И то ли привыкли уже, то ли невидимый пока глазу уклон пошел, только толкать стало легче. Парни повеселели, а теплушка тем временем стала набирать ход. Ее уже и толкать перестали, а вагон катится.

По одному по лестнице они забрались в теплушку. Последний уже вскакивал на хорошем ходу, за руки втащили.

Непривычно было: колеса на стыках постукивают, ветерок в распахнутые двери врывается, остужая разгоряченные лица и тела, а ни паровоза, ни мотора нет, впрочем, как и тормозов. Неуправляемая рельсовая торпеда.

Один из ремонтников взял сигнальный рожок – у всех путейцев, стрелочников такие есть – и стал дуть в рожок. Зазевается кто на путях – под вагон попадет. Хоть так оповестить о грозящей опасности можно.

Странно было так ехать, непривычно.

Уклон оказался длиннее, чем говорил Рябоконь. Потом пошла ровная площадка. Вагон проехал по инерции еще немного и встал.

– Тормозные башмаки на рельсы! – приказал Рябоконь, а потом обратился к Сергею: – Кого посылать в Горбачево будем?

– По мне – так хоть все идем.

– Нельзя. У меня в теплушке инструменты, местные живо разберут.

– Тогда мы идем всей бригадой, у нас уже ничего нет.

– Не забудь сказать о теплушке на рельсах, в темноте запросто напорются.

– Не забуду.

Они пошли пешком. Ночь, по шпалам идти неудобно. То споткнешься, то между шпалами на гравий ступишь. Вроде бы и приловчились, но все равно шли часа два с половиной.

Впереди раздался ритмичный металлический стук.

– Ручная дрезина едет, – тут же определил кто-то.

Без команды бригада бросилась в кювет: – слишком свежи еще были впечатления о встрече с немцами.

Но это оказались наши. Они поняли это, когда до появления дрезины осталось метров пятьдесят – по русскому матерку, хорошо слышимому в ночном воздухе.

Выбравшись на рельсы, бригада закричала:

– Стой!

Дрезина медленно подкатила и остановилась. Это были бойцы с бронепоезда.

– О! А нас послали узнать, куда вы запропастились, – обрадовался боец.

– Как видишь, пешком топаем. Взорвали наш паровоз.

– Да ну! Вот дела! А бепо в Горбачеве стоит, под парами.

– Везите нас на станцию.

Кое-как паровозники умостились на маленькой двухместной дрезине. Хорошо еще, что на рельсах ухабов нет, иначе не удержались бы. Ехали стоя, держась друг за друга.

И вот последний поворот, колеса простучали по стрелке. Впереди показалась громада бронепоезда.

Сергей забрался в бронепоезд и увидел удивленные взгляды паровозников с «Овечки».

– Оглохли мы, что ли? Не слышали, как ты подъехал.

Сергей лишь рукой махнул:

– Взорвали наш паровоз. Командир у себя?

– У себя! – Паровозники были шокированы неожиданным известием.

Сергей прошел в тендер, где в броневой рубке был боевой пост командира поезда, и постучал в дверь. Рубка была высокой, с хорошим обзором через щели, с оптикой, но очень тесной.

Дверь открылась, и командир выбрался из рубки: вдвоем там было не поместиться.

– Заремба? Вернулся уже? А я навстречу вам дрезину послал.

– Плохо дело, товарищ командир!

– Снова на немцев нарвались?

– Паровоз взорвали!

– Как?! У вас ведь впереди контрольная платформа шла! А люди целы?

– Они целы, как и платформа. А паровоз – в металлолом.

– Подробнее…

– Дозорный увидел на рельсах подозрительное место, гравий светлый был. Остановились – ехали-то медленно. Сапер убрал мину, поехали дальше. Скорость толком набрать не успели, двигались буквально шагом. Платформа прошла нормально, первая пара ведущих колес паровоза – тоже. А под второй – взрыв! Паровоз на рельсах не устоял, накренился. Рама скручена, котел пополам разорван, одно слово – хлам. А тендер и теплушка – без единой царапины.

– Самих-то не обожгло?

– Целы.

– Наверное, мина с электровзрывателем была, контакт по проводам был, – высказал предположение командир.

– Уже темно было, но проводов мы не обнаружили.

– Странно. Доложу командиру дивизиона. Проехать можно?

– Нет. Надо другим паровозом мой с путей под насыпь столкнуть. Или трактором, танком.

– Где я тебе их возьму? А ведь у меня боевой приказ.

Командир задумался.

– Боевой приказ надо выполнить, до утра не так много времени. Как думаешь, бронепоездом столкнем паровоз?

– На путях теплушка стоит, – напомнил Сергей.

– Помню. Но надо пробовать. Едем. Все по местам!

Паровозная бригада Сергея забралась в «Овечку», машинист дал короткий гудок. Часовые забрались в бронеплощадки, и поезд тронулся. «Овечка» набирала ход медленно, не то что «Эрка».

– Километров через десять теплушка на путях будет, не огражденная, – предостерег Сергей машиниста.

– Понял, – отозвался тот и включил прожектор.

По ночам немцы практически не летали, до линии фронта еще далеко, а столкновение с теплушкой могло закончиться катастрофой. И потому из двух зол машинист выбрал меньшее. Ночью на поездах или отдельных вагонах с правой стороны должен гореть красный фонарь. Сейчас его не было. В боевых условиях бронепоезда не всегда выполняли все предписания МПС. В мирное время за такое нарушение голову бы сняли, но сейчас по этой ветке никакие поезда, кроме броневых, не ходили.

Командир отделения ремонтников был человеком опытным, и потому, заслышав звук паровоза и увидев свет прожектора, он выслал навстречу бойца. Тот карманным фонариком стал описывать круговые движения, давая знать об остановке.

Поезд снизил ход и приблизился к теплушке. Прицепились, скрутили сцепку. Командир приказал всем бойцам покинуть теплушку и перейти в броневагоны, и дальше поезд уже двигался медленно.

На путях, на месте подрыва паровоза оставался тендер. Он был черного цвета, и увидеть его в ночи было сложно.

Впереди легкий подъем, буквально – несколько градусов, но «Овечка» одышливо пыхтела. Будка ее по сравнению с паровозом Сергея темная, тем более что и народу в нее набилось много, две бригады.

Помощник увидел тендер первым.

– Тормози! Препятствие!

Поезд встал. На насыпь спустились обе паровозные бригады, командир и отделение ремонтников. При свете прожекторов осмотрели подорванный паровоз. Машинист «Овечки» предложил прицепить тендер к контрольной платформе бронепоезда и им же столкнуть паровоз, освободив пути.

Свой выход предложил сапер:

– Товарищ старший лейтенант! А давайте под правые колеса подложим взрывчатку. Как жахнем – паровоз сам и свалится.

– Рельсы повредим.

– Они и так повреждены, все равно менять. Зато быстро получится.

– Сумеешь?

– У меня мина немецкая есть, которую снял. Подложу, электродетонатор поставим – пять минут всех дел. Только бронепоезд отгоните.

Тендер прицепили к платформе, бронепоезд отъехал на полсотни метров назад.

Сапер возился недолго. Вот он отбежал, упал за насыпь с другой стороны и крутанул ручку «адской машинки». Вспышка, взрыв, облако пыли!

Паровоз Сергея стал медленно крениться на правый бок, потом рухнул.

К месту подрыва подошли ремонтники – надо было менять разбитые обоими взрывами рельсы. Работа знакомая, за час управились. Путь был исправен и свободен.

Бронепоезд двинулся в сторону Белева. Впереди был тендер, за ним – теплушка ремонтников, а уж затем – контрольная платформа. Порядок был нарушен, и в случае подрыва на мине первым взлетел бы довольно тяжелый тендер, а не легкая платформа.

Зазвонил телефон в будке:

– Остановка! – приказал машинист.

Бронепоезд встал. Довольно быстро определились на местности. Башни с пушками повернулись на левый борт, стволы орудий поднялись. И почти сразу грянул залп, через короткий промежуток – второй, третий… Грохот стоял сильный, клубилось облако пыли, стлался пороховой дым. А затем с пусковых установок сорвались реактивные снаряды и с воем огненными кометами ушли в ночное небо.

– Задний ход, уходим! – приказал командир.

Сергей в первый раз видел вблизи, как стреляют реактивные установки. Впечатлило!

Но по запуску реактивных снарядов немцы быстро засекали место пуска. И не успели они отъехать и километра, как по месту прежней стоянки ударили снаряды. Вспышки разрывов следовали одна за другой, а уж потом доносился звук.

– Каждый раз так, – в сердцах сказал машинист «Овечки». – Если промедлим с уходом, накроют.

До Горбачева добрались быстро, но у входной стрелки пришлось ждать: по главному пути шли эшелоны с техникой, войсками. Наконец дождались «окна», семафор поднял крыло, «Козьма Минин» въехал на станцию и проследовал без остановок до Черни.

Командир ушел к командиру бронедивизиона – доложить о выполненном задании, а Виктор еще некоторое время промаялся на чужом паровозе:

– Сергей, я пошел на базовый поезд. Паровоза больше нет, что мне здесь делать? Свидимся еще, прощевай!

Сергей и Василий чувствовали себя неприкаянными. Без паровоза делать нечего, и Сергей тоже ощущал свою ненужность. У всех на поезде есть свое дело – у артиллеристов, ремонтников, у поездной бригады.

Оба дожидались возвращения командира.

– Я командиру дивизиона о взорванном паровозе и о вас доложил. Приказано перевести вас на базовый поезд. У меня все люди по штату, лишних взять не могу. – Старший лейтенант развел руками. – Вот если ранят кого или кто-то заболеет, тогда возьму, хотя бы заряжающим к пушкам, – добавил он, глядя на их огорченные лица.

Оба поплелись к базовому эшелону. Конечно, лучше быть заряжающим, подносчиком или еще кем-либо на поезде, чем балластом. Понятное дело, старшина поезда работу найдет – что-нибудь чистить, грузы таскать. Но Сергей – паровозник и без машины себя не мыслил.

Спать улеглись в теплушке, на своих нарах. Василий уснул быстро, а Сергей еще долго ворочался.

А с утра – подъем, помывка, завтрак. Старшина определил их в караульную команду, с винтовками охранять эшелон. Сергею досадно было. Он машинист, специальность, востребованная и нужная и в мирное, и в военное время, – и вдруг с винтовкой в карауле. Такую службу может нести любой новобранец, особых знаний и умений не надо.

Сергей безропотно ходил в караул, стоял с винтовкой. Мимо него почти каждую ночь уходили на боевое задание бронепоезда – «Козьма Минин», «Илья Муромец», входящие в бронедивизион. В таких случаях Сергей отворачивался: обидно ему было, и не хотел, чтобы его видели на посту. Он выполнял приказ, но считал для себя караульную службу унизительной, ведь на паровозе он мог принести больше пользы. Но в войну место службы не выбирают.

Бронепоезда немцам мешали. Подкатят ночью на позиции, обстреляют – и тут же уходят. Немцы пытались их засечь, обстрелять, но безуспешно. Для вермахта бронепоезда были как заноза: не смертельно, но мешают. И немецкая разведка нацелила агентурную сеть на выявление их стоянок и путей передвижения. Были задействованы группы диверсантов, армейская разведка. Плохо и наспех подготовленные группы из числа предателей и перебежчиков быстро попадали в руки территориальных органов НКВД или войск по охране тыла. В результате их допросов удалось узнать главную цель – бронепоезда. На данном участке фронта их действовало около десятка.

Действуя по принципу «Предупрежден – значит вооружен», о диверсионных группах проинформировали командиров дивизионов. Командиры решили подстраховаться и в местах, где параллельно железной шла дорога автомобильная, пускали бронеавтомобили. За полчаса до прохождения бронепоезда стали выпускать по железной дороге бронедрезину или ручную дрезину. Бронедрезина имела автомобильный мотор, противопульное бронирование и отсутствием окон напоминала небольшой рефрижератор. Два пулемета располагались по бортам, башни не было. Такая бронедрезина могла брать на борт до восьми человек. Жаль только, что в дивизионе она была одна на два бепо.

Ручные дрезины бывали разные, на двух или четырех человек, и в движение приводились мускульной силой седоков. Чтобы ехать на ней, надо было качать вперед-назад длинный рычаг. На маленьких колесах, с деревянной лавочкой, открытая всем ветрам и дождям, она имела два плюса. Она почти бесшумно двигалась и была легкой. В случае необходимости седоки снимали ее с рельсов и убирали в сторону, скажем, для пропуска поезда. Потом возвращали дрезину на рельсы и ехали дальше. При активной работе рычагом-качалкой пассажиры дрезины вполне могли развивать скорость до двадцати километров, а на спусках – и больше. Ее переносили через разрушенные взрывами рельсы. И еще одно было: из-за малого веса под ручной дрезиной не срабатывали мины. Под вагонами или паровозом рельсы прогибались, и взрыватель нажимного действия срабатывал, а дрезина проезжала без ущерба. По аналогии: по противотанковым минам пехота проходила, а танки подрывались.

Когда старшина базового поезда получил приказ о выпуске дрезины, он сразу указал пальцем на Сергея:

– Вижу, не по нраву тебе караульная служба, тяготишься ты ею. А так все на колесах будешь. И Василия с собой забирай. Одна бригада вы, свыклись уже. Винтовки с собой брать непременно: всяко может случиться, не в шашки играем. Еще ракетницу обязательно. Красный сигнал – тревога, обнаружены диверсанты; желтая ракета – путь неисправен, подрыв или лопнувший рельс.

– Слушаюсь.

– Тогда принимай механизм.

«Механизм» оказался старой, не раз латанной, но исправной дрезиной. Рычаг-качалка с храповиком, рукоять тормоза и отполированная до блеска штанами деревянная скамейка. Просто, даже убого, но едет. От нее до паровоза – как от обычной иголки до швейной машинки. Но Сергей приободрился – снова какая-то свобода, ветер в лицо, «чугунка».

Первый выезд уже должен быть вечером, и снова на Белев. Дрезину погрузили на контрольную платформу, бронепоезд засветло вышел со станции Чернь и в сумерках прибыл в Горбачево.

Ремонтники сняли дрезину с платформы и поставили на рельсы.

– Ты путь осмотри, а потом остановись. Бронепоезд на позицию для стрельбы выйдет, подъедешь. Мы дрезину мигом на платформу забросим, все лучше, чем рычагом работать.

Поехали. Было непривычно. Легкое отстукивание колес на стыках, ветер в лицо, запахи трав – и тишина. На паровозе все гудит, шумит, а на дрезине цикады слышны.

Километр пролетал за километром. За рычагом стоял Василий, Сергей же по праву старшего сидел на скамейке и смотрел вперед. При луне рельсы поблескивали, были отлично видны. Сергей и на гравий между шпалами поглядывал. Но все было спокойно, и понемногу его тревога улеглась. Все-таки первый выезд, навыка нет. Любая работа ладится, когда привычка есть, руки все сами делают.

Вдали показался Белев. Вроде бы позиция для стрельбы здесь.

По команде Сергея дрезина остановилась. Шумно дыша, Василий вытер рукавом гимнастерки вспотевшее лицо:

– Не, на паровозе лучше, привычнее.

Отдышавшись, он спустился на шпалы и потрогал руками рельс:

– Поезд идет, ощущаю легкий гул.

Паровоза пока слышно не было. Но прошло пять минут, и послышалось натужное сопение «Овечки». Не доезжая с километр до дрезины, бронепоезд встал.

– Василий, налегай!

Теперь за рычаги взялись оба. Вперед-назад, как на старой деревянной игрушке, где мужик и медведь молотками железо куют.

Ударил пушечный залп, за ним другой, и тут же с воем во врага полетели реактивные снаряды. Со стороны смотреть страшно, а уж как на позициях вражеских, где сейчас бушуют разрывы?

Дрезине оставалось до бронепоезда сотня метров, когда он двинулся обратно. Сергей сначала и не понял, что происходит: дрезина катится, а громада бепо не приближается.

Черт, почему они уезжают так быстро? Ведь пять минут прошло, как огонь открыли, не больше. На ручной дрезине за такое время километр не одолеть.

Сергей выхватил из-за пояса ракетницу и пошарил в кармане, где лежали два патрона. Только поди угляди в темноте, какой из них желтый, а какой красный. И какой сигнал пускать? Решил желтый.

Он вложил патрон в ствол, захлопнул, взвел курок и нажал на спуск. Хлопнуло громко, и вверх полетела желтая ракета.

Парни налегли на рычаг-качалку. Вперед-назад, вперед-назад – все быстрее и быстрее. А поезд не остановился, ушел. Запамятовал Сергей, что, если бронепоезд отстрелялся, это место немцы засекают и в надежде зацепить, повредить состав обстреливают.

Полета снаряда они не услышали. Метров за пятьдесят впереди, прямо на путях рвануло: вспышка, грохот, по ним больно ударила щебенка.

– Вася, прыгай!

Сам Сергей спрыгнул с дрезины, благо высота маленькая, и полметра не будет, и покатился под уклон, в кювет. За ним Василий. А пустая дрезина по инерции продолжила свой путь дальше по рельсам.

Ударило еще пять или шесть взрывов. Дрезину накрыло прямым попаданием – Сергей видел это своими глазами. Еще чертыхнулся – теперь пешком до утра топать. Только хотели подняться, как прилетел еще один снаряд – прямо в насыпь. Перед глазами возникла яркая вспышка – и темнота.

Когда Сергей пришел в себя, уже светало. Прямо между рельсами была большая воронка. Рельсы были разорваны, концы их загнуты, как будто великан баловался. В ушах – ни звука, как ватой заткнуты. Сергей откашлялся, но себя не услышал. Повернул голову влево: Василий лежал неподвижно.

Кое-как, опираясь на руки, Сергей встал. Покачиваясь, сделал три неверных шага, наклонился: Василий был мертв. Голова размозжена, гимнастерка вся в дырках от осколков, залита кровью.

Сергей стоял в тягостном недоумении: что делать? Голова соображала туго. В Горбачево идти? В его состоянии это весь день. Решил идти направо, к Белево – там наша пехота. Он объяснит ситуацию, они помогут. Надо тело Василия вывезти, похоронить по-человечески.

Он поднял Васину винтовку. Ох и тяжела! Но оружие бросать нельзя, верный трибунал. На четвереньках взобрался по склону откоса на рельсы, поднялся, пошел. Брел медленно, останавливался, отдыхал. Почему-то прихрамывал на левую ногу. Остановился, поглядел – крови не видно. Решил – ушиб, пройдет.

Идти было недалеко, километров пять, а шел он уже часа три, когда услышал, что его окликнули:

– Стой! Кто такой?

– С бронепоезда, под обстрел попал.

Только сейчас до него дошло, что слышит свой голос, но на одно, правое, ухо.

– Так это по вам немцы гвоздили? – Из-за дерева вышел часовой.

– По нам. Земляка моего убило, у насыпи лежит. Послать бы кого-нибудь, не собака все же.

– Сейчас отделенного позову, ты подожди. Э, а кровь у тебя чего? Сам ранен?

– Не знаю.

Сергей уселся на насыпь. Было ощущение, что мир вокруг поплыл. Сознания он не терял, но очнулся, когда санинструктор перевязывал ему голову. Рядом стоял старший сержант.

– Говорить можете?

– Могу.

– Документы!

Сергей вытащил из нагрудного кармана солдатскую книжку. Старший сержант взял, просмотрел, вернул.

– Что случилось?

– Немцы нашу дрезину накрыли артиллерийским огнем. Дрезину вдрызг разбило, товарищ мой погиб. Вынести бы его и похоронить.

– Сделаем. Далеко идти?

– С километр, – неуверенно ответил Сергей, – с левой стороны насыпи. Вот его винтовка. – Он попытался показать на две винтовки, лежащие рядом – свою и Василия.

Однако санинструктор, взглянув на него, сказал:

– Контузия у тебя, это точно. И кровь из ушей. Похоже, барабанная перепонка порвана. Слева – точно, а справа – не знаю, не врач я.

– Понятно, в госпиталь его надо, – сержант вздохнул.

– Двух бойцов на рельсы пошлем, а ты веди его в медсанбат.

– Далеко. Не дойдет он.

– Хоть на себе неси, нет у меня транспорта.

Санинструктор помог Сергею подняться и, поддерживая его под локоть, повел.

– Ты не торопись, мы потихоньку. Глядишь, и дойдем. Пусть доктора посмотрят. Я что, я санитар. Кроме бинтов, у меня и нет ничего.

Когда Сергею становилось плохо – мутило, кружилась голова, он садился и отдыхал.

Как они добрались до медсанбата, Сергей помнил плохо. Земля то вставала дыбом, то уходила из-под ног. Пришел он в себя от перестука колес и сначала понять не мог, где он. На паровозе? Почему колеса на стыках так знакомо стучат? И темно. Почему он лежит?

Сергей поднял руку и уперся ею в полку. Справа пробивался слабый свет.

– Эй, кто здесь?

На его голос подошла медсестра в белом, местами испачканном кровью халате.

– Ранбольной, лежите спокойно, вы в санитарном поезде.

– Василия вынесли? – почему именно эта фраза вырвалась, Сергей и сам не понял.

– Не знаю, наверное.

– Почему темно?

– Ночь.

– Куда идет поезд?

– В Рязань.

Сергей успокоился. До линии фронта далеко.

Медсестра повернулась к нему спиной, собираясь уходить.

– Подождите, а на бронепоезд сообщили?

– Не знаю. Вам бы сейчас меньше говорить надо, доктор не велел.

Сергей решил, что в госпитале, куда их привезут, обратится к политруку. Пусть сообщит в Чернь, в дивизион, что он не погиб, а попал в госпиталь. Дрезину разнесло, Василий убит, а его могут считать без вести пропавшим. Сергею же этого не хотелось. Или хуже того – пошлют похоронку в деревню, матери.

Он поворочался на жесткой полке. Странно все-таки жизнь устроена. Рядом на насыпи лежали. Василия убило, а на нем ранения нет, только контузия.

Глава 3

Полковая разведка

Госпиталь в Рязани оказался в бывшем здании школы. Палаты – бывшие классы, на двадцать коек. Но зато тишина, покой, матрацы на кроватях, простыни – невидаль для войны, прямо роскошь. И кормежка приличная.

Сергей быстро шел на поправку. Организм был молодой, сильный, жажда жизни огромная.

На пятый день, когда перестала кружиться голова, он начал вставать с постели и подходить к окнам. На улице – лето в разгаре, деревья зеленые, девушки и женщины мимо ходят по тротуару.

Солдаты и офицеры собирались в коридоре послушать сводки Совинформбюро. Положение на фронтах было тяжелым, немцы рвались к Волге, на Кавказ. Раненые – люди с боевым опытом и чувствовали все, что недоговаривал диктор. Если Левитан читал: «…у города идут упорные бои оборонительного значения», значит, жди перемен и, как правило, сдачи города.

Кто-то стремился попасть в госпиталь даже при пустяковом ранении – отлежаться, а потом и вовсе попасть в тыловые части – ездовым, в военную почту, в ремонтно-восстановительные бригады. Но таких было меньшинство. Другие рвались на фронт, даже не долечившись. Враг наступает, и его надо остановить. Не за коммунистические идеи дрались, хотя фанатики тоже были, но за свой отчий дом, за семьи, за Родину.

Потом у Сергея стал восстанавливаться слух. На правое ухо он вернулся к концу дня, когда прозвучал роковой взрыв, а вот левое ухо долго не слышало.

Звуки возвращались постепенно. Сначала левое ухо стало слышать звуки громкие, да и то как через вату. Но лечение и покой давали свои результаты, и уже через две недели Сергей стал различать речь. Однако шепота еще не слышал.

– Через десять дней слух восстановится, – сказал лор-врач, – барабанная перепонка не полностью повреждена была. Вам еще повезло, баротравма – дело серьезное, после нее, как правило, глухота бывает.

Сергея передернуло. Быть глухим – плохо, но еще страшнее – быть слепым. Был у них в палате такой боец, которому осколками мины глаза выбило. Уж лучше руку потерять или ногу.

Однажды Сергею приснился страшный сон. Сначала он увидел себя на погибшем паровозе, на месте машиниста. Рельсы и шпалы под колеса летят, встречный ветер в лицо – аж дух захватывает. А потом – облик женщины-матери, как на военных плакатах. Молчит она, рта не раскрывает, а Сергей голос ее в голове слышит. И голос знакомый, как будто мамин:

«Не печалуйся, Сергунька! Будет у тебя еще паровоз новый после войны. А сейчас оружие в руки брать надо, Отчизна в опасности!»

Рядом закричал во сне раненый, и Сергей проснулся с бьющимся сердцем. Привстал, огляделся. Палата освещалась тусклым светом синей маскировочной лампочки, висящей над дверью. Раненые спали: кто-то храпел, другие постанывали, порой кричали во сне, вспоминая ужасы войны.

Что это за сон был? Видение контуженного мозга или кто-то свыше пророчествовал? Сергей комсомольцем был, как и многие в депо. Но в Бога верил. Не напоказ, конечно – за такое из комсомола в два счета вылетишь. Но когда попал в состав бронепоезда, мать ему иконку вручила – маленькую, со спичечный коробок.

– Береги, у сердца носи, и Никола-угодник пулю отведет, – напутствовала она его.

Сергей снова улегся, но до утра уже не уснул.

Через две недели его выписали. Вместе с другими выздоровевшими его посадили в грузовик и привезли на сборный пункт. Тут были военнослужащие разных специальностей: связисты и минометчики, танкисты и артиллеристы, саперы и шоферы. Почти каждый день на сборный пункт приезжали «покупатели» – так прозвали представителей воинских частей. Они отбирали себе команду и возвращались в часть. При нехватке специалистов брали всех. Наводчика орудия быстро не обучишь, но подносчика снарядов к пушке физически сильный боец вполне заменит. Как писалось в документах: необученный, годен к строевой службе.

У немцев было не так. Раненые после госпиталей возвращались не только в свой род войск, но обязательно в свой полк, свой батальон. Их окружали знакомые лица, знакомая механика, да и боевое братство нельзя сбрасывать со счета.

Были в РККА указания – танкистов только в танковые войска, летчиков – в летные части, артиллеристов, особенно из ИПТапов – в артиллерию. Сергей же со своей специальностью машиниста оказался один. «Покупатели» приезжали, с командами отправлялись в свои части, а Сергей застрял на сборном пункте. Насчет машинистов особых указаний не было, а «покупатели» выбирали воинов опытных, владеющих техникой своего рода войск. И Сергей пошел на авантюру.

– Служившие в разведке есть? – задал вопрос очередной «покупатель», и Сергей шагнул вперед: – Рядовой Заремба.

Лейтенант кивнул и сделал пометку в списке карандашом.

Служивших в разведке набралось шесть человек. Лейтенант распорядился отойти им в сторонку, и перед строем уже занял место другой «покупатель».

– Водители-механики есть?

А лейтенант тем временем собрал солдатские книжки и стал их просматривать. Попутно изучал справки из госпиталя и, когда дело дошло до Сергея, удивился:

– Ты же сказал – из разведки, а тут написано – зачислен в экипаж бронепоезда № 659.

– Товарищ лейтенант, на бронепоездах тоже разведка есть, – соврал Сергей.

Разведка на бронепоездах была, только артиллерийская, да и то на тяжелых. А «Козьма Минин», где он служил, относился к бронепоездам средним. Но лейтенант таких тонкостей не знал, терять лицо не хотел и потому просто кивнул.

Так Сергей попал в полковую разведку. Вместе с лейтенантом они поехали на видавшей виды полуторке в расположение части. Понеся в боях значительные потери, полк стоял в тылу на доукомплектовании. Части «технические» – танкисты, артиллеристы, летчики – отводились далеко в тыл, как правило, к заводам, производящим боевую технику. Там они ее получали и убывали с ней на фронт. А пехотный полк зачем отправлять в глубокий тыл? Основной костяк есть, а новобранцев проще в полк привезти.

Разместились в казарме. Для полковой разведки отдельный закуток был, отделенный от основной части фанерной перегородкой.

Лейтенант оказался командиром взвода разведки – это он был «покупателем». В отличие от простых пехотинцев разведчиков не занимали упражнениями по штыковому бою и хождению строем.

На второй день после прибытия лейтенант повел своих бойцов на стрельбище.

– Служба наша скрытная, и стрельбе в ней не место. Коли дошло дело до стрельбы, считай, провал. Втихую прошли линию фронта, взяли языка – и назад. Если в своем тылу немцы обнаружат, уйти не дадут. А если на «нейтралке» – засыплют минами, пулеметчики головы поднять не позволят. Но все же иногда боестолкновения случаются. Поэтому я посмотреть хочу, кто на что способен. Для начала – трофейное оружие.

Сержант вытащил из ящика два трофейных автомата, и волновавшийся до этой минуты Сергей немного успокоился. У него не было богатого опыта в стрельбе, но при стычке с диверсантами Виктор хотя бы показал ему, как обращаться с трофейным оружием. Поэтому Сергей снарядил магазин и приткнул его к оружию, предварительно откинув приклад.

– Занять позицию для стрельбы, – скомандовал сержант.

Второй боец лег, а Сергей остался стоять.

Лейтенант усмехнулся – стрелять стоя сложнее, и либо новичок выпендривается, либо он на самом деле стрелок классный.

В качестве мишеней поставили пустые консервные банки из полковой кухни. Дистанция – полсотни метров, дальность эффективного боя из пистолета-пулемета.

– Огонь! – скомандовал сержант.

Сергей взвел затвор, прицелился, нажал на пуск и тут же убрал палец. Выстрел получился одиночным. Это наши, советские, пистолеты-пулеметы частили, как швейные машинки, а «немцы» имели едва ли не вдвое ниже темп. Потому, даже не передвигая переводчик на одиночный огонь, можно было делать одиночные выстрелы.

Бах! Одна банка подпрыгнула. Бах! Вторая подскочила и покатилась.

А вот второй боец начал стрелять очередями – короткими, экономными, по три-четыре патрона, но ствол все равно задирался. Он израсходовал полмагазина, а попадание оказалось одно. У Сергея же из пяти выстрелов было четыре попадания.

– Неплохо, – похвалил лейтенант.

Потом стреляли другие новички. Кто хуже, кто лучше, но Сергея никто не превзошел.

Потом поставили фанерный щит с настоящей мишенью для стрельбы из пистолета. Сержант вручил одному из бойцов револьвер и семь патронов.

– Заряжай, стрельба по готовности.

Лейтенант как бы невзначай посмотрел на часы.

Боец возился с заряжанием барабана долго – без навыка зарядить револьвер быстро не получится. Потом прозвучало семь выстрелов.

Лейтенант посмотрел на часы и скривился. Понятно, в боевых условиях оружие заряжают заранее.

– Принести мишень!

Боец принес щит. Все пули угодили в мишень, но центр ее, «десяточка», остался не пораженным.

Вторым стрелял Сергей. Он уже обратил внимание на то, что лейтенант незаметно засекает время, и потому, получив патроны, действовал быстро. Выдвижным шомполом выбросил стреляные гильзы и вогнал патроны в каморы. Револьвер был довоенного выпуска, так называемый офицерский, с самовзводом – перед выстрелом его можно предварительно не взводить, просто жать на спусковой крючок. Но тогда прицельной стрельбы не получится.

Такая стрельба самовзводом необходима при столкновении с врагом на короткой, три-пять метров, дистанции, когда промахнуться сложно. Поэтому Сергей решил стрелять, взводя курок пальцем. Едва захлопнув дверцу барабана, он взвел курок большим пальцем, и мушка легла в центр мишени. Выстрел. Тут же снова взвел курок – выстрел! И так семь раз подряд, пока не кончились патроны в барабане.

– Стрельбу закончил! – доложил он.

– Принести мишень!

Сергей бодро сбегал за щитом.

Лейтенант стал рассматривать мишень, а из-за его плеча любопытствовал сержант.

Комвзвода явно был разочарован: две пули в «десятку», рядом, а пять – а «девятку», с разбросом, кучности нет.

– Одну секунду, товарищ лейтенант. – Сержант вытащил из-за отворота пилотки огрызок карандаша и соединил на мишени пробоины. Получилась пятиконечная звезда.

У лейтенанта от удивления поднялись брови.

– Я видел отличных стрелков, но чтобы так! Да ты снайпер прямо!

Сергей и сам не ожидал от себя таких талантов. Револьвер он держал в руках третий раз в жизни, но вот получилось высокий класс показать. Решил – случайно повезло. Известное дело, дуракам, пьяным и новичкам везет.

Но отныне к нему прилепилось прозвище. Каждый разведчик имел прозвище, которым пользовались по другую линию фронта, у немцев. Кто-то выбирал его себе сам, другим давали сослуживцы, учитывая черты характера и фамилию. А вот к Сергею после стрельбища приклеилось.

В рукопашном бою Сергей сплоховал. Сила и ловкость у него были, а вот знание приемов отсутствовало. Так же и в ножевом бою. Бой на ножах проводил сержант Ильин, оказавшийся вертким и, как уж, быстрым. Каждая схватка с ним заканчивалась через несколько секунд, когда нож оказывался у шеи Сергея.

– Отставить занятия, стройся! – скомандовал лейтенант. – Ошибки свои и недоработки сами увидели. Надо подтянуться, потренироваться. Через неделю полк выходит на передовую, и там уже не до занятий будет, командование будет требовать выполнения заданий: «языка» взять либо установить позиции батареи, номера противостоящих частей и их вооружение. Любая недоработка здесь там закончится потерями. Работать будем с утра до вечера, до седьмого пота. Всем ясно? Кто боится, не согласен – скажите сразу, отправлю в пехоту. А сейчас – на обед.

Взвод шел строем, но песни не пели. Какие песни о победах конников-буденновцев, когда немец на всех фронтах прет?

После обеда полагалось полчаса отдыха, и в это время к Сергею подошел сержант:

– Ты где так стрелять научился?

– В Осоавиахиме, когда на значок «Ворошиловский стрелок» сдавал.

– Хм, – недоверчиво хмыкнул сержант, – давай так: ты меня секретам учишь, а я тебя бою на ножах.

Сергей кивнул. И в самом деле, не спорить же с сержантом.

На следующий день, когда после завтрака взвод отправился на стрельбище, пожаловал полковой комиссар. Разговаривал он с лейтенантом, но Сергей стоял недалеко и весь разговор слышал.

– Иванов, как пополнение?

– В целом – неплохие бойцы, у некоторых прямо таланты. Например, у рядового Зарембы.

– Какие же?

– Стреляет хорошо.

– Да? Тряхну-ка я стариной…

Видимо, комиссар был отличным стрелком. Вокруг взвод разведчиков, бойцы решительные, смелые, таким палец в рот не клади, по локоть руку отхватят. И если он промахнется, слух разнесут по всему полку.

Комиссар достал из кобуры «наган»:

– Бросайте!

Сержант подкинул высоко в воздух консервную банку. Попасть в цель на лету очень сложно, но комиссар выстрелил и попал. Банка перевернулась в воздухе от удара пули.

Когда банка упала, один из разведчиков подобрал ее и поднес командирам. Комиссар довольно осмотрел пробоину в банке и повернулся к лейтенанту:

– Твой этот…

– Заремба…

– Да, Заремба. Он так сможет?

Лейтенант обернулся:

– Заремба, ко мне!

Сергей подбежал. Как и положено по Уставу строевой службы, ладонь к виску вскинул и по всей форме доложился старшему начальнику. Выстрел комиссара он видел и оценил по достоинству.

– Так сможешь?

Сергей пожал плечами:

– Не пробовал, но можно.

Лейтенант вытащил из кармана немецкий трофейный «Вальтер РР» и протянул Сергею:

– Держи. Курок взводить не надо, как в револьвере.

Сергей отошел от командиров на пяток шагов. Сержант взял банку, посмотрел на Сергея:

– Давай!

Банка взлетела в воздух. Ох и хитер лейтенант! Пистолет сидел в руке, как влитой, и отдача комфортная.

Сергей сделал выстрел, второй, третий, пока не израсходовал весь магазин, пока пистолет не встал на затворную задержку. После каждого выстрела банка подлетала и переворачивалась. Пули не давали ей упасть, и с их помощью она раз за разом преодолевала силу земного тяготения. Но вот патроны кончились, и банка упала.

Наступила тишина. Попадания Сергея все видели своими глазами и были шокированы. Это просто нереально, так стрелять никто не мог.

Первым пришел в себя сержант. Он сбегал за банкой и поднес ее командирам. Комиссар взял банку в руки – она была вся изрешечена.

– Сколько патронов было в магазине? – спросил он.

– Семь.

Комиссар посчитал дырки – все сходилось.

– Сынок, – обратился он к Сергею, – да ты просто уникум, тебе бы в цирке выступать. Молодец!

Сергей вытянулся по стойке «смирно»:

– Служу трудовому народу!

Комиссар помедлил, потом расстегнул ремешок наручных часов, снял их и протянул Сергею:

– Держи, носи с честью. Мне их сам Семен Михайлович за отличную службу подарил на армейских соревнованиях.

Сергей принял часы:

– Спасибо, товарищ полковой комиссар.

Комиссар похлопал Сергея по плечу и ушел, а к Сергею сразу подошли сослуживцы.

– Дай посмотреть, – попросил лейтенант.

Сергей протянул ему часы. Лейтенант покрутил их, перевернул. На обороте была выгравирована надпись: «За отличную стрельбу».

После лейтенанта часы взял сержант, а потом они и вовсе пошли по рукам.

Когда подарком налюбовались все и часы вернулись к своему новому владельцу, лейтенант поучительно сказал:

– Вот так стрелять каждому бойцу надо! Тогда врага погоним.

Они приступили к занятиям. Сергей ощущал на руке непривычную тяжесть: раньше он часов не имел. Как и велосипед, часы были далеко не в каждой семье. А уж мотоцикл, предел мечтаний, был вообще редкостью.

Но вечером этого же дня комиссар явился к разведчикам в казарму, да не один. С ним был незнакомый Сергею капитан.

– Заремба, в разведке ты свой талант в землю зароешь. Тебе надо в снайперскую школу. Ты же готовый снайпер, – принялся его обрабатывать капитан.

– В разведке служил, хочу продолжить, – уперся Сергей.

То служба на паровозе, то госпиталь, сейчас учебу предлагают… Сергею же хотелось на фронт, фашистов бить.

Капитан говорил с ним с четверть часа, но своего не добился.

– Жаль, пропадает талант. Сам знаешь, в разведке стрельба – провал задания. Кто с ножом поработает, найдем, нам снайперы нужны. На полк разнарядка – двух толковых бойцов послать.

– Случайно вышло, товарищ капитан.

– Вот упрямый! Пожалеешь еще, служба в разведке – не сахар.

– Так и снайпером не лучше.

Капитан выругался от досады и ушел.

Подошедший лейтенант спросил:

– Чего он от тебя хотел?

– В снайперы блатовал.

– Ему по должности положено, начальник боевой подготовки. А ты?

– Отказался.

– Ну-ну…

Лейтенанту отказ Сергея явно понравился. Комвзвода сам выбрал и привез новичков, с какой стати переводить их в другое подразделение?

Следующим днем они учились бросать ножи, драться саперными лопатками и кидать гранаты.

Разведчики точили лопатки до бритвенной остроты, такими шею врагу перерубить запросто можно, как топором. И укрытие вроде мелкого окопа вырыть в случае нужды. До этого Сергей думал, что лопатка нужна только для окапывания. Но отдельные умельцы саперную лопатку метали в цель не хуже ножа, на треть вгоняя лезвие в бревно. Для разведчика нож главнее автомата, им можно беззвучно снять часового, убить пулеметчика. И потому тренировкам с ножом и саперной лопаткой времени уделялось много.

А еще учили маскироваться на местности, скрытно переползать, обнаруживать мины. Немцы на нейтральной полосе всегда устанавливали минные поля с противопехотными и противотанковыми минами. Во взводе был разведчик из бывших саперов, и его делом было мину обезвредить. Но найти ее и обойти стороной должен был сам разведчик.

Часто немцы применяли прыгающие мины – наши бойцы называли их «лягушками». Если наступил на такую – взвел ударник, снял ногу – вышибной заряд выбрасывает мину вверх на метр, и она там взрывается. Подрыв на такой мине калечил всегда – взрывом отрывало ноги. Зачастую перебинтовать, наложить жгут не удавалось. А сработавшая мина на «нейтралке» – сигнал для немцев. Тогда они начинали засыпать ничейную землю минами из ротных минометов, причем мин не жалели.

Снаряды из пушки входили в землю основательно, оставляя глубокие воронки, и у окружающих был шанс уцелеть. А мина рвалась, едва коснувшись земли, и осколки летели над поверхностью, поражая лежащих.

И дежурные пулеметчики патронов не жалели, каждые несколько минут били в темноту беспокоящим огнем. А уж если «лягушка» срабатывала! Ракетчики освещали «нейтралку» осветительными ракетами на парашютиках, а пулеметчики обстреливали любую подозрительную тень, любое движение.

Все это лейтенант и сержант рассказывали и показывали бойцам. Для бывалых разведчиков взвода ничего нового не было, но другие, такие как Сергей, слушали внимательно. На фронте любая ошибка могла привести к гибели, и не только собственной, но и всей группы.

За десять дней разведчиков поднатаскали, дали им азы службы. Полк доукомплектовали новобранцами, прошедшими в запасных полках первоначальное обучение, и отправили эшелонами на фронт. Их полк заменил ночью другой, сильно потрепанный, в батальонах которого едва набиралось 5070 бойцов. Командиры взводов и рот, батарей передали сменяющим их расположение немецких огневых точек, минных полей, позиции минометных и артиллерийских батарей. Все сведения нанесли на карты, и потрепанный в боях полк ночью покинул позиции.

Расположились в их же землянках. Разведывательный взвод занял землянки недалеко от штаба полка, как это часто бывало. Для Сергея, как и для других новичков, это было непривычно. То трассирующая очередь пролетит, то осветительные ракеты вверх взмывают, освещая местность мертвенным светом.

Утром лейтенант и сержант ушли на передовую – наблюдать в бинокли за противником. Карта – это хорошо, но всегда была вероятность, что за ночь немцы могли вырыть и оборудовать новую пулеметную точку, поставить дополнительно мины. От нашей линии окопов и траншей до немецких было метров триста, невооруженным взглядом, без бинокля и стереотрубы не разглядишь.

Сержант и лейтенант вернулись к вечеру, хмурые. Сидя в землянке, сержант сказал:

– Позиции сильно укреплены, да и снайпер у них есть. Точно стреляет, гад. Я высунулся неосторожно – буквально на секунду, стал голову опускать, а пуля в бруствер угодила. Так что, хлопцы, мотайте на ус.

Вечером уже поступил приказ – взять «языка». Лейтенант с сержантом долго мозговали над картой, решая, где лучше перейти немецкие позиции.

В первой линии траншей обычно находились рядовые. Землянки офицеров расположены между первой и второй линиями траншей. Офицер – самый лучший «язык», он знает, где и какие подразделения полка расположены, какие действия намечает командование. А рядовой, кроме капрала или фельдфебеля, зачастую не знает ничего. Вот и получается, что риску много, а толку – ноль.

Группу должен был вести сержант. Он был в разведке еще в Финскую кампанию и воевал с июня сорок первого. С ним шли трое из опытных разведчиков. До наших траншей их провожал лейтенант.

Разведчики обули немецкие сапоги, взяли трофейное оружие и попрыгали. Сергей едва не засмеялся: а прыгать зачем? Но сослуживцы объяснили, что прыжки – это проверка на шумность. Если где-то брякнет оружие или нож в чехле, граната – быть беде, обнаружат.

Когда группа ушла, Сергей пристал с вопросами к старшему взвода, ефрейтору Синицыну:

– Зачем немецкие сапоги обули?

– Подошва у них другая, и подковки есть, на влажной земле отпечатки остаются. Если отпечатки советских сапог, немцы по следам пойдут. В ихнем ближнем тылу полевая полиция действует, гехаймфельдполицаи. Они профи еще те, вроде наших войск по охране тыла. И что самое поганое – у них овчарки есть, они по следу обязательно на группу выйдут. Потому наши сапоги немецкие обувают и табак в карманах носят. Лучше всего махорку, следы посыпать, тогда собаки след не возьмут.

Разведчик ответил обстоятельно, а Сергею было интересно.

– А оружие немецкое?

– Случись боестолкновение – непонятно будет, что за стрельба. Наши автоматы по звуку отличаются от немецких, и немцам сразу понятно становится – русские в тылу.

– Понял. А почему гранаты и патронные сумки за ремнем сзади?

– Ползти удобнее. Магазины еще в сапоги суют. У немцев голенища сапог широкие, раструбом, и в каждое из них как раз по магазину входит. В бою всегда под рукой, доставать удобно.

Вроде мелочи, а вот Сергей их не знал. Только мелочи эти могут оказаться существенными, могущими изменить ход вылазки в немецкий тыл.

Взвод улегся спать – время было ночное. А уже утром, на рассвете, вернулся лейтенант. Вид у него был хмурый, озабоченный, и Сергей понял – неладно что-то.

Так и оказалось. Уже под утро на немецких позициях вспыхнула стрельба.

Группа к утру не вернулась, и лейтенант, резонно рассудив, понял – группа погибла. А ведь лучшие, самые опытные разведчики в рейд ушли.

Боевой приказ о взятии «языка» никто не отменял, и на следующую ночь захват «языка» необходимо было повторить. Конечно, немцы теперь будут настороже.

Лейтенант сам отбирал группу и решил ее возглавить. В группу попали два бойца с опытом и Сергей. Волновался он сильно, хотя пытался волнение скрыть.

У него выход в разведку первый, но волновались и опытные волки. Один безрезультатно пытался уснуть, другой бесцельно строгал ножом прутик.

Сергей проверил, почистил и смазал автомат. Стрелять, может, и не придется, но, случись перестрелка, в оружии он должен быть уверен.

Сергей набил патронами магазин, вкрутил взрыватели в гранаты. Взял не две, а три «Ф-1» – гранаты мощные, оборонительные. И пользоваться ими удобно – в отличие от «РГД». Нож наточил до бритвенной остроты сначала на оселке, потом на кожаном ремне.

На все его действия ефрейтор Синицын смотрел с одобрением:

– Обстоятельно собираешься!

Как только сгустились сумерки, группа направилась к передовой.

Спустившись в первую линию траншей, они повернули направо. Траншея извивалась, ход был то глубже, то мельче, время от времени под ногами хлюпала вода, видимо, грунтовые воды местами подступали совсем близко. Местность была сырой, встречались заболоченные участки.

Лейтенант как раз вел группу к болотцу. Немцы любили комфорт и к болотам не лезли, выставляя на сухих местах пулеметные гнезда и ракетчиков, постреливающих изредка и больше для острастки. Так или иначе, но они сомневались, что кто-то рискнет пробираться через болото.

Лейтенант днем не спал. Он сходил в деревню, нашел старожила и полдня пытал его, как перебраться через топь. Оказалось, что болото только с виду неприступно, на воде ряска плавает, у берегов камыши растут. И перейти его можно вброд. Вода местами к шее подступала, а большей частью по грудь была. Да и дед предупредил, чтобы болотного газа не боялись.

– Фыркнет рядом пузырь, лопнет с шумом, а ты не пугайся, в воду не падай. Коли немцы на берегу, услышать могут. Вонять, как звери дикие, опосля будете, вода застойная – так постираетсь потом. Грязь-то не срам, смоется.

– Спасибо, дедушка.

Вот это болотце и наметил для перехода Иванов, туда и группу свою вел. Грязно, мокро, противно, но место для перехода удобное. Немцы там огневую точку имели в застрявшем танке. По незнанию наши танкисты танк «БТ-7» в грязь загнали или специально, чтобы врагу не достался, неизвестно, только увяз он там по самое брюхо. Немцы пытались его танковым тягачом вытащить, но порвали железный трос в руку толщиной и затею эту бросили. А пехотный полк в брошенном танке дозор обустроил. Видимость через смотровые щели скверная, зато обстрел из стрелкового оружия не страшен и от непогоды броня укроет.

Танк стоял от болотца метрах в семидесяти. Днем болотце просматривалось, поэтому переходить его надо было ночью. Немцы в этом месте даже осветительные ракеты пускать ленились – чего чертей и леших пугать? В нечисть, правда, не верили, но на всякий случай остерегались.

Когда они подошли к болоту, время уже перевалило за полночь. На той стороне, в четырех сотнях метров – уже танк с пулеметчиками.

Лейтенант пошел первым. Вода была черная, пахла противно, и холодная – болото ключи холодные подпитывали.

Двигались медленно, автоматы и подсумки с патронами в руках держали. Слева видели смутную тень танка, даже отдельные фразы доносились, но немцы вели себя спокойно.

Через полчаса ноги замерзли. Разведчики отошли от болота подальше, сняли сапоги и вылили болотную жижу. А то идти было неудобно, мокрые портянки натирали ноги.

Шли по небольшой ложбинке – ее дед-старожил тоже указал, но на карте она не была отмечена.

Через час уже были в немецком тылу, далеко от передовой, как и планировал Иванов: чем дальше от передовой, тем спокойнее и беспечнее немецкие солдаты. Только лейтенант в оправдание за первую неудачу не солдата хотел захватить в качестве «языка», а офицера – задача трудная. Часового захватить проще, только знает он мало. А у офицера карта быть должна, сведения о расположении своих батарей и пулеметных гнезд. А если повезет, так и о планах командования знать будет.

Разведчики шли наобум, расположения немецких частей не знали и вышли к минометной батарее. Поняли это не сразу, а когда свалились в ровик, в центре которого миномет стоял. В нише – ящики с минами. Руки так и чесались взорвать все это хозяйство, но устраивать шум было нельзя. Их дело – взять «языка» и незаметно уйти.

Некоторое время осматривались.

Рядом, по тропке, прошел часовой. Он топал как слон – такой себя за десяток метров обнаруживал. Но лейтенант знака «взять» не подавал.

Они перемахнули через траншею. Дальше было несколько землянок, которые опознали разведчики по характерным горбам наката. Выходы из землянок были сделаны грамотно, в противоположную от передовой сторону.

У выхода из одной землянки они и устроились. Рано или поздно, но кто-то из обитателей ее выйти должен.

Но время шло, а из землянки никто не выходил. Лейтенант уже нервничать начал, как вдруг удача подвернулась, из землянки немец вышел. В одном исподнем – явно до ветру. Позевывая, он сделал свое дело.

Лейтенант тут же знак показал, кулак сжатый.

Оглушить немца должен был ефрейтор Кононыхин. Небольшого роста, физически очень крепкий, он до войны работал на мясокомбинате, был забойщиком скота, здоровенных быков оглушал ударом кулака в лоб.

Вот и сейчас ефрейтор метнулся к немцу, пока тот пуговицы на кальсонах застегивал. Раздался глухой звук удара, немец обмяк, но повалиться ему Кононыхин не дал, подхватил.

Тут же к немцу метнулся Суровихин, затолкал ему в рот заранее приготовленный кляп и моментом связал руки веревкой. Немца подхватили и понесли подальше от землянок.

Лейтенант был доволен:

– Офицера взяли!

– На нем же формы и погон нет, – удивился Сергей.

– Исподнее шелковое, такое только офицеры носят. Жаль, ни документов при нем, ни полевой сумки с картой. Одна надежда, что Кононыхин память не отбил.

Пленного несли двое – Кононыхин и Суровихин, Сергей прикрывал отход. Снова нырнули в лощину – почти бежали по ней. Время неумолимо таяло, до рассвета нужно было успеть перейти болото.

Временами Сергей подменял кого-либо из бойцов, давая ему возможность отдохнуть. Но в итоге группа все равно выдохлась, и лейтенант объявил привал. Все попадали без сил.

– Кононыхин, ты не покалечил его, случаем? – спросил Суровихин. – Пора бы ему уже очухаться. Если в себя не придет, сам по болоту тащить его будешь.

– Должен оклематься, я аккуратно бил.

Группа подошла к болоту. Рядом была огневая точка немцев, устроенная ими в танке.

– Заремба, ползи к танку. Если все тихо будет, через четверть часа уходишь. Гранаты есть?

– Есть.

– Исполнять.

Сергей пополз к танку. Что толку от ручных гранат? Была бы хоть одна противотанковая… А пехотной можно только гусеницу подбить, да и то если повезет. Только зачем ее подбивать, если танк неподвижен?

Сергей подполз к танку совсем близко, прислушался. В броневой коробке было тихо, дрыхнут небось. И люки задраили для собственной безопасности.

А дальше события стали развиваться не по сценарию лейтенанта. От холодной болотной воды пленный очнулся, ударил ногами Суровихина и стал бить по воде руками. Кононыхин в сердцах еще раз ударил его по голове, утихомиривая, но было уже поздно, немцы в танке услышали шум.

Откинулся люк на башне, из него по плечи высунулся дозорный и выстрелил вверх из ракетницы.

«Все, парней обнаружат и из пулемета посекут!» – понял Сергей. Он метнулся к танку, вскочил на моторно-трансмиссионное отделение, благо оно низко было, танк в болотистый грунт осел. Из кармана форменных галифе выхватил «лимонку» – так фронтовики называли гранату «Ф-1», вырвал чеку и бросил в открытый люк башни.

Немец-ракетчик чутьем понял, что сзади кто-то есть, нырнул внутрь и попытался прикрыть люк, но было уже поздно. У «лимонки» запал срабатывал через две с половиной – три секунды, и этого времени Сергею хватило, чтобы спрыгнуть с танка далеко в сторону.

Внутри танка глухо ахнул взрыв, и из всех щелей повалил дым.

Сергей сдернул с плеча автомат, но это было излишней предосторожностью. Взрыв в бронированной коробке шансов остаться в живых никому не оставил. Осколки рикошетом отскакивали от брони, усиливая свое поражающее действие.

Сергей побежал к болоту. Вода, перелившись в сапоги через край голенища, обожгла ноги холодом. Автомат Сергей держал в поднятой руке и старался идти быстрее по следу, оставленному разведчиками: на болотной ряске был темный след, как на ледяном поле от ледокола.

– Серега, ты? – вдруг услышал он голос Суровихина.

– Я, я.

Видимо, немцы не сразу поняли, что случилось. К танку шел телефонный провод, и, не получив от дозора ответа, они выслали солдат.

Обнаружив убитых, немцы всполошились. Часть солдат побежала к болоту и стала беспорядочно стрелять, другие же побежали в свой тыл. Немцы не знали, куда пошли русские – к своим траншеям или в их тыл.

Группа прекратила движение, и разведчики присели в воду, уйдя в нее по самые ноздри. Пули временами секли камни или звучно шлепались в воду по соседству.

Выпустив по магазину, немцы успокоились, прекратили стрельбу, и группа снова двинулась к русским позициям. Белое исподнее немца стало почти черным от болотного ила и воды.

Через час их окликнули:

– Стой, кто идет?

– Свои, разведка.

Дозор был у самого болота.

Разведчики выбрались на кочковатый берег и упали без сил. В душе они радовались: все целы, невредимы и вернулись с «языком».

А дальше – по траншее и в свой тыл.

Полковая разведка располагалась недалеко от штаба полка. Лейтенант с Кононыхиным отвели пленного к командованию, а Суровихин и Сергей пошли во взвод. Разведчики, отдыхавшие в землянке, тут же поднялись.

– Живы? И «языка» взяли? Как все прошло?

– Пленного в штаб отвели, лейтенант вернется – расскажет.

– Что-то попахивает от вас…

– По уши в болоте сидели.

Нашлись добровольцы, добрые души – они отвели разведчиков к колодцу и обмыли из ведер.

Суровихин и Сергей разделись донага – кого стесняться? Темно еще, солнце не встало, только полоска серая на востоке появилась, и женщин нет. Потом обмундирование свое в корыте сполоснули и на веревке перед землянкой сушиться развесили. А тут и лейтенант с Кононыхиным вернулись. Лейтенант был очень доволен итогами разведки:

– Командира минометной батареи взяли. Невелика птица, но и не рядовой. Разговорился, язык распустил – начальник штаба только успевал на карте отметки делать. Тем, кто со мной в немецкий тыл ходил, разрешаю отдыхать. Всем остальным – на занятия. Старшина, проследишь!

– Так точно!

Старшина был из старых служак, прошедших Финскую кампанию. Устав знал, порядок во взводе поддерживал, мужиком был хозяйственным. Но в немецкий тыл не ходил, староват он уже был для этого. Там молодые нужны, выносливые, с хорошей реакцией.

Ах, с каким удовольствием Сергей растянулся на своем топчане! В землянке было сумрачно, окон нет, тихо.

Спали они до обеда, когда разбудил старшина. Он самолично принес с полковой кухни четыре котелка – обед для ходивших в поиск. Из сидора вытащил хлеб, фляжку с водкой и пачку папирос – добавка к офицерскому пайку лейтенанта. Рядовые, сержанты и старшины получали махорку, вот только с бумагой для самокруток было сложно, и они обычно использовали зачитанные до дыр газеты или немецкие листовки с призывами сдаваться в плен доблестной германской армии, которые немцы иногда сбрасывали с самолетов. Листовки рвали на четыре части, поскольку если их находили целыми, у бойцов были неприятности.

Разведчики поели горяченького, выпили по сто грамм водки – «наркомовские», как говорили тогда. Потом лейтенант собрал всех разведчиков и сделал разбор рейда. Так во взводе делалось всегда, в другой раз учтут, чтобы не наступить на одни и те же грабли повторно.

Ошибка была, и допустили ее разведчики с опытом. Связав пленному руки, они не связали ему ноги. Благо кляп держался хорошо, надежно, и потому заорать немец не смог. А Сергей мысленно отметил предусмотрительность лейтенанта. Не пошли Иванов его, Сергея, к танку – может быть, они бы все сейчас лежали в болоте.

Солдаты слушали о ходе рейда внимательно, знали – потом пригодится.

Несколько дней разведчиков не трогали, они даже пополнение из двух человек получили – лейтенант успел отобрать двоих из пехоты. Старослужащие начали новичков в курс дела вводить, натаскивать.

По результатам авиаразведки были получены сведения о переброске немцами войск – немецкое командование готовило наступление. И лейтенант Иванов получил новое задание – взорвать в немецком тылу железнодорожный мост. Для этого разведчикам придавался сапер и со склада выдали взрывчатку. Обычно такие глубокие рейды, да еще с диверсией в чужом тылу, исполняли дивизионные, а не полковые разведчики. Лейтенант в душе был противником этого рейда, подготовка у его разведчиков была не та, но против приказа не попрешь. А в дивизионной разведке некоторые и язык немецкий знали, и немецкую форму зачастую использовали.

Лейтенант начал формировать группу. Из-за важности задания он решил возглавить ее сам. Вторым был сапер. После некоторых раздумий лейтенант включил в группу ефрейтора Синицына, Сергея и Суровихина.

Поскольку рейд предполагался не на один день, так как железнодорожный мост был в тридцати километрах от линии фронта и за ночь бойцы никак не могли обернуться, с собой брали сухой паек и побольше патронов.

Пока группа готовилась к выходу, лейтенант успел договориться о переходе линии фронта с соседним батальоном. Он вновь решил переходить ее по болоту, только с другой его стороны – после недавнего перехода и подрыва танка немцы были настороже. Болото для перехода удобно и относительно безопасно, по крайней мере мин там нет. Но по правому берегу болота стояли – как у наших, так и у немцев – другие батальоны, болото было на стыке полков.

Следующим вечером вышли. Еще днем Синицын высказывал недовольство:

– Послали бы авиацию, раздолбали бы бомбардировщиками мост – и все дела.

Услышав его высказывания, Суровихин спросил:

– А ты давно наши бомбардировщики видел? Я лично, как полк позиции занял, вижу в небе только немецкие «лаптежники».

– Это да.

В 1942 году положение на фронтах было очень тяжелым, самым худшим за все время войны. Не хватало всего: самолетов, танков, пушек, пулеметов, подготовленных солдат. Тем более что командование посылало на бомбардировку моста звено самолетов «СБ». Но бомберы до моста не долетели: не имея истребительного прикрытия, они были сбиты «мессерами».

Ни лейтенант, ни тем более его группа не знали о попытке бомбардировки.

Сидоры за плечами были набиты сухим пайком на пять дней, патронами и взрывчаткой. Для того чтобы взорвать мост, взрывчатки надо много, и разведчики несли с собой пятьдесят килограммов. Командование полка не знало, какой мост – одно– или двухпролетный, есть ли на нем бетонные быки, а от этого зависело, сколько и куда закладывать тротила, чтобы не смогли быстро восстановить мост. И повреждения должны были быть максимальными. Сапер должен сам увидеть мост и оценить, куда заложить тол. Сам сапер нес провода, электродетонаторы и подрывную машинку.

От близкого соседства в сидоре тола рядом с боеприпасами Сергею, как и остальным, было не по себе. Залетит случайная пуля в перестрелке – и разнесет в клочья, даже хоронить будет нечего.

Они перебрались через болото. Наученный горьким опытом, когда мокрыми портянками он натер себе ноги, запасные портянки Сергей нес на голове, обмотав их на манер чалмы. Зато потом переобулся в сухие портянки, а мокрые утопил в болоте, обернув ими камень.

Шли с предосторожностями, но быстро и без привалов – до рассвета нужно было как можно дальше уйти от передовой. Еще через десять километров начинался лес, который тянулся почти до самой железной дороги.

Лейтенант рассчитывал вести группу по лесу, скрытно и безопасно.

К трем часам ночи им удалось войти в лес, и лейтенант объявил привал.

Сергея он выставил дозорным. Во время быстрой ходьбы одежда на теле высохла, но была грязной, даже цвета не было видно. И пахла тиной, гнильем болотным.

Полчаса на отдых – и снова вперед. Темно, только звезды сияют в вышине, но лейтенант вел группу по компасу.

Периодически в группе кто-то падал. Лес был старый, и на пути разведчиков встречалось то дерево поваленное, то пни, то ямы. И звуков полно.

Сергей – парень деревенский, ему звуки были понятны и не пугали. Вот филин ухнул, а это сова бесшумно пролетела над головой. В темноте засветились и пропали глаза ночного хищника. Но остальные бойцы в группе были городскими, и для них лес был чем-то чужеродным, пугающим.

За ночь разведчики проделали большой путь, километров двадцать – двадцать пять – кто их мерил? Расположились на дневку – днем в чужом тылу двигаться опасно. Могут немцы заметить, а пуще того – полицаи, в большинстве своем они из местных. Сообщат немцам и проведут за собой по любой глухомани.

В полицаи записывались люди, ненавидевшие Советскую власть, идейные, но были и бывшие уголовники, желавшие покуражиться всласть, набить карманы чужим добром.

Место было глухое, удобное, и, пока разведчики отсыпались, один из них стоял в дозоре. Дозорные менялись каждые четыре часа. К охране бивуака лейтенант не привлекал только сапера – за ночной переход он вымотался. Был сапер, по меркам Сергея, уже не молод, лет сорока, и до войны успел поработать взрывником на угольных шахтах. Разведчиков, как и волков, ноги кормят, а вот саперы больше ползают, ставят или снимают мины.

Сергей отстоял свою смену и разбудил Синицына.

– Твоя смена, уступи теплое место.

Вместо подушки у них был сидор. Подушка, правда, была жестковатой: тротил в брусках, патроны в пачках, галеты в бумажной обертке.

Сергею показалось, что он только веки смежил, а его уже толкают.

– Чего тебе, Синицын?

– Послушай, вроде как собака лает.

Насчет собаки – это серьезно. Немцы, оккупировав чужие земли, собак сразу изводили, стреляли, и уцелели только те псины, которые не подавали голоса.

Сергей поднялся, прислушался. Тихо. Но только он открыл рот, чтобы отругать ефрейтора, как ветерок донес далекий лай.

– Давно слышишь?

– Несколько минут. Кажется, лай ближе стал.

Это было плохо. Гехаймфельдполиция, или полевая полиция, – немецкая предтеча нашего СМЕРШа – зачастую использовала в охране тыла собак. Вот и сегодня утром, обходя порученную территорию, собака взяла след от болота. На влажных участках земли прослеживались четкие следы четырех пар немецких сапог и одной пары – советских. Перед рейдом разведчики переобулись, а о сапере в суете запамятовали. Немцы о разведгруппе сразу догадались: зачем настоящим немцам по болотам ходить? Да еще в русских сапогах?

Сразу был отряжен взвод полицейских. Это не пехотинцы, все имеют опыт борьбы с разведгруппами, диверсантами, своего рода разыскники, бультерьеры. В след вцепились – не оторвешь. Впереди – проводник с овчаркой, рвущейся с поводка, за ними фельдполицаи бегут. Все откормлены на добротных харчах, физически натренированы – в полевую полицию зачастую отбирали охотников и егерей. Таким и следы на земле читать приходилось, и на охоте не один десяток километров с ружьишком проходить.

Но сейчас их гнал азарт. Захватят или перестреляют русских – награда будет или в отпуск отпустят. Пять русских не смогут долго противостоять трем десяткам солдат ГФП.

Фельдфебель, недавно пойманный обер-лейтенантом за пьянкой, был зол, мечтал реабилитироваться и гнал своих полицаев без остановки. Если русские успеют что-нибудь взорвать, ему нагорит. Ладно, если только в звании понизят – могут ведь и на передовую послать, чего фельдфебель боялся до икоты. Снаряд в окоп прилетит – и не услышишь, а еще пугали знаменитые штыковые атаки русских. Это же варварство какое – штыком в живого человека! Не цивилизованно, по-немецки, а по-азиатски.

– Буди лейтенанта!

Лейтенант безмятежно спал. Будить его было жалко, устали все, но пришлось. Однако, как только он услышал лай собаки, который стал отчетливее, сразу приказал: «Подъем!»

Собрались за несколько секунд. Из холщового мешочка лейтенант щедро насыпал на лежку и следы группы махорки – для таких случаев специально брали самую дрянную, но и самую ядреную. Курить такую могли не все, зато махорка пополам с перцем хорошо сбивала собаку со следа.

Только и проводники были опытные. Когда преследователи добрались до места отдыха разведчиков, собака стала чихать и тереть нос передними лапами. Ее сразу провели вокруг бивуака, и она снова взяла след – старания лейтенанта пропали втуне.

Теперь разведгруппа уже бежала. Лейтенант мечтал встретить реку или ручей. Если собака одна, речушка могла выручить.

Фортуна – тетка капризная. Сначала повезло немцам, взявшим след, потом русским. Им встретилась речушка – едва ли метра три шириной, с тихим течением.

– В реку! – скомандовал лейтенант.

Теперь они бежали по реке. В воде запахи не распространяются, и ни одна собака их не учует. Немцы вынуждены будут пустить собаку по берегу – вверх и вниз по течению, чтобы наткнуться на след. Ведь разведчики не могут все время по воде бежать: это тяжело, да и задание выполнять надо. Вода смывала болотную тину с обмундирования, охлаждала разгоряченные бегом тела. Сапоги, набрав воды, стали тяжелыми.

А лай все приближался. Немцы здраво рассудили, что группа будет уходить от линии фронта, и преследовали разведчиков в правильном направлении. Но они бежали по берегу, экономя силы, и дистанция между группами сокращалась.

А лейтенант лихорадочно пытался найти выход. Что делать? Оставить одного разведчика прикрывать отход группы? Надолго это немцев не остановит, забросают гранатами, а один человек будет потерян. Да и удобного места для засады нет. Лес, далеко не видно. Подберутся немцы и забросают их своими «колотушками» – так называли наши бойцы их гранаты с длинной деревянной ручкой.

Речушка поворачивал вправо, уходя в сторону от нужного разведчикам направления.

– На берег! – скомандовал лейтенант.

По земле бежать было удобнее, чем в воде, а главное – тише. И Сергей сразу услышал вдалеке знакомый звук: перестук колес, лязганье сцепки, выдох паровой машины.

– Железная дорога впереди! – крикнул он лейтенанту.

– И что?

– Может, удастся прицепиться за вагоны? Тогда уйдем.

Лейтенант оценил идею и повернул вправо.

Через километр, когда бежать уже не было сил, лес кончился.

Немцы для безопасности вырубили лес на сотню метров в стороны от дороги. Вернее, пилили и рубили лес местные жители под конвоем полицаев. Немцы опасались партизан и подрывов эшелонов. Ночью вдоль дороги через каждые полсотни метров стояли часовые, днем по рельсам постоянно курсировали моторные дрезины с пулеметом.

Сергей, выбежавший на опушку вслед за лейтенантом, осмотрелся. В километре была видна станция, дымил прибывший паровоз.

– К станции, товарищ лейтенант! Заберемся в вагон и смоемся!

– А охрана?

– Снимем.

Вариантов не было, и группа, укрываясь за деревьями, побежала к станции. Напротив входной стрелки они залегли.

– Всем наблюдать – часовые, караульное помещение! – скомандовал лейтенант и достал карту: надо было определить их местоположение. Нашел лес, речушку, станцию. Цель – железнодорожный мост – была дальше, километрах в семи. Но как туда добраться белым днем, когда по пятам идут преследователи?

Станция, скорее, полустанок, была маленькой. Небольшое кирпичное здание дежурного по вокзалу, рядом еще одно здание, наверняка охраны, пакгауз, водоразборная колонка для паровозов. На путях стоят два состава. Один – с паровозом и крытыми вагонами – в сторону фронта, другой – с подбитой техникой – в сторону тыла.

У Сергея мелькнул сумасшедший план:

– Мост далеко?

Лейтенант ткнул пальцем в карту:

– На запад от станции, около семи километров.

– Есть план, только не смейтесь.

– Давай, только быстро.

Сергей начал излагать свой план. Лейтенант выслушал.

– Бред! Где мы машиниста возьмем? Паровоз – не велосипед.

– Я поведу!

Лейтенант удивленно посмотрел на Сергея, как бы оценивая его заново. Разведчики лежали рядом и весь разговор слышали.

– А что, может получиться. Лесом подберемся к зданию караулки, забросаем гранатами – терять нам уже нечего – и к паровозу.

– Про часового на том конце станции забыл?

– Я всегда уйду. Как только услышу взрывы, часового застрелю. А вы бегом ко мне, – предложил Сергей.

– Принимается, – подвел итог лейтенант. – Авантюра чистой воды, но… вдруг получится?

Лай собаки приближался. Времени не было, буквально через четверть часа к станции подбегут полицейские.

Сергей стал обходить станцию с тыла, группа шла за ним.

Когда между деревьями показались здания, группа залегла, а Сергей в одиночку побежал вперед. Лишь бы не сорвалось! Паровоз может поехать, и тогда весь план насмарку. О паровозной бригаде в суете, второпях не подумали, а ведь бригада немецкая, и охранник может присутствовать.

Сергей подобрался к самой выходной стрелке. Вот и часовой маячит у семафора – долговязый, с винтовкой на плече. До него метров пятьдесят.

Сергей откинул приклад автомата, взвел затвор, прицелился и, как только грохнул взрыв, дал по часовому короткую очередь. Увидев, что немец упал, побежал к паровозу.

Из будки, удивленный стрельбой и взрывами на станции, выглянул машинист или его помощник. Сергей вскинул автомат, и убитый упал на землю. Сергей подбежал, поднял ствол автомата и дал очередь внутри будки. Он старался стрелять так, чтобы пули не задели приборы и трубки: на паровозе еще придется ехать. Было бы проще швырнуть туда гранату, но тогда с идеей поездки придется распрощаться.

Держа автомат в одной руке, а второй ухватившись за поручень, он забрался в будку. Один убитый в черной униформе ничком лежал на металлическом полу будки. Но где же кочегар? В бригаде должно быть три человека.

Услышав за спиной шорох, Сергей повернулся к тендеру: на него, подняв для удара лопату, бежал по углю кочегар. Прямо от живота Сергей полоснул очередью, и кочегар упал. Сергей выглянул в тендер – больше никого не было. Окинув взглядом управление, он увидел, что оно почти такое же, как на наших паровозах. Небольшая разница в расположении манометра, ручек, тормозного крана, но она не была принципиальной.

Сергей выглянул из будки – к паровозу бежали разведчики. Он слез с паровоза, закинул автомат на спину и побежал к первому вагону: надо было отцепить паровоз от эшелона. Зачем тащить за собой такую тяжесть, вдруг придется маневрировать?

Первым добежал Синицын.

– Помочь?

– Крути сцепку, сбрось крюки.

– Понял!

В это время подбежали остальные разведчики.

– Всем на паровоз!

Разведчики стали неловко взбираться по вертикальным ступенькам.

Сергей бросил взгляд на манометр – восемь атмосфер. До моста можно проехать, даже не подбрасывая угля в топку, пара и так хватит. Но Сергей приказал:

– Суровихин, ну-ка лопату в руки и подбрось угольку в топку!

Разведчик кинулся к тендеру, наткнулся на убитого и обернулся к лейтенанту.

– Выброси за борт, чего ему тут смердеть? – понял его взгляд лейтенант.

Суровихин втащил тело по углю наверх, перевалил за борт тендера и взялся за лопату.

В это время группа фельдполицаев выбежала к станции: взрывы и стрельбу они слышали. Впереди группы на длинном поводке бежала овчарка – она рвалась к станции.

– Серега, езжай! – закричал лейтенант. – Сапер, давай в тендер, ложись на уголь! Если что – отстреливаться будешь.

Сергей отпустил тормоз, и в это время в будку по лестнице взобрался Синицын.

– Готово!

Сергей перевел реверс, поднял рукоять отсечки пара в машины, и паровоз мягко тронулся вперед. Синицын возбужденно закричал:

– Эх, прокатимся, как на экспрессе!

Лейтенант уселся на сиденье помощника – с этого места он видел, что происходит впереди и слева. Высунув голову из окна кабины, он выматерился, выставил в окно ствол автомата и дал длинную, почти на весь магазин, очередь.

– Представляешь, немчура собаку отпустила, так она уже рядом! Здоровенная!

– Убил?

– Убил! – Лейтенант довольно улыбнулся.

Паровоз выехал со станции, и Сергей добавил хода.

– Серега, ты где так научился? Ну, паровозом управлять?

– Я же машинистом работал.

– Надо было на летчика учиться, мы бы сейчас аэродром с самолетами захватили!

Лейтенант покачал головой. Сейчас все в состоянии эйфории: немцев на станции положили, от преследователей ушли. Конечно, фельдегери позвонят на дальние станции, и разведчиков там будут встречать, да не с цветами, а с пулеметами. Но так далеко ехать они не собирались. Одно то, что они ушли от преследования и все целы – уже везение редкостное. Однако задание не выполнено…

– Парни, что делать будем? Мост впереди.

– И на мосту охрана как пить дать, – подал голос Суровихин, опираясь на лопату.

– Товарищ лейтенант, разрешите? – это уже Сергей.

– Валяй!

– Проезжаем через мост, стреляем по охране и возвращаемся. Я остановлю паровоз на середине моста, высадим сапера. Под прикрытием паровоза он мост минирует, а Суровихин с Синицыным пусть с тендера огонь по охране ведут. У тендера борта толстые, как на бронепоезде. Как охрану перебьем, отъедем на сотню метров – пусть сапер мост рвет.

– Принимается. А как уходить будем? На станции фельдполицаи.

– А зачем уходить? На паровозе и поедем, ноги беречь надо. Станцию проскочим, а до следующей километров двадцать пять – тридцать.

– Откуда знаешь? У тебя карты нет!

– Я на «железке» работал, станции всегда на таком расстоянии друг от друга стоят.

– Дальше?

– На середине перегона остановлюсь, вас высажу, а паровозу дам ход и соскочу. Глядишь, мы еще и диверсию устроим. Паровоз все равно во что-нибудь да врежется, скажем, в эшелон.

– Серега, тебе бы главнокомандующим быть, мы бы немцев уже прогнали, – засмеялся Синицын.

– План и в самом деле хорош, будем пробовать. Лучше я предложить не могу, – согласился лейтенант.

Из-за плавной кривой уже показались фермы моста. Был он старой, еще дореволюционной постройки, двухпутный и двухпролетный. По обеим сторонам моста стояли будки охраны и маячили часовые. На приближающийся паровоз они посмотрели, но он их не насторожил. Их враги – партизаны и диверсанты – могут появиться из леса, но не приехать по рельсам.

– Парни, работаем! Суровихин и Синицын, на тендер! Сапера сюда, в будку! Сергей, останавливаешься у дальнего поста, стреляешь по часовому со своей стороны, а я – со своей. Потом паровоз перегоняешь в центр. Как бык проедешь – сразу тормози. И смотри за минером, он сейчас у нас главный.

– Понял.

Сергей сбросил ход. На голове у него – ни пилотки, ни форменной полицейской железнодорожной фуражки. Одежда грязная, да и виден он снизу только до плеч.

Часовой приветственно помахал рукой.

Паровоз докатился до конца моста и встал. Здесь было двое часовых – по одному с каждой стороны, и расстреляли их моментально. Немцы выстрелов не ожидали и даже винтовки скинуть с плеч не успели.

А Сергей передвинул рычаг реверса назад и поставил паровоз на мосту, едва миновав бетонный бык. Тут уж сверху, с тендера, открыли огонь разведчики.

Но немцы успели залечь и открыть ответный огонь. Одного, с правой стороны моста, убили сразу, а во второго попасть не могли, мешали фермы моста.

Лейтенант спустился с правой стороны паровоза и пополз вперед. За ним спустился сапер – Сергей подал ему сидор с взрывчаткой. Сапер стал закладывать тол в опоры ферм, которые лежали на быке.

– Заложил, только взрывчатки мало, – сокрушался он.

Он вернулся, взял свой сидор, спустился вновь, подсоединил электродетонаторы и к ним – провода.

– Отъезжай, – крикнул он, и Сергей тронул паровоз.

С тендера застрочили автоматы разведчиков.

Паровоз приблизился к оставшемуся часовому – сверху его было видно, и его расстреляли.

Сергей отъехал от моста на сотню метров и остановился.

В сторону паровоза шел сапер, разматывая моток провода. Он подошел к паровозу и присоединил провода к клеммам подрывной машинки.

– Рвать?

– Нет, чай пить! Конечно, взрывай!

Сапер стал крутить ручку подрывной машинки, как на полевом телефоне. Потом нажал кнопку.

Под фермами сверкнул огонь, оттуда хлынул дым, и тяжко ударило по ушам. Фермы, мгновенно искореженные взрывом, рухнули в воду, подняв фонтаны брызг.

– А бык? – удивился лейтенант, внимательно наблюдавший за происходящим.

– Да ты что, лейтенант? На него тонну тротила надо!

Задание было выполнено, и с душ разведчиков свалился тяжкий груз. Все собрались в будке машиниста.

– Как уходить будем? – спросил лейтенант – в разведгруппе командир советовался с подчиненными, но решение принимал сам.

– Паровозом, конечно, удобно, но до наших не доедем, а жаль, – начал Синицын.

Сапер молчал. Его дело – взорвать, в остальном же он полагался на группу.

Времени на принятие решения оставалось мало. Нападение на станцию и взрыв моста не могли остаться незамеченными. И на станции фельдполицаи не сидят сложа руки, наверняка они уже вывали подкрепление на автомашинах, и не исключено, что с собаками…

Иванов повернулся к Сергею. После удачного отрыва от немцев со станции и взрыва моста авторитет Сергея в глазах лейтенанта вырос. Лихой парень, таким самое место в разведке. Многие солдаты и офицеры не могли управлять автомашиной – даже мотоциклом. Это уже во второй половине войны, когда армия насытилась техникой, научились и свою водить, и трофейную. А тут не машина – паровоз, техника более сложная, такие специалисты не в каждом полку сыщутся.

– Надо ехать назад. Через станцию по-любому прорвемся, в тендере от огня егерей укроемся. А километров через двадцать паровоз бросим и пойдем пешком. Фора во времени и расстоянии будет.

Лейтенант за предложение ухватился – надо было сматываться от моста, и как можно быстрее.

– Едем! Все в тендер! Сергей, рули!

Чем рулить в кабине паровоза? Сергей усмехнулся и перевел реверс. Двигаться предстояло задним ходом, тендером вперед.

Мощный паровоз легко набрал ход – это не эшелон за собой тянуть. Сергею немецкий паровоз понравился. Аккуратно сделан, с немецкой педантичностью и механическим совершенством – на таком поработать бы в мирное время. Угля он потреблял мало, что тоже внушало уважение.

Скорость Сергей держал пятьдесят километров – на случай, если придется экстренно тормозить. Немцы могли пустить вдогонку паровозу автомотрису или дрезину, не зная, что паровоз двигается назад, к станции.

Но путь был чист, и вскоре показалась станция. По узкому перрону сновали немцы – они вытаскивали из здания, которое разведчики забросали гранатами, трупы.

Что удивительно, паровоз немцев не насторожил, хотя должен был. По команде лейтенанта разведчики с тендера открыли автоматный огонь из всех стволов, а сапер сверху швырнул несколько гранат. Разведчики чувствовали моральное удовлетворение: фельдьегери их гнали, как зайцев на охоте, как уже предвкушаемую жертву, а теперь из охотников и загонщиков они сами превратились в эту жертву.

Паровоз взломал выходную стрелку и вырвался на главный путь. Позади слышались крики и стоны раненых, вдогонку звучали одиночные выстрелы, не причинившие, однако, никакого вреда. Немцы преследовали разведгруппу налегке, с автоматами и винтовками, пулемет на брали – лишняя тяжесть, а сейчас он мог бы им пригодиться.

Сергей перевел регулятор еще на пару делений вверх. Из дымовой трубы клубами валил дым, бешено крутились колеса.

В тендере Суровихин и Синицын устроили танцы на угле. Пройти вот так, бесшабашно, нанеся урон гитлеровцам, получилось впервые, и бойцы не могли сдержать радости, адреналин требовал выхода.

Сергей смотрел в тендер из будки и смеялся. Обычно серьезный Суровихин выкидывал такие коленца, на которые способен был только профессиональный танцор, и наблюдать за ним было занятно.

Пятнадцать километров они проехали быстро. Сергей сбавил ход, высматривая, где лучше остановиться. Его интересовал лес, в котором группа могла быстро скрыться. Очень удобный участок случился на пологой кривой, и Сергей остановил паровоз.

– Все, парни! Приехали! Станция «Вылезай».

Сапер и разведчики спустились с паровоза, и лейтенант увидел, что Сергей остался в будке.

– А ты чего?

– По оставленному на путях паровозу нас быстро найдут. Я разгоню его и выпрыгну на ходу. Глядишь, еще и катастрофу учиню. Впереди станция, паровоз как таран влетит.

– Ох и натворим мы дел! – усмехнулся довольный лейтенант. – Мы тебя здесь ждать будем.

Гуськом, чтобы не оставлять на траве заметных следов, группа побежала к лесу.

Сергей подкинул в топку несколько лопат угля, подкачал инжектором воду в котел. Потом паровоз сам пойдет вперед, и надо, чтобы в котле было хорошее давление пара. Он повернул реверс, поднял рычаг отсечки пара в машины, и паровоз тронулся.

Расставаться с таким замечательным паровозом, а тем более гробить его Сергею было очень жаль: очень он пришелся ему по сердцу. Но что поделаешь! Иного выхода не было, проклятая война…

Паровоз прошел кривую, и Сергей поднял регулятор до максимума. Из трубы летел пар, из машин, по сторонам, как усы – тоже. Пора было прыгать.

Сергей дождался, когда паровоз минует столб, и прыгнул, покатился под откос в кювет.

Глава 4

Рукопашная

При падении он больно ударился ногой, но вскочил, провожая взглядом уходящий паровоз.

Сергей любил паровозы до самозабвения, а сейчас собственными руками отправил эту машину в крушение, катастрофу.

Припадая на ушибленную ногу, он отправился назад, к месту встречи с группой.

Идти пришлось по перелеску. Передвигаться по рельсовому пути удобнее, но опаснее.

Не успел Сергей доковылять до группы, как издалека донесся сильный удар, а потом взрыв – это взорвался котел паровоза. Почти сразу послышался скрежет, потом – еще два взрыва. Приходилось только гадать, что случилось.

Сергей не знал и не мог догадаться, что это паровоз врезался в другой, стоящий под парами на станции. От удара по очереди рванули два котла, осколки задели паровоз на соседнем участке, и его котел разорвало. В итоге – три уничтоженных паровоза на станции, для немцев – большие материальные потери и парализованная станция. На расчистку путей времени уйдет много.

– Ты почему так долго? – встретил его вопросом лейтенант.

– Спрыгнул неудачно. Паровоз разогнал, а получилось, что идти далеко. Зато на станции взрывы, крушение – как и задумывали.

– Слышали уже, – смягчился лейтенант. – Все, надо идти. Шумиху у немцев в тылу устроили знатную, они на наши поиски бросят все силы – войска по охране тыла, фельдполицию, простых полицаев. Идем скрытно.

Отряд двинулся через лес. В головном дозоре, в полусотне метров впереди шел ефрейтор Синицын, за ним гуськом – остальные. В арьергарде, прикрывая группу с тыла, двигался Суровихин.

Выйдя к грунтовке, они залегли и стали наблюдать.

Вот не спеша проехал на телеге селянин, и лейтенант уже хотел дать команду поодиночке перебегать дорогу, как раздался треск мотоциклетного мотора и по дороге медленно проехал мотоцикл с коляской. Пулеметчик внимательно разглядывал опушку леса и дорогу. Если бы даже один разведчик рискнул перебежать дорогу, на пыльной грунтовке остались бы следы.

Когда мотоцикл проехал, а звук моторов растаял вдалеке, группа по приказу Иванова пересекла дорогу, а Суровихин сломанной веткой стер следы.

И снова группа в движении.

Однако километра через три лес закончился. Впереди, в полукилометре, была видна небольшая деревня.

Лейтенант устроил привал и разрешил принять пищу. Разведчики изрядно проголодались, принялись хрустеть сухарями и открыли банки с тушенкой, запивая все это водой из фляжек.

Лейтенант же лег на опушке и наблюдал за деревней в бинокль. Он понимал – уходить надо, и подальше от железной дороги. Неровен час – немцы пустят вдоль путей собак, выйдут на их след. Но и дальше передвигаться по открытой местности днем – безумие.

В деревне шла обычная сельская жизнь. Старик набирал ведро воды из колодца, пару раз появлялись в поле зрения пожилые женщины – они кормили кур. Мужчин призывного возраста не было видно.

Лейтенант еще удивился: неужели немцы не добрались до деревни? Гитлеровцы были охочи до курятины, они живо перестреляли бы кур и сварили их. Тогда почему собак не слышно? Значит, фашисты в деревне все-таки были? Но ни людей в серой форме, ни машин на улице или мотоциклов у дворов видно не было.

В разведке служили люди с авантюрным складом характера – шустрые, способные на безрассудные поступки, нахрапистые, даже нагловатые. Тихие, покладистые – такие сами в разведку не шли, а если случайно попадали, быстро выбывали по ранению или погибали. Сообразительность, сноровка, способность быстро принимать нужные решения в разведке ценились. Вот и сейчас лейтенант решился на шаг нестандартный.

Разведчики были в маскировочных костюмах, в немецких сапогах и с немецким оружием в руках. Только с десяти метров можно было понять, что расцветка на костюмах не немецкая: на гитлеровских больше коричневого цвета и рисунок другой.

– Подъем, строиться по два.

Перекусить разведчики успели, жизнь приобрела веселые краски, и потому приказ они выполнили быстро.

– Выходим на дорогу и строем – к деревне! – скомандовал Иванов. Сам же пошел сбоку, как и подобает командиру. Только вот подразделение уж больно маленькое, половина отделения.

Когда до деревни оставалось метров сто пятьдесят, их заметили. С улицы исчезли жители, закрытыми вдруг оказались ставни на окнах. Деревня как будто вымерла: ничего хорошего от приближающихся солдат жители не ждали.

Были здесь уже немцы месяц тому назад. Собак постреляли, свиней в кузов забросили, предварительно связав им ноги – свининки свежей захотелось. До кур вот только руки у них не дошли. И теперь жители резонно опасались, что их вновь будут грабить.

И миновать деревушку разведгруппе нельзя. За нею, в двух сотнях метров – лес, через него – самый короткий путь. Левее, в двух километрах – село крупное, и наверняка там гарнизон немецкий стоит или полицейская управа. Правее деревни – заболоченная местность, а проходимо ли то болото – неизвестно.

Разведчики спокойно дошли до колодца, достали ведро чистой воды, напились и наполнили фляжки. Они спинами чувствовали ненавидящие взгляды селян, иногда в окнах, на которых не было ставень, мелькали лица.

Улица в деревне была одна, да и то короткая.

Только разведчики покинули деревню, как увидели, что навстречу им по дороге едет телега, а на ней – три полицая. Одеты они были в гражданское, на рукавах – белые повязки с надписью на немецком языке – «Полицай», вооружены винтовками-трехлинейками из трофейного добра.

Увидев их, лейтенант сразу скомандовал:

– Идем спокойно. По моей команде работаем ножами, ни одного выстрела.

Парни сдвинули ножны на ремнях поудобнее, чтобы при необходимости быстрее выдернуть финки. Времени на принятие другого решения просто не было, цейтнот полный.

Когда до полицаев оставалось несколько метров, лейтенант поднял руку и гаркнул:

– Хальт! Аусвайс!

И где он только этих слов нахватался?

Остановив коня, полицаи спрыгнули с телеги и выстроились в шеренгу. Старший из полицаев выставил вперед левую руку с повязкой – глядите, мол, мы полицаи, пособники, помощники Великой Германии!

Лейтенант подошел не спеша, неожиданно выхватил финку и всадил ее старшему полицаю в грудь. Тот еще стоял, не успев осознать, что убит, а лейтенант уже второго полицая наотмашь по шее полоснул.

Тут уж разведчики кинулись.

Единственный оставшийся в живых полицай успел вскинуть руки, но Суровихин ударил его ножом в сердце.

– Собаке – собачья смерть!

– Правильно, нам свидетели ни к чему, – одобрил действия Суровихина лейтенант, обтирая лезвие ножа об одежду убитого. – Грузите трупы на подводу.

– Зачем? – спросил Сергей Синицына.

– Подальше от деревни их увезти надо, чтобы каратели жителей не постреляли.

Об этом Сергей не подумал. И в ножевой схватке он принять участие не успел, хотя был готов к этому.

Синицын взял лошадь под уздцы и развернул телегу. Общими усилиями они небрежно побросали в нее трупы. Сапер подобрал упавшую винтовку и положил ее на телегу.

Заехали в лес. Теперь впереди шел в дозоре ефрейтор.

Отъехав от деревни, они загнали телегу в самую глухомань, в кусты. Синицын потом обрезал постромки и хлопнул лошадь ладонью по крупу:

– Иди отсюда, милая!

Лошадь неспешно пошла к дороге и повернула влево, видимо, к месту жительства хозяина, к конюшне.

Группа же двинулась по лесу – лейтенант вел ее по компасу, забираясь в глушь. Тут и грунтовых дорог не было – как не было шансов встретить немцев. Это в 1941 году они могли позволить себе ездить на мотоциклах и машинах ночью или в одиночку. Но после массовых нападений партизан или выбирающихся к своим окруженцев спеси у них резко поубавилось, и в 42-м году они даже днем передвигались в составе автоколонн.

Разведчики сделали небольшой привал, поели. Сил прибавилось, сидоры полегчали. До вечера было далеко, а лес вскоре кончился. Хуже того, лейтенант немного ошибся с направлением, и они вышли севернее, к развилке шоссейных дорог. На перекрестке стоял патруль и военные регулировщики, клубилась густая пыль от проезжающих танковых и автомобильных колонн. О том, чтобы перебежать на другую сторону дороги, даже и думать невозможно было.

Теперь привал получился вынужденным. Судя по звукам, передовая была недалеко, километрах в пятисеми, поскольку сюда долетало грохотание пушек и звуки разрывов снарядов. А вот пулеметной стрельбы не было слышно – ее можно было различить километров с трех.

Лейтенант решил ждать ночи. Ведь и пересеки они сейчас шоссе – что дальше? В прифронтовой зоне полно различных частей: танковых, артиллерийских, стоят штабы, тыловые подразделения – незамеченными днем не пройти.

Спали разведчики по очереди – впереди предстояла бессонная ночь.

Все изменилось за секунды. В небе появилась тройка наших штурмовиков «Ил-2», или, как их называли, «горбатых». Они подкрались к шоссе на низкой высоте – за шумом моторов танковой колонны рева авиамоторов не было слышно. Просто с набором высоты в небо взмыли три силуэта, потом они вошли в пологое пике, и из-под крыльев вырвались огненные хвосты – к земле понеслись реактивные снаряды.

Немецкие пехотинцы выпрыгивали из кузовов грузовиков и разбегались. Танки сворачивали с шоссе и разъезжались в стороны, на военном языке – рассредоточивались.

Когда отгремели взрывы ракет, штурмовики развернулись и открыли огонь из пушек. Исчезли они так же внезапно, как и появились.

Разведчики наблюдали за авианалетом с интересом: где они могли еще увидеть штурмовку неприятельской колонны? К великому сожалению разведгруппы, ни один танк не пострадал. Грузовик разнесло на куски, еще два горели, на поле лежало десятка два убитых. Но в душе разведчиков появилась гордость и удовлетворение от увиденного – не все немцам безнаказанно летать над нашими позициями.

Частично разбитая колонна довольно быстро приняла походный порядок. Убитых сложили на обочине, при них остался часовой. Через пару часов прибыл грузовик похоронной команды, и два солдата, судя по очкам, явно нестроевики, упаковали трупы в мешки из крафт-бумаги, довольно плотной и крепкой, погрузили в грузовик и уехали.

Немецкие военнослужащие носили на цепочках на шее жетоны с личным номером, просеченным посередине. Одна половина жетона отламывалась и отправлялась в штаб, другая оставалась на убитом. Придумано было неплохо: мертвого, даже если он сильно обгорал или был изувечен взрывом, можно было легко опознать.

У советских солдат были смертные медальоны, пластиковые пеналы, в которые вкладывались листочки бумаги с личными данными. При попадании в воду или огонь данные с бумажного носителя уничтожались безвозвратно. Тем более что многие бойцы из-за предубеждений листики не заполняли.

Когда стемнело, группа двинулась в сторону фронта. Сбиться с пути было невозможно: слышна была постоянная стрельба, над передним краем взлетали ракеты. При подозрительных звуках, раздававшихся поблизости, разведчики ложились на землю и замирали.

За пару часов они добрались до второй линии траншей. Такие создавались в километре от первой линии – на случай прорыва противника. Солдат здесь было меньше, зато в инженерном плане – доты, дзоты, пулеметные гнезда – были оборудованы лучше.

Дождавшись, пока по траншее пройдет часовой, разведчики перемахнули на другую сторону. Какое-то время они передвигались короткими перебежками, затем ползком.

Впереди послышалась немецкая речь, звуки губной гармошки, и разведчики отклонились влево, подобрались к передовой траншее.

Лейтенант собирался отдать приказ перебраться через траншеи, как совсем рядом чиркнул огонек зажигалки и осветил лица двух солдат, прикуривавших сигареты.

Группа подобралась к дзоту, где находились пулеметчики. Отползли в сторону. Темно. Немцы, вопреки обыкновению, не пускали осветительные ракеты на этом участке, и лейтенанту насторожиться бы – почему? Если наши солдаты ракет не пускали из-за их отсутствия, то немцы не освещали нейтральную полосу, когда к русским в тыл уходила их разведка.

Они благополучно перемахнули поодиночке траншею, порадовались, что нет колючей проволоки. От передовой траншеи ползли. Впереди – сапер, ощупывающий перед собой землю: не было случая, чтобы немцы не минировали ближнюю часть земли перед траншеями противопехотными минами. Особенно любили они прыгающие мины, или «лягушки», как называли их бойцы. В отличие от обычных, нажимного действия, эти взрывались не сразу. Наступишь на нее, уберешь ногу, уже не ожидая подвоха, а вышибной заряд подбрасывает мину, и она взрывается.

Ползти приходилось медленно, друг за другом, вплотную: ведь стоило отклониться в сторону совсем немного, как можно подорваться. Мало того что сам будешь покалечен или убит – группа будет раскрыта. И тогда немцы откроют огонь из пулеметов и минометов, потому что кто может быть ночью на «нейтралке»? Только разведчики, которых противник люто ненавидел. Впрочем, взаимно!

Сапер наткнулся на мину, но уже обезвреженную, со снятым взрывателем. О находке доложил Иванову, который полз следом, упираясь в подошвы сапог сапера. Лейтенант шепотом выматерился, поскольку понял, что не фарт это вовсе – снятая мина и отсутствие осветительных ракет означают, что на «нейтралке» или уже в нашей траншее работает немецкая разведгруппа. Если наши ее обнаружат, то откроют огонь на поражение, и группа Иванова попадет «под раздачу». Но лейтенант уже не мог изменить ситуацию. Хуже всего было то, что группа двигалась точно по пути немецких разведчиков. Тем было легче, они знали схемы минных полей, поставленных своими саперами.

Было обнаружено еще несколько обезвреженных мин, окончательно укрепивших Иванова во мнении – впереди немцы.

Когда, судя по звукам стрельбы, доносившимся из наших и немецких траншей, уже была преодолена большая часть «нейтралки», лейтенант решил принять правее и разминуться с чужой группой, поскольку неизвестно, какова численность немецких разведчиков – иногда они брали наших пленных «на хапок». Подбирались большой группой, врывались в наши траншеи – со стрельбой, метанием гранат, хватали одного-двоих советских военнослужащих и сразу назад. Отбежав на сотню метров, пускали сигнальную ракету, и по русским траншеям, пристрелявшись еще днем, по разведанным целям начинали бить их минометы. Минометчики у немцев были грамотные, опытные, и мины клали точно. И минометами немецкие пехотные части были обеспечены, даже роты имели 50-миллиметровые минометы, не говоря уже о батальонах и полках.

Лейтенант опасался именно такой группы.

Разведчики сделали короткую перебежку, осмотрелись, скорее, прислушались. Глаза к темноте адаптировались, но дальше двадцати метров даже человека ночью не разглядишь, ночь безлунная.

Потом опять ползком. Сапер снова впереди, ощупывая землю перед собой, – теперь опасались уже советских мин. Наши обычно ставили мины противотанковые, ибо танков боялись. Противотанковой артиллерии остро не хватало, гранаты и бутылки с «коктейлем Молотова» можно бросать метров за двадцать пять, подпустив танк вплотную. Только мало какие танкисты подпустят к себе так близко чужого бойца, посекут из пулеметов. Да и связка из четырех-пяти гранат тяжелая, далеко не метнешь.

Ситуация улучшилась с появлением противотанковых гранат с магнитным дном, прилипавшим к броне. Но и немцы быстро нашли «противоядие», стали наносить на броню снаружи «циммерит» – цементную обмазку.

Ползший впереди сапер замер, и Иванов ткнулся головой в подошвы его сапог.

– Чужие впереди! – прошептал сапер, повернув к лейтенанту голову.

Тот подполз сбоку и стал всматриваться.

– Не вижу.

– Носом, носом нюхай!

И точно: немцы применяли для смазки сапог ваксу, а не гуталин, как наши. А еще они пользовались одеколоном. Не перед самым выходом, но чужой нос, особенно человека некурящего, этот аромат улавливал.

Лейтенант не уловил ничего, может, ветерок не в ту сторону подул, но саперу поверил.

Иванов выдернул нож из ножен и показал лезвие Синицыну, который полз следом за ним. Тот повторил движение, известив Суровихина и Сергея. Приказ был понят однозначно – работать ножами.

Сапер остался на месте. Он – взрывник-профессионал, а не мастер рукопашного боя, разведчики же выдвинулись вперед. Наудачу им попалась воронка от крупнокалиберного снаряда, и они сползли туда. В этот момент Синицын прошептал:

– Вот они.

Темные тени увидели все. Было их больше, чем разведчиков, ровно вдвое, и волокли немцы за собой тяжелый груз.

– Пленного взяли, – опять прошептал Синицын.

В состоянии эйфории, что «языка» взяли и без единого выстрела ушли, немцы не заметили разведгруппу, притаившуюся в воронке. Они уже проползли немного вперед, когда лейтенант пригнулся и махнул рукой. Разведчики склонились, выслушивая.

– Тихонько выбираемся, идем к немцам, работаем ножами.

Они кивнули и выбрались из воронки, придерживая автоматы. Десяток осторожных шагов, не отрывая подошв от земли, чтобы не наступить случайно на гильзу или брошенную бутылку – и они кинулись все разом на немецких разведчиков. Тупые, чавкающие удары, хрипы агонизирующих… Эффект внезапности исчез в доли секунды, немцы вскочили и тоже схватились за ножи. Опытные враги попались, поняли, что, если начать стрельбу, из русских траншей ответят огнем.

Дрались остервенело, в тишине, прерываемой тяжелым дыханием, стонали сквозь зубы.

С Сергеем, яростно размахивая золингеновским клинком, схватился здоровенный немец. Левую руку ему задел, рукав вспорол, по коже прошелся, но не всерьез. Оба противника выискивали слабинку – кто оступится, повернется неосторожно. В таком бою один удар решит исход его, кому быть победителем, а кому – убитым.

Сергей имел вес меньший, а подвижность лучшую. Он сделал ложный выпад ножом, немец отклонил корпус назад, уходя от удара, и левой ногой Сергей ударил ему в голень. Сапогом, да со всей силы… Немец нагнулся и от боли зашипел сквозь зубы. Сергей же перехватил нож и воткнул его в живот врагу. Клинок вошел по рукоятку. Немец опустил голову, посмотрел вниз, схватился за рукоять клинка, покачнулся и рухнул на спину. Сергей подскочил, вырвал из раны нож и тут же ударил им врага в грудь – для верности.

Дерущихся рядом не было видно. Услышав непонятный звук за спиной, Сергей резко обернулся и выставил нож. Но это был лейтенант, державшийся правой рукой за левую.

– Порезали меня.

– Я сейчас!

Сергей выхватил из кармана индивидуальный перевязочный пакет, надорвал зубами оболочку и перебинтовал лейтенанту руку. Зацепило того сильно, немного выше локтя гимнастерка была разрезана, вся липкая и в крови.

Лейтенант сел на землю:

– Посмотри, как наши?

На небольшом пятачке, изрытом каблуками, плотно лежали тела, некоторые – друг на друге. Сергей нашел Синицына и Суровихина. Оба уже не дышали, и земля под ними промокла от крови.

– Отошли. – Сергей вернулся к лейтенанту. – Глянь, кого они тащили.

Пленный был связан, с кляпом во рту, но жив, испуганно моргал глазами. Сергей наклонился к нему с ножом, и тот отшатнулся.

– Тихо, свои. Я кляп вытащу, но ты не ори, а то свои же огнем накроют.

Сергей вытащил кляп изо рта пленного и перерезал веревки, стягивающие ему руки и ноги.

Бывший пленный выругался и осторожно потрогал затылок:

– Здорово они меня по башке саданули!

К разведчикам подполз сапер:

– Живы?

– Лейтенант ранен, а вот Синицына и Суровихина – наповал.

– А я слышу – возня стихла. Вот решил проверить. – Сапер показал гранату в руке. – Если бы победу одержали немцы, я взорвал бы их вместе с собой.

– Сергей, – позвал лейтенант.

– Я тут.

– Ты и сапер, тащите наших ребят. Негоже их здесь бросать, хоть похороним по-человечески. Пленный жив?

– Цел.

– Я за ним пригляжу. – Поднявшись, лейтенант и пленный шли во весь рост.

Сапер и Сергей ухватили за ворот маскхалатов убитых и поволокли их по земле – поднять и понести не было сил.

Вскоре впереди раздался лязг затвора:

– Стой, стрелять буду! Кто такие?

– Филимонов, ты? – подал голос бывший пленный.

– Агеев? Ты чего на «нейтралке» делаешь? Кто это с тобой? Подойди один!

Лейтенант подтолкнул бойца вперед, и несколько минут слышался тихий разговор.

– Подходите!

Подошли к траншее. Лейтенант спрыгнул, за ним сапер, принял тела убитых.

– Из разведки, что ли? – полюбопытствовал дозорный.

Лейтенант не ответил.

– Командира позови.

– Спят они.

– Ты что, дурак? У вас человека из траншеи уволокли!

Дозорный ушел и вернулся с командиром. Ночью петлиц не видно, и лейтенант встал:

– Командир взвода полковой разведки лейтенант Иванов.

– Командир роты лейтенант Габриелян. Ваши документы.

– Ты откуда такой здесь? В разведку с документами в кармане не ходят. Спать меньше надо! У тебя из траншеи немцы бойца выкрали, и кабы не мы…

– Кто?

Бывший пленный выступил из-за лейтенанта:

– Красноармеец Агеев! Я в дозоре был. Так они меня по башке шарахнули, навалились и уволокли.

– Ну я тебе сейчас сам дам! Спал небось?

– Лейтенант, нам бы людей в помощь, моих убитых подальше от траншеи вынести.

– Это можно.

По приказу лейтенанта подошли четверо заспанных бойцов. Они переложили тела убитых на плащ-накидку и понесли.

Габриелян придержал Иванова:

– Слушай, не надо в штабе об Агееве говорить, как командир командира прошу.

– Да черт с тобой! Тем более что всех твоих обидчиков мы уже вырезали, утром полюбуешься. Можешь сейчас своих бойцов послать, пусть оружие соберут.

– Вот спасибо!

И Агеева, и самого Габриеляна запросто могли отдать под трибунал, а потом отправить в штрафной батальон.

Бойцы вывели их к штабу батальона, вынесли тела.

Командир уже не спал, извещенный по телефону взводным.

Иванов вскинул руку к пилотке, но комбат остановил его:

– Оставь, разведка… Чем могу помочь?

– Машину бы нам или на худой конец подводу. Нам самим тела не донести.

– Подкинул ты мне задачку! Где я тебе машину ночью возьму? Ладно, отдыхайте пока, я попробую.

Командир располагался в избе, покинутой хозяевами. За лесом она не была видна немцам, иначе бы они засекли штаб и накрыли его из артиллерийских орудий.

Сергей, как и другие, улегся на землю и моментально уснул. Показалось, что лишь на мгновение он смежил веки, а в бок уже толкают.

– Заремба, подъем! Машина пришла.

На востоке уже серела полоса неба, рядом с избой тихо урчала мотором «полуторка» – тела погибших погрузили в кузов.

Сергей и сапер забрались в кузов грузовика, лейтенант сел в кабину, и шофер тут же тронул машину.

– Убираться надо поскорее. Немцы на звук стреляют, как бы не накрыли.

Кузов «полуторки» был прострелен в нескольких местах, а верхняя часть борта сзади еще и изрешечена осколками: видимо, «полуторка» побывала в передрягах.

Сергей забился в угол у кабины – тут меньше трясло. В голове мелькали моменты ночного боя. Синицын и Суровихин были бойцами опытными, а погибли. Если бы Сергею достались их противники, сейчас бы он лежал в кабине бездыханным. Случайность, разделившая группу на живых и мертвых. Сергей поежился: в буквальном смысле по лезвию ножа прошел.

Ехали долго. Пришлось выезжать к рокаде – дороге, ведущей параллельно линии фронта, и уже по ней – к их дивизии, потому как разведчики отклонились в сторону и вышли к полку чужой дивизии. Хорошо, комвзвода и комбат поверили без документов, не передали их «особисту» – от тех быстро не вырвешься.

И вот грузовик уже подъезжает к штабу их полка. Лейтенант показал землянки взвода.

Уже рассвело, разведчики взвода успели позавтракать и встретили вернувшихся радостными приветствиями. Однако, когда откинули задний борт грузовика, радостные вопли стихли и настроение резко переменилось.

Убитых выгрузили. Старшина засуетился, побежал в хозвзвод – договориться о гробах. Лейтенант же с сапером отправились в штаб полка – доложить о выполнении задания. Как потом оказалось, разрушенный мост уже был сфотографирован нашим самолетом-разведчиком, как и крушение паровозов на станции, и доклад лейтенанта недоверия не встретил.

Присутствующий в комнате комиссар полка воодушевился:

– Герои! Настоящие советские патриоты! Надо статью о разведгруппе напечатать в дивизионной газете, поднять боевой дух у бойцов, так сказать.

Лейтенант о пожелании комиссара забыл, поскольку надо было писать рапорт и хоронить погибших парней. Да и устал он просто.

День выдался суетным. Старшина исхитрился доставить к обеду гробы, бойцы вырыли могилы – хоронить удавалось не всегда и не всех. В наступлении или отступлении некогда, в бою не до того. Потому часто на поле боя оставались непогребенные тела. Если поле боя занимали немцы, они, опасаясь эпидемий в своем тылу, заставляли жителей близлежащих деревень рыть братскую могилу.

Когда части Красной Армии наступали, что в 1942 году было редкостью, тактическим успехом, погребением занимались войсковые похоронные команды из нестроевых частей. Тогда и отметки на картах делались, документы погибших передавались в штабы дивизий и полков, «похоронки» рассылались, данные шли в архивы, и семьи пользовались льготами. Погибшие в окружении или при отступлении числились пропавшими без вести, родные помощи от государства не получали, а то и вообще подозревались: вдруг солдат в плен сдался, присяге и Родине изменил?

Взвод похоронил павших, лейтенант сказал короткую речь, разведчики дали троекратный залп из личного оружия. Настроение во взводе было хуже некуда. Синицын и Суровихин были старослужащими, многие их знали давно и дружили с ними.

На поминках выпили не только фронтовые сто грамм. Разведчики – народ пробивной, они ухитрялись всегда иметь запасы спиртного: нашей ли водки, трофейного, прихваченного из рейдов шнапса, рома и еще бог знает чего.

Немцы не гнушались опустошать склады покоренных и союзных стран: вина из Франции, ветчина консервированная из Бельгии, колбаса копченая из Австрии… Впрочем, и техника была разномастной: до четверти танков в гитлеровской армии были чешского производства, а грузовики – из всей Европы.

Имея запасы, разведчики выпивали редко и меру знали: штаб рядом, не приведи господь начальство увидит. Да и лейтенант спуску не давал: его не столько боялись, сколько уважали, поскольку в рейдах риск делили поровну.

Но сегодня, на поминках, взвод набрался изрядно. Набились в одну землянку. Тесновато, но взвод потери понес, потому вместились.

Старшина, сидевший рядом с Сергеем, тихо сказал:

– Повезло ребятам: умерли быстро, не мучились. И похоронили их по-человечески.

К смерти бойцы на фронте привыкли, да и как по-другому? Только что вместе читали письмо из дома, и вдруг пуля снайпера – бац! И собеседник твой мертв. Либо мина в окоп, из которого ты только что вышел, угодила. А вот товарищ твой там остался… Случайность или судьба?

А еще – везение. Сергей сам был свидетелем, как в блиндаж снаряд угодил. Все отделение – наповал, а один боец цел остался, даже царапины нет. Только оглох на одно ухо.

На следующий день, когда парни похмельем мучились, пришел комиссар, а с ним – корреспондент газеты. Корреспондент, младший лейтенант, долго расспрашивал, что да как, и фотографировал разведчиков на трофейную «Лейку».

Сергей на вопросы отвечал кратко, на лейтенанта ссылался, мол, приказ был, я его исполнял только.

Но через три дня дивизионная газета «За нашу Советскую Родину!» вышла – на неважной серой бумаге. На второй полосе было помещено фото Сергея, на котором его узнать было трудно, и заметка. Разведчики хлопали Сергея по плечу, подначивали и намекали – обмыть бы надо. По-своему, по-хорошему завидовали. В поиск ходили все разведчики, а напечатали статью и фото только Сергея.

– Ты газету не давай никому – заберут. Пошли родным, пусть почитают, как их сын воюет. Чтобы гордились! Не на кухне подъедаешься!

Сергей так и сделал. Газета форматом маленькая, ему удалось аккуратно сложить ее и послать.

Заметка ли тому была причиной, удачно ли выполненное задание, но жизнь Сергея изменилась. Лейтенанту дали медаль «За боевые заслуги», а Сергея повысили в звании – он стал сержантом.

А через несколько дней его пригласил к себе начальник разведки полка. В комнатушке сидел незнакомый майор.

Сергей представился.

– Садись, сержант. Я комиссар разведки дивизии майор Осипов.

У Сергея сердце екнуло в груди. Хоть и не натворил ничего, а начальство найдет повод придраться. Но он молчал: пусть майор начнет, тогда станет ясно, откуда ветер дует.

– Хорошие кадры в полковой разведке, – похвалил майор.

Сергей насторожился: мягко стелет – жестко спать будет. Как бы именно по этой пословице и не вышло.

– У меня в разведроте парни хоть и опытные, а паровоз у немцев угнать да во вражеском тылу накуролесить у них не получилось бы.

Сергей вскочил:

– Я только приказы товарища лейтенанта Иванова выполнял, он командиром группы в рейде был.

– То, что командира не забываешь – это правильно. Садись, мы не на плацу, тянуться не надо. А вот пошел бы ты в дивизионную разведку? Там такие лихие хлопцы нужны.

Старлей, командир разведки полка, скривился, как будто лимон надкусил. Ему в разведвзводе свои опытные бойцы нужны. Служба, конечно, одна. Старлей майору подчиняется, но за полковую разведку спросят с него, а не с майора.

Но разведчики – народ прямой, камня за пазухой не держат. А тут переманивают ценный кадр – да было бы чем! Дивизионная разведка более глубокие поиски и рейды делает, служба труднее и опаснее, состав разведроты за два-три месяца меняется наполовину.

Старлей вскочил, лицо его покраснело:

– Товарищ майор, мы свои кадры сами растим, не переманиваем! – возмутился он. Знал бы старлей заранее, что такой разговор пойдет, услал бы Сергея с пустяковым заданием подальше.

В разведку брали добровольцев, служба эта не для всех. У пехотинца служба не сахар, но тот в траншее сидит, локоть товарища чувствует. А в наступлении пушки его поддерживают, если и бежит пехотинец, так за танком или самоходкой. Ранят – санинструкторы в тыл отнесут.

А в разведке автономно все, вокруг чужие, и надежда только на товарищей. У разведчиков было много неписаных законов, соблюдение которых свято. Раненых и убитых в разведке всегда выносили. Даже если с превеликим трудом брали «языка», который был нужен командованию позарез, немца убивали, если предстояло сделать выбор – тащить его или же своего собрата, раненного на «нейтралке».

В дивизионную разведку брали пополнение из полковой разведки, из партизан, из штрафбата. Правда, из штрафников тщательно отбирали добровольцев, и обычно туда попадали один-два из десятка после собеседования с командиром разведроты. Вину и судимость после зачисления никто не снимал, это происходило только после первого успешного поиска в немецкий тыл. И штрафники тоже разные были: воры, люди, случайно преступившие закон, а то и вовсе попавшие в штрафбат не по своей вине. Скажем, если сломался танк, не двинулся в атаку – не от попадания вражеского снаряда, а коробка передач полетела, что в условиях массового производства на устаревших станках и неквалифицированным персоналом – подростками, женщинами – было не редкостью, то все зависело от «особиста». Если сочтет малодушием – в штрафбат, а уж коли вредительством осознанным признает, так и вовсе к расстрелу приговорить могли.

Майор попросил Сергея выйти на пару минут. Но дверь была тонкой, и стоящему в коридоре Сергею было слышно почти все. Командиры начали спорить, но потом сошлись во мнении – пусть решает сам Заремба.

Сергей открыл дверь.

– Заходи. Так что ты решил?

Сергею жалко было потерять подразделение, он уже свыкся с разведчиками, а на новом месте еще привыкать надо. Но повод сменить место службы был: хотелось узнать, что дивизионная разведка делает – все-таки статус выше. И он согласился.

Старлей только головой сокрушенно покачал:

– Иди, собирай вещи, сержант. Я жду тебя у машины.

Майор же был доволен и не скрывал этого.

Голому собраться – только подпоясаться. В тощем сидоре – все скромные пожитки: бритва, запасное чистое белье, портянки. Оружие старшине сдал, с лейтенантом попрощался, в землянке – с разведчиками. Все известием шокированы были.

На машине – видавшем виды «ГАЗ-67» – за полчаса они добрались до штаба дивизии. Майор запись в красноармейской книжке сделал и писаря вызвал, чтобы приказ о переводе и зачислении в отдельную разведроту оформил.

– Пойдем, командиру роты тебя представлю.

Командиром оказался лейтенант Пчелинцев.

– Принимай пополнение, Пчела! Из полковой разведки парень, это о нем заметка в «дивизионке» была.

Взгляд у лейтенанта был жесткий, оценивающий. Пополнение, тем более опытное – это хорошо. В первом взводе потери, там и служить будет.

Майор ушел, а Пчелинцев привел новичка к старшине.

– Оружие выдай, куртку из немецких подбери.

Наши разведчики немецкие маскировочные костюмы любили. Надел пятнистой стороной наружу – летом и осенью носи, наизнанку вывернул – зимой, поскольку куртка была двухсторонняя и изнутри белая. Прочная, под дождем почти не промокала, и карманов много.

Встретили Сергея во взводе приветливо. О дедовщине и речи не было – в поиске на товарищей надежда быть должна. Не в Бога верили, не в коммунистические идеалы, а в собрата по оружию.

Дивизионные разведчики подчинялись только двум людям – командиру дивизии и начальнику разведки, только они могли отдавать боевые приказы. Оттого вели они себя вольно и независимо. Одевались зачастую не по уставу: сапоги почти всегда немецкие, куртки. И кроме штатного автомата носили на ремнях неуставные ножи и трофейные пистолеты. Политруки пытались воздействовать: разведчиков за вольности они не любили, впрочем, взаимно. Только сделать они ничего не могли – достать «языка» из чужих окопов не всякий сможет. Как можно разведчика наказать? На передовую, в пехоту отправить? Так для него это что-то вроде отдыха. Рисковали в разведке сильно, потери несли, но и награждали разведчиков чаще других. При отправке на задание медали и ордена, так же как и документы, старшине на хранение сдавали. Письма – в вещмешок, который в землянке на нарах лежал. А вот выпивкой не баловались, хотя трофейные бутылки со спиртным в заначке всегда были.

Были у разведчиков и суеверия, как у моряков или летчиков. Встретить женщину – санитарку, радистку, секретчицу (так называли шифровальщиц) – к несчастью. Было несколько случаев, когда встречалась по дороге к передовой снайпер в юбке или полевая походная жена – и группа нарывалась на неприятности: гибли люди, срывалось задание.

Женский пол на войне присутствовал в разных ипостасях: прачки из банно-прачечных отрядов, хлебопеки, зенитчицы, телефонистки – эти на лихих парней заглядывались. А политработники между собой называли разведчиков бандой головорезов. Но – видит око, да зуб неймет. Осознавали они, что без разведки полк, дивизия слепы. Сами же политработники ближе второй линии траншей к передовой не подходили.

Сергей быстро перезнакомился с разведчиками взвода. Командовал ими старшина Гладков. Вообще-то командовать взводом положено лейтенанту, только потери среди командного состава были велики. В разведке в случае гибели командира взвода на замену ему назначается наиболее опытный разведчик, и бывало, что взводами командовали сержанты.

Для командира дивизии разведрота, расположенная недалеко от штаба, была последним резервом в случае непредвиденной ситуации. Были случаи, когда немцы прорывались мощным танковым тараном и только разведчики успевали спасти знамя дивизии и вывести штаб в безопасное место.

Иногда, в период затишья, когда разведчики не участвовали в рейдах, они сопровождали в поездках командира дивизии или командира разведки. Был в дивизии взвод охраны, нес службу по охране штаба. Но комдив предпочитал брать в сопровождение разведчиков, стойких и надежных.

На четвертый день пребывания Сергея в штабе поднялась суматоха – выстрелом в грудь был убит наповал офицер связи. Заковыка заключалась в том, что крыльцо избы, в которой помещался штаб, «смотрело» в наш тыл, а не было развернуто в сторону фронта. Стало быть, стреляли из тыла, причем издалека, поскольку звука выстрела никто не слышал. Глушителей в дивизии никто никогда не видел, поэтому резонно предположили, что стреляли издалека и стрелял наверняка снайпер. Без оптики попасть столь точно издалека могут считаные единицы.

Командир дивизии был взбешен – с таким же успехом снайпер мог убить и более высокого чина. Тут же получил взбучку «особист». Ему выделили взвод охраны штаба и приказали прочесать местность в тылу. А поскольку разведрота была под рукой и бойцы в ней были опытные, на поиски стрелка были брошены и они.

Пчелинцев заданию немного удивился: это дело войск по охране тыла, НКВД, «особиста» – они за это жалованье и паек получают. Но и командира дивизии понять можно: работа штаба была парализована, его сотрудники боялись входить и выходить, не зная, что у стрелка в голове. И кто он? Немец, наш, из дезертиров, или заброшенный диверсант? Вопрос серьезный, и командир дивизии приказал по возможности взять стрелка живым.

Пчелинцев приказ до подчиненных довел, однако сильно сомневался, что стрелок все это время будет оставаться на месте. Не дурак же он, в конце концов? Сделал выстрел и исчез, и объявится повторно, может быть, на другой день или через месяц. А штаб все это время будет в напряжении.

Взвод охраны под командованием «особиста» растянулся редкой цепью и прямо от штаба начал прочесывание. Солдатики были в основном из новобранцев или из госпиталей, едва отошедшие от ранений.

Пчелинцев, увидев удаляющуюся цепь, сплюнул от досады. Времени, прошедшего после выстрела, и так было потеряно много, и сейчас надо было действовать быстро, иначе стрелка можно упустить.

Разведрота была невелика по численности – шесть десятков бойцов. И если выкинуть тех, кто в боевых действиях не участвовал – а это писари, повара, старшина роты – получалось еще меньше.

Пчелинцев задачу перед ротой поставил быстро:

– Ищем человека с винтовкой, скорее всего с оптикой. Задерживать всех, потом разберемся. При попытке сопротивления – стрелять в крайнем случае и по ногам. А лучше всего взять живым. Направо! Бегом – марш! – И сам побежал первым.

Привыкшие к длительным переходам, разведчики бежали быстро, тем более что они не были обременены грузом в сидорах и не волокли пленного.

Метров через четыреста Пчелинцев приказал:

– Стой! Рассредоточиться, искать возможную лежку стрелка или стрелковую позицию.

Находились они в лесу, на участке его, поросшем густым кустарником. Немного дальше – березы, дуб.

Лейтенант нашел точку, с которой был виден штаб. Двадцать метров вправо или влево от директрисы – и входа в штабное здание уже не видно.

Лейтенант подозвал бойцов:

– Осмотреть этот дуб и деревья справа и слева, пятьдесят метров. Исполнять!

Разведчики начали осматривать деревья, и почти сразу один из них подал голос:

– Товарищ лейтенант! На дереве недавно кто-то был: кора местами ободрана, ссадины свежие.

– Залезь и осмотри.

Разведчик оставил автомат, снял сапоги и ремень. Ремнем охватил дерево, и, опираясь ногами в ствол, полез вверх – у него получалось ловко. Сергей в первый раз видел такой способ. Сам в детстве лазил по деревьям, но не так – он охватывал дерево руками и ногами.

Добравшись до развилки, разведчик задержался:

– Штаб – как на ладони. Чужой здесь был, обрывок веревки есть.

Разведчик ловко спустился вниз.

– Всем искать гильзу.

Гильзу нашли быстро: среди прошлогодней полусгнившей листвы и свежей травы она в глаза не бросалась. Была она винтовочная, немецкая, причем довоенного выпуска, латунная, и для знающего человека это говорило о многом.

Во время войны немцы столкнулись с нехваткой цветных металлов, и гильзы для автоматов и винтовок стали делать стальные, лакированные. Качество их было хуже, поэтому снайперы для стрельбы отбирали боеприпасы из довоенных запасов – их качество было стабильно высоким. Стало быть, не случайный человек стрелял, опытный и, скорее всего, немец. Русский, даже заимев трофейную винтовку, выбора боеприпасов лишен. Да и где он найдет снайперскую винтовку, если она и у немцев редкость? Оптика – вещь качественная, дорогая, и рядовому охотнику ее не доверят.

– Рассыпаемся цепью, ищем след.

Тупо идти цепью, надеясь на удачу, потеря времени. Снайпер сделал выстрел и уходит. Догнать можно, если след взять. Собака бы очень кстати пригодилась, да где ее взять? У наших собаки в основном использовались в целях охраны в лагерях. Это уже после войны питомники появились, переняли немецкий опыт.

Но среди разведчиков многие умели читать следы – опыт был. Да и охотничали до войны некоторые.

Через полсотни метров след нашли – четкий отпечаток советского сапога. Ну так и разведчики в немецкий тыл ходили в немецких сапогах. След свежий, заветриться не успел.

Разведчики кинулись по нему, как ищейки, азарт появился. Когда след пропадал – на старой хвое, – искали давние, находили, местами даже бежали.

Пчелинцев опасался, что взвод охраны, увидев бойцов его взвода в маскхалатах, сдуру откроет огонь. Но обошлось, потому что «особист» повел солдат дальше, вперед, уйдя от следа. А Пчела – как его звали бойцы – «особисту» не подсказал. Но для этого надо было задержаться самому или отправить посыльного.

Через полчаса один из бойцов подбежал к лейтенанту и показал кусок пергаментной бумаги. Пчелинцев помахал ею в воздухе, потер между пальцами. Бумага была жирной с одной стороны и пахла салом. Немцы сало уважали, и спецподразделения вроде парашютистов, диверсантов и снайперов снабжались брикетированным салом.

Пчелинцев еще раз убедился, что его догадки в отношении убийцы – немец, снайпер – верны. Стрелок на ходу перекусывал бутербродом с салом. Как же, сложную работу выполнил, можно и подкрепиться. Но отдыхать не лег, уйти торопился и потому перекусывал на ходу, что для педантичных немцев было редкостью.

След постепенно поворачивал в сторону фронта, и Пчелинцев забеспокоился – эдак фриц возмездия избежит. Линию фронта перейти очень сложно, но не факт, что невозможно. Немец может условный сигнал дать, батарея или две откроют шквальный огонь по передовой, а потом перенесут огонь вглубь, на вторую линию наших траншей. Пока солдаты от огня прятаться будут, можно будет на «нейтралку» просочиться и залечь в воронке до вечера.

Разведчики выскочили на грунтовую дорогу, по которой к передовой ехал конный обоз – везли продовольствие.

Пчелинцев сразу кинулся к ездовому:

– Привет, батя! Ты не видел бойца в такой же, как на мне, куртке? Винтовка на плече у него…

– Нам не попадался.

Уже удача. Немец или дорогу перешел, или по грунтовке в сторону фронта двинулся. Бойцы, обследовав землю по ту сторону дороги, развели руками – никаких следов! К фронту идет, сволочь!

Разведчики побежали по дороге. По прикидкам Пчелинцева, разрыв во времени уже заметно сократился, минут пять-десять всего был. И разведчики, хоть и передвигались быстро, не забывали поглядывать по сторонам и вперед.

Дорога плавно повернула, и разведчики увидели впереди, метрах в трехстах, бодро шагающего солдата в маскхалате с винтовкой на плече. Ну, теперь не уйдет! Но когда по дороге бежит полсотни солдат, шум они производят немалый, как стадо буйволов на тропе к водопою.

Дистанция уже начала сокращаться, как немец вдруг обернулся. Увидев преследователей, он мигом нырнул в лес.

Последнюю сотню метров разведчики шли медленно, выискивая след от сапог на пыльной дороге. Следов от повозок и сапог было множество, но этот должен был идти поперек дороги.

Наткнулись на следы подошв и сразу повернули вправо, куда нырнул немец. По следам, траве примятой, которая не успела распрямиться, и сломанным веточкам на кустарнике преследовали безошибочно. Но держались настороженно, в руках автоматы с взведенными затворами.

Выстрел ударил очень неожиданно и близко. Пуля содрала кору с дерева рядом с одним из разведчиков. Немец промахнулся – рука ли после бега дрогнула, или ветка дерева пулю отклонила, но разведчики мгновенно залегли. У немецких снайперов была дурная привычка использовать разрывные пули SS-20, наносящие обширные, кровоточащие раны.

Лейтенант ткнул пальцем в одного взводного и показал влево, другому взводному – вправо. Те правильно поняли приказ – в тылу зачастую общаются жестами.

Взводные стали обходить стрелка с обеих сторон, а один взвод открыл огонь. Разведчики знали, что немец замаскировался и уйти не успел и главное сейчас – не дать ему возможность даже головы поднять. Стреляли короткими очередями, так чтобы пули летели параллельно земле, да по очереди. То один разведчик давал короткую очередь и бросался вперед, то другой… укрывались за деревьями, памятуя, что перед ними снайпер.

Когда подобрались близко, лейтенант из-за дерева окликнул:

– Сдавайся! Оружие – в сторону, чтобы мы видели! Не выполнишь – закидаем гранатами!

Несколько минут было тихо, потом в кустах хлопнул выстрел, и причем не винтовочный, а пистолетный.

Разведчики стали подползать к стрелку. Один совсем осмелел, поднялся:

– Готов снайпер! Застрелился, сука!

Разведчики собрались вокруг трупа. И винтовка с оптическим прицелом тут. На спине снайпера – ранец из телячьей кожи, рядом с правой рукой лежит выпавший из нее пистолет.

– Обыщите!

У немца никаких документов при себе не оказалось. Впрочем, обыскивали для очистки совести. Ни советские, ни немецкие разведчики во время походов в чужой тыл документов при себе не имели. Но самоубийство среди немцев было редкостью, жизнью они дорожили.

Все объяснил эсэсовский мундир под маскировочной курткой – перед разведчиками лежал фанатик, идейный враг. Таких не призывают, они сами идут добровольцами.

– Оружие заберите, ранец.

Винтовку и пистолет забрал старшина Гладков, однако, подумав секунду, отдал пистолет Сергею:

– Владей!

Трофейные пистолеты были у каждого разведчика: в ближнем бою, в чужих траншеях – оружие удобное. По штату разведчику пистолет не положен, но их имели все, поскольку в этом была настоятельная необходимость.

Сергей снял с немца ремень, стянул кобуру и нацепил ее на свой ремень. «Парабеллум» или «Маузер-98» имел точный бой, отлично сидел в руке, был прикладист, однако боялся загрязнений. В этом отношении наши «ТТ», «наганы» да и немецкие «вальтеры» были надежнее.

Тело немецкого снайпера бросили в лесу. Зачем его нести в штаб, если есть целая рота свидетелей его гибели?

По возвращении Пчелинцев доложил полковнику об уничтожении снайпера.

– Я же просил живым взять! – полковник был зол.

– Эсэсман, сам застрелился.

Полковник остыл. Он понимал, как было трудно вычислить по следам и догнать снайпера. Такие бойцы, что с нашей, что с немецкой стороны, были профессионалами высокого класса.

– Ладно, собаке – собачья смерть. А где взвод охраны?

– Наверное, «особист» их уже до самой Москвы довел, цепью…

– Пошути мне! Скройся с глаз долой!

Можно подумать, лицезреть начальство – великая радость.

«Особист» с солдатами вернулся, когда штаб уже работал в своем обычном режиме. Узнав новость о снайпере, внешне никак на нее не отреагировал, но злость затаил.

Разведчики не любили «особиста». До него на этой должности был толковый мужик, но он погиб при бомбежке. Вот того уважали: уж если он брал кого-то в оборот, так за дело. А нынешний больше власть свою показывал, втихую пьянствовал да доносы от сослуживцев на товарищей собирал. Только в разведке друг на друга не стучали, и если бы узнал случайно кто, стукачок прожил бы до первого выхода на «нейтралку».

Следующей ночью за линию фронта ушла группа из второго взвода. Вернулась она на следующую ночь – разведчики притащили унтер-офицера взвода связи. Чин невеликий, но знал унтер много, не меньше иного генерала – ведь через взвод связи шли шифрованные переговоры корпуса. И на допросах в разведотделе унтер-офицер «пел» без остановки.

Ввиду ценности пленного его переправили в штаб армии – там и переводчик хороший был.

Через пару недель непосредственные участники захвата получили по медали «За отвагу». Медаль эту бойцы на фронте ценили, штабным такие не давали.

Старшина из второго взвода с дружками награду обмыл, как полагается, но в меру, и направился в банно-прачечный отряд, к зазнобе – наградой похвастать. Да, на свою беду, «особиста» встретив, честь ему не отдал. А тому разведчики – как заноза в пятой точке.

«Особист» взвился от негодования:

– Почему командиру, старшему по званию, честь не отдаете?

Старшина был на кураже и послал «особиста» куда подальше.

Разъяренный «особист» остановил проходящих пехотинцев и указал им на старшину:

– Арестовать!

Сопротивляться и усугублять этим свою вину разведчик не стал, сам снял пояс с кобурой и ножнами.

«Особист» занимал отдельную маленькую избу. В одной комнате было что-то вроде кабинета, в другой – стол. Для арестованных во дворе – крепкий сарай. Когда были арестованные, автоматчик из взвода охраны стоял на посту и караулил задержанного.

Старшину сразу заперли в сарае, а «особист» принялся строчить командиру дивизии рапорт. Да, пьяный старшина второго взвода не соблюдал требования устава, оскорблял матерными словами советского командира и пытался ударить его.

Командиру разведроты инцидент стал известен уже через полчаса.

Выручить из беды разведчика, собрата – святое дело, и Пчелинцев отправился к «особисту» – надо было заминать конфликт. Но у «особиста» взыграла гордыня, и он решил потоптаться на разведке и досадить Пчелинцеву. Примирения сторон не получилось, хотя лейтенант «особиста» уговаривал.

Пока суть да дело, вечер настал, а может, Пчелинцев специально резину тянул – кто поздним вечером рапорт комдиву понесет? Дело-то не срочное. Только накликал «особист» на себя беду.

Пчелинцев наедине разговаривал с командиром первого взвода Гладковым, и о чем они шушукались в пустой землянке, никто не знал.

А утром у избы «особиста» прогремел взрыв. Свиста мины или снаряда никто не слышал, и надо ли говорить, что разведчики подхватились.

Одним из первых у места взрыва оказался Гладков.

Пчелинцев как бы невзначай очутился у сарая и приказал часовому бежать за санинструктором. Стоило ли сомневаться, что к моменту, когда прибежали штабные и санинструктор, сарай был пуст? Об арестованном никто и не вспомнил – бумаги на него в штабе не получали. А когда проверили дела на столе и в железном ящике у «особиста», обнаружили только доносы.

Для выяснения причины взрыва вызвали саперов. Те предъявили хвостовик мины, причем немецкого производства, и картина стала ясна.

Останки «особиста» похоронили с воинскими почестями, в закрытом гробу, потому как части тела собирали долго. Видимо, «особист» насолил многим, иначе появились бы вопросы: как упала немецкая 81-миллиметровая мина у избы «особиста», если дальность полета ее от передовой была на километр меньше?

Но выглядело все реально, многие ничего не заподозрили: мало ли на фронте случаев трагической гибели солдат и офицеров?

Через несколько дней прибыл новый «особист», и некоторое время он пытался опрашивать бойцов, даже осколки мины из бревенчатой стены ножом выковыривал. Но вел он себя смирно, к разведчикам попусту не приставал. То ли сам понял, то ли надоумил кто – каждый хотел на войне выжить. Только одни под пули шли, а другие за их спинами отсиживались. Бродил потом по дивизии неясный слушок, но доказательств не было, так он и затих со временем.

Глава 5

Аристократы

Начальник разведки отдал приказ: добыть «языка», и желательно – офицера. Приказать легко, а как его добыть? Ночью офицеры в землянках спят, часовые по траншее ходят. Причем немцы несли службу ревностно, на посту не спали. Единственное, в чем они делали себе поблажку, – так это курили. Разведчикам эта вредная привычка на руку была, необычным запахом часовой выдавал свое местоположение.

Рядового из траншеи утащить проще, но толку мало: иной раз «язык» знал только фамилии командиров взвода, роты и батальона. На том его познания и заканчивались. Ни расположения батарей, ни местоположения командных пунктов, а уж тем более планов командования такой «язык» не знал. В общем, обычный рядовой – «язык» никчемный. Возни и риску много, а выхлоп нулевой.

Группа, шедшая в поиск, была большой – пятнадцать человек. Группа делилась еще на две части – тех, кто осуществлял непосредственный захват, и группу прикрытия.

Сергей, как новичок в разведроте, попал в прикрывающие. Его задачей, как и других, было не допустить гибели «языка», охранять группу захвата от неожиданностей и боестолкновения.

Сопровождающий группу сапер полз впереди, снял две противопехотные мины уже почти у немецких траншей и вернулся назад.

Передовую траншею группа преодолела легко. Часовой только что прошел, повернул за изгиб траншеи, и разведчики поодиночке и без звука, как тени, перемахнули препятствие. Со второй линией было проще: часовых меньше и солдаты беспечные.

Старшина Гладков вел группу целенаправленно и на небольшом привале объяснил:

– Мы «языка» взяли месяц назад, и он сказал – медсанбат в деревне, вроде полевого госпиталя. В основном – легкораненые, нам вполне сгодятся.

Разведчики понимающе кивнули. Наши бойцы при легких ранениях тоже лечились в медсанбате при дивизии. При ранах серьезных оказывалась первая помощь, и раненый переправлялся в госпиталь.

Немцы госпитализировались в полевые госпитали при любом, даже пустяковом ранении. Нашим бы такое и в голову не пришло, зачастую санинструктор перебинтовывал на месте, и боец нес службу дальше. Дело было в том, что немец за ранение получал нашивку и после выздоровления ему полагался кратковременный отпуск на родину.

У немцев была очень хорошо развита система поощрений: пехотинец сходил три раза в атаку – получил значок, как и танкист за три атаки, причем за пять атак значок был бронзовый, а не алюминиевый. Любой сослуживец или прохожий в тылу мог видеть – герой идет, и это не считая медалей и орденов.

Поэтому шанс выкрасть почти здорового и безоружного «языка» был – в немецких и наших госпиталях оружие изымалось. Но у немцев после выздоровления солдат или офицер всегда возвращался в свою часть, а наш мог попасть даже в другой род войск, за исключением, пожалуй, летчиков или моряков.

Углубились они в чужой тыл изрядно, километров на пятнадцать-семнадцать. Госпитали всегда находились вне досягаемости пушек, большинство орудий – как наших, так и немецких – стреляли на 13–15 километров.

Гладков вывел группу к деревне точно, как будто ходил здесь уже не раз. Деревня была небольшой, и на окраине ее стояли армейские палатки – много. По дорожке прохаживался часовой, и на примкнутом к винтовке штыке отблескивала луна – чем он себя и выдал сразу.

Группа прикрытия редкой цепью легла по периметру госпиталя. Группа захвата решила искать туалет. Тяжелораненых тут быть не должно, а если и были после операций, им подавали «утки». Поэтому сортир – самое подходяще место, нападения здесь никто не ожидает.

Шли минуты. Сергей с еще одним разведчиком – из бывших штрафников – лежали рядом.

Вадим сказал:

– В крайней палатке ни огня нет, ни движения.

– Может, операционная там, – резонно заметил Сергей.

– Схожу посмотрю.

Вадим уполз к палатке и вернулся через четверть часа – сидор его был распухшим.

– Тоже мне, операционная! Продовольственный склад у них там! Гляди, консервы, – разговор был шепотом.

Вадим поерзал:

– Тяжело, переложил бы ты к себе половину.

– Позже. Не дай бог стукнет – часовой тревогу поднимет.

Через полчаса они заметили, как в сторону от госпиталя метнулись три тени, несущие тело.

Вадим толкнул Сергея в бок:

– Дело сделано, птичка наша. Несколько минут – и уходим.

В госпитале текла обычная жизнь. Из палаток доносились стоны раненых, обрывки разговоров.

Через пять минут они стали отползать к месту сбора. Вадим повернулся в сторону и пискнул, как мышь, приложив руки ко рту.

– Не кричать же, – усмехнулся он, – а это – условный сигнал.

Вскоре все разведчики были в сборе.

У немца была забинтована левая рука, но вот кто он был по званию – неизвестно. Вместо брюк – пижамные штаны, на торсе – майка.

Немец был связан по рукам и ногам, во рту – кляп. Сначала его несли двое разведчиков, но немец был здоровым, откормленным, и они быстро выдохлись.

– Старшой, тормози! В нем, наверное, пудов десять, не меньше. Пускай сам топает.

Ноги немцу развязали. Однако он отказывался идти, пока к горлу не поднесли нож и Гладков не сказал:

– Или сам идешь, или зарежем. В госпитале других полно.

Немец кивнул. Сергей еще удивился – неужели понял сказанное? – впрочем, нож – убедительный аргумент, понятен без перевода.

Вокруг пояса немца обвязали веревку, другой ее конец привязал к своей руке разведчик.

Шли быстро, темного времени суток оставалось три часа, а разведчикам предстояло сложное – перейти линию фронта. Немцу снова связали ноги, решив, что после преодоления траншей развяжут. Немец был послушен.

Выбрав удобный момент, часть группы перемахнула траншею, бережно перетащили на руках немца. Также преодолели первую линию, но потом движение замедлилось. Сапера не было, приходилось обшаривать землю руками, и при обнаружении бугорка отклонялись в сторону.

Только успели проползти сотню метров, как наткнулись на спираль Бруно – была такая гадкая штука в виде витой колючей проволоки на кольях.

Один разведчик пополз влево, другой – вправо. Немцы были мастаки на хитрости, они подвешивали пустые консервные банки на проволоку. Заденешь случайно – такой перезвон получается! Но на этот раз банок не было.

Автоматом подцепили нижний ряд проволоки, и проползли все. Еще сотню метров преодолели.

Когда ракетчик от предрассветной дремоты проснулся, раздался хлопок в траншее, и вверх взлетела осветительная ракета. Разведчики замерли. Их и не видно было в маскировочных куртках, но немец в белой майке был заметен, и пулеметчик сразу дал очередь.

Те из разведчиков, кто полз впереди, сразу нашли воронку и скатились в нее. Один из разведчиков снял свою куртку и надел ее на немца. Сам разведчик все равно остался в гимнастерке и ночью был практически незаметен.

Сергей был замыкающим, впереди него полз Вадим. До воронки оставалось несколько метров, когда он дернулся, но в воронку скатиться успели.

– Серега, глянь, – попросил Вадим, – вроде ударило в спину.

Сергей стянул с плеча Вадима сидор, ощупал спину, но нигде ни мокрого, ни липкого не обнаружил.

– Вроде цел ты, не зацепило.

В воронке разведчикам пришлось отсиживаться около часа, потом переползли к своим траншеям. Начало уже светать, но бойцам это было уже не страшно.

Пленного сдали в штаб.

«Язык» оказался ценным. Не офицер – фельдфебель, но воинская специальность – переводчик, и потому он знал много ценного. Вот почему он русскую речь понял, когда его повязали.

Разведчики отправились в землянку отдыхать, первым делом – спать.

Когда Вадим разделся, Сергей увидел на его спине большой, с ладонь, синяк и известил о том Вадима.

– Ну да, я же говорил на «нейтралке» – ударило в спину. Наверное, осколок на излете.

– Какой осколок? По нам из миномета не стреляли.

Вадим пожал плечами.

Спали они до полудня и поднялись, когда почувствовали, что животы подводит, есть охота. Несколько человек сходили на кухню с котелками и решили, что после удачного поиска не грех и по сто грамм фронтовых выпить.

Вадим встрепенулся:

– Парни, у меня консервы есть, у немцев из палатки спер, – и начал доставать из сидора банки.

Один из разведчиков упаковку разглядел издалека и довольно потер руки:

– Это же ветчина! Очень кстати!

Но когда Вадим достал все банки, оказалось, что часть из них была прострелена. Очередь, выпущенная немецким пулеметчиком, пробила несколько банок, и одна из пуль, потеряв энергию, осталась в банке с ветчиной, наполовину застряв в ее стенке.

Разведчики по очереди брали банку в руки, разглядывали и, цокая языками, удивлялись.

– Повезло тебе, брат! Немецкая жратва от смерти спасла. Не было бы банок в сидоре – пулеметная очередь тебе в спину вошла бы.

На радостях Вадиму налили полную кружку водки, ведь, считай, – человек второй раз родился.

Только выпили, даже закусить еще не успели, как в землянку вошел политрук. Разведчики вскочили.

– Отдыхаем после удачного поиска, товарищ старший политрук! – доложил старшина Гладков.

Политрук оглядел стол. Командный состав питался на кухне при штабе дивизии и явно не голодал, однако изысков вроде ветчины не ели.

Политрук скривился, как будто лимон откусил:

– Аристократы! – как плюнул, наверное, позавидовав, презрительно высказался политрук. И вышел.

– Сам бы в поиск пошел да добыл! – в сердцах сказал Гладков.

– Парни, а что такое «аристократы»? – поинтересовался Вадим.

Разведчики переглянулись и засмеялись.

– Это такие недобитки, как ты! – пошутил кто-то.

– Я серьезно!

– Дворяне, что до революции были. Икру черную и красную ложками ели, ветчину, шампанское пили с ананасами.

Настроение политрук немного подпортил. Нет чтобы поздравить – он ветчине позавидовал. Тем не менее ветчину разведчики съели – даже из простреленных банок, больно вкусной оказалась. Каждому бойцу досталось по два изрядных ломтя. С голодухи черный хлеб с горчицей за милую душу идет, а тут – деликатес! Один запах чего стоит! И выпили под хорошую закуску грамм по триста. Настроение поднялось, закурили – дым в землянке коромыслом стоял.

В поиске курить нельзя, и папиросы или махорку брали только для того, чтобы собак со следа сбить. В ночном воздухе запах необычного дыма издалека почувствовать можно. Тем более что немецкие сигареты разведчики, впрочем, как и бойцы других родов войск, не признавали: слабые, большей частью эрзац. А наши папиросы и махорка запах, как и дым, давали своеобразный, немцы сразу присутствие группы определили бы. Потому разведчики сейчас оттягивались.

В поисках у пленных или убитых забирали оружие, оставляя себе пистолеты и ножи. Часами не брезговали. Разведчику они необходимы, а у наших бойцов часы были редкостью, да и то размера большого, хоть и наручные. Немцы же часы имели все. Также забирали зажигалки, а вот губными гармошками брезговали.

Получалось, за счет трофейного добра разведчики были лучше одеты, сравнительно лучше вооружены и питались тоже лучше. Но они и рисковали сильнее. За два-три месяца личный состав разведподразделений из-за гибели бойцов менялся наполовину.

Через несколько дней состоялся новый поиск. Командир разведроты сам отбирал разведчиков из второго взвода. По каким критериям, непонятно, только он выбрал пятерых разведчиков, в число которых попал и Сергей.

Место перехода линии фронта было выбрано заранее. Обычно в передовой траншее или на наблюдательном пункте находился разведчик из числа опытных и наблюдал в бинокль за немцами. Он отмечал, где пулеметное гнездо, откуда ракетчики стреляют, где минометы находятся, пути передвижения немцев. И если он видел пути подхода – ложбиночку, старые траншеи, речушки, тотчас наносил это на карту – имело значение все.

Ситуация в немецких траншеях не оставалась неизменной. То пулеметное гнездо переносили с одного места в другое, более удобное, то минометчики меняли позиции, поскольку русские пристрелялись.

Для разведчиков худшее время – зима. Холодно, а иной раз приходилось часами лежать неподвижно на «нейтралке» или в тылу немцев, выслеживая добычу. А еще на снегу оставались предательские следы, подтаявший днем снег ночью замерзал и хрустел.

Лучшая погода для рейда в тыл – дождь, непогода, ветер. Во время дождя часовые стараются найти укрытие, ветер скрадывает все звуки, осветительные ракеты гаснут, порывы ветра сносят парашютик ракеты в сторону.

По данным наблюдателя, самым подходящим местом для перехода был небольшой ручей, впадающий в болото. Мины в ручье не поставишь, и одна угроза отпадает.

Однако лейтенант ручей сразу отверг. И только потом разведчики поняли почему. Рейд намечался глубокий, на полсотни километров во вражий тыл, к партизанам – надо было доставить рацию и запасное питание к ней.

Но все это разведчики узнали в последние минуты перед выходом. Один взял в сидор рацию, довольно увесистую, Сергею же достались запасные батареи. Груз хоть и не хрупкий, как рация, но тяжелый. Радиоаппаратура воды боится, и Сергею стало понятно, почему Пчелинцев отверг ручей, хотя рация была в прорезиненном мешке.

Кроме гранат и патронов разведчики несли с собой еще сухой паек из расчета на трое суток.

Старшим небольшой группы Пчела назначил Гладкова.

Лейтенант сам провожал группу до передовой. Выбрались из траншеи, впереди – приданный группе сапер. Проходы в своем минном поле он знал, провел быстро. Перед немецкими траншеями темп замедлился: пока перекусили спираль Бруно, потом мины обходили стороной… Немцы в последнее время стали ставить взрыватели на неизвлекаемость. Стоит начать выкручивать его, как следует взрыв. Потому саперы не рисковали.

Путь получался извилистым, более долгим, но безопасным.

Выждав момент, разведчики перебрались через траншею. Преодоление второй линии прошло проще. Наконец-то встали на ноги – ведь на пузе пришлось проползти километр.

Шли вдоль разбитой гусеницами тягачей и танков грунтовой дороги. В случае опасности с обочины можно было нырнуть в чахлый лес, изрядно прореженный взрывами бомб и снарядов. Немцы при налетах нашей авиации прятались в лесу, а наши бомбили по площадям.

За ночь прошагали километров тридцать, и ноги уже гудели от усталости. На дневку расположились в овраге, который простирался километра на три и зарос кустарником и бурьяном. Гладков выставил дозорного, остальные подкрепились сухарями, рыбными консервами и улеглись спать. На войне солдаты научились спать в любое время, была бы возможность.

В овраге жужжали пчелы, вились комары и мошка.

К полудню стало жарко. Менялись часовые, но все было тихо. Периодически над головой, высоко в небе пролетали немецкие бомбардировщики.

Разведчики выспались, перекусили сухим пайком и повеселели. Встреча с представителями партизанского отряда была назначена на ночь, и времени было с запасом.

После скромного обеда занялись кто чем. Двое снова улеглись спать, Сергей проверил оружие. В рейд ходили с немецкими автоматами – они легче и компактнее «ППШ» или «ППД», да и надежнее. Наш «ППШ», или «папаша», как называли его бойцы, зачастую давал осечки, а в ближнем бою осечка или перекос патрона в дисковом магазине могли стоить жизни.

Однако и немецкий «МР 38/40W» имел недостатки, главным из которых была небольшая дальность огня. На сотню метров попасть в ростовую мишень уже было затруднительно, «ППШ» с его мощным патроном в этом плане был лучше.

Рядом с Сергеем сидел Вадим и правил на кожаном ремне финский нож. Клинок и так был бритвенно острым, потому занимался этим Вадим от нечего делать. В группе Вадим был специалистом ножевого боя, отлично метал ножи, и именно он зачастую снимал часовых. Бросок ножа – и часовой беззвучно снят. Этим же ножом Вадим потом резал хлеб, сало. Поперва Сергея это как-то коробило, потом привык.

На войне человек привыкает ко многому, что в мирной жизни ему кажется диким, невозможным: к вшам, грязи, сну в блиндаже под артобстрелом.

Для борьбы со вшами и блохами, этими извечными спутниками войн, придумали примитивную вошебойку – жарили белье в пустой бочке над костром. На время это помогало. По возможности пользовались трофейным офицерским бельем. Немецкие офицеры исподние рубашки имели шелковые, на них вши не могли откладывать яйца. А уж когда были помывочные дни – вообще праздник! Бойцам выдавали по малюсенькому кусочку хозяйственного мыла, была теплая вода. Рядом с помывочной палаткой работал парикмахер. Редко кто оставлял чубчик, все стриглись под машинку. Так и потели меньше, и летом было прохладнее.

Хуже всего было с женщинами. Парни большей частью были молодые, и человеческое естество требовало своего. Тыловики и штабисты заводили любовниц – фронтовики называли их ППЖ, походная полевая жена. Женщин на фронте было мало, и каждая пользовалась повышенным вниманием.

Время до вечера тянулось долго, сумерки настали поздно – по летнему времени.

Разведчики вышли в путь. Впереди – дозорный, за ним, след в след – остальные разведчики, с дистанцией в несколько метров друг от друга. Это делалось для того, чтобы враг, случись ему устроить засаду, не смог положить всех одной очередью.

Шли по обочинам грунтовых дорог. Можно было спрямить путь, передвигаться по полям, лугам, но при этом появлялся шанс наткнуться на минное поле, оставленное нашими войсками при отступлении, – такие случаи с разведгруппами и местными жителями уже происходили.

В эту ночь разведчикам предстояло пройти меньший путь, большую его часть они преодолели предыдущей ночью. Деревни обходили стороной, опасаясь полицаев или немцев на постое: тыловые команды гитлеровцев располагались в населенных пунктах.

Около трех часов ночи Гладков скомандовал «привал». Сам достал компас, карту для ориентировки – встреча была назначена у разрушенной часовни.

– Парни, – обратился он к разведчикам, – кто-нибудь видит руины?

А что ночью можно увидеть на незнакомой местности?

Гладков отдал приказ разойтись и осмотреться.

Повезло Вадиму – он быстро наткнулся на разрушенные стены и купол с крестом, валявшийся на боку на земле.

К часовне подошел сам Гладков, разведчики лежали в некотором отдалении, оценив место встречи. Не исключалось, что к часовне могли нагрянуть немцы вместо партизан. Кто-то из партизан не сдержал язык, проболтался – вот и могли взять его в плен. А пытать немцы были большие мастера. В гестапо немногие пленники выдерживали пытки, большинство выдавало своих товарищей.

К часовне промелькнули две тени. Вадим, заметивший их первым, ухнул филином два раза – сигнал тревоги и одновременно количество замеченных им людей. Через пару минут раздалось кряканье утки – это Гладков сигнализировал в ответ, что все в порядке, свои.

Подошедших Гладков не знал, обменялись паролями. Сереге смешно стало: утки крякают в светлое время суток, а не ночью, любой деревенский житель об этом знает. Но не выть же шакалом?

Со стороны часовни трижды тихо свистнули, и разведчики пошли к ней – сигналы и порядок действия заранее обговаривались.

Вадима как часового оставили снаружи, а сами зашли внутрь.

От часовни остались только три стены, да и то высотой не выше человеческого роста, видно, снаряд крупного калибра угодил. Во время войны на всех высоких зданиях или сооружениях – вроде заводских труб – зачастую находились наблюдатели, корректировщики, снайперы, артиллерийские разведчики. Поэтому как немцы, так и наши такие возможные наблюдательные пункты обстреливали и старались разрушить.

Внутри часовни кроме Гладкова были еще два человека в гражданской одежде. Как потом узнал Сергей, один из них был кадровым разведчиком армейской зафронтовой разведки, а второй – радистом. Оба находились в партизанском отряде, собирали сведения о передвижении резервов войск и техники по железной и автомобильным дорогам и передавали их в центр. Как малые ручейки сливаются в реки, так и секретные сведения о противнике стекались в аналитический центр. Командование Красной Армии имело представление о том, где немцы усиливают свои группировки, собираясь начать наступление.

Кадровый разведчик отошел в угол, отодвинул сапогом в сторону битый кирпич, хлам, нашел кольцо и открыл люк. Сделав это, он обернулся к радисту:

– Полезай, проверь.

Вслед за радистом в люк спустились разведчики, у кого была рация, и Сергей с запасными батареями.

Подвал был сухим и чистым. До войны он использовался для хранения церковных принадлежностей, поскольку на полках еще лежало несколько пачек восковых свечей и свернутые рулоном черные ленты – для погребальных обрядов.

Радист чиркнул зажигалкой и зажег свечу. Ее свет не доставал до углов подвала, настолько тот был велик.

Наш разведчик вытащил из сидора рацию. Радист вскрыл прорезиненный мешок, осмотрел рацию.

– Батареи давайте!

Сергей развязал свой сидор, достал четыре батареи и протянул их радисту. Радист обернулся к Сергею, всмотрелся в его лицо и замер. Сергею показалось, что в глазах его мелькнуло удивление.

– Парень, у тебя родня есть?

– Отец, мать, сестра.

– А брат?

– Нет. Зачем тебе моя родня?

Радист не ответил. Он шустро подключил питание и включил рацию.

Похоже, из этого подвала уже не раз выходили в эфир, так как антенна была снаружи, на стене, а штекер ее – в подвале. Удобно, а главное – скрытно. Опасно только, нельзя в чужом тылу выходить в радиоэфир с одного места, запеленгуют. Или подходы к подвалу заминируют, либо засаду устроят.

– Все, славяне, погуляйте наверху.

Кто бы спорил? У радиста шифровальные таблицы, видеть которые никто не должен.

Минут через десять радист вылез из подвала и что-то долго шептал на ухо кадровому разведчику.

Сергей стоял спокойно, как и другие. Они выполнили свою работу, теперь предстояло возвращаться. Еще несколько минут отдыха – и пеший переход до передовой.

Но кадровый разведчик подошел к Сергею:

– Лезь в подвал. – И сам спустился следом.

Свеча еще горела, но рации и питания к ней уже не было видно, скорее всего, в подвале был тайник.

Разведчик взял свечу и поднес к лицу Сергея. После полной темноты свет свечи показался ярким, слепил, и Сергей зажмурил глаза.

– Извини, парень. – Кадровый разведчик зашел с другой стороны.

– Чего меня разглядывать, я не икона!

– Знаешь, парень, сам бы не увидел – не поверил бы.

– На мне что, знаки какие-то?

– Как братья-близнецы!

– У меня нет братьев!

– Недалеко от леса, где партизанский отряд, есть большое село. Так вот там начальником полиции некий Савченко. Тварь отъявленная, из дезертиров. Так вот ты с ним – одно лицо!

– И что из этого следует? Я не полицай, со своими пришел, меня все в разведроте знают.

– Да я не сомневаюсь. Но посиди-ка ты пока в подвале, парень.

– В чем меня подозревают? Надеюсь, я не арестован? – Сергей передвинул кобуру с пистолетом на живот.

Жест его не остался незамеченным.

– Спокойно, парень, к тебе претензий нет.

У Сергея на душе стало тревожно. Грехов за собой он не знал, но почему его внешность так заинтересовала разведчика?

В люк заглянул Гладков:

– Поднимайся.

Сергей выбрался наружу.

– Ты и ты – остаться, всем остальным – отойти за ограду.

От ограды ничего не осталось, кроме столбиков, но солдаты отошли. Внутри разрушенной часовни остались Гладков, Сергей и кадровый разведчик – даже радист отошел вместе с диверсионными разведчиками.

– Послушайте оба! Приказать вам я ничего не могу, вы мне не подчиняетесь. Конечно, есть рация, и я свяжусь со своим командованием, но сейчас все зависит от решения этого парня. – Кадровый разведчик ткнул пальцем в грудь Сергея.

– Да что зависит-то? – не выдержал Гладков.

– Не торопись, такой шанс бывает редко. Твой разведчик, старшина, как две капли воды похож на начальника полиции в… ладно, про село потом. У меня план возник. Мы выкрадем и убьем этого начальника, он давно смерти заслуживает, а вместо него твоего парня поставим. Подмены никто не заменит, полицаи каждый день пьянствуют.

Старшина на несколько секунд оторопел:

– Внешность, может быть, и похожа. А голос, привычки? А коли баба у полицая есть? А если вдруг пятно родимое или другое что, ей знакомое и привычное, не обнаружит?

– Баба есть, ну так мы и ее вместе с полицаем уберем, подстилку фашистскую.

– Я всего лишь командир взвода и такие вопросы решать не правомочен, – осторожно ответил Гладков.

– Старшина, не о тебе речь! Представляешь, какая комбинация? Вместо фашистского прихвостня своего человека начальником полиции поставить? О карательных экспедициях, облавах заранее узнавать будем, образцы документов, аусвайсов их доставать будем.

Сергей воспротивился. Кадровый разведчик уговаривал Гладкова, как будто ему здесь оставаться. А его, Сергея, кто-нибудь спросил?

– Погодите, не знаю вашего звания, товарищ! Дело не только в этой бабе или самом полицае. А если немцы прикажут заложников или других советских людей расстреливать? Как тогда? Сразу говорю – я в своих стрелять не буду! – категорически заявил Сергей.

– О предстоящих облавах сам через связного предупреждать будешь. Ты же начальником полиции станешь и волен будешь подбирать себе в отряд кого захочешь. А брать будешь наших людей. В селе наши глаза и уши будут, да и нашим парням жить будет проще. Я имею в виду официальные документы, крышу над головой.

– Парень рисковать многим будет, – заявил Гладков, – его селяне ненавидеть будут, вслед плевать. Ваш-то начальник против себя многих настроил – я имею в виду грабежи, поборы, а может, и казни.

– Все было, – вздохнул кадровый разведчик. – Репутация у полицейского гадкая, просто отвратительная. Зато немцы ему верят. Ну, все складывается в масть! Если согласишься, я тут же по рации шифровку дам, чтобы тебя в наше Управление откомандировали. Некоторое время в отряде посидишь, пока мы досконально все сведения о Савченко соберем – я имею в виду привычки, манеру поведения. Продумаем, как акцию тихо провести, чтобы его тобой подменить.

– Боязно мне, – прямо сказал Сергей, – свои же люди презирать будут, а то и шлепнуть могут в спину.

– Понятно, риск. Сдрейфил, значит.

– Не хочу быть в глазах людей предателем. Рано или поздно война закончится, и в меня при встрече пальцем тыкать будут.

– Это ты правильно насчет конца войны сказал. Только его приближать всеми силами надо, и в белых перчатках это не получится.

– А что же вы сами в полицаи не пошли?

– Соображения у командования есть. Значит, так, времени у нас нет. До отряда еще топать и топать, впрочем, как и вам. Три минуты даю на раздумье.

Сергей повернулся к Гладкову, надеясь на его помощь, подсказку. Но старшина напустил на себя непроницаемый вид, и лицо его было каменным, беспристрастным. Если бы Сергею предложили взорвать мост с эшелоном немецким на нем – даже ценой жизни, он бы и не раздумывал: воспитан так был, патриотом. Но ходить в обличье полицая? Мерзко, и душа протестует.

Командир посмотрел на часы. Стрелки светились фосфором – у немцев такие были. Стало быть, трофей. А с другой стороны посмотреть – командир просит его помочь. Не водку в отряд пить зовет, не избу ладить – о деле просит. И Сергей решился:

– Хорошо, я готов!

– Вот и ладненько! – обрадовался кадровый разведчик. – Старшина, сообщи командованию – командиру разведроты или ПНШ по разведке, что…

– Заремба моя фамилия, сержант, – перебил его Сергей.

– …Что сержант Заремба остается в моем распоряжении до особого указания, – невозмутимо продолжил кадровый разведчик. – В разведуправление ГРУ я радиограммой сообщу непременно.

– Слушаюсь.

– Пора, старшина. И нам, и вам идти далеко, а темного времени всего три часа.

Гладков обнял Сергея на прощание:

– Бывай! Думаю, еще свидимся.

А кадровому разведчику честь отдал, приложив ладонь к виску.

Группа разведчиков бесшумно исчезла в ночи.

– Ну, будем знакомы, – повернулся к Сергею кадровый разведчик. – Мой оперативный псевдоним – Сова. Свою фамилию на время забудь, в отряде для всех ты будешь…

Командир секунду подумал:

– Янус.

– Имя странное. Немецкое?

– Греческий бог, о двух лицах. Как раз для тебя, двуликий. А у радиста – Конотоп, город есть такой. Время!

И снова пеший переход, только не в сторону передовой, а на запад, дальше от фронта.

Сергей волновался: как встретят его в отряде? Не раскроют ли его полицаи в первый же день? Как ему вести себя с полицаями? Раньше он в них только стрелял, а теперь придется общаться. Сдерживаться надо, улыбаться, а хочется схватиться за нож. Тревожно в груди, такой резкий поворот в судьбе – прямо на сто восемьдесят градусов. Был разведчиком, а вот сейчас предстоит стать полицаем, форму черную надеть. Сдюжит ли? Не актер же он, чтобы лицедействовать!

К рассвету они едва успели войти в лес, где базировался отряд. Сергей уже стал сомневаться: на самом ли деле отряд партизанский или из разведчиков ГРУ состоит? У нас до войны были команды диверсантов, числящиеся инженерно-саперными взводами. У немцев же и того хлеще, целый полк был, «Бранденбург-800», где все, от солдата до командира, свободно говорили по-русски, как на родном языке. В начале войны их переодели в форму бойцов Красной Армии и с документами и советским оружием забросили к нам в тыл.

Много бед полк натворил: диверсанты резали связь, устраивали диверсии, убивали командиров РККА, сеяли панику. Причем забирались диверсанты в наш глубокий тыл – под Тверь, Тулу, другие областные центры.

Отряд оказался небольшим и, как потом узнал Сергей, частично состоял из местных комсомольцев и коммунистов, оставшихся на оккупированной территории для ведения подрывной работы и организации сопротивления среди населения. Почти третью часть отряда составляли военнослужащие ГРУ.

Немного позже, 22 ноября 1942 года, ГРУ было разделено на две части – управление войсковой разведки и собственно ГРУ – для работы за рубежом и на оккупированной территории. Руководил отрядом бывший второй секретарь райкома партии, а оперативной работой – разведкой, диверсиями – командовал Сова. Как впоследствии узнал Сергей, Сова был командиром опытным, участвовал в боях в Испании и звание имел майора. Чудом было то, что он уцелел в чистках разведки и армии в 1937 году.

Сергея представили командиру и поселили в землянке вместе с другими бойцами. Все были в штатском, но военную выправку и дисциплину не скроешь.

Сергей быстро стал различать местных и кадровых разведчиков.

Встретили его приветливо, но он обратил внимание, что его не оставляют одного, без присмотра, куда бы он ни шел, даже в туалет. Не доверяли ему или опасались, что он может увидеть то, что не предназначалось для посторонних глаз?

Сергей с удовольствием остался бы в отряде, предстоящая служба начальником местной полиции его тяготила.

Между тем Сова с разведчиком собирал все сведения о Савченко: что любит есть настоящий начальник полиции, как он общается с подчиненными, его манеры поведения. Одновременно разрабатывался план – как убить начальника полиции с его сожительницей и незаметно подменить его Сергеем. Это был самый сложный и скользкий момент. Между тем кое-какое досье на Савченко было, и Сергей выучил его наизусть.

Через неделю разведчики отряда где-то раздобыли полицейскую форму. Она оказалась немного великовата, и одна из женщин отряда подогнала ее по фигуре Сергея. Не хватало только сапог, но их удалось купить на базаре. Савченко ходил в хромовых сапогах, а они были редкостью: наши солдаты ходили в ботинках с обмотками, брезентовых или кирзовых сапогах. Офицерам иногда удавалось раздобыть яловые сапоги, а уж хромовые – мягкие, удобные – оставались просто мечтой. Савченко явно был щеголем, любил порисоваться и в обмундировании не хотел уступать немцам.

Неожиданно, как это всегда бывает, поступили сведения, что у бургомистра города день рождения и на него приглашен начальник полиции села. Всем составом полицейские не поедут – не приглашены, рылом не вышли.

Бургомистром был русский, когда-то служивший командиром РККА, попавший в окружение и сдавшийся немцам. На свой праздник он пригласил таких же, как и он, сельских старост, начальников полиции сел и города, даже нескольких офицеров германской армии.

И Сова решил перехватить маленький обоз на обратном пути, когда полицейский будет пьян. Конечно, с ним будут сопровождающие, но вряд ли больше двухтрех человек, и их тоже было решено ликвидировать.

Два партизана наблюдали за выездом из села.

В райцентр вели две грунтовые дороги, что создавало определенные сложности.

Савченко выехал на двух подводах. На передней сидел он сам со своей сожительницей, на второй подводе – двое полицейских с винтовками, хмурые, явно с похмелья.

Времени на подготовку операции было мало. Сова сразу выделил две группы бойцов, чтобы поставить засады на обеих дорогах, – в одной из групп был и Сергей.

Сопровождал группу к месту засады сам Сова.

Заняли удобное место – у бревенчатого моста через небольшую речушку. Бойцы замаскировались, со стороны и не видно было.

Сова с Сергеем находились на опушке леса, Сова давал наставления:

– Мы тебя слегка раним – по касательной. Царапина буквально, для убедительности. Сожительницу и полицейских расстреливаем, Савченко тоже. Ты забираешь его документы и ложишься на подводу. Село недалеко, стрельбу услышат, и полицейские поедут проверить. Веди себя спокойно. Можешь на них наорать, по морде съездить – не уследили, мол. Полиция потери понесет, новичков брать будут. По возможности – возьми нашего, он тебе и помощником будет, и связным.

– Как я его узнаю?

– У твоего старшины как фамилия была?

– Гладков.

– Вот он Гладковым представится, справку о регистрации предъявит. А вместо сожительницы убитой мы тебе подставим тоже своего человека. Но об этом позже, главное – стать Савченко. Полицаев своих пои самогоном, чтобы спьяну не разобрали сразу, а за это время они попривыкнут. Внешность-то у вас – один к одному, но сам понимаешь – голос, манеры отличаться будут. Для нас иметь на должности начальника полиции своего человека очень важно, мы заранее будем узнавать о карательных акциях, иметь бланки документов.

– Мне с сельским старостой придется общаться. Не раскусит?

– Старый жук, себе на уме. Да его чужие проблемы не волнуют. Живет бобылем, втихую собирает золотишко. Полагаю, в то, что гитлеровцы надолго пришли, он не верит. Если заподозрит чего – шлепни или припугни, что о золоте знаешь.

– Понял.

– Жаль, времени на подготовку мало было, все экспромтом получилось. Пояс с кобурой и пистолетом с Савченко сними, вдруг номер где-то записан. У Савченко автомат есть, еще советский «ППД», из трофейных. У остальных полицаев наши «трехлинейки».

Сергей уже был одет в форму полицая. Волновался он сильнее, чем перед выходом в поиск на «нейтралку».

За разговорами стемнело. Вот-вот должны были показаться подводы, и потому напряжение нарастало. Ярко светила луна, трещали цикады.

Около десяти часов послышался перестук тележных колес.

Парни из отряда до боли в глазах всматривались в седоков. Мирных жителей на телегах быть не должно, на оккупированных землях действует комендантский час, но все-таки ошибиться нельзя, это сорвет всю операцию.

Подводы въехали на мост. На передней подводе был виден пьяный, раскачивающийся из стороны в сторону Савченко. Полюбовницы его не было видно, наверное, она, упившись, лежала в подводе на сене.

Позади Савченко двое полицаев что-то ели, болтая ногами.

Сергей усмехнулся: либо они сперли съестное с праздничного стола бургомистра, либо сам Савченко вынес им угощение.

Автоматные очереди прозвучали резко, никакого боя не было. Одной очередью наш разведчик срезал полицаев, второй изрешетил Савченко. Выскочив на мост, подхватили под уздцы лошадей.

Сергей и Сова поспешили к подводам.

Савченко был мертв, грудь изрешечена автоматной очередью. Сергей расстегнул на нем пояс с кобурой и надел его на себя.

– Повязку не забудь!

Сергей стянул повязку с левого рукава Савченко и нацепил себе на руку. Повязка была белой, с надписью «Полиция». Обыскав карманы полицая, он переложил себе все, что нашел: документы, кошелек, круглую деревянную коробочку, еще что-то – со всеми этими вещами он разберется потом.

Неожиданно шевельнулась и села женщина в повозке – она была сильно пьяна. Пару минут женщина таращилась на Сергея, потом перевела взгляд на мертвого Савченко, икнула и махнула ладонью перед лицом. Ей показалось, что у нее двоится в глазах спьяну: Савченко-то было двое.

Стоящий рядом Сова расстегнул кобуру у Сергея, достал пистолет, передернул затвор и выстрелил женщине в голову.

Сергей вздрогнул. Он понимал, что женщину надо убить, но как-то оттягивал этот момент. Сова все сделал сам.

– Ложись в телегу, а пистолет в руке держи, вроде ты отстреливался! Стой!

Сова вскинул пистолет и выстрелил Сергею в левую руку, чуть выше локтя. Кожу обожгло.

– Вот теперь ложись!

Сергей улегся поперек телеги. Рядом, в десяти сантиметрах – еще теплый труп женщины. Неприятно, но надо пережить.

– Все, уходим!

Сова пошарил в сене, нашел четверть самогона и щедро полил им форму Сергея.

– Для запаха, – пояснил он. – Удачи!

Партизаны исчезли в ночи. Сергей полагал, что, встревоженные близкой стрельбой, к мосту выедут полицейские. Ничего подобного! Он пролежал в сене с полчаса, пока лошадь сама медленно побрела в село – она знала дорогу к конюшне. Следом за товаркой пошла и вторая лошадь. Так они и въехали в село.

Лошади сами остановились у какого-то дома. Из головы убитой сожительницы настоящего Савченко подтекала кровь, и на дне повозки было уже сыро. Форма на спине Сергея промокла, но он стоически терпел.

Через некоторое время слева появились две фигуры. Они вышагивали неспешно, переговаривались. Увидев подводы, остановились.

– Кажись, начальник прибыл…

– Ну да, лошадь и подвода его. Пьяный небось в хлам.

– Посмотрим? В подводе наверняка самогон есть, хлебнем.

– Увидит – взгреет.

– Он зенки первачом залил, завтра и не вспомнит.

Сергей хорошо слышал их разговор. В селе тихо, голоса далеко разносились.

Полицаи, несшие ночное патрулирование, приблизились.

– Савченко в подводе, даже сил выбраться нет. Хорошо погуляли у бургомистра.

– Давай его в дом занесем. Нехорошо, в подводе лежит, как забулдыга. Власть все же…

– Давай. И самогон заберем.

Подошедшие стали вытаскивать Сергея из телеги.

– Стой! – вдруг всполошился один. – У него спина липкая.

Он понюхал выпачканную ладонь.

– Кровью пахнет.

– Так ведь стрельба была у Еремина моста.

– Точно!

Сергея перенесли в дом, зажгли керосиновую лампу. Керосин был в дефиците, и его получали только пособники немцев – полицаи, староста.

– У него спина в крови и рука.

– Стягивай тужурку, я за Федоровной побегу.

Кто такая Федоровна, Сергей не знал, и когда полицай стал стягивать с него китель, он застонал.

– Ах ты, Господи, беда какая! Кто же это вас так, господин начальник?

– Партизаны, – простонал Сергей. – Напали у моста, из автоматов посекли… Другие как?

– Не смотрели еще.

– Так посмотри!

Полицай выбежал, а Сергей осмотрел обстановку. Обычная комната в сельском доме, только на стене большой портрет бесноватого фюрера. Стол, шкаф, несколько стульев. Наверное, для полицейских нужд есть другое здание.

Полицейский вернулся.

– Не знаю, как и сказать, господин начальник…

– Говори…

– Митяй, то есть Говоров, и Кузьмин убиты. Оружие на месте. – Полицейский поставил в угол винтовки убитых.

– Чего молчишь? – чувствуя в его словах некоторую недосказанность, поторопил полицая Сергей.

– Так ведь это… Лиза…

– Ранена?

– Убита. В голову, наповал. – Полицейский делано вздохнул.

– Вези ее к родне, пусть похоронят.

– Слушаюсь, господин начальник.

– Нет, погоди. Где этот… второй?

– Корнев?

– Ну да, с головой у меня что-то…

– Так за лекарем ушел. Федоровна не доктор, но все же санитаркой в больнице до войны работала, перевяжет.

– Тогда подожди, когда они придут. Пистолет мой где?

– Вон в кобуре с ремнем на стуле лежит.

– Автомат мой из подводы забери и аусвайсы у убитых. Утром старосту позови, надо похороны организовать.

– Так точно! – Чувствовалось, что полицай раньше проходил военную службу.

Послышались голоса, шаги на крыльце, и в комнату вошел полицейский с женщиной.

– Вот Федоровну привел.

– Корнев, отведи лошадь с убитыми в полицейский участок.

– Слушаюсь.

Оба полицейских, стуча сапогами, вышли. За окном прогрохотала колесами по улице одна повозка, за ней другая.

– Ну-ка, посмотрим, что тут у нас?

Женщина средних лет осмотрела Сергея.

– Так, рана на левом плече. – Женщина ловко перевязала Сергею руку.

– Повернись на правый бок. Не пойму я что-то: вся спина в крови, а раны нет.

– Из руки кровило сильно.

– Голос у тебя, Петр Васильевич, изменился.

– Праздновали вчера у бургомистра, потом бой, крови потерял много.

– Ну да, бывает. Давай помогу раздеться, в кровать лечь.

До сих пор Сергей лежал на досках пола, прикрытых домотканой дорожкой.

Женщина ловко стянула с него сапоги, стащила галифе, помогла подняться, провела в соседнюю комнату и уложила на кровать, полутораспальную, с панцирной сеткой. Такие кровати были в деревне редкостью, и Сергей понял, что женщина в этом доме уже бывала и с расположением комнат знакома.

– Лизку жалко, дурочку.

– Почему?

– Из-за тебя погибла. Чего ей у бургомистра было делать? Сидела бы себе дома – цела бы осталась.

– А полицаев, значит, не жалко?

Женщина промолчала, но ее молчание было красноречивее слов.

– Так я пошла. Завтра зайду, повязку сменю.

– Спасибо.

Женщина вышла.

Сергей дождался, когда хлопнет калитка, встал с кровати, запер на засов входную дверь, взял ремень с кобурой и вытащил из нее пистолет. Задул керосиновую лампу и снова улегся, сунув пистолет под подушку – так спокойнее. Ночь почти прошла, и до рассвета оставалось пара часов. Поспать бы, а сон не шел.

Утром в стекло забарабанили, и Сергей поднялся.

У дома стоял невзрачного вида мужичок – в кепке, поношенном пиджаке, клетчатой рубахе, но с галстуком. Сочетание смешное. Увидев Сергея, он прокричал:

– Открывай!

Сергей отодвинул запор.

Мужичонка вошел по-хозяйски, уселся на стул.

– Эка кровищи! Хорошо – уцелел. А мне похороны организовывать.

Сергей догадался, что это сельский староста. Но как же его зовут? После ночных событий голова была тяжелой и соображала плохо. Вот, вспомнил! Никандр Капитонович! Наверное, из старообрядцев, имечко еще то, сразу не выговоришь.

– Каждому свое, – пожал плечами Сергей.

– Голос у тебя не такой какой-то.

– Крови много потерял, ослаб, голова не соображает. Да еще вечером на празднике лишнего выпили.

Мужичок хихикнул:

– Допились! Вас можно было голыми руками взять!

– Ты чего пришел? – рассердился Сергей. – И без тебя плохо!

– Проведать – все же власть.

– Бургомистру настучать хочешь?

Сергей вел себя нагловато, но, похоже, и настоящий Савченко вел себя так же.

Мужичок не удивился.

– Проведать тебя пришел, дурья башка, а ты собачишься. Сколько раз тебе говорил: не шастай по ночам, на пулю нарвешься…

– Что же мне, все отделение полиции для своей охраны брать?

– Кстати, о полиции… Сам знаешь, двое убитых. Надо пополнить отделение. Я на сходе объявлю о наборе. У Куролесовых дезертир советский еще с осени сорок первого прячется, его привлечь можно.

– От большевиков сбежал и нас в любой момент предаст… Единожды предав, кто тебе поверит?

– Верно говоришь. А других-то нет! Этот хоть оружие держать умеет.

– Ладно, валяй, объяви на сходе. Все равно народ на похороны соберется.

– Через неделю в город продналог везти надо, от бургомистра телефонировали уже.

– Налог – не моя проблема.

– Знаю, – махнул рукой староста, – только ведь обоз твои сопровождать будут. Человека три дать придется.

– Дам.

– Ну вот и ладненько. Поправляйся.

Мужичок перекрестил Сергея крестным знамением. Точно – из староверов, потому как крестил двумя пальцами, а не тремя. Перед уходом староста поднял со скамьи форменную тужурку Сергея, залитую кровью.

– Сильно зацепило. Я в первую германскую, в шестнадцатом годе, воевал, знаю. Отлежаться тебе немного да мясца.

– Отлежусь.

Староста ушел, а Сергей улегся в постель – надо было обдумать все. Плохо, что он не знает пофамильно всех полицаев. Пока знакомство со старостой прошло гладко, только старовер этот ему не понравился. Скользкий тип, глаза все время по избе бегают, высматривают что-то. И точно, стукач! При нем больше молчать надо.

Глава 6

Полицай

Два дня Сергей безвылазно сидел в избе, изображая раненого. Раз в день к нему приходила санитарка Федоровна, еще раз был сельский староста.

Для Сергея переход от статуса дивизионного разведчика, когда вокруг свои товарищи, к статусу начальника полиции на оккупированной территории оказался слишком быстрым и резким. Его психика отказывалась верить в происшедшее, ему нужно было время для адаптации. Но Сергею удалось взять себя в руки, вернее, обстоятельства заставили его сделать это.

На похороны он не пошел: не настолько он лицедей, чтобы сказать проникновенную прощальную речь. Но староста объявил о записи в полицию, и утром Сергею необходимо было быть в здании полиции. Где оно располагалось, Сова нарисовал на схеме.

Утром Сергей собрался, побрился станком покойного Савченко. Хороший станок оказался, немецкий, брил чисто. В шкафу он также нашел чистую тужурку, которая оказалась ему немного свободновата.

Пока он отлеживался, обыскал всю избу. Нашел тайник с дойчемарками, а не оккупационными, там же было золотишко – кольца, цепочки, все явно награбленное. В карман положил связку ключей. Ни к одному замку в доме они не подходили, поэтому Сергей решил, что они от замков в отделе полиции, и оказался прав.

Он опоясался ремнем с пистолетом, оставил автомат в избе и неспешно направился по улице. Встречные ломали шапки и заискивающе раскланивались. Но были и другие, которые при виде его уходили во двор или переходили на другую сторону улицы. А один дедок, сидевший на лавочке, при виде его откровенно сплюнул.

Здание полиции располагалось на соседней улице – Сергей сразу опознал его. У входа стоял полицейский с винтовкой, над крыльцом полоскался немецкий флаг – красный, с белым кругом посередине, в центре которого была черная свастика.

При виде начальника полицейский встал по стойке «смирно».

Проходя к крыльцу, Сергей небрежно кивнул и бросил:

– Вольно. Исправно службу несешь, молодец.

В отделе никого не было, и Сергей сразу обошел всю бревенчатую избу.

В одной, самой большой, комнате был кабинет начальника. Из кабинета запертая на замок дверь вела в небольшую темную – без окон – комнатушку, превращенную в каптерку. Здесь было несколько комплектов полицейской формы, сапоги, оружие, патроны. Еще одна комната, угловая, тоже была без окон и с нарами. «Для арестованных», – догадался Сергей.

Была еще одна комната – со скамьями и столом посередине. Наверное, здесь находились полицейские, когда пребывали на службе.

Сергей открыл ключом ящики стола и обнаружил в них пачку аусвайсов. Бланки были незаполненные, но с оттиском печати. А еще там лежали бланки удостоверений сотрудников полиции.

На подоконнике стояла печатная машинка. Сергей не удержался и пробежал пальцем по клавишам – машинка была исправной.

В дверь раздался стук, и заглянул полицейский.

– Господин начальник, люди к вам. Говорят – служить желают.

– Вызывай поодиночке.

Первым зашел парень лет двадцати пяти – в армейских брюках и потрепанной гражданской рубашке.

– Здравия желаю!

– В самый раз. Что хотел?

– Разговор дошел – в полицию набираете.

– А ты кто таков будешь?

– Андрей Сорокин, у Куролесовых живу.

Сергей сразу вспомнил слова старосты о дезертире.

– Дезертир?

– Вроде так получается.

– Почему «вроде»?

– В окружение попал. Пробиться к своим – то есть к советским – не смогли, разбежались поодиночке.

– Оружие бросил?

– Никак нет, заховал.

– В полицию зачем идешь? Присягу ведь принимал!

– А где она, наша Красная Армия? Немцы у Москвы стоят, до Волги уже дошли.

Сергей сначала нахмурился, наорать захотел, но потом опомнился:

– Да, Советам конец! Еще одно усилие – и Сталинград падет. Тот, кто окажет посильную помощь германской армии, будет достойно вознагражден.

– Рад стараться, – вытянулся Андрей.

– Значит, так. Неси свою винтовку, зачислю.

Андрей обрадовался, сделал поворот через левое плечо и вышел. Эх, жалко парня! Обстоятельства сложились плохие, а ведь не чувствовал Сергей у парня гнилого нутра.

После Андрея по очереди зашли еще двое. Оба были уголовниками и сидели еще до войны.

– Меня немцы из тюрьмы в Бобруйске освободили, хочу Великой Германии служить, – заявил один. Во рту его поблескивала золотая фикса, руки были в наколках, вид блатной.

«Сука!» – подумал Сергей. Во взводе его штрафники были, бывшие воры, и воевали они неплохо. А этот под прикрытием полицейского помародерствовать хочет.

– Такие, как ты, Великой Германии не нужны. Увижу еще раз на своей земле – шлепну. Пшел вон!

Уголовник испуганно выскочил из кабинета.

Последним зашел парень, лицо которого показалось Сергею знакомым.

– Семенов я, – представился тот. – А знакомый у нас общий, Гладков, – и улыбнулся. Видимо, видел он Сергея в отряде. – Сова привет передал, – прошептал парень.

– В полиции служить хочешь? – громко спросил Сергей. Потом поднялся, тихонько подошел к двери и резко ее открыл. В коридоре никого не было, полицейский маячил на крыльце.

– Ладно, зачислен. Сейчас бумагу выпишу, диктуй фамилию.

Сергей достал бланк и ручкой вписал паспортные данные парня. Пока чернила сохли, достал из кармана ключи и открыл каптерку.

– Подбери себе форму, повязку на рукав нацепи, винтовку и патроны возьми. Ночевать тебе есть где?

– Есть знакомая, у нее буду.

– Отлично!

Сергей прислушался, выглянул в окно – полицейский стоял на месте.

– Через пять дней обоз в город идти должен. Староста сказал – продналог повезут, я должен охрану дать. Поставлю самых отпетых негодяев, пусть наши озаботятся.

– Хорошо, запасы в отряде пополнят. Как рука?

– Поджила уже.

– А то нам сообщили, что начальник полиции при смерти, кровью исходит. Сова переживал: вдруг артерию какую задел?

– В полдень построение будет, не отлучайся – я тебя и еще одного новичка представлю. Если ухлопаете тех, кто обоз сопровождать будет, готовьте еще людей в полицию.

– Передам.

Найдя в столе список полицейских, Сергей решил на построении сделать перекличку.

Когда все восемь полицейских построились, он зачитал список. Услышав свою фамилию, полицейский делал шаг вперед и громко отвечал «я!», Сергей же старался всех запомнить в лицо. Потом он представил новичков:

– Нашего подразделения прибыло. Прошу вас любить и жаловать наших новых сотрудников – Андрея Сорокина и Павла Семенова. Они будут патрулировать парой.

На построении Сергей выбрал трех полицейских с самыми отвратительными, на его взгляд, харями – нагловатыми. Люди были явно с уголовным прошлым. Их он и пошлет сопровождать обоз, фактически они – смертники, только о судьбе своей не подозревают.

После построения к нему в комнату зашел полицейский – Аксенов. Он был самым долговязым, и его фамилия по алфавиту была в списке первой.

– Дозвольте доложить, господин начальник.

– Садись, слушаю.

– На Пролетарской девица проживает. До войны она в райпо работала, Михеева ее фамилия. Прощупать бы ее надо!

– Потискать захотел? – удивился Сергей.

– Не, я не в том плане. Я на ночном дежурстве вчера был, так она домой уже далеко за полночь вернулась. И ладно бы провожатый был – дело молодое, а то ведь одна вдоль заборов пробиралась, чтобы незаметнее быть… Оно-то понятно, комендантский час, на улице появляться запрещено.

– Что думаешь, какие подозрения?

– О, в самый корень! Полагаю, с партизанами она связана. Кто-то же вас обстрелял? Наших двоих убили, Лизу, вас ранили… Подозреваю – она навела! Арестовать бы ее да попытать с пристрастием.

– Молодец, хвалю за наблюдательность. Только торопиться не будем. Вдруг случайность, вдруг занедужила да к Федоровне бегала?

– Федоровна в другой стороне живет. Я местный, я здесь всех знаю.

– А ты последи незаметно и о своих подозрениях не рассказывай никому. Если что-то заметишь, сразу ко мне. Если она действительно с партизанским отродьем связана, арестуем да в гестапо передадим. Там мастера заплечных дел, все вызнают.

– Я так и думал.

– Свободен, хвалю за усердие в службе!

– Хайль! – Полицай вскинул руку.

Сергей кивнул и полез в стол, показывая, что занят.

Полицай вышел.

«Черт, надо научиться «хайль!» кричать. Не ровен час немцы приедут, так чтобы без запинки поприветствовать. А то ведь и ответить Аксенову не смог, пакостно. Но с волками жить – по-волчьи выть. Хотя бы внешние атрибуты надо использовать. И что с девчонкой этой делать? На самом деле у нее связь с партизанами или к милому своему бегала? Надо Аксенова к опасному делу пристроить, чтобы шлепнуть. В идеале хорошо бы весь полицейский гарнизон своими людьми укомплектовать, из отряда…»

Сергей пришел к себе в избу. Время было обеденное, а он не завтракал еще. На керосинке себе яичницу пожарил – в чулане у Савченко целое лукошко яиц стояло, больше в доме съестного не было. Вот незадача! Где и как питался начальник полиции? Лизка покойная готовила? Мелочи это бытовые, а на них проколоться можно.

Однако ларчик открывался просто: во двор зашла соседка, постучала в окно:

– Петр Васильевич! Почему снедать не идете? Остынет все!

Оказалось, что обед для начальника полиции готовила соседка справа. Натуральный домашний обед: борщ со сметаной, колбаса домашняя с картошкой, жаренной на сале, чай на травах, хлеб, выпеченный в домашней печи.

– Кушайте, Петр Васильевич, – хлопотала соседка. – Я уж так переживала, когда вас ранило. А сегодня смотрю – на службу пошли, отлежались, значит.

– Да я-то отошел, я живучий. Лизу вот жалко…

– Да, беда…

Сергей поел. Какие договоренности у Савченко были с соседкой? Деньгами платил или какие-то услуги оказывал?

Через пару минут он узнал ответ:

– Петр Васильевич, ты старосте подскажи, чтобы в наш дом за продналогом не заходили, как мы уговаривались. И отрубей бы нам еще, мешка четыре.

– Привезем! – кинул Сергей. Но где брать отруби, он понятия не имел.

Через несколько дней в селе начался переполох. Староста со своими людьми обходил подворья и забирал кур, поросят, овощи. Выгребал не все, понимал, что впереди зима и людям что-то надо есть. К тому же голодные люди запросто могут поднять его на вилы, никакая полиция не спасет. Но и не собирать продналог невозможно. Не будет поставок продуктов – в село нагрянут немцы, и будет еще хуже, те выгребут все подчистую.

Народ скандалил, цеплялся за скотину. Власти обещали потом заплатить по спискам, но стоимость оккупационных марок была едва ли дороже бумаги, на которой были напечатаны эти деньги. Оккупационные марки были введены на оккупированной части СССР: в Прибалтике, на Украине, в Белоруссии, России.

Обоз с отобранным добром медленно шел по улицам села, останавливаясь почти у каждого дома. Но не у всех забирали живность, у семей полицейских или приближенных к власти продналог не брали.

Мимо дома соседки Сергея проехали, не останавливаясь, видимо, староста имел договоренность с Савченко.

К вечеру набили хрюкающим, кудахчущим добром шесть телег, еще в четырех были овощи, мука. В селе работала мельница, и мельник сдавал продналог мукой.

Утром обоз должен был выехать в город, и Сергей известил Семенова о времени выезда, маршруте и числе охранявших обоз полицаях. Семенов – фамилия наверняка вымышленная, но Сергею этого было достаточно.

Павел не отлучался надолго, пропал из поля зрения всего полчаса, и Сергей сделал вывод, что в селе есть связной, через которого и происходит сообщение с отрядом.

Ночью Сергей отменно выспался, а утром отправился к зданию полиции – напутствовать полицейских. Осмотрел форму, оружие.

– В город едете, выглядеть должны подобающе, – подчеркивал он, хотя знал, что жить полицаям оставалось всего несколько часов – до того момента, как обоз доберется до Еремина моста.

Место для засады было удобное. Грунтовая дорога по лесу идет, мост узкий, бревенчатый настил его давно ремонта требует. Груз на этих же телегах в отряд доставят, будет запас на зиму.

Отряд изредка снабжали с самолетов, но только взрывчаткой с детонаторами для совершения диверсий. Оружие, патроны и пропитание партизаны должны были добывать сами, как трофеи, отбитые у немцев и изъятые у населения – добровольно или принудительно, как у мельника. В селе еще была маслобойка, но подсолнечник по военным временам сеяли мало, колхозы были запрещены, трактора с грузовиками мобилизованы в армию. И лошадей для пахоты и уборки в селе осталось мало, потому селяне выживали за счет огородов.

Засеять в поле делянку не хватало семян, тягловых лошадей, да и сами поля зачастую были опасны из-за неразорвавшихся снарядов, мин и бомб. К тому же при отступлении Красная Армия, чтобы задержать врага, минировала дороги, мосты, поля, и случалось так, что селяне подрывались на минах. Староста разговаривал с бургомистром, тот обещал прислать саперов, но обещания так и не были выполнены. Кому из немцев придет в голову посылать на опасное мероприятие саперов? Они в армии нужны, на передовой.

Немцы в начальный период войны сильны были танковыми ударами, бронированными клиньями раздирающими нашу оборону, а танкам для оперативного простора нужны открытые пространства – поля, луга.

Обоз выехал из села.

Сергей обосновался в комнате полицейского участка, приоткрыл окно: в случае нападения на обоз он обязан был с полицейскими выехать к месту боя. На этот случай во дворе стояла бричка, вмещавшая четыре-пять бойцов, а в конюшне – лошадь.

Напряжение нарастало. Сергей ожидал далеких выстрелов, а их все не было.

Прошел час, второй… Сергей забеспокоился: обоз давно уже должен был миновать Еремин мост. Неужели в отряде отказались от нападения?

Очень некстати заявился Аксенов. Уставился подобострастно, глаза преданные, как у собаки.

– Дозвольте доложить, господин начальник?

– Слушаю.

– Михеева вчера днем из села отлучалась, час не было ее – я засекал.

– В руках у нее что-нибудь было?

– И туда и обратно – с пустой корзиной.

– А куда ходила, не проследил?

– Нет. Дорога пустая, она меня сразу бы заметила.

С началом войны дороги уже не были столь оживленными. На перекрестках, у мостов зачастую дежурили полицейские или стояли немецкие заставы: проверяли документы, досматривали подводы или ручную кладь, обыскивали – даже обнюхивали.

Человек, живший в лесу, для приготовления пищи использовал костер, а не печь, поэтому одежда и волосы пропитывались запахом дыма. Немцы после проверки аусвайса таких, с запахом, задерживали и доставляли в полицию или гестапо.

Первоначально много партизан попалось в лапы к врагам именно из-за запаха, но потом партизаны придумали выход. Для появления в селах и городах они использовали другую одежду, хранившуюся в землянках. Учитывая, что связников или разведчиков в отрядах было немного, то и одежды требовалось всего несколько комплектов.

Особое внимание немцы и полицейские обращали на мужчин призывного возраста. Детей, подростков, женщин и стариков после беглой проверки документов они пропускали.

– Хорошо, Аксенов, продолжай наблюдать. Пока все, что ты увидел, мало что дает. Ну, вышла молодая женщина в соседнюю деревню или по грибы-ягоды – и что? Вот если бы засек ее встречу с партизаном, тогда было бы интересно.

– А как я узнаю, партизан он или нет?

– Оружие он при себе должен иметь, иначе какой это партизан? И встреча должна быть не любовная, без объятий и поцелуев. Вдруг она к полюбовнику бегает? Иди, старайся!

– Рад служить! Хайль Гитлер!

– Хайль!

При первой же встрече наедине Сергей рассказал Семенову о бдительном полицейском.

– Вот сволочь!

– Михеева эта имеет отношение к отряду?

– Связная. Я ей сведения передаю, она мне доставляет, если есть приказы или указания.

– Прищучить Аксенова надо. Устройте ему засаду недалеко от места следующей встречи, возьмите полицая без шума без пыли. Допросите, что видел и что знает, и в расход. Слишком инициативный.

– Так и сделаем.

Стрельбы, нападения на обоз по-прежнему слышно не было, а нападение все же произошло, только дальше. Сова решил, что дважды в одном месте акции проводить не стоит: у немцев подозрения возникнут, что отряд неподалеку дислоцируется, могут устроить прочесывание лесов.

В районе леса были, и, кроме кадровых разведчиков и диверсантов, действовал еще один отряд, самоорганизовавшийся из окруженцев и местных жителей, горевших желанием бить врага. Но он располагался на другом конце района. Там места поглуше, леса почти дремучие, немцы туда соваться боялись. И чтобы прочесать такие леса, дивизия нужна, но немецкие солдаты нужны фюреру на фронте.

Порядок в немецком тылу поддерживали полицейские, зондеркоманды и немногочисленные, но очень жестокие отдельные полицейские батальоны. Немцы комплектовали их по национальному признаку, скажем, украинцы или литовцы, и транспортом перебрасывали в чужие республики. Латыши бесчинствовали в Белоруссии, а украинские националисты расправлялись с жителями польских поселений.

В 1939–1940 годах Красная Армия совершала так называемые освободительные походы, присоединив к СССР земли, отторгнутые у Румынии, Венгрии, Польши. Гитлер и Советы даже заключили секретное соглашение, названное пактом Молотова – Риббентропа.

Только на следующий день в село заявились перепуганные селяне и староста. Они рассказали, что на них напали партизаны и было их много. Полицейских сразу застрелили, те и сопротивления оказать не успели. Ездовых и старосту в лес завели, держали их под охраной. А лошадей и подводы с грузом увели. Вернули утром пустыми и велели возвращаться домой. Селяне и тому рады были, что живыми остались.

А вот староста был удручен – продналог никто не отменял. Он уже собирался звонить бургомистру, жаловаться, однако понимал: приедут немцы на грузовиках и отберут все. Да и партизаны предупредили: будешь бесчинствовать, людей обижать – повесим принародно на площади перед управой.

Староста был напуган. Люди из леса выучкой и оружием на партизан не походили – таких, какими он их себе представлял: бородатыми и патлатыми бандитами. После неожиданной встречи у него даже мысль мелькнула – зря он в старосты полез. Война может окончиться поражением немцев, и как тогда ему жить? О сталинских «чистках» он знал не понаслышке, его отец, как кулак, был сослан в Сибирь. Для большевиков он теперь предатель, заслуживающий смертной казни.

После некоторых размышлений староста решил все бумажные деньги – оккупационные марки, советские рубли, имевшие хождение на базарах, даже дойче-марки – обратить в золото. Желтый металл – твердая валюта при любой власти и режиме, с ним его примут в любой стране, в той же Швейцарии.

А теперь он отважился еще раз пройти по дворам, для убедительности взяв с собою полицейских. Позвонил бургомистру, поплакался, что сам едва жив остался. И бургомистр, сам из русских, противник Советской власти, нашел соломоново решение:

– Ты, Никандр Капитонович, потряси своих деревенских. Не последнее ведь забрал, знаю. В амбаре все запри, мне телефонируй. А я следующим днем к вам в село машины вышлю, с немцами. В городе тыловая часть стоит, уж пару грузовиков и отделение солдат на день выделят.

Староста обрадовался и, прибежав к Сергею, рассказал о плане бургомистра. Надо ли говорить, что на следующий день об этом плане узнали в отряде?

Староста со своими людьми и выделенными Сергеем полицаями вновь собрали продукты. На следующий день в десять часов в село въехали два грузовика – тупорылые «Опель-Блитцы». В крытых кузовах сидели солдаты, целое отделение. Однако это были не опытные пехотинцы, а службы связи. Некоторые из них были в очках, и сразу было видно – нестроевые, боевого опыта мало. Раздевшись до пояса, они с гоготом побросали в кузова мешки, связанных по ногам поросят и кур. Староста с поклоном проводил грузовики, Сергей же с полицаями к грузовикам не подходили.

Грузовики успели отъехать километра на три. Шедший первым, с унтер-офицером в кабине, подорвался на мине. Второй смог остановиться, но выскочившие солдаты были расстреляны из пулемета, едва успев сделать по одному выстрелу из карабинов.

Партизаны вновь забрали продукты и оружие убитых.

Взрыв и стрельбу в селе слышали, и Сергей, как и положено ему по должности, объявил сбор и со всем составом из семи полицейских выдвинулся к месту засады.

Полицаи побаивались, идти не спешили, хотя Сергей для вида поторапливал их.

На месте засады они застали чадящие грузовики и трупы немецких солдат. Перед уходом партизаны облили второй грузовик бензином и подожгли – первый в колонне был разбит взрывом мины и сам загорелся. Воняло горелой резиной, паленым мясом и еще непонятно чем. Ветер раздувал пламя, дым – черный и густой – поднимался вверх, иногда заслоняя солнце.

Сорокин, из дезертиров, осмотрел борта машин, их кабины. Издалека, правда: подойти ближе не позволил жар от пожара.

– Из пулеметов. Патронов не жалели, – с видом знатока пояснил он.

Полицаи сбились в кучку и винтовки держали наготове. Страшно стало – что их винтовки против пулеметов? А вдруг сейчас партизаны целятся в них?

Расстрелять всех полицаев можно было запросто, одной очередью – слишком кучно стояли, но партизаны были уже далеко. Они шли, тяжело нагруженные добычей. И потом, зачем стрелять, если среди полицаев двое своих?

Нападение на солдат вермахта – происшествие серьезное, и на этот счет в столе Сергея имелись инструкции. И потому, когда полицаи вернулись в село, Сергей сел за телефон.

Телефонов в селе было два, оставшиеся еще с советских времен – в полиции и в Управе старосты.

Сначала Сергей телефонировал в районный отдел полиции, потом – бургомистру.

Ильин, начальник районной полиции, услышав сообщение, долго матерился.

– Что, всех до единого положили?

– Сначала грузовик на мине подорвался, потом они из пулемета по машинам прошлись.

– Плохо.

– Сам знаю, а что я могу сделать? У меня всего семь полицейских при винтовках, я даже прочесывания леса устроить не могу.

– И не суйся! Я свяжусь с зондеркомандой, пусть сами решают. Похоже, недалеко от тебя отряд обосновался.

– Видимо, так. Но достоверных сведений не имею.

– Ладно, будь здоров. Башку попусту под пули не подставляй.

Ильин позвонил через три дня.

– У тебя толковый проводник из местных есть?

– Не знаю, поспрашиваю. А что?

– Как найдешь, дай знать. – Ильин повесил трубку, не попрощавшись.

Если речь зашла о проводнике, надо кого-то куда-то вести, и Сергей резонно предположил, что немцы решили провести карательную акцию, устроив прочесывание леса. Для этого нужны большие силы, как минимум – батальон, а то и два на их лес. Он сразу нашел Семенова и объяснил ситуацию.

– Я Михееву пошлю.

– За ней Аксенов следит.

– Знаю. Но наши предупреждены, ждут в условленном месте – она туда придет.

Павел ушел.

Конечно, была вероятность, что встречу Семенова и Михеевой увидит Аксенов. Но даже если и так, вернуться в село партизаны ему не позволят.

В полиции служили разные люди. Одни, как Сорокин, из дезертиров, но не совершившие преступлений, не имевшие крови на руках. Другие же, перешедшие на сторону врага добровольно, с удовольствием участвовали в карательных и прочих акциях, и Аксенов был из их числа. Сергей не исключал, что полицейский следил и за ним, пытаясь выслужиться перед Ильиным.

Павел переговорил с Михеевой и вернулся. Улучив момент, когда Сергей оказался один, подошел:

– Мария ушла в лес. Я постоял в переулке, подождал. Аксенов пошел за ней.

– Лишь бы наши его не упустили.

– Не должны. Ты окрестные леса хорошо знаешь?

– Как свои пять пальцев.

– Думаю, немцы зондеркоманду пришлют или полицейский батальон – проводник им нужен. Пойдешь?

– Пойду. Михеева сведения об их прибытии командиру отряда передаст, а он сам решит, что делать, на время лес покинуть или бой принять – все зависит от количества карателей. Полагаю, Сова наблюдателей на дороге выставит. Зато я, если проводником пойду, буду в курсе их планов.

– Так-то оно так, только связи не будет.

– Надо рисковать.

– Риск, конечно, дело благородное. Но надо и врага победить, и самому в живых остаться.

– Ты говоришь, как Сова.

– Жареный петух в одно место клюнул, поумнел. Ты последи, одна Мария из леса вернется или с хвостом, а то всякое может быть. И ответ передай из отряда, если будет.

– Так точно! – Павел даже каблуками прищелкнул, увидев подходящих к ним полицаев.

Сотрудники отдела в последнее время были подавлены и даже выпивать прекратили. Потери отдел понес чувствительные, а партизаны ни одного не потеряли. А главное – рядом они, в лесу, и это полицаев угнетало: вдруг ночью нагрянут? Поодиночке вырежут или показательно повесят? Так уже было неделю назад, в соседнем районе.

Павел пришел к Сергею уже вечером, в жилую избу. Обвел глазами комнату:

– Хорошо Савченко жил, кровать с панцирной сеткой!

– Не мое, не завидуй! Давай о деле.

– Мария на встречу с дозором ходила. Аксенов за ней следовал, в лес. Наши его повязали, помяли слегка – ножом хотел отбиваться. Винтовку применить не успел. Сейчас в отряде, «поет».

– Думаешь, расколется?

– У подлецов твердости духа нет. Расколется, не сомневаюсь.

– Ладно, что командир решил?

– Утром отряд уйдет в соседний лес, на сутки-трое, по ситуации. Поэтому просили связного не посылать, сами известят. А лес заминировали и мне показали, чтобы сам не влип. Так что карателей сюрприз ждет, пусть едут.

– Отлично! Только я о жителях беспокоюсь. Кабы не обозлились немцы за потери да на селянах зло не выместили.

Павел пожал плечами:

– Тут уж мы бессильны…

Каратели прибыли на следующий день на пяти грузовиках – рота немцев в пятнистой маскировочной форме. Их командир, обер-лейтенант, сразу направился к зданию полиции. Немец говорил по-русски, но с сильным акцентом.

Полицаи были построены перед зданием, взяли винтовки «на караул». Лейтенант приложил руку к козырьку, по-армейски, а не выкинул ее перед собой по-нацистски, как это делали партийные бонзы и эсэсманы.

Сергей стоял у крыльца и, отвечая на приветствие, приложил руку к козырьку:

– Начальник отдела полиции Савченко.

– Лейтенант зондеркоманды Шварцман. Пройдемте в кабинет.

Лейтенант по-хозяйски расположился на стуле за столом, на месте Савченко.

– Проводник готов?

– Так точно, господин лейтенант. Он полицейский, из местных, лес знает.

– Зер гут! Приведите.

Сергей с порога крикнул:

– Семенов, ко мне!

Лейтенант осмотрел полицая и остался доволен.

– Ком! – и вышел из кабинета.

– Господин лейтенант, – засеменил за ним Сергей, – а мы как же? Я имею в виду полицейских.

– Найн! Будьте здесь. Доблестные немецкие солдаты уничтожат ваших партизан сами.

Рота мгновенно выстроилась и по приказу лейтенанта направилась строем к лесу. Рядом с лейтенантом шел Павел.

Сергей мысленно пожелал Семенову удачи. Хоть партизаны и показали ему несколько мест установки мин и растяжек из гранат, но наверняка не все. Кроме того, все «сюрпризы» были хорошо замаскированы. Немцы – вояки опытные, и на мякине их не проведешь.

Перед лесом солдаты рассыпались в цепь, в середине которой виднелись фигуры лейтенанта и проводника.

Сергей в окружении полицаев стоял на крайней улице села, выходящей к лесу, – все наблюдали. По случаю прибытия немцев полицаи пришили свежие подворотнички и до зеркального блеска надраили сапоги. Винтовки тоже были вычищены и смазаны, как перед смотром.

Но лейтенант интереса к полицаям не проявил, и их это слегка задело – даже обидело. Однако в лес они не рвались, а просто со стороны наблюдали за происходящим.

Неожиданно в лесу раздался взрыв, и над деревьями поднялось облачко дыма, взлетели и заметались потревоженные птицы.

– Началось, – злорадно заметил кто-то.

Не успел развеяться дым первого взрыва, как в другой стороне грохнул еще один залп, значительно мощнее. В первом случае сработала растяжка на гранате, во второй – мина, спрятанная в земле, нажимного действия. Почти тут же захлопали выстрелы – винтовочные, одиночные. Затем раздалось несколько автоматных очередей, а потом – длинная пулеметная очередь.

Сергей удивился: судя по звукам, ведется бой. Но ведь командир отряда решил отвести партизан в соседний, через луговину, лес как раз для того, чтобы избежать боя… Что же там происходило?

Полицаи прислушивались с интересом.

– Побьют партизан! И правда, давно пора положить конец лесной банде!

– Как бы они сами немцам хвост не надрали, – ответил дезертир Сорокин.

– А вот как раненых и убитых из леса вынесут, так и посмотрим.

Полицаи даже ставки делать стали – кто одержит победу.

Стрельба стала перемещаться в глубь леса. Там грохнули еще два взрыва, и начинающая затихать стрельба вновь возобновилась. Лес был большой и занимал площадь примерно километра три на пять вытянутым языком.

Стрельба снова стала тише, сместилась в глубь леса.

Сергей с полицаями уже успели пообедать, когда около пяти вечера из леса показались немцы. Солдат, идущий рядом с офицером, толкал перед собой пленного – небритого, довольно истощенного, в истлевшем, изорванном красноармейском обмундировании.

Сергей бросил взгляд на Павла, но тот отрицательно качнул головой – не наш. Но все равно это был свой, русский, скорее всего, попавший еще по весне в окружение красноармеец, пробирающийся к своим. Таких в лесах могло оказаться несколько.

Партизанский отряд из кадровых разведчиков сделал переход и ушел в другой лес, а окруженцы остались и, имея запас патронов, поодиночке принимали бой.

Среди своих, в окопе, умирать не так страшно. В архивы занесут, родным «похоронку» отправят. А умереть в одиночку, в лесу, не имея поддержки товарищей, не каждый сможет.

Сергей смотрел на пленного с жалостью – настоящий безымянный герой.

За лейтенантом шли солдаты – они попарно несли своих убитых: одного, второго, десятого… Ого, не таким победоносным и удачным оказался рейд! Пощипали немцев окруженцы, проредили ряды партизанские «сюрпризы».

На лице офицера читались недовольство, усталость.

Когда рота подошла к полицаям, офицер показал рукой на пленного:

– Кто его знает?

Но ни один полицай не признал в пленном местного.

– Ты коммунист? – спросил офицер.

– Сочувствующий! – прохрипел пленный. Губы его были разбиты: видимо, при задержании обозленные солдаты били его.

Пленный посмотрел на полицаев, и в его взгляде было столько ненависти, что Сергей поежился.

– Что, фашистские прихвостни? Рады? Всех вас, предателей, виселица ждет.

Пленный хотел сказать что-то еще, но офицер выхватил из кобуры пистолет и выстрелил пленному в голову. Безымянный герой упал замертво.

– Швайне!

Офицер был зол и не скрывал этого. Его солдаты погрузили в грузовик своих убитых и залезли сами. Грузовики тронулись и выехали из села, и Сергей перевел дух.

Павел вернулся тоже, но выглядел уставшим. Полицаи обступили его и стали расспрашивать.

– А чего говорить? Партизаны бой устроили – убитых немцев вы видели. А отряд бандитов разгромлен подчистую.

Полицаи радостно загалдели, а Павел продолжил:

– В лесу, недалеко от опушки, я видел повешенного Аксенова.

Полицаи замолчали – новость была неожиданной и неприятной: пленный, только что застреленный немецким лейтенантом, обещал полицаям виселицу. Не успела еще осесть пыль от грузовиков – и такое известие, прямо пророческое.

Один из полицаев сказал, ни к кому не обращаясь:

– А не эти ли повесили?

Все поняли, что речь шла о застреленном красноармейце, и холодок пробежал по спинам полицейских.

Временами стрельба в лесу была интенсивной, даже пулемет стрелял. По звуку Сергей предположил – «ДП», отечественный, ручной.

На войне многие виды оружия – от стрелкового до артиллерии, причем и своего, и немецкого различали на слух, потому что это был вопрос выживания. Сергей не видел, чтобы немцы несли из леса оружие партизан. Конечно, не царское это дело, полицаи на то есть.

По причине позднего времени Сергей разрешил полицаям разойтись. Вроде бы немцы лес зачистили, радоваться надо. Но случай с пленным, а потом известие о смерти Аксенова всех выбили из колеи. Расходились в угнетенном состоянии.

– Семенов, зайди, надо поговорить.

Самогон в доме Савченко был, в подвале еще три четверти стояло – крепкого, прозрачного, но вонючего, из свеклы выгнанного. Сергей нашел кусок сала, нарезал огурцы. Хлеба не было, но к соседке Сергей не пошел. Он разлил самогон по стаканам.

– Давай за бойца безвестного выпьем, герой он!

Они выпили за упокой души красноармейца, закусили салом.

– Похоронить бы его достойно надо, – предложил Павел.

– Невозможно. Как ты себе это представляешь? Мы, полицаи, приспешники немецкие, красноармейца хороним? Сразу в городском управлении полиции известно будет. Не успеешь и глазом моргнуть, в гестапо окажешься.

– Что же он, как пес бездомный, гнить будет?

– Плохо о селянах думаешь, Паша, завтра ты его там не найдешь. И гроб сделают, и омоют, и похоронят по-людски, только ночью.

Так и случилось. Утром Сергей сделал крюк, прошел по крайней улице, но тела не было. А позже, по слухам, на сельском кладбище появилась новая свежая могила, но без креста или памятника.

Утром, на построении, Сергей объявил, что надо идти в лес, собрать оружие и еще раз лес прочесать. Полицаи пошли, но с видимой неохотой. Сергей же в душе был доволен: не все им самогонку пить да над людьми изгаляться.

Полицаев с каждым днем становилось все меньше, осталось всего шестеро. Рассыпались они редкой цепью и шли осторожно, держа заряженные винтовки в руках.

Сергей шел рядом с Павлом: Семенов был в курсе, где установлены партизанские «сюрпризы», а то не хватало только подорваться на «растяжке» или мине.

Довольно скоро они наткнулись на первого убитого. Одежда цивильная, бритый, стало быть, житель городской или сельский, но не партизан. Павел его тоже не опознал. Да и оружия при нем не было. Назвать убитого случайным прохожим язык не поворачивался: в войну случайных людей в лесу не бывает.

Павел по приказу Сергея обыскал убитого, но карманы его одежды были абсолютно пусты, чего в жизни не бывает. Видимо, немцы постарались.

Только полицаи двинулись дальше, слева раздался взрыв – кто-то из полицаев подорвался на «растяжке». Полицейские сбежались к пострадавшему, но помочь ему уже нельзя было ничем: весь левый бок полицейского был изрешечен и он уже не дышал. Двое полицейских забрали винтовку убитого, а тело решено было подобрать на обратном пути.

Полицаи шли, глядя под ноги, а не по сторонам.

Лес они все-таки осмотрели, хоть и не до конца. Нашли двух убитых – в красноармейской форме. Возле одного лежала винтовка с пятью стреляными гильзами, возле второго – ручной пулемет ДП с единственным пустым магазином. Парни отстреливались до последнего патрона.

Павел пулемет забрал, а винтовку красноармейца нес другой полицай.

На обратном пути они подобрали тело подорвавшегося на «растяжке» полицейского и вынесли его к селу. Полицай был из местных, и тело принесли к избе, где проживал убитый.

Полицейский участок за десять дней сократился вдвое, и Сергей на сходе объявил об очередном наборе в полицию. Однако желающих больше не находилось: подставлять голову под пули, защищая интересы гитлеровских оккупантов, никто не хотел.

Сергей попросил Павла передать в отряд, что вакансии есть и вполне можно было зачислить в полицию пять человек. Лучше жить на легальном положении, иметь документы и возможность свободно передвигаться, для разведчика и диверсанта – самое то, что нужно.

Партизанский отряд вернулся на старое место дислокации через день, а еще через день Павел принес сообщение из отряда: командир решил направить на службу в полицию своих людей. В течение недели поодиночке подходили мужчины, говорили: «Вам привет от Гладкова», и Сергей зачислял их в полицию, снабжал аусвайсом, формой и выдавал оружие. Отделение полиции пополнилось до штатной численности – десяти человек. Учитывая Сергея, в помещении было шесть человек из партизанского отряда. Еще оставались «старослужащие», принятые на службу настоящим Савченко, но Сергей подумывал о том, как и от них избавиться. Решил: при каждом удобном случае посылать их на опасные задания. Погибнут – для партизан лучше, собакам собачья смерть.

Новичков же Сергей старался службой не обременять и, когда требовалось для отряда, давал поручения в город. Отряд имел связь с городским подпольем, и связной был очень кстати.

С положением своим Сергей уже свыкся. Никогда до этого периода людьми он не командовал, кроме как на паровозе, а теперь под его началом десяток полицаев, отделение в подчинении.

О положении на фронтах Сергей узнавал от Павла, отряд же был в курсе событий из сводок Совинформбюро. Конечно, расходовать дефицитные батареи на сводки было жалко, но информация имела военное значение – как для отряда, так и для населения. В отделе была старая пишущая машинка, и на ней распечатывали сводки. По ночам доверенные люди из местных расклеивали листовки в людных местах. Увидев листовку, к ней тут же собирался народ. Люди толпились, читали, чтобы потом рассказать другим. Полицейские листовки срывали, читающих разгоняли, но, как правило, сводки прочесть успевали – информация была нужна как воздух. Идеологическое, информационное оружие было не менее важным, чем пушки и танки, – ведь немцы руководствовались пропагандой Геббельса. В 1941 году они вещали о скором падении Москвы, а когда наступление на столицу захлебнулось, начали говорить о том, что вышли к Волге, что со дня на день падет Сталинград, что они уже вышли к Кавказу. Слабые духом впадали в уныние, а слабый человек – не воин.

Городское подполье устроило в типографию своих людей, и иногда по ночам они печатали листовки на ротапринтах. Главной проблемой было отсутствие или острая нехватка бумаги.

Немцы на самом деле стояли на берегах Волги, и части Красной Армии вели упорные оборонительные бои.

Партизанский отряд получил по рации приказ начать «рельсовую войну», чтобы сорвать снабжение немцев тяжелым вооружением, горючим и боеприпасами. Партизанских отрядов в Белоруссии, на Украине, на российских землях было много, и немцы испытывали значительные трудности с подвозом всего этого. Для охраны путей и мостов отвлекались значительные силы, поскольку коммуникации были сильно растянуты – велика Россия.

Для партизанского отряда наступили напряженные дни. Мало того что необходимо было заложить взрывчатку незаметно, так зачастую приходилось ликвидировать охрану. А как иначе можно было взорвать мост, если там круглосуточная охрана?

Рельсы подрывали, но должного эффекта не было. Немцы пригоняли путеремонтную бригаду из русских путейцев, и те за час-два восстанавливали движение. Подрыв же моста, особенно с поездом на нем, давал эффект гораздо более сильный. Мост восстановить не просто, для этого требуется много времени, материалов, рабочих и денег. Любая война – это прежде всего денежные затраты. И чем больше потери или чем длиннее срок, на который затягивается война, тем больше шансов, что победят деньги.

Германия, хоть и пользовалась трофеями побежденных стран, войну в итоге проиграла, Гитлер и генштаб не смогли просчитать упорное сопротивление русских. По плану Барбаросса война должна была закончиться через три месяца. На малую короткую кампанию средств у немцев хватало, но не на четыре года.

Кроме того, отряд был стеснен во взрывчатке. С самолета «У-2» мины сбросили еще три месяца назад, но что может легкий самолет? Сто – сто пятьдесят килограммов, которые постепенно расходились.

Командир отряда решил не распыляться, а нанести мощный удар, и именно по мосту, – был в районе железнодорожный мост через реку. Подходы к нему были неудобными, лес далеко, луговина заболочена. И если разведку вести еще можно – с биноклем, определяя смену караула и численность часовых, то подобраться целой группе к мосту затруднительно.

И так и сяк рядили… И получалось, что взорвать мост можно, но ценой очень больших потерь. Командира это не устраивало, и в одну из ночей к Сергею заявился Сова. Он уже спать собирался, когда в окно тихонько стукнули.

Сергей взял пистолет и осторожно, сбоку выглянул в окно. Ба! Лицо знакомое! Как был, в трусах, Сергей метнулся в сени и открыл дверь.

– Ну, здравствуй, Савченко!

– Я один. Здравствуйте.

– Поговорить надо.

– Это запросто. – Сергей проверил, плотно ли прикрыты шторы на окнах.

В комнате горела керосиновая лампа.

Сова уселся на стул.

– Как служба идет? – поинтересовался он.

– Тошнит от нее.

– Зато польза отряду есть, связь с городом регулярную наладили. У тебя половина полицаев из наших, опять отряду облегчение.

– Инспектировать зашли? – Сергей не мог понять причину появления Совы.

– Я же не Ильин, – усмехнулся Сова, – посоветоваться хочу.

Сергей понял, что для какой-то акции нужны полицаи. И даже не столько они, сколько форма.

– Слушаю.

– Приказ получен из Центра, мост взорвать надо. А приказы в армии, сам понимаешь, не обсуждаются, их исполняют.

– Нашим полицаям поручить хотите?

– Не справятся, пять человек всего. Но думаешь в правильном направлении. Бумага и чернила есть?

– Найду, только карандаш.

– Сгодится.

На листке бумаги Сова набросал реку, мост, подходы к нему. С обеих сторон моста – квадратики.

– Караулки? – догадался Сергей.

– Именно. Шесть человек в караулке ежесуточно, по трое с каждой стороны. У караулки пулеметное гнездо. Нахрапом не взять, всех из пулемета еще издали положат. С высоты насыпи луговина на километр проглядывается, незаметно не подползти. Вот если бы ты приказ получил, как бы ты действовал?

– А сапер есть?

– Есть, но взрывчатки мало, потому действовать наверняка надо. Мост однопролетный и, если тебе это надо, железный, однопутный.

Сергей задумался. Задача сложная, но к любому замку ключи подобрать можно. Или просто взломать замок.

Через четверть часа раздумий он сказал:

– Людей надо человек десять – кроме сапера.

– Ну-ка, ну-ка…

– Вдоль железной дороги идет грунтовая дорога.

– Откуда ты узнал? Я на схеме не рисовал.

– Так почти всегда бывает. Путеремонтникам шпалы подвезти, то, другое… Мы с полицаями из наших к мосту на телеге подъедем – белым днем, открыто.

– А если немцы из пулемета расстреляют?

– Наверняка у старшего караула бинокль есть. Они ведь сразу стрелять не станут, разглядят.

– Предположим, подъехали.

– Двое из отряда в этот момент – не раньше – связь телефонную обрезать должны. Видели, наверное, вдоль железной дороги всегда столбы стоят, провода.

– Чтобы тревогу не объявили и подмогу не вызвали?

– Точно. А как к мосту подойдем, гранатами пулеметное гнездо и караулку закидаем и из автоматов оставшихся в живых перестреляем.

– Гладко было на бумаге, да забыли про овраги… Хорошо, справился ты с часовыми по одну сторону – а с другой? Там гадать не будут, там тоже пулемет.

– С этим пока не получается, – вздохнул Сергей.

– Вот и у нас план похожий, и тоже на второй караулке запнулись. Времени на всю акцию мало. Услышав стрельбу, немцы подкрепление подбросят на мотодрезине – станция в пяти километрах. Пять минут – и они будут здесь.

– На рельсы взрывчатку подложить – хоть один брусок тола. Хотя бы задержать дрезину.

– Тоже непросто, у них часовые вдоль пути стоят в пределах прямой видимости, через каждые полкилометра.

– Тогда не знаю. Я ведь не диверсант, всяких спецшкол не кончал, только в диверсионной разведке был, да и то недолго, не мой уровень.

– Осознаешь, уже хорошо. Значит, есть куда расти. Есть у нас еще кое-какие соображения. С командиром посидим, покумекаем.

Сова посмотрел на наручные часы:

– Ого! Засиделся я у тебя! Пора мне, а то наши на опушке леса меня ждут, беспокоиться будут. Если план обмозгуем, сообщим. Возможно, твоих полицаев задействовать будем.

– Ну, ни пуха ни пера.

– К черту!

В разведке перед рейдом напутствовали именно так.

Сова ушел, и Сергей запер за ним дверь. Несколько минут он прислушивался, но все было тихо.

Он улегся в постель, однако сна не было. В голове мелькали разные мысли, он продолжал размышлять, как подобраться к мосту. Встал, поджег листок бумаги с карандашным наброском и бросил его в печь, подождав, пока листок догорит – береженого Бог бережет. Выпил кружку воды, и вдруг…

Вода! К мосту ведь можно подобраться не только по земле, но и по воде. Река перед мостом изгиб делает, и если заранее плот сбить да взрывчатку на него уложить… Бой завяжется, отвлекающим маневром послужит, а в это время пара партизан на плоту да по течению взрывчатку к мосту доставит. Взорвать с воды не получится, но взрывчатку доставить можно. А если за плот держаться, то он и не двух партизан доставит к мосту, а больше. Немцы будут связаны боем, за рекой наблюдать не будут. Таким путем и ко второй караулке подобраться можно, продумать только нужно тщательно, от тщательной подготовки всех деталей исход акции зависит.

Найдя выход, Сергей уснул.

Глава 7

Акция

Утром Сергей сразу посвятил во все Павла:

– У меня ночью Сова был. Передай ему – снова возвратиться надо, план созрел.

Павел никогда не задавал лишних вопросов: если Сергей сочтет нужным, он сам расскажет.

Ночью Сова снова посетил Сергея, который набросал план и объяснил ему свою задумку.

– Хм, неплохо, совсем неплохо, – пробормотал Сова, разглядывая наскоро набросанную схему, – только надо подобрать людей, умеющих хорошо плавать. Думаю, три-четыре человека точно найдется. Есть над чем подумать. Молодец!

Сова ушел, а Сергей несколько дней провел в нетерпеливом ожидании.

Павел его состояние заметил:

– Ты чего маешься?

– Дурак думками богатеет. Вот и я думаю.

– Мне-то место в твоих планах есть?

– Есть! – твердо сказал Сергей. – А сейчас приводи в порядок пулемет. Почисть, смажь, диск патронами набей.

– Ого! Значит, дело серьезное намечается?

– Язык придержи.

В каптерке Павел привел пулемет в порядок.

А через два дня к Сергею заявился Сова:

– План готов, подготовка полным ходом идет. Небольшие изменения в нем будут. Решили – не на подводе поедете, на машине. Мы еще двоих своих в немецкую форму оденем, посадим. Немцы по машине стрелять точно не будут, мы к караулке вплотную подъедем.

Сергей замысел Совы понял: опасаясь подмены, немцы могли открыть огонь по телеге с полицаями, а машин у гражданского населения не было. Даже городской бургомистр ездил на пролетке, запряженной лошадьми.

Немцы испытывали трудности с бензином и выдавать его русским не собирались. Бензин в недостаточном количестве Германия получала из Румынии, из района Плоешти, а нехватку его восполняли синтетическим бензином неважного качества. Румынский бензин шел в основном для нужд авиации, и если ехать на машине, то у немцев и мысли не мелькнет о партизанах. Только где машину взять?

Сова как будто прочитал мысли Сергея:

– Грузовик угнали сегодня у тыловиков в соседнем районе, он уже стоит в укромном месте. Водителя и унтера напоили до полусмерти. Пить не хотели, пришлось из горлышка заливать, насильно. Если и очухаются к вечеру, все равно ничего не вспомнят.

– Не проще ли было их убить?

– Нам грузовик целым нужен, без пробоин. Пока немцы с водителем разбираться будут, мы завтра акцию проведем. В кабине наш водитель и сапер будут сидеть, в кузове – твои полицейские. В восемь утра чтобы в отряде со всеми был. Павел говорит, пулемет у вас?

– У убитого красноармейца в лесу забрали.

– Похоронили мы их. Одного опознали: приходил он, в отряд просился. Не взяли, заподозрили: не гестапо ли своего человека подослало? А он нашим оказался, героем. Вот так можно в людях ошибаться… До сих пор себя казню, что не настоял на своем, не принял бойца в отряд.

Нам прощание Сова сказал:

– Весь план завтра утром узнаешь.

– Мне настоящим полицаям что сказать?

– А ничего. Ежели живыми вернемся, придумаем, что… До завтрашнего вечера еще дожить надо.

Через полчаса после ухода Совы заявился Павел:

– Какие будут указания?

– Нам надо в восемь утра быть в отряде. Сколько времени туда идти?

– Если с запасом – час.

– Тогда предупреди сейчас: всем нашим в семь утра быть у отделения полиции. Обязательно в форме и при оружии, патроны в отделе раздам. Пулемет на тебе.

– Понял уже. До встречи утром.

Павел ушел. Ему надо было обойти всех парней из отряда и успеть предупредить каждого.

Утром Сергей проснулся рано, умылся и тщательно побрился. Надел форму, проверил пистолет, автомат на плечо повесил.

Быстрым шагом он дошел до управы и увидел – там уже стоят полицаи из своих, отрядных. Сергей раздал им патроны, Павел пулемет на плечо взвалил, в карманы две пачки патронов винтовочных сунул. Диск-то один, запасного нет. Случись бой – дозаряжать придется.

Так они и вышли из села, цепочкой вошли в лес. Впереди Павел – этой тропой ему приходилось ходить уже не раз.

Через полчаса их окликнули, и Павел назвал пароль, хотя дозорный знал всех в лицо. Правда, выглядели они странно – в форме полицаев.

В отряде их уже поджидал Сова.

– Все здесь?

– Все, – кивнул Сергей.

– Тогда выходим, времени мало.

Впереди шли двое партизан в полной немецкой пехотной форме и с оружием. За ними – полицаи, а дальше – уже партизаны в гражданской одежде. «Немцы» и полицаи в авангарде – на случай внезапной встречи с настоящими гитлеровцами. Это позволит использовать эффект внезапности, выиграть несколько секунд, пока не пройдет элемент узнавания, замешательства.

Километра через три быстрого марша партизаны остановились и разбросали ветки. Открылся грузовичок с открытым кузовом. «Немцы» уселись в кабину, остальные – в кузов, и операция началась.

Полицаи сидели впереди, и со стороны казалось – весь кузов набит ими. У заднего борта машины лежал мешок с взрывчаткой. Сапер за плечами имел сидор с взрывателями и подрывной машинкой.

Взвыл стартер, зарокотал двигатель, и грузовик выехал на грунтовую дорогу. Сидящих в кузове подбрасывало на кочках, за грузовиком тянулся шлейф пыли.

Водитель хорошо знал дорогу, уверенно сворачивал на перекрестках и через четверть часа выбрался к реке.

Все десять одетых в гражданскую одежду партизан покинули грузовик, видимо, задачи были расписаны заранее. Двое понесли мешок с взрывчаткой к плоту, замаскированному в камышах, еще двое пошли к железной дороге: ее не было видно, но слышно по стуку колес проходящего поезда.

Их задачей было перерезать связь, причем при первых выстрелах у моста.

Грузовик с «немцами» и полицаями поехал дальше, а Сова остался на берегу с партизанами.

Сергей потерял ориентацию. Грузовик сворачивал то в одну сторону, то в другую, да еще в лесу. Наконец он выехал к железной дороге, вдоль которой шла «грунтовка», и остановился. Из кабины на подножку выбрался пассажир.

– Парни, мост впереди, в двух километрах, приготовьте оружие и гранаты. Постараемся подъехать как можно ближе, и, когда остановимся, я завяжу разговор. Стрельбу начинаете без команды, кидаете гранаты. Главная задача – убить пулеметчика, за ним – остальных, иначе мост захватить и взорвать не сможем. Вопросы?

Вопросов не было, и грузовик тронулся.

Сергей толкнул Павла в бок:

– Ты из пулемета – сразу по караульной будке, из автомата ее не пробьешь. Я бросаю гранату в гнездо и из пулемета – по часовым. Если удастся всех положить, бей по той стороне моста.

– Договорились.

Больше они не разговаривали, напряжение нарастало. Оружие было заряжено и поставлено на предохранители.

Вот впереди показались фермы моста. Слева, в десятке метров, шла железная дорога, по которой через равные промежутки стояли часовые. На проезжавшую машину они смотрели безразлично, некоторые часовые приветствовали водителя взмахами рук.

Пока все шло по плану. Чем ближе они подъезжали к мосту, тем сильнее волновался Сергей, тем чаще билось его сердце, впрочем, как и сердца других участников акции.

До караулки перед мостами триста метров, двести… Их машину заметили: было видно, как из караулки вышел солдат, спрыгнул в окоп и занял место за пулеметом.

Сергей насчитал четырех немцев. Один – за пулеметом, двое часовых по обе стороны от рельсов, с винтовками, и еще один, вышедший из караулки вслед за пулеметчиком. Он явно был старшим, поскольку на его голове был не стальной шлем, а полевое кепи – такие носили унтер-офицеры и солдаты технических войск, танкисты. Пехотинцы носили пилотки, офицеры всех родов войск – фуражки с характерной высокой тульей.

Сергей вытащил из кармана «лимонку» – так называли мощную противопехотную гранату «Ф-1» за характерную форму корпуса, напоминающую этот фрукт.

Унтер сделал несколько шагов вперед и вскинул руку вверх, ладонью вперед, приказывая остановиться.

Грузовик остановился в десятке метров от унтера. Пассажир вышел из кабины и, к великому удивлению Сергея, стал бойко лопотать на немецком.

Немцы у моста, услышав родную речь, расслабились, а пассажир стал ругаться, выказывая недовольство: все это было понятно по тону, по отдельным, доносившимся до Сергея словам.

До пулеметного гнезда оставалось метров двадцать.

Сергей выдернул чеку гранаты, привстал в кузове и изо всех сил швырнул «лимонку». Точно такой же бросок сделал и другой партизан.

Грохнул один взрыв и через мгновение – другой. Сразу же загрохотал ручной пулемет Павла, Сергей поддержал его автоматным огнем.

Такой пакости от своих немцы не ожидали, и через несколько секунд с солдатами этой стороны моста было покончено.

Но солдаты с другой стороны моста открыли ответный огонь.

«Немец» – водитель и партизаны-полицаи покинули грузовик и укрылись за ним – пули с легкостью дырявили борта. Правильно поступило командование, решив взрывчатку доставить на плоте, поскольку любое случайное попадание пули могло привести к взрыву.

Сергей пополз вперед – он хотел подобраться к пулеметному гнезду. Там пулемет, не чета автомату, это оружие посерьезнее.

Павел успел перескочить через рельсы, залег с другой стороны, на насыпи, и короткими очередями стал вести огонь по солдатам. Немцы вели ответный огонь из винтовок.

Если бы не пулемет, вполне можно было бы броситься на штурм. Пулемет держал всех, не давал поднять головы, и патронов пулеметчик не жалел.

Сергею удалось подползти к гнезду и свалиться в окоп полного профиля, обложенный жердями. На дне окопа валялся пулеметчик.

Сергей напрягся, поднял тело и положил его вместо бруствера. Потом осмотрел пулемет – тот был заряжен и готов к бою. На прикладе – несколько свежих глубоких царапин от осколков. Сергей развернул пулемет в другую сторону, взялся за рукоять, поймал в прицел огоньки выстрелов на другой стороне реки и выпустил длинную, не меньше полусотни патронов, очередь. Чего их жалеть, если в окопе еще четыре полные коробки?

Пулемет на той стороне смолк, хлопали только две винтовки. Вот один из солдат попробовал перебежать к пулеметному гнезду, понимая, что только пулемет сможет удержать нападавших. Павел срезал его короткой очередью. Похоже, что на другой стороне моста оставался только один солдат.

Хлопнул винтовочный выстрел, и пуля ударила в тело убитого немца, лежащего перед Сергеем. Однако он успел засечь вспышку и перевел огонь туда.

Клацнув затвором, пулемет смолк. Потрескивал нагретый кожух ствола.

Сергей поставил новую коробку, откинул крышку и заправил ленту. Но с той стороны не стреляли.

– Эй, славяне, – повернулся к партизанам Павел, – прогуляться на ту сторону не желаете? Только в стороне, по дорожке, сектор обстрела не перекрывайте.

Один из полицейских поднялся и побежал к мосту.

Справа от рельсов шла узкая дорожка из досок – служебного прохода обходчика.

Партизан бежал, пригибаясь, но выстрелов не было.

Он добрался до другого берега, осмотрелся и махнул рукой.

– Живых нет! – прокричал он, сложив кисти рук рупором и приложив их ко рту.

Сергей взглянул вправо: из-за поворота реки выплывал плот. Держась за него, плыли партизаны.

Сергей поднялся и махнул рукой, показывая, что мост свободен от немцев.

Сигнал поняли. Двое партизан взобрались на плот и стали грести руками.

Теперь время работало против группы. Немцы могли пригнать солдат на дрезине, мог пойти поезд.

Но плот! Он плыл так медленно, как будто стоял на месте.

Партизаны собрали оружие убитых немцев – особенно они были рады пулеметам. «МГ-34» – оружие надежное, мощное, и запас патронов есть.

Партизаны все же подогнали плот к берегу, сгрузили с него мешок со взрывчаткой и потащили его наверх, к караулке.

Сапер деловито обошел мост. Он решил взрывать его на середине, тогда фермы обрушатся в воду.

Партизаны уложили тротил в указанное место, сапер установил электродетонатор и стал тянуть провода.

«Немец», командовавший акцией, осмотрел грузовик. Борта его были изрешечены, как и кабина, но мотор остался цел. Пулей пробило одно из двухскатных колес ниже правого борта, но двигаться грузовик мог. Первоначально планировалось уйти пешком, но «немец» решил после взрыва использовать грузовик – так получится быстрее, и это позволит сэкономить время. А через несколько километров его можно будет загнать в лес и бросить. Но, как показали дальнейшие события, это решение оказалось ошибочным.

Издалека, из-за другой стороны реки, послышалось шумное дыхание паровоза.

Сергей наклонился и припал ухом к рельсу.

– Поезд идет, – сказал он. Металл хорошо передавал звук, и услышать поезд можно было раньше, чем увидеть его.

«Немец» поторопил сапера.

– Поезд идет!

– Вот и славненько, вместе с мостом подорвем. Отгоните грузовик метров на сто-двести, чтобы осколками или взрывной волной не зацепило.

Партизаны взобрались в грузовик, где уже было сложено трофейное оружие, и, подвывая двигателем, грузовик отъехал. Все смотрели назад.

Сапер укрылся в пулеметном гнезде – на этой стороне оно было единственным укрытием.

Из-за деревьев показались клубы дыма, поднимавшиеся из паровозной трубы, позже послышалось тяжелое дыхание паровоза, видимо, состав был тяжелый. Лес обрывался за сотню метров от моста, ближе он был вырублен немцами, одни пеньки торчали.

Вот показался черный лоб паровоза. За ним тянулись тяжелые платформы с танками и бронетранспортерами: немцы перевозили танковый батальон. Были узнаваемы очертания танков «Т-III» и «Т-IV», основных немецких танков сорок второго года.

Паровоз въехал на мост.

– Крути свою адскую машинку! – закричал «немец», как будто сапер мог услышать его в грохоте колес.

Но сапер сам выбрал удачный момент. Когда паровоз миновал середину моста, вытянув за собой две платформы, сверкнула яркая вспышка и по ушам ударил грохот. Паровоз рухнул вниз, увлекая за собой груженые платформы. В следующую секунду последовал еще один взрыв – паровозного котла. А платформы продолжали падать в реку, переворачиваясь и громоздясь друг на друга. Стоял жуткий железный лязг, треск мнущейся и ломающейся стали, плеск воды. Они заглушали крики и стоны травмированных танкистов.

Партизаны, сидящие в машине, дружно закричали:

– Ура!

Из пулеметного гнезда выбрался сапер. Он покачивался, потому что был контужен взрывной волной – слишком мала была дистанция. Прижимая к груди взрывную машинку, за которой тянулся оборванный провод, неверной походкой сапер шел к машине.

Сергей не выдержал, выпрыгнул из кузова и побежал к саперу. Подбежав практически вплотную, он увидел, что у того из обоих ушей текла кровь. Схватив одной рукой взрывную машинку, второй рукой Сергей ухватил сапера за локоть.

– Давай, друг, давай быстрее!.. Нам надо ноги уносить…

Саперу было плохо, ноги подгибались, но он дошел до грузовика. В кузов его втянули за руки.

У Сергея забрали взрывную машинку – большую ценность для отряда. В кузов же он взобрался сам, перевалившись через борт, и грузовик тут же тронулся.

«Немец» планировал съехать на ту же грунтовую дорогу. До нее осталось совсем немного, с километр, когда на рельсах показалась бронедрезина, фактически – броневик на железнодорожном ходу. С ходу с дрезины ударила пулеметная очередь, и стрелять в ответ было бессмысленной тратой патронов. Передние колеса грузовика были пробиты пулями, водитель выкрутил баранку, и грузовик, ломая небольшие деревья, въехал в посадку.

– Быстро из машины! – скомандовал «немец».

Но партизаны уже и сами покидали машину. Еще минута – и дрезина встанет на рельсах и расстреляет грузовик.

Воины хватали оружие, коробки с патронами и убегали в глубь посадки. Потом повернули направо – убраться быстро и подальше от взорванного моста не получилось.

Немцы открыли стрельбу из пулеметов, но не по грузовику – они видели, что тот пуст, по посадке. Пули рикошетировали, пролетали над головами, но немцы не видели цели.

– Быстро, прибавить шаг!

Но передвижение маленького отряда тормозил сапер.

Сергей без приказа присел перед ним на корточки:

– Держи меня за шею.

Почувствовав руки товарища, он поднял сапера и понес. Тяжело, конечно, однако так было быстрее. Через полкилометра его сменил другой партизан.

Так они добрались до леса, где командир отряда объявил привал, а сам достал карту. Нечего было и думать пересечь железную дорогу: немцы настороже и обстреляют издалека. А пересекать надо, отряд был по другую сторону «железки».

– Кто знает эти места? – спросил «немец». Но в ответ была тишина. На карте зачастую не было небольших, но очень важных деталей – вроде ложбин, могущих помочь укрыться. Так же как не были нанесены сгоревшие избы, оставленные хозяевами хутора.

Командир нашел на карте и свое местоположение. Пока получалось, что они удалялись от отряда.

Хуже всего было то, что немцы с дрезины вызвали по рации подмогу. На ближайшей станции находился взвод егерей из австрийской горнострелковой дивизии: немцы планировали использовать его для прочистки лесов. Набирались в егерские части добровольцы, люди, подготовленные к действиям в лесистой и горной местности, имеющие до службы в армии охотничий опыт, хорошие следопыты, многие – бывшие спортсмены. Прекрасно экипированные и вооруженные, они представляли собой серьезную силу. Такие же части штурмовали перевалы Кавказа, наступали в горных местах Карелии.

Егерей перебросили на двух «Бюссингах» к месту, где партизаны оставили обстрелянный грузовик, и след они взяли сразу, не хуже собак. Да и то партизан было много, и первоначально они наследили здорово. Это уже после привала двинулись гуськом, след в след, но егеря уже успели определить численность противника. Откормленные, отдохнувшие, они быстро догоняли партизан.

Обнаружили егерей случайно. Отряд перебрался из одного квадрата леса в другой, через неширокий луг. Один из партизан отлучился по нужде и прибежал назад почти сразу.

– Крот, – обратился он к командиру оперативным псевдонимом, – немцы на хвосте.

Командир встревожился, сам вернулся к опушке и поднял к глазам бинокль. Но и без оптики было видно, как из леса вышли немцы, целый взвод. Для пехотинцев они были необычно одеты – в маскировочные костюмы. По численности взвод егерей немного превосходил отряд партизан. Передовой из егерей четко шел по следу, оставленному партизанами. Хотя у разведчиков и полицаев сапоги были немецкими, егерей это не смущало.

Командир стал решать, что делать. Лучше всего, конечно, принять бой сейчас, дождавшись, когда все егеря выйдут на открытую местность. Массированная стрельба всем сразу – и быстрый отход. Иначе немцы свяжутся по рации со своими, выдвинут на грунтовые дороги бронемашины – и тогда конец. Гранат почти не осталось, подрывать броневики нечем, а из винтовок и пулеметов их не возьмешь.

И он решился:

– Всем занять позиции на опушке. Подпустим поближе и откроем огонь почти в упор. Надеюсь на пулеметчиков.

В отряде сейчас было три ручных пулемета – два немецких, трофейных, и русский ДП. Улеглись за деревьями плотно, через два метра друг от друга. Установили пулеметы – на них была главная надежда.

Егеря шли цепочкой, с дистанцией пять-семь метров друг от друга. Уже невооруженным глазом были видны каски не такой формы, как у пехотинцев, поверх брюк были надеты широкие шорты.

Лежавший рядом с Сергеем Павел прошептал:

– Форма, как у парашютистов.

– Я их не видел никогда, – так же шепотом откликнулся Сергей.

– Я тоже, только на картинках.

Егеря подходили все ближе. Сто метров, семьдесят, пятьдесят… Команды стрелять не было. Командир сам сделал первый выстрел, и шедший впереди егерь упал. Тут же ударили все три пулемета, несколько автоматов и винтовки. Плотность огня была высока, а дистанция минимальная. Большая часть егерей – отборных, подготовленных, опытных воинов – была мгновенно убита. Несколько человек из числа шедших позади уцелели, залегли и открыли ответный огонь. Один из егерей бросил две гранаты – одну за другой.

Сергей вытащил из кармана «лимонку», последнюю свою гранату. Выдернув кольцо, он швырнул ее подальше. Из положения лежа бросить далеко было невозможно, егеря продолжали стрельбу.

Сергей нашел толстое дерево, зашел за него и стал взбираться.

Сверху поле боя было видно как на ладони. Немцы лежали неподвижно, и сразу невозможно было понять, кто из них еще живой, а кто уже нет.

Сергей перевел автомат на одиночную стрельбу и какое-то время просто выжидал.

Один из егерей поднял голову, повернулся на бок и вытащил из гранатной сумки «колотушку».

Сергей дождался, когда егерь рванет фарфоровый запал, и выстрелил. Егерь уронил голову, а через четыре секунды рванула граната. Тело егеря подбросило, закричал от боли его сосед, раненный осколками: Сергей добил его вторым выстрелом. «Языка» брать не требовалось, а раненый враг может выстрелить в спину. Война – вещь жестокая, и во вражеском тылу места гуманизму нет.

Несколько егерей попытались отползти, но Сергей и другие партизаны расстреляли их.

Над лугом повисла тишина. Замолчали птицы, попрятавшиеся в испуге. Тихо потрескивали, остывая, кожухи пулеметов.

Сергей слез с дерева.

– Вы, двое – проверить, нет ли живых. Раненых добить. Собрать боеприпасы.

Двое партизан, поочередно прикрывая друг друга, вышли на открытое пространство. Прозвучал один выстрел, через несколько минут – еще один. Партизаны обыскивали убитых.

Добычу принесли в двух заплечных ранцах – добротных, телячьей кожи. Несколько банок консервов, остальной груз – магазины с патронами. Оружие не собирали, лишний вес только сбавит темп. Не забыли прихватить бинокль и планшет с картой командира.

– Рации не было, – доложили они.

Но и без рации было понятно, что немцы попытаются окружить отряд. Пулеметная стрельба слышна намного дальше, километра за три-четыре. Учитывая, что у егерей пулеметов не было, немцы должны были сделать правильные выводы.

Пока обходилось без потерь с нашей стороны, чему командир был рад. Но такое везение не могло продолжаться долго, в оперативности и грамотности военных действий немцам не откажешь. К месту боя они бросили все наличные силы в округе, решив, что егеря вышли на след крупного партизанского или диверсионного отряда. Причем сами они склонялись ко второму варианту. Военнослужащие, обстрелявшие грузовик, доложили, что видели людей в пехотной немецкой и полицейской форме, партизаны же обычно к таким уловкам не прибегали. Незнание немецкого языка, отсутствие полнокомплектной формы и документов не позволяли маскарада.

Немцы двинули с юга две роты полицейского батальона: с востока, от железной дороги – роту охраны, все равно движение по железной дороге прервалось. А с севера – роту пехоты на бронетранспортерах, отведенную на отдых, и это была самая серьезная сила. Фронтовики имели опыт боевых действий и двигались под прикрытием брони.

Досконально весь расклад сил партизаны не знали, но предполагали о действиях противника и потому быстрыми темпами уходили от места боя с егерями. Их задачей было выбраться подальше, на север, в глухие леса. Идти на соединение с основным отрядом было нельзя, по их следам, на хвосте к базе отряда придут немцы и разгромят ее.

Шли по лесу, «грунтовки» пересекали бегом, после некоторого наблюдения. И едва не столкнулись с пехотинцами на бронетранспортерах. Спас партизан шум двигателей. Полугусеничные, похожие по форме на гробы транспортеры сильно ревели, шума добавляло лязганье гусениц.

Вся группа залегла. В полусотне метров от них прошла по «грунтовке» короткая колонна из четырех боевых машин, остро запахло бензином.

Они дождались, когда колонна скроется между деревьями и стихнет шум моторов. Эх, сейчас бы несколько «лимонок»! И забросить их в бронетранспортеры из-за деревьев. Верх у кузовов открытый, осколки дадут от брони рикошет, и выживших не будет. Всего четыре гранаты, и колонна была бы разгромлена. Только вот гранат нет. Как говорится, бодливой корове бог рога не дал.

Они поодиночке перебежали дорогу: надо было выходить из стягивающегося кольца, да и передвигаться по лесу было привычнее и безопаснее.

Немцы направили к месту боя грузовик с несколькими фельдполицаями. Всего четыре человека, но при них две собаки-ищейки.

Грузовик шел по той же дороге, по которой ранее прошли бронетранспортеры. Военнослужащие ГФП были опытными людьми, сидевший в кабине унтер-офицер сразу увидел на пыльной «грунтовке» отпечатки множества сапог.

Грузовик остановился, фельдполицаи с бляхами на цепочках спешились. Собаки сразу взяли свежий след, и унтер пожалел, что в машине не было рации – их было слишком мало, чтобы принять бой. И сейчас он думал об одном – не высовываться вперед, не получить пулю первым. Когда его группа догонит партизан, первый выстрел всегда будет неожиданным. Потом можно будет залечь, укрыться.

Собаки рвались с поводков и повизгивали от нетерпения.

Из-за кустов выскочил заяц и пустился наутек. Пес гавкнул ему вслед несколько раз, и этот лай услышали партизаны.

– Вроде собака сзади, – сказал кто-то. Лай услышали все, но верить никому не хотелось.

– Вы двое – в засаду, – приказал командир. – В первую очередь бить по собаке.

В засаду попал Павел и еще один, незнакомый Сергею боец.

Отряд уходил вперед, и партизаны оставляли за собой метки: изменяя направление движения, они надламывали ветки на кустах, чтобы бойцы, оставшиеся в засаде, могли потом их найти.

Оставшиеся в засаде стрелять решили наверняка, подпустив немцев поближе, – с егерями такая тактика сработала. Тем более что и в пулемете остался один неполный диск.

Павел толкнул в бок соседа:

– Я по немцам стреляю, а ты по собаке. Смотри не промахнись.

Немцы были рядом, злобный лай собаки доносился с расстояния сотни метров.

Павел положил палец на спуск. Вот показалась группа преследователей. Павел дал длинную очередь и, целясь на уровне животов, повел стволом.

Партизан, находящийся рядом с ним, открыл огонь по собаке. Но то ли пес оказался увертливым, то ли стрелок из партизана был неважным, только в пса он не попал, да и собак оказалось две. Их проводники попадали замертво; только один из них успел заползти за дерево, да унтер, шедший позади, при первых же выстрелах упал на землю.

Собаки вырвали поводки из мертвых рук своих проводников и ринулись на партизан.

Павел израсходовал все патроны из диска – их и так было мало – и лихорадочно стал рвать клапан кобуры пистолета.

Второй партизан сдрейфил и бросился бежать. Один из псов кинулся ему на спину, сбил с ног и вцепился в шею.

Пистолет Павел выхватить успел, но передернуть затвор ему уже не хватило времени, выдрессированный пес мощными челюстями схватил его за руку. От резкой боли Павел выпустил пистолет и стал отбиваться левой рукой. Но пес только рассвирепел: он порвал на Павле мундир, разодрал кожу, и из поврежденных сосудов хлестала кровь. Глаза пса горели яростью, из пасти доносился приглушенный рык.

В борьбе с овчаркой Павел не заметил, как подбежал оставшийся в живых проводник и с нескольких метров выстрелил ему в голову.

Несколько минут овчарки терзали мертвые тела.

Партизанский отряд тоже понес первые потери. Услышав стрельбу, партизаны надеялись на то, что с собакой и немцами покончено. Они не могли знать, что, несмотря на то что проводники убиты, отлично вышколенные собаки сами пошли по следу.

Они мчались молча, как волки. Вкусив человеческой крови, псы жаждали настичь следующую жертву и настигли бы, если бы один из партизан в арьергарде случайно не обернулся. Он сразу поднял сигнал тревоги, сорвал с плеча автомат и нажал на спуск.

Стрелял, пока не закончились патроны. Один пес лежал в двадцати метрах от него, второй упал бездыханным почти у самых ног стрелка.

Инцидент испугал, чего скрывать. Командир стянул с головы фуражку – он понял, какую страшную смерть приняли его бойцы.

– Эх, говорил же – в первую очередь стрелять по собакам…

На звуки стрельбы немцы отреагировали сразу – бронетранспортеры с пехотинцами развернулись. На грунтовке, у грузовика их встретил унтер и единственный проводник.

– Собаки след взяли. Двоих загрызли и ушли дальше.

Обер-лейтенант, командовавший ротой, приказал спешиться и развернуться в цепь.

Пехотинцы двинулись вперед. Немецкий командир определился по карте, что в пяти километрах находится хутор.

Бронетранспортеры поехали по грунтовке в обход. Командир был опытным и решил взять партизан в клещи. В лесу его подчиненные – бравые вояки: они вытеснят партизан к хутору, куда подоспеют бронетранспортеры с пулеметами, и судьба боя будет предрешена. Против брони и пулеметов ни одна хитрость не поможет, а тяжелого вооружения у партизан нет. Пленных командир решил не брать: к чему лишняя обуза? Если сдадутся – прикажет расстрелять всех, за решительность он будет только вознагражден. Сам он ехал с пулеметчиками в броневиках, взводами в цепи командовали унтер-офицеры.

Тактику боя немец выстроил правильно, огромной «гребенкой» солдаты прочесывали лес.

Партизаны цепь солдат увидели и намеревались оторваться – они были измотаны долгим переходом. От места взрыва им пришлось в быстром темпе пройти около двадцати пяти километров практически без остановок, да и не по ровной дороге шли. О хуторе они знали, думали закрепиться там под укрытием деревянных изб и принять бой.

Через полчаса партизаны преследующих их пехотинцев выявили. Это егеря шли по их следу тихо, скрытно. Фронтовики же не таились, для них это был их собственный тыл. Пушек, танков, самолетов у противника нет, а партизан как серьезного врага они не воспринимали. Облава для них представлялась приключением, и потому они перекрикивались между собой и хрустели ветками.

Сначала партизаны обратили внимание на кружащихся над лесом встревоженных птиц: сороки трещали без умолку.

Командир партизан выслал вперед, к хутору, разведчика. Остальные партизаны залегли на краю глубокого оврага, приготовились к бою и по возможности замаскировались.

Немцы не заставили себя ждать: через четверть часа послышались разговоры, дружный гогот, среди деревьев замелькали серые мундиры.

Командир выжидал. Когда до пехотинцев осталось немного – удвоенная дистанция броска гранаты, – он дал команду на стрельбу. Разом ударили оба трофейных пулемета, автоматы, винтовки.

Не ожидавшие огня немцы понесли серьезные потери. Они сразу залегли и открыли ответный огонь. По привычке своей стали забрасывать партизан гранатами, но ни одна из них до цели не долетела. Гранаты падали в овраг и взрывались там, не причиняя вреда.

Немцы стали продвигаться вперед – медленно и упорно. Пока одни вели огонь, другие делали бросок на несколько метров. У немцев было только стрелковое оружие – автоматы, карабины. Пулеметы, как и пулеметчики, остались на бронетранспортерах.

Обер-лейтенант, вышедший к хутору, стрельбу услышал, но реально помочь роте он ничем не мог. Бронетранспортеру дорога нужна, хотя бы и плохая. Он не танк, деревья валить не может.

Высланный партизанами разведчик бронетранспортеры увидел, вернулся назад и обо всем доложил командиру. Получалось, что немцы оставили своих пехотинцев без мощной огневой поддержки, избранная обер-лейтенантом тактика «окружай и уничтожай» дала сбой.

Броситься в атаку немцам мешал овраг. Но унтер-офицер нашел выход: один взвод стал обходить партизан справа, другой – слева. Два взвода в центре стали вести активную стрельбу, дабы отвлечь партизан и создать видимость, что все силы остались на месте.

Только партизанский командир был не лыком шит. Двое его людей сидели на деревьях, не выдавая себя стрельбой и наблюдая за немцами. О передвижениях немцев они сразу же сообщили.

Командир приказал пулеметчикам занять позиции на флангах. Овраг был длинен, немцы не станут преодолевать его до конца и переберутся через него в удобном месте, как это сделали партизаны. Закидать бы их в овраге гранатами, да не было их, истратили гранаты в бою с егерями.

Длительный позиционный бой партизанам был невыгоден: немцы могли подтянуть подкрепление, и тогда из кольца не вырваться. Партизанская тактика – «ударил – и сразу отошел». Немцы же старались тянуть время, избегая атак и соответственно потерь. Обе стороны не знали, что немецкое командование сочло силы, брошенные на партизан, достаточными для их уничтожения. Взвод егерей, пехотная рота, группа проводников с собаками, рота охраны железной дороги и две роты шуцманшафтсбатальона. Такими силами можно небольшие города брать, а не только уничтожить кучку партизан. Немцы и не подозревали, что им противостоят не гражданские люди, впервые взявшие оружие в руки, не окруженцы, а подготовленные в спецшколах ГРУ и НКВД бойцы – умелые, крепкие духом.

Сергей лежал за поваленным деревом. Позиция была удобной: ствол сосны толстый, его только из пушки и пробьешь. Сергей переползал вдоль ствола, менял позицию, вел огонь одиночными выстрелами. Так получалось и точнее, и боеприпасы экономились. Жалел, что карабин у егерей не взял, потому как трофейный пулемет пришлось отдать для обороны фланга. Немцев выцеливал тщательно. Покажется фигура – поймает на мушку и плавненько на спусковой крючок нажмет. Один выстрел – один убитый, в крайнем случае – раненый. Раненый – даже лучше. Кричать от боли начинает, помощи просит, других солдат, лежащих по соседству, деморализует.

Как не помочь камраду? Подползут, перебинтуют. Так и слабеет огонь с вражеской стороны.

Немцы между тем через овраг перебрались и сгруппировались для атаки. По приказу унтеров они поднялись. Однако с расстояния в полсотни метров в упор их встретил пулеметный огонь. Оба взвода тут же понесли серьезные потери и залегли.

По мнению солдат и унтеров, число партизан было не меньше роты. В военных училищах немцев учили: при наступлении силы наступающих должны быть как минимум втрое больше обороняющихся. А тут – паритет.

Унтер-офицеры отвели оставшихся солдат через овраг к основным силам. После краткого совета они решили послать окружным путем к обер-лейтенанту на хутор посыльного – поставить его в известность о сложившейся обстановке, о числе убитых и раненых, а также затребовать помощь.

Посыльный до командира роты добрался, об обстановке доложил.

Обер-лейтенант выслушал его с каменным лицом. Мечта об отпуске как заслуженной награде после победы над партизанами таяла.

Он доложил по рации командиру батальона, и немцы решили перебросить к хутору на грузовике полицейских.

Шуцманшафтсбатальон состоял из украинцев, все были ярыми сторонниками Шухевича и Бандеры. Они с удовольствием участвовали в карательных акциях против мирных жителей, в зачистках лесов, вылавливая окруженцев, злобствовали, изгалялись на теми, кто не мог дать им отпор.

На грузовиках их перебросили к хутору. Командир шуцманшафтсбатальона выстроил своих полицаев и отдал приказ – уничтожить партизан. Пленных не брать, выжечь большевистскую заразу каленым железом.

Полицаи рассыпались цепью и подошли к лесу.

Их появление и подготовка к атаке не остались незамеченными. На опушку леса были переброшены оба пулемета со всем – увы, уже невеликим – запасом патронов.

Как только полицаи подошли ближе, оба пулемета буквально смели два взвода. Полицаям бы залечь и отстреливаться, однако они беспорядочно побежали, подставляя спины.

А пулеметы били, пока не кончились патроны.

Командир батальона был в ярости, бешенстве: таких потерь батальон не знал с момента возникновения. Возглавить повторную атаку командир побоялся и под угрозой пистолета заставил полицаев идти к лесу. Но храбрых оказалось мало, и к лесу ползли, а не бежали.

Полицаев немцы не уважали, предатель он и есть предатель. Вооружали их винтовками, по большей части трофейными: автоматы и пулеметы были нужнее на фронте. А как с винтовкой против пулемета? Это понимал даже самый тупой полицай.

С опаской вошли полицаи в лес, но, не получив отпора, постепенно осмелели.

А партизаны поодиночке покинули место противостояния с пехотинцами. Под укрытием деревьев они перешли на новый фланг и бегом – марш!

Пехотинцы, не встречая огня, подошли к оврагу. И в это время в лесу показались полицаи. Немцы, не зная о прибытии шуцманшафтсбатальона, открыли автоматный огонь. В неразберихе десяток полицаев и два пехотинца погибли от «дружественного» огня.

Потом огонь прекратился. Обозленные немцы избили шуцманов и заставили их искать следы партизан – приказ об уничтожении группы бандитов, как называло их командование, никто не отменял.

Немцы отправили полицаев по следу, а сами уселись в бронетранспортеры. Обер-лейтенант решил перекрыть партизанам путь на запад, и сейчас это было единственное неприкрытое направление отхода. На «грунтовке», идущей по лесной опушке, он расставил бронетранспортеры в пределах видимости. Пулеметы бронемашин перекрывали весь сектор.

Партизанский разведчик, шедший впереди отряда, бронетранспортеры обнаружил, и Крот задумался. Впереди немцы, и атаковать их было бессмысленно, только своих людей потерять. Сзади идут полицаи. Влево, на юг, или вправо, на север, невозможно. Слева железная дорога, справа, через километр – село, в котором гарнизон немцев и полицаев. Получалось, что они попали в незамкнутое пока кольцо. Для серьезного боя мало и бойцов, и боеприпасов. И тем не менее сдаваться никто не собирался. Бойцы знали, как жестоко и изощренно пытают полицаи.

Крот решил повернуть назад и устроить для полицаев засаду. Если ударить внезапно, да разом из всех стволов, есть шанс прорваться и уйти за пределы кольца. Еще два часа – и стемнеет. Ночью немцы не воюют, предпочитая отсиживаться в гарнизонах и укрепленных пунктах.

По своему же следу партизаны пошли назад. Командир проинструктировал бойцов, и, когда дозорный обнаружил перемещающиеся цели в черных мундирах, партизаны залегли.

Когда полицаи приблизились, Крот, одетый в немецкую офицерскую форму, вышел им навстречу. Совсем еще недавно избитые немцами полицаи не решились стрелять в него.

Крот сделал несколько шагов навстречу и заговорил по-немецки. Полицаи расслабились, забросили винтовки за плечи. И в этот момент Крот закричал: «Огонь!» – и упал на землю.

Около минуты шквальный огонь со стороны партизан бил по полицаям. Основная их часть была выбита автоматно-пулеметным огнем. Уцелевшие об ответном огне или атаке даже не помышляли, они бросились бежать. Партизаны кинулись их преследовать, стреляли по убегавшим. В итоге прямого боя шуцманы не выдержали, потери оказались огромные, и из двух рот остался едва ли не взвод. Полицаи даже своих раненых бросили.

Разгромив и рассеяв полицаев, партизаны повернули влево, к железной дороге. Немцы все время пытались «отжать» их от нее и направить к населенным пунктам.

Около часа партизаны бежали, переходили на шаг, переводя дыхание, и снова бежали. Когда они вышли к железной дороге, вернее, залегли в посадке вдоль нее, уже стемнело. Деревья на этом участке были вырублены на сто метров в глубину по обе стороны насыпи.

Стали наблюдать и выявили часовых, которых выдал блеск от примкнутых к винтовкам штыков. Луна то выглядывала из-за туч, то пряталась. Прогромыхал поезд.

Командир чертыхнулся:

– Не туда вышли.

В европейской части России железнодорожная сеть была развита, но по той ветке, где они взорвали мост, поезда ходить не могли. Местность была незнакомой, и командиру надо было определиться по карте. Только как это сделать? Невозможно! По-любому надо перебираться на ту сторону: их отряд базировался восточнее.

Командир решил стрельбы не устраивать, себя не обнаруживать, а по-тихому снять часовых и перебраться на другую сторону рельсов. Выход был один: подобраться скрытно к часовым, минимум – к двум, если они были в поле зрения друг друга, и, когда пойдет поезд, снять обоих ножами. Часовые ходят между рельсами и при приближении поезда отступают в сторону. Состав сильно шумит, и в это время можно сделать бросок вперед, а дальше – ножом, потому что выстрел даже на фоне грохота поезда будет слышен.

Так они и сделали. Двое партизан, отлично владеющих ножом, бесшумно исчезли в ночи, и Сергей, как ни вглядывался, не смог их увидеть. Он знал, что они впереди, ползут к насыпи, но не видел.

Поезда пришлось ждать долго, около часа. Но вот издалека раздалось знакомое пыхтение паровоза, перестук колес. Паровоз шел при фарах, не включая прожектор, боясь обнаружить себя в случае налета ночной авиации.

Тяжелых ночных бомбардировщиков Сергей ни разу не видел, но в последнее время появились и стали беспокоить немцев легкие «У-2», использовавшиеся как ночные бомбардировщики. Бомбовая нагрузка у них была маленькой, 100, максимум – 150 килограмм, но сбрасывали летчики эти килограммы с малых высот и довольно точно. Немцы, вначале смеявшиеся над маленьким фанерным самолетом и давшие ему обидное прозвище «рус фанер», вскоре стали бояться его. Опытные летчики при подходе к цели убирали газ до холостых оборотов, планировали почти беззвучно и сбрасывали смертоносный груз. Попадали они совсем уж в малоразмерные цели вроде землянки, орудийного капонира, одиночной автомашины.

Немцы в массовом количестве таких самолетов не имели и, считая их устаревшими, не использовали, однако немецкое командование за каждый «У-2», сбитый своими истребителями, давало пилоту денежную награду и краткосрочный отпуск.

Отсутствие мощного света прожектора партизанам было только на руку.

Вот поезд уже поравнялся с партизанами.

Когда и как сняли часовых, Сергей не заметил, но, как только мимо них прошел хвостовой вагон, командир приказал:

– Вперед, только тихо.

Бросились все разом, и у рельсов Сергей едва не наткнулся на тело убитого часового. Конечно, через какое-то время немцы обнаружат убитых, но время для погони будет упущено.

Вся небольшая группа перебралась на ту сторону железной дороги, и снова – быстрый шаг. А когда они наткнулись на небольшой ручей, командир приказал идти по нему, чтобы сбить со следа собак, если немцы утром пустят их по следу. Все знали, что ночью немцы в лес никогда не заходили.

Конец лета, но вода в ручье была ледяной, видимо, он подпитывался родниками. Обувь – сапоги и ботинки – промокла быстро, ноги замерзли. Да еще дно в ручье было неровным, с корягами, отмелями, а в темноте не видно ничего. Люди то и дело падали, и вскоре все были мокрыми с головы до ног, от разгоряченных тел одежда парила.

Через километр командир дал команду выйти на берег. Они устроили краткий привал, вылили воду из сапог, отжали одежду и портянки. Мокрые портянки быстро сбивали ноги в кровь, а боец с больными ногами – не ходок. Все понимали, что бег по ручью – мера вынужденная, и потому никто не роптал.

До утра шли спокойно, а когда рассвело, Крот объявил привал. Бойцы попадали без сил: прошедшие полтора суток вымотали всех. Отряд понес потери, но меньшие, чем ожидал командир. Сейчас бы поесть, подкрепиться, однако нечем, никто не планировал, что акция так затянется.

Бойцы стали чистить оружие. После стрельбы и купания в воде – мера жизненно важная: немецкие «МР 38/40» действовали исправно, когда были вычищены и смазаны. Потом подсчитали патроны: на каждого оставался неполный магазин, серьезного боя было не выдержать. У многих бойцов были пистолеты, ножи, но это оружие ближнего боя.

Командир ушел с одним из партизан – надо было определять местоположение.

Вернулись они за полдень, но довольные. До базы партизанского отряда было недалеко, около пятнадцати километров, но этот путь лучше было проделать ночью, потому как местность большей частью открытая, есть населенные пункты. По дорогам мобильными группами по 3–4 мотоцикла патрулировали мотоциклисты. В коляске – пулеметчик, поэтому силу они представляли внушительную.

Весь день партизаны отдыхали, сушились, вдоволь пили воду из ручья, чтобы утолить голод – фактически они два дня ничего не ели. Многие бойцы жалели, что не обыскали ранцы убитых егерей: те снабжались лучше пехотинцев. И форма у них была удобнее, и продовольственный паек качественнее. Но и бросали егерей на самые сложные участки – в горы или на преследование партизан.

В животе сосало и урчало, и партизаны пытались успокоить голод сном. Мало того что они давно уже не ели, так еще за двое суток прошли пешком, пробежали и проползли на брюхе около шестидесяти километров с полной нагрузкой – вооружением и запасом патронов.

Вышли в сумерках. Места пошли знакомые, и было уже немного за полночь, когда они подошли к базе. Крот знал, где заложены «сюрпризы» в виде противопехотных мин или растяжки с гранатами, поэтому их обошли стороной.

Дозорный негромко окликнул их:

– Стой, кто идет!

Партизаны восприняли оклик как сигнал. Дома!

Они сразу набросились на сухари, поскольку ничего съестного в котлах не было, их появления не ожидали. Да и командир отряда грешным делом думал, что группу уничтожили. А тут они явились, хотя и не в полном составе.

Спать улеглись в землянках, а утром Крот обстоятельно доложил о рейде. Посыльный вызвал Сергея и его «полицаев».

– Значит, так, парни. Назад в село вам возвращаться нельзя. Немцы видели, что действовали люди в немецкой полевой и полицейской форме. Вчера в село приезжал заместитель начальника районной полиции, а вас нет. Отсюда вывод: а не вы ли участвовали в подрыве моста? Если явитесь в село, попадете в гестапо. Поэтому вы останетесь в отряде.

– А я как же? Меня из разведроты определили начальником полиции по причине полной схожести. Если в полицию нельзя, мне в свою роту возвращаться надо.

– Не возражаю. Даже мысли некоторые по этому поводу есть. А пока всем есть и отдыхать.

Повар уже приготовил похлебку с мясом, нечто среднее между жидкой кашей и густым супом, и люди из группы, оголодав, накинулись на еду.

– А мясо где взяли? – оторвавшись от котелка, вдруг сообразил Сергей. В отряде мясо видели нечасто, да и то это были консервы.

– Корова на мине подорвалась, – объяснил повар.

После еды первое желание – спать. Места в землянках хватало, часть бойцов была на заданиях. Люди в отряде были одеты разномастно – в цивильной одежде, в красноармейской, в немецкой полевой, в полицейской. И если бы их кто-то увидел со стороны, сильно удивился бы.

Они отдохнули, отъелись, отоспались. И уже через день один из разведчиков доложил, что в деревне Зубрихино, в десяти километрах от базы отряда, обосновалась на постой команда немцев. Причем развернула на машинах оборудование – антенны.

Вариантов, что за команда, у командира отряда было несколько. Это либо армейская радиостанция, либо абвер поставил поближе к фронту полевой радиоцентр для устойчивой связи со своими агентами. Либо, как третий вариант, это не радиостанция, а пеленгатор. Ставят в разных местах парочку таких радиостанций, засекают места выхода партизанских раций – и готово! Стоит определить места постоянного выхода раций, немцы окружат и прочешут местность. А остаться без рации и радиста – это как оглохнуть. Ни приказов командования получить, ни разведданные отправить. Для любого воинского подразделения остаться без связи – это очень плохо.

До сих пор радист отряда выходил на связь из подвала разрушенного дома. Место удобное, тихое, заброшенное, и появление непонятного подразделения встревожило командира. К месту дислокации немецкой группы были направлены двое наблюдателей – кадровый разведчик Николай, из старожилов отряда, и Сергей. Им было дано задание – по возможности выяснить, что за подразделение, его функции, какая охрана.

Задание трудное. По внешнему виду грузовиков понять функцию подразделения невозможно. Взять «языка» и допросить его можно, в партизанском отряде несколько человек свободно владели немецким. Но исчезновение сотрудника сразу встревожит немцев. Стало быть, русские проявляют интерес.

За ночь они добрались до деревни и обосновались на опушке леса. Места для наблюдения хорошие, но далеко, до деревни две сотни метров. И ближе не подберешься: местность открытая, укрыться негде.

У крайних домов деревни стояли четыре грузовика, причем крыты они были не брезентом, кунги. Над крышей трех из них высились мачты, на верхушке – антенны. Что самое интересное – немцев не было видно.

– Вымерли они там, что ли? – пробормотал Сергей, рассматривая окраину деревни в бинокль. Если есть подразделение, пусть и небольшое, должно быть хоть какое-то движение.

Они наблюдали за машинами в бинокль поочередно, поскольку через полчаса глаза уставали.

В два часа дня из изб, возле которых стояли грузовики, появились немцы. До пояса голые, они стали поливать друг друга водой из колодца. К машинам никто из них не подходил, люди из кузовов также не выходили.

– Сергей, у меня ощущение, что они только что проснулись.

– У меня тоже. А где же их хваленый порядок?

– Ты не понял. Если они так долго спали, стало быть, работали ночью.

– Верно! – Сергей про себя подосадовал на то, что сам не догадался.

Немцы уселись обедать – на траве был разложен большой кусок брезента. Что они там ели, видно не было, дистанция велика. После обеда курили, попинали мяч.

Наблюдатели пересчитали всех – получался взвод, двадцать два человека. Технические подразделения всегда по численности меньше пехотных.

Ближе к вечеру немцы оделись по форме, выстроились в две шеренги. Перед ними прошелся, судя по кепи, офицер.

– Почему у них форма черная, а не серая?

– Сам гадаю.

Черная форма была у технических родов войск – танкистов; но и у эсэсманов, гестаповцев. Подразделений «СС» – полков, дивизий – поблизости не было. Если эти радисты из гестапо, то явно из службы пеленгации.

– Командиру бы сообщить. Пока не выяснили, что за команда, на рации работать нельзя.

– И что ты ему скажешь? Что спят долго, что форма черная? Мало информации. Нам нужно место другое искать.

– Ближе?

– Солнце к западу пошло, лучи от стекол бинокля отразятся, и нас вычислят вмиг.

По лесу прошли метров двести – опушка изгибом шла, и залегли в тени дерева, куда солнечные лучи не доставали.

Немцы разошлись по машинам, вокруг ходил только часовой.

Часа два ничего не происходило. Разведчики передавали друг другу бинокль. Пока один наблюдал, второй успевал отдохнуть, Николай даже придремал.

Вдруг Сергею показалось, что антенна на одном грузовике шевельнулась. Или ему показалось? Мало ли, глаз «замылился», моргнул, слезы набежали. Но антенна вновь повернулась на десяток градусов.

Сергей толкнул в бок Николая:

– На второй машине слева антенна повернулась!

Дрема с Николая слетела мгновенно, и он протянул руку за биноклем:

– Дай посмотрю…

Он приник к биноклю надолго.

– Во! Теперь сам увидел. Пеленгаторы, твою мать! Надо в отряд возвращаться, командиру докладывать.

Партизанский отряд был не один, в каждом районе области – один-два. Если таких групп пеленгации две или три, немцы быстро определят координаты. Еще год назад пеленгаторов у немцев не было, и работать на рации можно было хоть с базы отряда. Но техника не стоит на месте. Под угрозой оказались все партизанские отряды, имевшие радиостанции.

Как только стемнело, они отправились в отряд и доложили об увиденном, не забыв упомянуть о черной униформе.

– Гестапо! У абвера мобильные радиостанции есть тоже, но форма серая. Николай, подходы к деревне есть?

– От леса до деревни и грузовиков двести метров открытого пространства. Скрытно днем не подобраться, если только ночью, когда команда в пеленгаторах сидит. Часовой один.

Николай был человеком опытным, разведчиком с довоенным стажем, служил еще в засекреченных инженерно-саперных взводах – как их для маскировки называли. Занималось организацией таких взводов ГРУ – Главное разведывательное управление Генерального штаба РККА.

– Как бы ты уничтожение организовал? – спросил командир.

– Небольшой группой. Пару ручных пулеметов можно взять. Ночью часового ножом снять, чтобы не встревожилась немчура. А потом из пулеметов по машинам. Стенки у кузовов из досок, уничтожим и персонал, и оборудование. Потом бензинчика из бензобаков сольем, пожар устроим. Полагаю, все можно сделать быстро и без потерь.

– План толковый. Что надо?

– Василия возьму, он мастер ножи метать. И еще четырех человек при двух пулеметах.

– Не мало? Сам говоришь – их двадцать два человека и офицер.

– Они ночью работают, когда партизанские рации активны. Для нас удобно: они все по машинам, никого вылавливать не надо. Оружие при них – только пистолеты. Правда, в кузовах автоматы или винтовки быть могут. Только они воспользоваться ими не успеют.

– Добро. Сам ребят отбирай – и в путь. До утра успеете к месту прибыть, осмотреться.

Глава 8

Москва

Группу Николай набрал быстро, Сергей тоже туда вошел. Устал немного, спать за две ночи подряд пришлось мало. Но он, как и Николай, знал обстановку. Василий был якутом – низкорослым, кривоногим. Растительности на его лице почти не было, и возраст угадать было сложно. Тридцать? Возможно… Пятьдесят? Наверное…

Сергей нес автомат и две коробки с патронами к пулемету. Уже знакомым маршрутом они вышли к Зубрихино и залегли в лесу. Сразу ударить не получалось, солнце уже алело на горизонте. Полной темноты не было, и немцы могли обнаружить их на подходе. А еще часовой. Днем он расхаживал возле машин – Сергей вчера наблюдал за ним в бинокль. А где он сейчас? Может, прислонился к кузову, стоит неподвижно? Любую цель – человека, животного, машину – легче обнаружить в движении, так уж устроены глаза.

Партизаны какое-то время вели наблюдение, потом Николай дал команду спать. Но Василий спать не лег, он продолжал наблюдать.

– Ложбинка вон там, почти к самим грузовикам подходит.

Сергей ложбинки не видел, наверное, у якута зрение было острее. Он тоже улегся спать, две ночи без сна – это перебор.

Разбудили его около пяти часов, и Сергей вскинулся, думая, что уже вечер.

– Здоров ты храпеть, как бы немцы не услышали!

Якут сидел рядом и точил о камень нож. Нож и так был бритвенно острым, и делал это якут, наверное, только для того, чтобы занять себя делом.

Ножей у Василия было два, и находились они в ножнах на правом и на левом боку.

– Зачем тебе два ножа?

– Один, однако, кидать хорошо, летит точно. А другим – горло резать. – Для убедительности якут провел ножом рядом с шеей.

Потом Василий и Николай улеглись на опушке, наблюдали. Оказалось, Николай, как и Сергей, немного ошиблись с количеством немцев. Двадцать два – это были пеленгаторщики, работавшие в машинах. А еще четыре человека несли охрану. Жили они в кунге, на котором не было антенны.

Николай ругал себя в душе: ведь видел, что на одном грузовике антенны нет, почему не подумал? А немцы могли серьезно помешать, недогляд привел бы к потерям. Вроде бы мелочь, но мелочь, которая могла бы сорвать операцию.

Николай сразу подозвал к себе одного из пулеметчиков:

– Видишь грузовик без антенны?

– Вижу.

– Твоя цель номер один – там караул. Потом огонь переносишь на правую машину.

– Понял.

Николай поставил задачу второму пулеметчику:

– Первым по темноте должен выдвинуться Василий. Партизаны подбираются поближе, потом ждут сигнала от якута. Стрельба всем сразу.

Постепенно стемнело. Партизаны видели, как офицер выстроил личный состав, видимо, дал задание. Николай, как и Сергей, видели, как на одной машине вращается антенна – на двух других грузовиках они были неподвижны.

Тонкостей пеленгации никто из партизан не знал. Да и к чему это, если машины с личным составом надо было уничтожить?

Якут ушел. С десяток метров еще была видна его темная фигурка, потом и она слилась с темнотой. И ни одного звука, как будто не живой человек прошел, а бесплотная тень.

Через полчаса стали выдвигаться партизаны. Пройдя большую часть дистанции, они залегли. Негромкий металлический стук мог насторожить часового, и потому ближе подходить было нельзя.

Свистнул суслик. Сергей удивился: какой суслик ночью? Но Николай скомандовал – вперед!

Бежали молча. Вот и машины показались. Почему-то шепотом Николай приказал:

– Огонь!

Мигом взвели затворы пулеметов и автоматов.

Звуки выстрелов оглушили, пулеметчики изрешетили все грузовики. Ни одного ответного выстрела не последовало.

Ножом якут пробил бензобаки у машин – остро запахло бензином. Командир зажигалкой поджег приготовленную ветошь, пропитанную маслом, и бросил в лужу бензина.

Грузовики вспыхивали факелами – один, второй… четвертый. Запахло горелой резиной.

Якут вдруг вскрикнул и кинулся в сторону. Сергей побежал за ним. Оказывается, Василий увидел, как от деревенской избы убегал человек. Он догнал его, сбил с ног и сейчас боролся с ним на земле.

Недолго думая, Сергей прикладом автомата ударил противника по голове. Якут обозлился:

– Зачем по башке бьешь? Если бы я убить его хотел, уже зарезал бы. Теперь сам его тащи!

Захваченный оказался офицером, который вечером расхаживал перед шеренгой подчиненных. Форма на нем была черная, и силуэт человека в ней практически сливался с темнотой. Как только его узрел якут? Или услышал? Воистину, прирожденный охотник и воин.

Сергей обыскал офицера, вытащил из кобуры пистолет и сунул его себе в карман. За руку поднял немца себе на спину. Тяжел, гад! Но донес его до своих.

– Где вас носило? – воскликнул Николай и осекся, увидев немца.

– Вот Василий задержал.

– Очень кстати! Откуда он взялся?

– Вон из той избы. – Василий показал рукой.

– Пойдем посмотрим.

Николай с Василием ушли, а партизаны отошли в сторону, поскольку, появись сейчас враг, в свете зарева горящих машин они представляли из себя хорошую мишень. Да и воняло от машин сильно: трупы начали гореть, и запах шел, как от крематория.

Николай с Василием вернулись быстро, Николай нес в руке саквояж.

– Бумаги у немца были; бросил, шкуру свою спасал. Ну ничего, допросим, документы изучим! Все, уходим. Василий, ты первым идешь в дозор.

Группа уходила от горящих грузовиков, и долго еще пожар виделся в ночи.

Немец к моменту марша пришел в себя и смотрел на партизан с ненавистью и страхом. Не ожидал гитлеровец, что в своем тылу он в плен угодит.

Руки ему связали его же брючным ремнем. Он попробовал заартачиться, но Сергей замахнулся на него автоматом. Немец втянул голову в плечи и послушно зашагал.

Двигались они быстро и еще до рассвета вернулись в отряд. Немец затравленно озирался. Допрашивать его стали сразу же, и гитлеровец рассказал много интересного.

Группа пеленгации оказалась одним из подразделений гестапо, предназначенным для борьбы с партизанами, ее технической службой. Взятый в плен офицер координировал работу сразу трех групп. Он показал на карте, где были выявлены работающие радиостанции.

Командир отряда, замполит и Крот переглянулись: немцам удалось довольно точно установить координаты, но в штаб эти сведения прийти не успели.

Немецкого офицера допрашивали долго, до полудня, а потом посадили в землянку под охрану. Двое из партизан, хорошо знающие немецкий язык, принялись изучать документы из саквояжа.

Командиры же после ознакомления с документами были удивлены, даже шокированы: немцы готовили своих людей из числа русских предателей, внедряя их в партизанские отряды и городское подполье. В документах были указаны эти отряды и их дислокация, единственно – в них не было фамилий. Кроме того, гестапо создало два ложных партизанских отряда, весь личный состав которых был из бывших окруженцев, добровольно сдавшихся и перешедших на сторону врага. В их задачу входили жестокие действия, направленные против местного населения, грабежи, изнасилования. Этими действиями немцы жаждали настроить мирных жителей против партизан, лишить их продуктовой поддержки селян.

Кроме того, в документах упоминалось, что в леса перебрасываются небольшие по составу, но многочисленные ягдт-команды из добровольцев, набранные в прибалтийских республиках. Они должны были выслеживать партизанские базы, передавать сведения авиации для дальнейших бомбежек, уничтожать партизанских связных, подбрасывать в колодцы яд. По всему было видно, что партизаны немцев допекли. Снимать с фронта полки или дивизии немцы не хотели – рискованно, и они решили руками предателей изнутри разрушить подполье и партизанские отряды. А если предатели погибнут, то не жалко.

Пеленгаторщики в радиусе ста пятидесяти километров выявили большинство станций и соответственно партизанские базы. Надо было сообщить всем отрядам о грозящей опасности, о ложных отрядах, о ягдт-командах – но как? Связи между отрядами не было, поскольку принадлежали они к разным структурам – ГРУ, НКВД, штабу партизанского движения. Единственный выход – передать документы, карты и пленного в Москву. Через линию фронта – очень рискованно.

И командир принял решение просить самолет, чтобы отправить с ним и пленного, и Сергея, поскольку задачу свою он выполнил. Да, он не успел развернуться, помешало участие в акции, но Сергей и не входил в штаты разведуправления. Тем более уже готовился раздел ГРУ на два ведомства: одно для работы за рубежом и на оккупированных территориях, другое – войсковая разведка. Официально разделение прошло 22 ноября 1942 года.

Ввиду важности сведений разведуправление решило выслать самолет. Для его посадки партизаны подобрали ровную площадку, удаленную от сел, в которых обосновались немецкие гарнизоны и полицейские. Если немцы засекут самолет, они на мотоциклах и грузовиках вышлют свои силы. Поэтому времени на разгрузку и посадку пассажиров было мало, всего лишь пятнадцать минут. Заранее были приготовлены кучи хвороста, чтобы при приближении самолета его можно было быстро зажечь. Для этого на случай ненастной погоды или дождя даже раздобыли дефицитный керосин.

Все происходило ночью. К означенному времени вышли к месту посадки. Сергей заранее получил саквояж с документами и инструкции:

– На аэродром за вами приедут, пленного и документы передашь только представителю ГРУ. За документы головой отвечаешь.

– Я же к своим лечу, – удивился Сергей. Он еще не знал о борьбе спецслужб за возможность заслужить доверие Сталина.

– Запомни пароль – Яуза. Скажет это приехавший за тобой человек – отдашь документы.

Командир явно знал, о чем говорил, но он не хотел делиться с Сергеем тайнами работы спецслужб.

Ровно полночь. Партизаны зажгли четыре костра в виде прямоугольника, через несколько минут послышалось едва слышное тарахтение, и самолет «У-2», скользнув над деревьями, сел у костров. Пробег был на удивление мал.

К самолету бросились бежать партизаны.

Летчик мотор не глушил. Он выбрался на плоскость и стал доставать из задней кабины тюки и ящики. Отряд давно не получал и очень нуждался в лекарствах, бинтах, взрывчатке и детонаторах. Кроме того, в отряд доставили батареи, рации и пачку свежих газет – «Правду» и «Красную Звезду».

Сергей растерялся. Кабина для пассажира одна, как он там поместится с пленным? Но летчик указал на закрепленную на крыле длинную капсулу:

– Пленного туда!

Офицер упирался, но его затолкали в капсулу силой – такие гондолы предназначались для перевозки раненых или грузов.

– Теперь давай ты.

Когда Сергей взобрался в кабину, летчик сам пристегнул привязные ремни.

Командир встал ногой на крыло и передал Сергею саквояж с документами.

– Прощай. Может, доведется еще свидеться.

– Прощайте! – на прощание Сергей помахал рукой.

Мотор затрещал, маленький самолетик разбежался и легко поднялся в небо.

Костры давно уже потушили, и Сергей не мог понять, на какой высоте они летят и в каком направлении.

Через полчаса внизу появились вспышки, трассирующие очереди, и Сергей догадался – они пролетают над передовой. Однако дальше полет проходил спокойно.

Летчик заложил вираж, потом еще один. Впереди вспыхнул прожектор, осветивший посадочную полосу.

Самолет приземлился, но не пробежал и половины пути, как прожектор погас. Светомаскировка! Было слышно, как под колесами шуршал гравий.

Самолет свернул в сторону, на стоянку, двигатель смолк. Летчик выбрался на крыло и отстегнул ремни на Сергее.

Со стороны гондолы послышались крики и стук – это протестовал пленный офицер. Действительно, в гондоле ему было тесно и страшно.

Механик открыл заднюю крышку и за ноги вытянул из нее туловище немца до половины. Дальше немец, отчаянно ругаясь по-немецки, выбрался сам.

– Чего это он не по-нашему? – удивился механик – он не предполагал увидеть перед собой немца.

– А как еще он должен говорить, если он немец?

Сергей спрыгнул на землю, прижимая к себе саквояж.

Самолет приземлился на одном из подмосковных аэродромов, и через четверть часа к нему подъехали две машины – обе «Эмки», как называли советские «ГАЗ М-1». Из первой машины выбрался офицер.

– У кого документы? Я старший лейтенант Лебедев.

– Пароль! – Сергей положил руку на кобуру.

– Яуза.

Сергей отдал саквояж.

Пленного офицера сразу же посадили во вторую машину. Самого Сергея попросили сесть в первую, куда уселся и старлей с саквояжем, и тотчас обе машины сорвались с места.

Сергей никогда не был в Москве и потому с интересом смотрел по сторонам. Только видно ничего не было, такая темнота стояла за окнами машины. Фонари не горели, окна в домах не светились – светомаскировка. На дорогах стояли заставы, машины несколько раз останавливали, но старший лейтенант предъявлял документы, и машины ехали дальше. Как заметил Сергей, по улицам ходили патрули.

Въехали через ворота, мимо КПП. Со всех сторон двор оказался окружен зданиями.

Пленного офицера сразу увели, один из конвоиров нес его саквояж.

Сергей и старший лейтенант Лебедев выбрались из машины. Часовой у здания проверил документы офицера и вернул их.

– Он со мной.

Сергей почувствовал себя неуютно. Форма на нем полицейская, только без нарукавной повязки, документов вообще никаких. Когда уходил в рейд, личные документы сдал старшине, как и положено. Потом его оставили в отряде, дальше – служба в сельской полиции.

Сергея завели в комнату: стул, стол, откидные нары, окна зарешечены – комната больше напоминала камеру для заключенных. В душе шевельнулась тревога: может его не за того приняли?

– Сдай оружие!

Пришлось снять ремень и отдать его вместе с кобурой.

Старлей осмотрел его – не прячет ли Сергей еще чего запрещенного, но обыскивать не стал.

– Есть хочешь?

– Не отказался бы.

Старлей вышел, а Сергей уселся на краешке стула.

Через несколько минут пришел солдат и принес на подносе два бутерброда с полукопченой колбасой и стакан горячего чая.

От запаха колбасы рот Сергея наполнился голодной слюной. Он взял бутерброд, откусил кусок. Давно он не ел колбасы, даже забыл когда. И чай оказался хорош, такой, какой он любил – горячий, едва сладкий и крепко заваренный.

Сергей быстро съел угощение. Только он закончил, как солдат вышел, забрав с собою поднос со стаканом. Напоследок он бросил:

– Товарищ старший лейтенант приказал отдыхать до утра.

Наверное, принялись допрашивать немца, изучать его документы. Не до Сергея было.

Нары были деревянные, жесткие, но Сергей и этим был доволен. спокойно, безопасно – что еще надо?

Проснулся он, когда заскрежетал ключ в дверном замке. За окном уже был легкий сумрак – светало.

– Выходи на оправку. – Прежний солдат вывел его в туалет.

Когда Сергей вернулся в комнату, там уже сидел Лебедев.

– Садись. Рассказывай – кто, что.

– Сергей Заремба, сержант разведроты.

Сергей рассказал все: как из полковой разведки он попал в дивизионную и как они пошли в глубокий рейд во вражеский тыл. Рассказал, что он оказался как две капли воды похож на начальника сельской полиции, что его подменили и что потом он участвовал в подрыве моста и уничтожении группы пеленгации гестапо.

– Дальше я уже знаю, собственно, обычная проверка. Из дивизии твои документы получены после нашего запроса, держи. – Лебедев выложил на стол все документы Сергея: красноармейскую книжку, комсомольский билет и несколько писем от родителей.

– Как фамилия командира разведроты? – вроде бы невзначай спросил старлей.

– Пчелинцев.

– А ПНШ?

– Майор Осипов.

– Верно. Я с Пчелинцевым в одном училище учился. Звонил я ему, он хорошо о тебе отзывается.

Сергей смекнул, что Лебедев его проверяет. Да и то – из вражеского тыла прибыл. Фото в документах его, своих командиров знает – но ведь немцы и перевербовать могли. К вернувшимся из вражеского тыла полного доверия не было. Проверяли, иной раз долго, ответственных заданий поперва не давали.

Потом Лебедев стал дотошно расспрашивать Сергея о службе в полиции: кого из начальства он знает, с кем встречался, как выглядит и что сам делал?

Сергей отвечал обстоятельно, не упуская деталей, некоторые моменты старлей старательно записывал.

Допрос длился долго, часов шесть-семь. Сергей уже устал, некоторые вопросы Лебедев задавал по два-три раза. Потом старлей потер ладонями лицо:

– Устал я, не выспался. Интересного немца ты доставил. Только зря по башке так сильно ударил, сотрясение мозга у него.

– Я же его не из теплой постели взял – на акции. Могли и шлепнуть, он убегал.

– Знаю, он все рассказал. С ним еще работать и работать. Ладно, отдыхай пока.

– А сколько? В роту, к своим хочу.

– Нет в армии слова «хочу», куда пошлют, туда и пойдешь служить. Тем более что от твоего прежнего взвода никого не осталось.

– Что, всех?! – Сергей был шокирован.

Старлей пожал плечами:

– Пчела так сказал.

– Мне бы переодеться в нашу форму, а то во вражеской стремно – я же у своих.

– Смотря кого ты считаешь своими. Сейчас обедать принесут.

Старлей ушел, а Сергей стал размышлять над его словами. Что имел в виду старлей? Намекал, что он предатель? Сергея вначале в холодный пот бросило от такого подозрения, но потом он успокоился. Никаких грехов он за собой не знал, а если и найдутся мнимые прегрешения, дальше штрафбата не пошлют. Ничего, и там люди выживают. Вот у них в разведроте сколько штрафников было? И все воевали достойно.

Лечь на нары было невозможно, на день их поднимали и приковывали к стене, и потому Сергей посидел на стуле, приколоченном к полу. Еще удивился – зачем? Уже после ему объяснили – чтобы арестованный этим стулом следователя не ударил, раньше такое бывало.

Солдат принес обед – суп, макароны по-флотски, хлеб и чай. Давненько Сергей супчика не ел. У партизан не до разносолов было, иногда проблемой было вообще хоть что-нибудь поесть.

Сергей пробовал заговорить с бойцом, и даже не о себе, а о положении на фронте, но солдат, имея на этот случай инструкции, в разговоры не вступал.

Три дня Сергей просидел в своей камере. Ни Лебедев, никто другой к нему не приходил. Тяжко было сидеть в одиночке, не зная своей судьбы, и Сергей уже проклинал тот час, когда он согласился остаться в отряде – служил бы себе в разведроте. Опасно, конечно, вон весь взвод полег, но там он чувствовал себя относительно свободным человеком, уважаемым товарищами. А здесь он непонятно кто. Арестованный? Но дела нет и обвинение ему не предъявили. Но он и не свободен, в комнате, как камере, заперт.

На четвертый пришел Лебедев. Он был весел, наверное, хорошо отдохнул.

– Как самочувствие, сержант?

– Каким ему быть, если без вины в тюрьме сижу?

– Разве это тюрьма? Хотя в тюрьму или лагерь попасть можешь, есть такая перспектива.

– С какого перепугу? Нет на мне никакой вины!

– НКВД сведения получил, что ты был начальником сельской полиции.

– Начальником полиции был Савченко, а я Заремба. Товарищ старший лейтенант, отправьте меня назад, к себе в роту.

– В разведку тебе пока нельзя.

– Тогда просто в пехоту. Сил уже нет в четырех стенах взаперти сидеть.

– Думаю, сидеть тебе недолго осталось.

Лебедев попрощался и ушел.

Его «недолго» растянулось на неделю, которую Сергей промаялся в неизвестности.

Старлей пришел озабоченным.

– Заремба, ты же на бронепоезде служил?

– Так точно, машинистом «черного» паровоза был.

– Черного? Это как? Разве еще бывают белые? Ладно, ближе к делу. Мы отправляем тебя в строевую часть.

– Спасибо, – вырвалось у Сергея.

Старлей удивился: человека на передовую отправляют, а он благодарит.

– Однако решено тебя за линию фронта не посылать, так что ты идешь не в разведку. Будешь служить машинистом.

– На бронепоезде? – спросил Сергей.

– Почти. На Сталинградском направлении, в шестьсот восьмидесятой железнодорожной батарее. Давай красноармейскую книжку.

Сергей отдал документы.

– Жди.

– Переодеться бы мне.

– Само собой, всему свое время. – Старлей ушел.

Вернулся он вечером и протянул Сергею красноармейскую книжку.

– Нигде нет упоминания, что ты служил в разведке. И тебе советую язык за зубами держать. Служил ты на бронепоезде, потом госпиталь, как и было на самом деле, потом резервный полк. Тебя переоденут, получишь сухой паек на три дня. Вот предписание и проездные документы.

Старший лейтенант нажал кнопку под столешницей, и сразу явился уже знакомый Сергею боец.

– Переодень его и отведи на склад за сухпаем. На все про все – полчаса. Потом выведешь во двор, к машине.

– Так точно!

– Ну, Заремба, желаю тебе удачной службы!

На прощание старлей пожал Сергею руку.

Его переодели в поношенную, но чистую красноармейскую форму – даже немецкие сапоги сменили на наши «кирзачи». Вручили пустой вещмешок. Затем боец отвел его на склад, где в сидор уложили сухой паек: две буханки черного хлеба, три пачки горохового концентрата, две «ржавые» селедки, банку американской консервированной колбасы, несколько кусков сахара-рафинада и пачку махорки. Сергей не курил, но махорку взял – ее всегда можно было обменять на продукты или портянки.

А боец поторапливал:

– Машина ждет.

– Я бы и сам до вокзала добрался.

– А пропуск у тебя есть?

Довод оказался весомым. Вечером и в ночное время передвигаться по улицам можно было только при наличии пропуска или в составе воинской колонны.

Сергея довезли до вокзала, и водитель-старшина, предъявив удостоверение, проводил его на территорию вокзала.

– Только ты с вокзала ни ногой!.. Сцапают патрули, доставят в комендатуру – хлебнешь проблем.

Очередь у всех касс, и воинских тоже, была огромной.

Сергей вышел на перрон, откуда отправлялись поезда. Под посадкой были два пассажирских и один грузовой – теплушки, платформы с большими ящиками.

Сергей направился к теплушкам. Состав шел в Куйбышев – оттуда до Сталинграда не так далеко. Перевозили оборудование эвакуируемого завода.

Сергей напросился в теплушку. Старший проверил документы и пустил его с явной неохотой. Приказ был посторонних не брать, но и солдатику отказать неудобно.

Поезд вскоре отправился. На платформах везли оборудование, в теплушках ехали рабочие завода.

Сергей быстро перезнакомился с рабочими, завязался разговор. К ночи на «буржуйке» приготовили перловую кашу, Сергей отдал на общий стол обе селедки и хлеб. Консервы приберег: от Куйбышева до Сталинграда еще добираться надо, а у него денег нет.

Поезд шел долго, стоял едва ли не на каждом полустанке. Его обгоняли санитарные поезда, а навстречу шли поезда с войсками, техникой. Танки, самоходки, установки, пушки всех калибров – уральские заводы уже развернули во всю мощь производство. Самый тяжелый в военном и экономическом плане год шел к концу.

До Куйбышева состав шел неделю, а дальше Сергей добирался уже сам – где поездом, где машиной-попуткой, а где и пешком. В сам Сталинград на грузовике въехал.

Здесь чувствовалась близость фронта. На улицах полно вооруженных людей – солдат, ополченцев. Над городом летали немецкие самолеты – они бомбили переправу.

Сергей нашел военную комендатуру и предъявил предписание.

Город обороняла 62-я армия под командованием Чуйкова, но были и другие части. В частности, отдельный танковый батальон Сталинградского танкового завода – подразделение состояло из танков, доставленных для ремонта. В связи с близкими боевыми действиями и угрозой захвата города танки использовались как неподвижные огневые точки. Батальон имел на вооружении 23 танка, из них 6 «КВ», 8 «Т-34», 3 «Т-70» и 6 «Т-60». На ходу было 6 машин. Дивизии 62-й армии были сильно потрепаны: в 95-й стрелковой дивизии осталось всего 2616 бойцов, в 284-й дивизии – 2089 бойцов, в 112-й дивизии – 2551 человек. Еще были части, не входившие в состав 62-й армии – 6-я гвардейская и 84-я танковая бригады, Волжская военная флотилия, осуществлявшая переправу войск с левого берега на правый и подвоз боеприпасов.

Немцы же имели дивизии полнокровные. В 71-й и 76-й пехотных дивизиях было 12 тысяч солдат, в 113-й дивизии – 12,5 тысячи, в 16-й танковой – 13 тысяч. Кроме того, у немцев было пять отдельных саперных штурмовых батальонов, на которые гитлеровцы возлагали большие надежды, поскольку в городских боях требовалось взрывать дома и делать проходы. 41-й батальон был из резерва, 71-й – из пятидесятой пехотной дивизии, переброшенной из Крыма, 122-я – из-под Демянска, а 336-й – из венгерской армии. Все батальоны имели боевой опыт.

В обороне города участвовало ополчение из рабочих многочисленных заводов, на которых делали оружие и ремонтировали поврежденное. Так, рабочие завода «Баррикады» за 8 месяцев сумели сделать железнодорожную артиллерийскую батарею. Пушки «Б-38» 152 миллиметра предназначались для строительства крейсеров проекта 68. Проект заморозили, а пушки решили установить на железнодорожные транспортеры – к концу августа успели сделать три транспортера. Пушки были морские, дальнобойные. Батарее присвоили номер – 680.

Состояла она из 134 бойцов, разделенных на 4 взвода – огневой, железнодорожный, управления и ПВО. Взвод ПВО имел зенитные пулеметы.

Прочитав предписание, военный комендант поднял на Сергея усталые и покрасневшие от постоянного недосыпания глаза:

– Тебе, сержант, на завод «Баррикады» добираться надо, батарея сейчас там. Командир – капитан Ломовцев.

– Спасибо.

– Сынок, самым сложным для тебя будет перебраться на другой берег – переправу бомбят почти непрерывно. Попробуй ночью.

Сергей направился к берегу реки. Между берегами было оживленное движение: шли буксиры с баржами, бронекатера сновали, перевозя на палубах солдат. Медленно шли рыбацкие шаланды, а еще – лодки.

Вдруг налетели немецкие пикировщики «Ю-87». С катеров, с обоих берегов по самолетам начали бить все зенитные средства – пулеметы, пушки. Но попробуй попади в пикирующий самолет! А «Юнкерсы», сваливаясь в пике, противно выли сиренами.

Бомбы ложились кучно. То одна шаланда переворачивалась, то сразу две лодки взлетали обломками от близких взрывов. Одна из бомб угодила в баржу, которая разломилась пополам. Люди пытались спастись вплавь, но из самолетов по ним вели пулеметный огонь. Суматоха, крики раненых, рев моторов, выстрелы зениток – шум стоял оглушающий.

Сергей плавал плохо и сразу понял, что вплавь Волгу ему не преодолеть. А днем соваться нечего, надо ждать ночи.

Сергей приметил, откуда отходят баржи и катера, и отошел подальше. Ждать ночи у переправы рискованно: бомбят.

Он нашел полуразрушенный дом, в нем – относительно целую комнату и улегся спать. Ночь предстояла бессонная, беспокойная, и он хотел выспаться. Немецкие самолеты бомбили город и переправу, но это не мешало Сергею спать.

Проснулся он под вечер – бодрым, но голодным. Вскрыл единственную оставшуюся банку американской колбасы и съел ее. Хлебушка бы кусок, да где же его взять?

Как только стемнело, он отправился к переправе.

По Волге сновали суда всех размеров. Немцы с самолетов сбрасывали осветительные авиабомбы, но защитники города расстреливали их. Интенсивность полетов бомбардировщиков ночью сошла почти на нет, но досаждала артиллерия. Пушки били издалека и временами довольно точно, видимо, немцы ухитрялись выдвинуть на правый берег реки артиллерийского разведчика-корректировщика.

Сергей забросил на плечо пустой сидор – ни бритвы с собой, ни запасных портянок. Провел ладонью по недельной щетине – она затрещала под рукой. Нехорошо: бриться он привык регулярно, чай, не партизан. Хотя он видел уже здесь, в Сталинграде, бойцов регулярной армии со щетиной – не он один такой.

Сергей подошел к переправе. Группа бойцов по сходням поднималась на бронекатер. Часть их разместили во внутренних помещениях, большую группу расположили прямо на палубе.

Сергей устроился за рубкой, вцепился рукой в поручень.

Сходни убрали, взревел мотор. Катер был перегружен, ход набирал тяжело, глубоко просел. Недалеко упал немецкий снаряд, вверх взметнулся фонтан воды, сидящих на палубе окатило брызгами. Но брызги – не осколки, хотя все промокли.

Сидящие внутри оказались в лучшем положении, они хотя бы остались сухими. Но случись прямое попадание в катер или рядом – шансы спастись у них нулевые.

Катер описал полукруг у берега, ошвартовался. Бойцы тут же покинули судно и под командой старшины быстро ушли, а на катер стали грузить раненых.

Желающих перебраться на другой берег было много. Не только раненых переправляли, но и мирных жителей, много было женщин с детьми.

После расспросов Сергею указали, где расположен завод «Баррикады». Завод был основан еще в 1914 году, после революции получил наименование «Баррикады» и номер 221. Производил завод крупнокалиберную артиллерию для Красной Армии – вплоть до калибров 203 мм – и для Черноморского флота. С началом войны он расширил круг вооружения, стал выпускать минометы, реактивные установки, железнодорожные транспортеры для железнодорожных батарей. С началом немецкой операции «Брауншвейг», доктрина которой предусматривала выход к Волге и захват крупных промышленных центов, а также блокаду речного движения, завод ежедневно подвергался бомбардировкам, многие цеха стояли разрушенными.

Располагался завод на правом берегу Волги, в северной части Сталинграда, до революции носившего название Царицын. На проходной завода пожилой вохровец после того, как изучил предписание Сергея и его красноармейскую книжку, посоветовал:

– Делать тебе на «Баррикадах» нечего. Батарея на СТЗ, уже неделю как воюет.

Сергей поблагодарил его и поинтересовался, где СТЗ.

– Да рядом. Иди в сторону реки два квартала, потом налево. Там спросишь.

Улицы города были сильно разрушены, местами из-за обвалившихся домов и вовсе проехать было нельзя; пешеход же рисковал сломать или вывихнуть ноги.

На территорию тракторного завода Сергей прошел через большой пролом в стене, и его никто не остановил. Слышно было, как работали цеха, как громыхал пресс, как стучали механические молоты. Через окна были видны вспышки электросварки.

До войны СТЗ выпускал трактора и артиллерийские тягачи, перед самой войной на заводе освоили производство танков «Т-34», когда немцы подошли совсем близко, оборудование для танкового производства, комплектующие, рабочие – все было эвакуировано за Урал. К станкам встали пенсионеры, подростки, женщины – они стали ремонтировать танки. Порой из двух подбитых собирали один, но и это было существенной помощью фронту. Танки, которые выходили из ворот заводов – в Челябинске, Горьком, Нижнем Тагиле, – Сталин тогда сам распределял по фронтам.

Сергей вышел к железнодорожным путям между цехами, здраво рассудив, что железнодорожная батарея привязана к рельсам и он ее найдет.

В этот момент раздался громкий залп, из-за стены цеха вырвалось пламя и повалил дым.

Залпы следовали один за другим девять раз. Потом послышался знакомый вздох паровоза и показались три транспортера с пушками, которые таскал паровоз. Транспортеры были низкими, четырехосными, совсем не похожими на бронеплощадки поездов. Вот орудия удивили – они были длинноствольными. А паровоз поверг в уныние. Это был довоенный «9П», выпускавшийся с 1935 года. Маневровый, трехосный, небольшой – немногим больше девяти метров, с небольшим радиусом проходимых кривых паровоз-танк, мощностью всего в 300 лошадиных сил и максимальной скоростью 35 километров в час. Танком он назывался потому, что запас воды располагался в двух небольших танках по обе стороны котла – танки вмещали 6,5 тонны воды. Тендера под уголь вовсе не было, позади будки располагался угольный ящик – на две тонны угля.

По меркам Сергея, водившего паровоз серии «Э», этот был просто недомерок. Однако он имел одно преимущество – мог свободно передвигаться на заводских путях, чего, например, мощный «ФД» из-за своей большой длины сделать не мог.

Паровозик изо всех сил толкал транспортеры.

Сергей спохватился и стал бегом догонять его. Он вцепился рукой в поручень, подпрыгнул и вскочил на подножку.

Подъездные пути были длинными и извилистыми, состав то и дело громыхал на стрелках. К цехам, складам тоже вели пути, и с непривычки можно было заплутать.

Сергей улучил момент, когда состав остановился, с первого транспортера соскочил боец и перевел стрелку. О такой роскоши, как стрелочник, забыли: уже полгода людей остро не хватало.

Сергей соскочил с подножки, перебежал к будке машиниста и взобрался внутрь.

– Здорово, славяне!

– И тебе здоровья, – обернулся к нему машинист. – Зачем пожаловал?

– Так меня к вам в батарею на службу определили, машинистом.

– О! Нашего полку наконец-то прибыло! Меня Анатолием звать! – Машинист протянул Сергею для пожатия крепкую, испачканную мазутом руку.

– Меня Сергеем. – Сергей осмотрелся.

Паровозная бригада состояла из двух человек – машиниста и кочегара. Будка была тесной, впрочем, – и паровоз маленький.

– Откуда прибыл?

– Из госпиталя. Я на бронепоезде служил, назывался «Козьма Минин». Слыхал про такой?

– Не доводилось.

– Как же! Горьковский дивизион бронепоездов, вторым «Илья Муромец» был. Под Тулой воевали.

Машинист посмотрел на Сергея уважительно.

– Какой паровоз был? Небось «ФД»?

– Нельзя «ФД» в бронепоезд, тяжел он и без брони. Бронепоезда «Овечки» водят. Только я на «черном» паровозе служил.

– Ха! Так и у меня черный!

– Нет, ты не в курсах.

И Сергей коротко рассказал, что такое «бронепоезд», из каких эшелонов он состоит и почему паровоз называется «черным».

Машинист и кочегар слушали, открыв рты.

В это время по железу будки постучали.

– Механик, ты что, уснул?

– Ох, твою… – Анатолий выглянул в окно. – Трогаю уже. Куда?

– К девятому цеху, – ответил человек.

– Вчера от седьмого стреляли. Ох, чует мое сердце, накроют нас. По мне – так стрельнули и подальше уезжать. Немцы не дремлют. Да и пушки у нас мощные, при стрельбе огонь из стволов из-за цехов видать, демаскирует.

Состав прошел метров триста-четыреста и встал. В этом месте пути шли перпендикулярно реке и линии фронта, поэтому артиллеристы упоры не ставили. У мощных пушек при стрельбе отдача большая, транспортеры раскачивает, а то и вывести из строя может – рессоры боковой раскачки не выдерживают. На такой случай есть четыре опоры по углам транспортера, вроде винтовых домкратов, размера изрядного. А когда стволы пушек соосны с платформой, стрельбу можно вести без опор.

Сергей выглянул в окно паровоза. Вокруг пушек суетились бойцы в черной форме, стволы пушек поднимались вверх.

– Уши закрой, – крикнул Анатолий.

Сергей послушно закрыл ладонями уши. Грохнуло здорово, паровоз тряхнуло. Сергей отнял руки.

– Закрой, оглохнешь!

Только он успел прикрыть руками уши, как раздался новый залп, потом еще один – и так девять раз. Потом стволы пушек опустились. С переднего транспортера махнули флажком, и Анатолий тронул паровоз.

Батарея проехала метров двести и укрылась за пустым пакгаузом. Створки ворот были нараспашку, и на месте, где совсем еще недавно стояла батарея, один за другим разорвались четыре снаряда.

– Вот говорил же я! Пасут они батарею!

– Анатолий, мне бы расположиться где-нибудь! Где у вас казарма? Да и перекусить не помешало бы. С утра не ел и вчера хлеба не видел.

– Понял. Личный состав батареи в рабочем общежитии располагается. Только сначала к командиру батареи надо, он тебя в списки занесет.

– А где командир?

– На втором транспорте, капитан Ломовцев.

– А почему они все в черной форме?

– Неуж не знаешь? Мы же числимся за Волжской речной флотилией, а у них форма черная, морская. И называются они не артиллеристы, а канониры.

– Да мне все равно, мое место на паровозе.

– Это верно. Утром сменить меня не забудь, в девять утра. Тимофей, подбрось уголька в топку, похоже, стоять будем. А потом проводи Сергея к командиру и покажи общежитие.

Кочегар кивнул. После упоминания о службе на бронепоезде Сергей сильно вырос в его глазах.

Командир стоял рядом с транспортерами.

Сергей подошел, вскинул руку к пилотке и доложил по всей форме. Потом протянул предписание.

– Здравствуйте, – улыбнулся капитан. – Рад пополнению, а то у нас машинист один остался. Канониров хватает, у нас половина раньше полевые пушки обслуживала. Но ничего, справляются.

Командир открыл свою сумку, достал из нее лист бумаги и карандашом написал несколько строк.

– Идите в общежитие, устраивайтесь. Заодно покушаете. Формой я вас обеспечить не могу, склады на другом берегу.

– Меня и моя устраивает.

– Договаривайтесь с Анатолием о сменах.

– Так точно, уже.

Командира отозвали.

Тимофей повел Сергея в рабочее общежитие. Обычный трехэтажный кирпичный дом дореволюционной постройки. Стены толстенные, окна маленькие и почти все забиты фанерой.

Комендантом общежития оказался пожилой седоусый мужчина – Сергей предъявил ему бумагу.

– Половина комнат свободны. Тебе на каком этаже?

– Все равно.

Сергея поселили на втором этаже. Комната была пустой – четыре кровати, стол. Столовая находилась на первом этаже, куда комендант дал талоны.

Сергей поел и почувствовал себя бодрее. Но только он лег спать, как завыла сирена – воздушная тревога. Однако ни в какое бомбоубежище Сергей не пошел: сколько он на фронте бомбежек перенес!

Спал долго, как будто про запас. Утром поел и пошел на территорию завода. Но где искать батарею? Завод огромен, можно не один час провести в поисках.

Но тут из-за угла показался состав. Бойцы открывали огонь только по важным целям и только по приказу командующего артиллерией армии, поэтому состав подогнали ближе к столовой – личному составу надо было принять пищу и отдохнуть после ночных стрельб. В случае поступления срочного боевого приказа батарея могла быстро выдвинуться на позиции и открыть стрельбу.

Лица канониров, проходящих мимо Сергея, были утомленные и черные от пороховой копоти. Машинист Анатолий и кочегар Тимофей были грязнее всех: уголь был скверного качества и отмывался плохо, ну как тут не вспомнить о довоенных углях с Украины? Только сейчас она вся под немцем.

Вместе с Сергеем в будку забрался молодой парень, на первый взгляд – подросток.

– Ты кто? – поинтересовался у него Сергей.

– Кочегар, уже три смены отработал. Виктор меня зовут.

– Тогда будем знакомы: я новый механик, Сергей. – Сергей протянул руку для рукопожатия.

Паренек пожал руку и кивнул:

– Я в ФЗО учился, на паровозника. Правда, месяц всего пришлось.

– Война закончится – нагонишь.

– Не-а. В армию пойду, как восемнадцать стукнет.

– Успеешь еще навоеваться, не торопись.

– Как ты, в тылу отсиживаться? – Парень вздернул подбородок и неприязненно посмотрел на Сергея.

– Почему «в тылу»? Я на бронепоезде воевал, из госпиталя сюда попал, – не удержался Сергей. Слова парня задели его за живое, но о службе в разведке он помалкивал, памятуя слова старлея Лебедева.

– Извини, не знал. – Парень смутился.

Вместе с Виктором Сергей не спеша осмотрел паровоз. Теоретически все паровозы устроены одинаково: котел, дымогарные и паровые трубы, топка, колеса, емкости для угля и воды. А вот конструкции, особенно паровой машины и ходовой части, разные, точек смазки много.

Они простучали молотком сочленения, болты и гайки и полезли в будку. Вроде паровая машина – устройство несложное, но золотников и клапанов для управления полно, и каждый проинспектировать надо. Паровозу уже шесть лет, поизносился. На маневренной работе нагрузки знакопеременные, механизмы выходят из строя быстрее, чем на поездной работе.

Кочегар уголька подбросил.

Сергей постучал пальцем по манометру: двенадцать атмосфер, почти максимум, паровоз к работе готов.

Сергей достал фляжку, в которую вчера бережно налил фронтовые сто грамм, открутил колпачок и вылил водку в топку.

Виктор смотрел с изумлением:

– Водка?

– Она самая, – подтвердил Сергей.

– Зачем добро переводить? Водку на хлеб выменять можно.

– Традиция такая у механиков есть – для знакомства, чтобы не подводил.

– А, не знал.

Затишье было недолгим. Налетела авиация, стала бомбить СТЗ. Иногда вражеские летчики промахивались, и бомбы рвались на «Баррикадах».

Из общежития уже при первых звуках сирены и взрывов повыскакивали бойцы и заняли места на транспортерах. Если немцы увидят поезд, надо быстро уводить его в другое место, но без приказа командира, самовольно, Сергей не мог этого сделать.

Один-два раза в день батарея открывала огонь по фашистским войскам, в основном по скоплениям танков и пехоты. Стреляли бы чаще, но не хватало боеприпасов. Цели иногда располагали далеко, за пятнадцать-двадцать километров. Делали десять-тридцать залпов всеми пушками, сразу уезжали с огневой позиции. Немцы огрызались ответным огнем, но не успевали – снаряды разрушали брусчатку цеха.

Больше всего опасались авиации. От самолетов укрыться сложно: сверху все видно и пикировщики «Ю-87» бомбили точно.

Свой первый выстрел по врагу батарея сделала восьмого сентября 1942 года. Месяц батарея наносила врагу ощутимый урон, а немцы не могли разгромить батарею. И потому они начали решающее, самое сильное наступление на Сталинград 14 октября 1942 года – ударили артиллерией и авиацией в район СТЗ. Досталось и «Баррикадам», фашисты прорывались в северную часть городского правобережья. Наши 37-я, 95-я и 112-я дивизии понесли потери, и к концу дня фактически оказались небоеспособными.

К исходу дня почти весь СТЗ оказался в руках немцев. В этот же день ударами с воздуха был разрушен один транспортер с пушкой, повреждены транспортеры № 2 и 3. Пушкам досталось сильно, они требовали ремонта, а батарея потеряла 43 человека личного состава. Немцы перерезали железнодорожные пути, и батарея не могла пробиться к своим. Железнодорожного моста не было, и капитан Ломовцев не видел другого выхода, кроме как самим взорвать пушки, дабы они не достались врагу. Своими же снарядами краснофлотцы сделали это. А потом расстреляли из пулеметов котел паровоза – верный «9П» окутался паром.

Сергею и кочегару было жалко его до слез. Но что делать, война без потерь – материальных и моральных – не бывает.

Всей батареей они начали отступать в сторону реки. Взрывы, стрельба вокруг – непонятно, кто стреляет и откуда.

Бойцы взвода ПВО имели пулемет «максим», снятый с турели. Несколько автоматов было у бойцов, у других – карабины, в уличных боях уступавшие автоматам. У Сергея и Виктора, паровозной бригады, оружия не было совсем.

Вторая, смежная паровозная бригада – машинист Анатолий и кочегар Тимофей не успели прибежать к моменту взрыва батареи, и, где они находятся, никто не знал.

Пробирались через завалы из кирпича и бетона, скрученной арматуры.

Командир батареи, впрочем, как и многие командиры, не знал, где немцы и где свои. Да и кто мог знать, когда в соседних домах располагались воюющие стороны? Доходило до того, что на одном этаже находились красноармейцы, а на другом – гитлеровцы.

Без оружия Сергей чувствовал себя неуютно и, когда увидел убитого красноармейца, подобрал его трехлинейку, а из патронташа забрал три последние обоймы.

Немцы расстреливали дома из танков. Потом вперед ползли саперы из штурмовых батальонов: они забрасывали в окна зданий гранаты, бутылки с зажигательной смесью, а хуже того – дымовые шашки с отравляющими веществами. Дым от них шел желто-зеленого цвета, удушливый. Бойцы задыхались, кашляли, дымом разъедало глаза – противогазов ни у кого не было.

В начале войны все носили в сумках противогазы, но немцы химическое оружие не применяли, и бойцы противогазы забросили: кому охота таскать с собой лишний груз? А потом не до противогазов стало, не хватало более насущных вещей: патронов, снарядов, винтовок, даже сапог. Немцы о ситуации с противогазами знали, поэтому и выкуривали бойцов такими шашками.

Батарея в бой не вступала, лишь изредка отстреливалась, когда на другом конце улицы или в промежутках между домами канониры видели немцев. Капитан хотел сохранить личный состав, здраво рассуждая, что артиллеристов быстро не обучишь.

Добрались до реки. На ее берегу, под кручей собрались раненые, солдаты из разбитых частей, мирные граждане. К берегу подходили лодки, в первую очередь забирали раненых, детей и женщин.

По берегу Волги шли два командира – младший политрук и армейский капитан. Они собирали бойцов – тех, кто имел оружие, пытались сбить из них команду: надо было удерживать правый берег, не дать немцам выйти к реке. Тогда они начнут прямой наводкой обстреливать переправу, сорвут эвакуацию раненых, подвоз боеприпасов и пополнения.

На тот момент 6-я армия Паулюса чувствовала свою силу: Волга уже была видна не только в бинокли, но и невооруженным глазом. Казалось, еще напор – и сильно потрепанные части русских побегут или будут уничтожены.

Подошел баркас. Частично его заняли раненые, успели сесть бойцы батареи, но не все. Младший политрук подошел к Сергею и ткнул ему пальцем в грудь:

– Машинист паровоза шестьсот восьмидесятой батареи сержант Заремба, – доложил Сергей.

– Почему батарею оставил?

– Разбита.

– Тогда становись в строй, туда, – перст политрука указал направление.

Сергей отошел под кручу. Берег защищал от артиллерийских снарядов, от шальных пуль, но не от минометных мин.

Политруку удалось собрать около двухсот бойцов, фактически две полноценные роты.

– Левое плечо вперед, марш! – скомандовал он.

Бойцы повернулись и нестройно зашагали. Да и как пойдешь в ногу, если дороги нет, а весь берег изрыт воронками, везде разбросаны ящики из-под боеприпасов и домашний скарб, брошенный жителями?

Политрук вывел бойцов к тракторному заводу. У корпусов завода слышалась стрельба, взрывы гранат, оттуда валил дым.

Политрук остановил сборную команду, осмотрел. Оружие у бойцов разномастное: трехлинейки, «СВТ», «ППШ», «ППД», трофейные маузеры и «МР 38/40». Форма на них тоже была разная: моряки речной флотилии, несколько кавалеристов, пехотинцы, танкисты в черных комбинезонах.

Политрук, как и подобает партийному руководителю, сказал краткую речь:

– Товарищи бойцы и младшие командиры! Враг идет в наступление, пытается прорваться к Волге. Но товарищ Сталин издал приказ – за Волгой для нас земли нет, ни шагу назад.

Завыла мина, взорвалась с перелетом в воде, подняв фонтан брызг, и политрук осознал, что на берегу не место для речей.

– Коммунисты есть? Шаг вперед!

Из строя вышли несколько человек.

– Сейчас мы пойдем в атаку, и вы возглавите бойцов, находящихся рядом с вами.

Команду не разбивали на роты и взводы, хотя в неровном строю были сержанты и старшины. Но командиров – ни одного.

Командир взвода, лейтенант-пехотинец, в среднем жил на фронте несколько дней – за ними охотились пулеметчики и немецкие снайперы. Если везло, комвзвода получал ранение и эвакуировался в тыл, в госпиталь. Не везло – хоронили в ближнем тылу. И сколько таких, зачастую безвестных могил осталось за нашими отступающими войсками, не счесть.

– Зарядить оружие! – закричал политрук.

Бойцы стали передергивать затворы. Некоторые доставали из карманов патроны – поодиночке, без обойм и заряжали их в магазины винтовок.

– Вперед, в атаку! За Родину, за Сталина! – закричал политрук. Он выхватил из кобуры «ТТ» и стал карабкаться по крутому склону наверх. Бойцы последовали за ним. Никто не кричал «ура!», все берегли силы и дыхание.

Выбравшись на ровную землю, побежали.

В сотне метров были цеха завода, и оттуда слышалась стрельба.

Через многочисленные проломы в стенах бойцы ворвались в цех. Часть станков была вывезена, но часть не успели.

У окон, дверных проемов стояли и сидели наши бойцы. Мало их было или их фигурки терялись в огромном пространстве цеха?

Немцы открыли огонь из нескольких пулеметов. Пули влетали в окна, дверные проемы, потому как там ни стекол, ни рам, ни дверей давно не было – одни проломы. Они рикошетили от противоположной стены цеха и с визгом разлетались.

Несколько человек из сборной команды были тут же ранены.

Бойцы попадали на бетонный пол. Лежа они собрали индивидуальные перевязочные пакеты – у кого были, ползком подобрались к раненым и перевязали их. Остальные поползли к оконным проломам.

Пулеметный огонь стих, и немцы пошли в атаку. Вопреки обыкновению – молча, зло, без стрельбы. Они не ожидали, что к русским прибыло подкрепление, и получили навстречу дружный залп. Десятка два гитлеровцев было убито сразу.

Но немцы не залегли, поскольку сзади бежал офицер, размахивавший пистолетом.

Сразу несколько наших бойцов поймали его в прицел, нестройно прозвучали выстрелы, и офицер упал. Однако немецкие солдаты продолжали бежать вперед. Наверняка опытные фронтовики, они понимали, что залечь на ровном булыжном покрытии равносильно смерти. Укрыться негде, и их перебьют на выбор, поодиночке. И потому немцы рвались вперед.

Вот они уже на дистанции броска гранаты – и сразу от нескольких немецких пехотинцев гранаты полетели вперед. Сказалась тренировка, да и промахнуться в огромные проломы в стенах было невозможно.

Гранаты влетели в цех. Некоторые из бойцов, что пошустрее, хватали их за длинные деревянные ручки и возвращали обратно. Запалы у немецких гранат горели долго, до четырех секунд, и такой обратный бросок зачастую удавался.

Взрывы гранат произошли одновременно – и в цеху, и на прилегающей площадке. Ранеными оказались многие наши бойцы и немецкие пехотинцы. Однако последние – в меньшей мере, поскольку осколки рикошетили от стен цеха и давали вторичные поражения.

А немцы уже рядом, вот-вот ворвутся в цех.

Политрук, которого ни пуля и ни осколок не задели, поднялся с пистолетом:

– В рукопашную! Примкнуть штыки!

Винтовок было немного, а штыков – и того меньше. Но бойцы поднялись дружно, понимая: ворвутся немцы в цех – перестреляют всех, а раненых добьют. Красноармейцы выскакивали из дверных и оконных проломов.

Штыковых атак немцы боялись и старались их избегать. И сейчас те из них, которые были близко, схватились с русскими, а часть пехотинцев бросилась бежать.

Бойцы били фашистов штыками, прикладами, кулаками, стреляли в упор.

Немцы, все, как один, здоровые, откормленные, дрались здорово. Но красноармейцы застрелили, закололи, забили прикладами всех. Стреляли вдогонку убегавшим.

Политруку в рукопашной досталось по голове, и ему перебинтовали голову.

Как только упал последний немецкий солдат, политрук закричал:

– Собрать оружие и патроны и – в цех! Быстро!

Бойцы хватали трофейные винтовки и автоматы, срывали и срезали с ремней патронташи и магазинные сумки. Пока немцы убегали, их пулеметы молчали, боясь задеть своих.

Глава 9

Сталинград

После рукопашной бой на некоторое время стих, и бойцы воспользовались передышкой: некоторые чистили оружие, другие снаряжали магазины. Все понимали, что вскоре немцы снова пойдут в наступление.

Политрук обошел цех. Он привел на тракторный завод две сотни, да в цеху было человек тридцать-сорок. А сейчас боеспособных осталось едва ли семь десятков.

Политрук отобрал несколько человек, физически крепких, и приказал им вынести раненых на берег. Переносили на шинелях, подложив снизу два куска труб. Получилось что-то вроде импровизированных носилок. Раненым требовалась помощь, а кроме того, они связывали руки, лишали возможности маневра.

– Жрать охота, – сказал Сергею его сосед, долговязый красноармеец. – Второй день во рту – ни крошки хлеба. Говорят, у немцев в ранцах шоколад. Сползать к убитым, что ли?

– Головой рисковать за плитку шоколада? Нет, не по мне, – твердо заявил Сергей.

Но боец не послушал его. Он выбрался через пролом и пополз к убитым немцам. До ближайшего было метров двадцать – двадцать пять.

Добрался быстро – Сергей наблюдал за ним одним глазом. Высовывать голову, рисковать жизнью он не собирался: любой риск должен быть оправдан.

Красноармеец снял с убитого немца часы и надел себе на руку. Потом стащил ранец, открыл его, однако при этом он неосторожно приподнялся над убитым. Тут же раздалась пулеметная очередь, и красноармеец упал замертво. Мародеров не любили ни в одной армии мира, как и предателей.

Затишье длилось недолго. Раздался рев мотора, и из-за цеха выехала самоходка.

– Черт, убегать надо! – Лежавший неподалеку боец пополз к задней стенке, чтобы выбраться из цеха.

Никаких средств борьбы с танком или самоходкой у защитников тракторного завода не было: ни гранат, ни бутылок с зажигательной смесью, ни противотанкового ружья.

Прозвучал выстрел. Дистанция была маленькой, сотня метров, и наводчик не промахнулся. Снаряд влетел в пролом и взорвался у противоположной стены. Несколько человек было убито или ранено.

Некоторые бойцы кинулись бежать через выходы в задней стене, другие укрылись за станками – железные станины защитят от осколков, если не будет прямого попадания.

Наводчик самоходки не спешил, тщательно выбирая цель. Следующий выстрел был бронебойным снарядом в стену между окнами, и Сергей сначала решил, что наводчик промахнулся.

– Драпать надо, – сказал незнакомый боец по соседству. Одет он был странно – в гимнастерке и рабочих штанах. – Видишь, что он, собака, делает? Несколько таких выстрелов – и стена рухнет, нас под перекрытием похоронит.

Сергей посмотрел на потолок. Плиты, его образующие, были еще дореволюционными, серьезными, кое-где только дыры зияли от попавших мин и снарядов. Стены, хоть и толстые, были ослаблены огромными пробринами. Похоже, немец знал, что делал.

Прозвучали еще два выстрела подряд бронебойными. Осколочно-фугасный снаряд хорош для стрельбы по живым целям, которые будут поражены осколками. Бронебойный же снаряд – болванка. Осколков она не дает, но укрепления вроде стен зданий, домов и дзотов разрушает.

– Ползем в угол. Я в этом цеху одно время работал, там вход в подвал есть и…

Бывший рабочий тракторного, а ныне ополченец не договорил – немец выстрелил в окно осколочнофугасным снарядом. Осколки застучали по станинам станков, цех заволокло дымом, запахло тротилом.

Ополченец пополз в дальний левый угол, Сергей – за ним. Рядом с убитым красноармейцем валялся «ППШ», и Сергей оставил свою винтовку и взял автомат. Из магазинного подсумка вытащил запасной магазин.

В ближнем бою автомат сподручнее, да и компактнее. С винтовкой, да если она еще и с примкнутым штыком – длинная, в человеческий рост, а то и выше, не развернешься. Кроме того, «трехлинейка» имела неприятную особенность: она пристреливалась с примкнутым штыком, и стоило его снять, менялась и точка попадания. Штыки для трехлинейки были неудобные, четырехгранные, ни консервы ими открыть, ни веревку перерезать. Они способны были только колоть, но при этом сами зачастую гнулись. Плоские ножевидные штыки немецких «маузеров» или наших «СВТ» были удобнее.

В углу, куда они добрались, было спокойнее, поскольку окна и дверные проемы были далеко. Правда, в торце цеха находились огромные ворота, но они стояли к немецким позициям боком и самоходчикам видны не были.

А артиллеристы как будто задались целью расстрелять весь боезапас. По стенам долбили снаряды, и Сергей стал сомневаться: остался ли кто-то еще в живых, кроме них?

Видимо, немец свою работу завершил, сделав удачное попадание: стены цеха затрещали, времени кинуться к воротам уже не было, и перед мысленным взором Сергея пронеслась вся его короткая жизнь.

Стена обрушилась внутрь, и на нее упали перекрытия потолка, подняв тучи пыли. В горле запершило, и Сергей закашлялся.

Рядом с ним послышалась какая-то возня, и ополченец подал голос:

– Ты живой?

– Живой.

Часть угла устояла. Сверху, переломившись, косо легли плиты перекрытия, образовав небольшое, в виде косой пирамиды, помещение.

Когда пыль улеглась и стало хоть немного видно, они осмотрелись.

Сзади, слева и справа – кирпичная стена. Сверху и спереди – плиты, снизу – бетонный пол. Они оба оказались в каменном мешке.

Сергей пришел в отчаяние: ни воды, ни еды – да они сдохнут тут! Он тут же решил про себя, что лучше застрелиться, чем медленно и мучительно умирать от жажды.

Ополченец стал руками разгребать завалы кирпичного боя на полу, и Сергей подумал было, что ополченец рехнулся. Однако тот сказал:

– Чего уставился? Помогай…

Вдвоем они сгребли в сторону кирпичи, кирпичную крошку, и открылся железный люк в полу.

Ополченец ухватился за ручку и откинул его. В лицо пахнуло спертым воздухом и сыростью.

Ополченец опустил в проем ноги и осторожно спустился. Неожиданно проем осветился электрическим светом.

– Лезь сюда! – распорядился ополченец.

Сергея не надо было упрашивать, ведь люк – это выход из каменной ловушки.

Внизу оказался небольшой подвал. Влево и вправо от него вели низкие, в половину человеческого роста, ходы, и еще была запертая дверь. По ходам тянулись силовые и телефонные кабели – заводские сети.

– Куда ходы ведут? – поинтересовался Сергей.

– Вот этот – аккурат к немцам, к цеху, где они засели и где самоходка стоит. А этот – к цеху, что за нами, он крайний. Дальше река.

– А дверь?

– Не знаю, не видел ее открытой никогда. Ключ у начальника цеха был.

– Давай сломаем, посмотрим.

– Поживиться хочешь?

– Ну ты и дурак! Если немцам завод сдадим, они сами возьмут что захотят.

– А вот им! – Ополченец подтвердил свои слова красноречивым мужским жестом.

Но против фактов не попрешь: немцы уже на тракторном и стрельба слышна в стороне реки. Видимо, на каком-то участке немцы все-таки прорвались.

– Ладно, ломай.

Сергей ударил в дверь ногой. Замок на ней был хлипкий, рассчитанный на честных людей, и потому сразу сломался.

Их взору предстала кладовка. Кое-какой инструмент вроде резцов и фрез; ручные фонарики – большие, с квадратным корпусом и ручкой сверху; спецовки. В общем, ничего, что могло бы представить сейчас интерес. Хотя…

Сергей взял фонарь и зажег его. Свет был хороший, яркий, аккумуляторы заряжены.

– Зачем он тебе? – поинтересовался ополченец.

– По ходу в темноте лезть прикажешь?

– Верно.

– Тебя как звать?

– Карл.

– Как? – изумился Сергей.

– Отец в честь Карла Маркса назвал.

Вопрос Сергея ополченца не удивил, он привык объясняться.

– Вот что, Карл, бери фонарь и веди. Ты, как я посмотрю, абориген, все знаешь.

– Я и правда все тут знаю, но зачем обзываться-то?

– Я не обзывался.

– А абориген?

– Так это значит «местный житель».

– А! А я и не знал.

Ополченец двинулся по ходу с кабелями. Ход был низким, и идти пришлось согнувшись. Мало того, он был тесным, вдвоем не разойтись. Еще подумал: если немецкие пехотинцы стоят у выхода, им конец.

Ход вел далеко, под всей площадью.

Внезапно сверху сильно загрохотало, раздался лязг гусениц и рев мотора. «Самоходка», – догадался Сергей.

Самоходка остановилась как раз над ходом. Было страшновато: вдруг ход не выдержит тяжести и обрушится? Но тут он вовремя вспомнил, что до войны тут проезжали трактора СТЗ и артиллерийские тягачи, выпущенные на заводе, и ничего не обрушилось.

Было необычно, что звуки под землей слышны хорошо. Вот по брусчатке застучали подковки сапог немецких пехотинцев: на каблуках немецких сапог были полукруглые подковки, а подошва – в круглых пупырышках и подбита гвоздиками с квадратными шляпками. На земле рыхлой или влажной немецкие и русские сапоги оставляли разные отпечатки, и перепутать их было невозможно.

Какой длины был ход, сказать нельзя, ориентиров не было. Впереди темнота, сзади – тоже.

Наконец они вошли в темную комнату, похожую на ту, из которой выходили, и ополченец шепотом сказал:

– Над нами люк.

– Полезем?

– А вдруг там немцы? Обнаружишь себя, кинут в люк гранату – и нам конец.

– Не сидеть же здесь до окончания войны? Давай послушаем, потом решим.

Сергей посветил фонарем, взобрался по лестнице и приник ухом к крышке люка. Однако слышал он какие-то отдельные, невнятные звуки, ни близких разговоров, ни шагов не было слышно.

Сергей плечом уперся в крышку и приподнял ее. В глаза ударил дневной свет, потянуло пыльным воздухом.

Сергей погасил фонарь и прислушался. Потом навалился плечом, приподнял крышку на петлях и через щель осмотрелся. Цех был пустынным, немцев не было видно.

Придерживая рукой, чтобы не грохнула, Сергей полностью откинул крышку и вылез на бетонный пол цеха.

– Вылезай. – Он наклонился над люком.

Карл выбрался. Сергей приподнял голову над оконным проемом и осторожно выглянул.

Самоходка стояла посреди площади. Самоходчики из нее выбрались. Все четверо, стоя, по очереди пили вино из горлышка бутылки. Двигатель самоходки работал на холостых оборотах. Это была «StuGIII» с 75-миллиметровой пушкой – Сергей видел такие раньше на фронте.

– Танк немецкий! – сказал Карл – он тоже выглядывал из-за подоконника.

– Это не танк. Видишь, башни нет? Самоходное орудие это.

– Один черт.

Немцы дружно засмеялись, и Сергея взяла злость. Они, русские, здесь хозяева, это их земля. А они вынуждены ползать, как кроты, по подземным ходам. Немцы же пьют вино, смеются.

Он положил кожух автомата на подоконник, прицелился и дал длинную очередь. Самоходчики упали – на таком расстоянии «ППШ» шансов выжить не давал.

– Ты что, сдурел? – Карл покрутил пальцем у виска.

– Я не спасаться по ходу лез, а воевать, – огрызнулся Сергей. – И где увижу немца, там его и убью. Бежим к самоходке!

– Зачем?

Но Сергей уже перебрался через подоконник и побежал к самоходке.

Верхний и задний люки ее были открыты. Сергей ступил на буксировочный крюк и заглянул внутрь – там было пусто.

Подбежал Карл:

– Чего задумал-то?

– Взорвать бы самоходку или сжечь.

И тут в голову Сергею пришла шальная мысль:

– Ты ею управлять умеешь?

– Не пробовал. Я трактором могу, я же на заводе трактористом работал.

– Лезь внутрь, садись за рычаги.

– Боязно.

Карл неловко взобрался и уселся на место механика-водителя. Сергей тоже влез в бронированное чрево, пропахшее пороховыми газами и бензином, и захлопнул за собой оба люка. Стало темнее, но на потолке боевой рубки светились лампочки; также свет поступал через смотровые щели.

Затвор пушки был открыт и виден закопченный ствол.

Сергей осмотрелся: в боеукладке было шесть снарядов. Знать бы еще какие? А впрочем, без разницы. Он решил, что если Карл совладает с машиной, выехать на ней к дальним цехам, где еще слышна стрельба. Поскольку немцы примут их за своих, выпустить по ним оставшиеся снаряды, поджечь самоходку и убежать. Насчет «убежать» сомнения были, но тут уже как получится.

Он нашел маховики горизонтальной и вертикальной наводки, покрутил. Потом достал снаряд из боеукладки, загнал его в ствол, и затвор защелкнулся сам. Так, где тут у них спуск? Похоже, вот эта кнопка.

– Давай вперед! – крикнул Сергей.

Шлемофоны остались на немцах, и теперь связь с Карлом осуществлялась только криком – в самоходке шумно.

Карл включил передачу, отпустил фрикционы. Самоходка резко дернулась, и Сергей крепко приложился головой о броню. Пожалел, что поторопился, да и побрезговал позаимствовать шлемофон с убитого им самоходчика.

Карл хорошо знал территорию завода и объехал цех. Только повороты осуществлял не плавно, а рывками. То ли опыта мало, то ли к самоходке не приноровился.

Они миновали один цех, второй. Здесь Карл остановился: в цеху справа немцы засели и вели автоматный и пулеметный огонь по красноармейцам, находившимся в небольших зданиях. Наверное, раньше тут были насосные или подсобные помещения.

Несколько винтовочных пуль со звоном ударили в броню, не причинив ущерба.

– Езжай прямо, потом разворот на сто восемьдесят градусов!

– Понял!

Самоходка двинулась вперед. Через смотровую щель Сергей увидел, как несколько красноармейцев побежали в разные стороны. А чего бояться? На самоходке пулемета нет, а из пушки по одиночному бойцу стрелять не будешь.

Когда самоходка начала разворот, Сергей уперся руками в броню – приложиться еще раз головой ему не хотелось.

Он припал к прицелу. Оптика была отличной, и расстояние мало – сотня метров. Покрутив маховичком, он увидел в проеме окна пулеметчика и нажал кнопку спуска.

Громыхнуло здорово. Затвор открылся и выкинул стреляную гильзу. В рубке запахло порохом, она наполнилась дымом, и в горле запершило.

– Попал! – закричал Карл. – Прямо в окно угодил!

Взрыва Сергей не видел. Когда прозвучал выстрел и казенник пушки резко пошел назад, он в испуге отшатнулся. Куда попал, был ли взрыв? Оказалось, снаряд осколочно-фугасный, долбануло здорово.

Сергей загнал в ствол еще снаряд и, не целясь, выстрелил. Теперь он услышал взрыв. Припал к прицелу: из окон цеха, проломов валил дым.

– А, не понравилось! – закричал Сергей.

Стрельба с обеих сторон прекратилась. Немцы были шокированы: их самоходка бьет по своим! Перепились они, что ли?

И наши бойцы понять ничего не могли. Думали, конец им, когда самоходка пришла, а она развернулась и по немцам огонь ведет.

Сергей же снова зарядил пушку: чего жалеть чужие снаряды? Он повел стволом вправо, увидел мелькнувшее лицо под каской и нажал спуск.

После трех выстрелов в рубке нечем было дышать от газов. Сергей открыл верхний люк, иначе можно было бы задохнуться.

И тут сзади, по броне, постучали:

– Эй, славяне?

Сергей открыл задний люк: перед ним, с закопченным лицом, в телогрейке, стоял боец.

– Чего тебе?

– В левый угол стрельните. Пулеметчик у них там, головы, сволочь, поднять не дает.

– Сделаем!

Сергей загнал снаряд в ствол. Он уже начал крутить маховик горизонтальной настройки, но угол обстрела был маленький.

– Карл, доверни корпус влево.

Самоходка дернулась вперед, корпус довернулся. Это у танка башня крутится, грубая наводка его осуществляется, а тонкая – уже пушкой. На самоходке же приходится всем корпусом поворачивать.

Он поймал в прицел окно и выстрелил.

Стрельба со стороны немцев не велась. Возможно, это была случайность, или немцы по рации со своими связались, только далеко между цехами показалась другая самоходка. Еще издалека она выстрелила, но снаряд прошел мимо.

– Давай влево тридцать! – закричал Сергей. Сам загнал снаряд, зарядив пушку, и приник к прицелу. Немцы опыт имеют, а он в первый раз за орудием… А счет уже на секунды идет – кто кого опередит, и немецкие самоходчики в более выигрышном положении. Сергею по подвижной цели стрелять надо, а немцам – по его неподвижной самоходке. Все это он успел сообразить, но времени не хватило.

Он поймал в прицел самоходку и выстрелил. Снаряд был осколочно-фугасный и взорвался в нескольких метрах от самоходки, окатив ее градом осколков.

«Немец» на несколько секунд резко дернулся, остановился на несколько секунд и повел стволом. В прицел Сергей ясно увидел, как на него уставилось жерло ствола. Сейчас оттуда вылетит снаряд – и все… И стрелять немцы будут бронебойным.

Сергей рванулся из самоходки и через люк вывалился на землю.

В этот момент прозвучал выстрел. По самоходке как кувалдой огромной ударило, повалил дым.

Под прикрытием корпуса подбитой самоходки Сергей бросился бежать. В боеукладке оставался снаряд, и если огонь доберется до него, взрыв неминуем.

Почему Карл не покидает машину? Ранен, убит?

Немецкая самоходка выстрелила еще раз, и этот снаряд угодил в моторно-трансмиссионное отделение. Из него вырвались языки пламени, повалил черный дым. Карлу уже не выбраться.

Сергей упал на живот и пополз.

В это время взорвался снаряд в самоходке, разорвав боевую рубку.

Сергей добрался до траншеи и упал на дно.

– Эх, жалко – подбили! – встретил его воплем боец в телогрейке – это он указывал цель, пулеметчика.

– У нас бронебойных снарядов не было, – попытался оправдаться Сергей, – и механик-водитель погиб.

– А где вы самоходку немецкую взяли? – вопрос был неожиданным.

– На базаре купили за два червонца! – попытался отшутиться Сергей.

– Ох, вовремя вы подмогли.

– Оружие какое-нибудь есть? Мой автомат в самоходке остался, сам едва выскочить успел.

– Найдем. В том конце траншеи наш убитый лежит, можешь забрать у него винтовку.

Пригнувшись, Сергей побежал по траншее.

За поворотом лежал убитый боец, пуля угодила ему в голову. На бруствере – новенькая «СВТ», прозванная бойцами «Светой». Винтовка самозарядная, сложная, грязи боится. Безотказно служила она только тогда, когда была вычищена и смазана. В руках человека, технически грамотного, она работала исправно. На Карельском фронте, в руках у матросов, людей технически подкованных, винтовка служила до конца войны. Армейские же пехотинцы эту винтовку не жаловали.

Сергей поднял винтовку, отсоединил магазин, подвигал затвором и нажал спусковой крючок. Все работало исправно. Из подсумков убитого достал обоймы и дозарядил магазин.

Все-таки трофейной самоходкой он здорово помог нашим бойцам.

Со стороны немцев раздавались одиночные винтовочные выстрелы, иногда доносилась автоматная очередь. Но в атаку никто не шел, видимо, потери были большие. Но самоходка! Та, что подбила трофейную, – она была цела. Вот она двинулась вперед, сделала короткую остановку – выстрел! Снаряд разорвался с перелетом, осыпав Сергея комьями земли. И подбить ее нечем.

В бессильной ярости Сергей стал стрелять по смотровым щелям самоходки – совсем недавно он сидел в такой же. Щель была высотой сантиметра три и триплексом не прикрыта. Но попробуй в нее попади! До самоходки метров сто пятьдесят, и даже в щель неподвижной самоходки попасть – уже трудная задача, почти чудо.

Но терять ему было нечего. Если самоходка не расстреляет из пушки бойцов, то доберется до траншеи, проутюжит ее гусеницами, обвалит грунт и раздавит находящихся там красноармейцев.

Но бойцы не зря называли «СВТ» «Светой».

Сергей прицелился и выстрелил. Он тут же почувствовал, что отдача мягче, приклад не «дерется», как у трехлинейки, и рукой перезаряжать не надо.

Он ловил на мушку щель и посылал в нее пулю за пулей. Одна из них все-таки угодила в цель, потому что самоходка дернулась в сторону, изменила курс, переехала через бордюр и уперлась лбом корпуса в угол цеха. Мотор заглох.

Сергей отщелкнул магазин и стал лихорадочно набивать его патронами. «СВТ» можно было дозаряжать сверху, обоймами, как на «мосинке», а можно по одному, отсоединив магазин.

Только он успел магазин в горловину вставить, как открылся верхний люк на самоходке. Совсем немного, всего лишь узкая щель: видимо, кто-то из экипажа осматривался вокруг. В самоходке тесно, видимость ограничена, а экипажу надо вытащить тело раненого или убитого водителя.

Сергей не исключал, что другой член экипажа, скажем, заряжающий, вполне мог занять место механика-водителя: у немцев взаимозаменяемость членов экипажа была отлажена.

Похоже, немцы решили, что вокруг безопасно, стрельба стихла. Они откинули верхний люк и задний. Кормы самоходки Сергею видно не было, но из-за машины появился немец в черной танковой униформе.

Сергей прицелился, но не стрелял, выжидал более удобный момент.

Немец осмелел. Укрываясь за моторным отделением, которое у самоходки находилось впереди, он подошел к носу машины.

Ему на помощь выбрался второй. Вдвоем они открыли люк водителя и стали вытаскивать тело «камрада».

Момент был удачный, именно такой и поджидал Сергей. Выстрел, через секунду – второй, и оба самоходчика лежат неподвижно: один на земле у гусениц, второй – на самоходке, на моторном отделении.

Оставался еще один самоходчик, внутри штурмового орудия, но изменить что-либо немец уже не мог: самоходка неподвижна, пушку повернуть не может. А у самоходчика только и оружия, что штатный пистолет.

Сергей побежал по траншее:

– Эй, славяне, граната у кого-нибудь есть?

А защитников – кот наплакал: неполное отделение, да еще друг от друга метрах в двадцати. Сергей удивился: и эта редкая цепь пехотинцев сдерживает наступление шестой армии? Понятно – не всей, против них – рота-две, и на других участках тоже бойцы есть. Но сейчас и здесь – отделение! А позади, в двухстах метрах – уже Волга.

Сергею стало страшновато. Не за себя – за страну, когда он вдруг осознал всю трагичность ситуации. Отступать некуда, надо вцепиться зубами в эти камни, эту землю и стоять. Драться до последних сил, убивая врагов, уничтожая танки. Выбора просто нет. Дрогнут они, отойдут – и немец будет на берегу. Расчистит авиацией и артиллерией участок земли на левом берегу, переправится ночью и попрет вперед до самого Урала. Нет, нельзя этого допустить!

Пригнувшись, Сергей перебегал по траншее.

– Граната есть?

У краснофлотца граната была – трофейная «колотушка» с длинной деревянной ручкой, за пояс заткнута.

– Зачем тебе?

– Самоходку подорвать.

– Тогда бери. Только слаба граната. Против пехоты сгодится, а броню не возьмет.

– Я внутрь закинуть хочу.

– Так это ты по ней стрелял?

– Я.

– С винтовкой ползти неудобно, оставь здесь. – С этими словами краснофлотец вытащил из ниши немецкий автомат. – На крайний случай держал, думал, немцы в атаку пойдут. Бери. Только магазин один, и к тому же неполный.

– Спасибо. – Сергей подтянул к себе автомат.

– Я прикрою.

На манер моряка Сергей заткнул гранату ручкой за ремень, взял автомат и перебрался через бруствер. На мгновение ему сделалось неуютно, возникло стойкое ощущение, что он виден сразу весь и со всех сторон, что на нем сошлись прицелы многих винтовок и автоматов. Велико было желание вернуться обратно в траншею. Но, пересилив себя, он пополз вперед. По дороге использовал любое мало-мальски пригодное укрытие: дерево, трупы убитых, небольшую канаву для отвода дождевой воды.

Он подобрался к самоходке совсем близко, слышно было, как внутри разговаривает немец. Неужели он не один? Только потом понял – по рации разговаривает, со своими. Наверное, помощи просит. Экипаж почти весь убит, но самоходка цела.

Сергей поднялся и бросился к штурмовому орудию. Участок небольшой, но открытый – метров двадцать.

Из самоходки хлопнул выстрел, и Сергей почувствовал, как ему обожгло левую руку ниже локтя. Это немец его приметил, выстрелил из пистолета через щель.

Сергей сразу упал на землю и пополз. Несколько метров – и он уже в мертвой, не простреливаемой зоне.

Он прополз сбоку самоходки и укрылся за катками. Слева была стена цеха, справа – самоходка. Теперь обстрел со стороны ему не страшен. Но что делать дальше? Гранату под каток совать и взрывать смысла нет: «колотушка» слаба и ущерба не нанесет. Подняться? А если немец через щель увидит и успеет выстрелить первым? Немец видел, что Сергей подобрался к самоходке, и выжидал.

Сергей бросил взгляд на руку: пуля прошла по касательной, распоров рукав, и слегка задела мягкие ткани. Кровило немного, но это ерунда. Рука действует, кость не задета.

Стволом автомата Сергей постучал по корпусу самоходки:

– Эй, фриц!

– Руссише швайн!

– Зачем ругаться? Вылезай, в плен сдавайся. Хенде хох, Гитлер капут!

– Найн!

И дальше – витиеватые ругательства. Что ругательства – без перевода понятно, по интонации.

– Взорву!

В ответ – выстрел через щель. Пуля ударила в стену цеха и отрикошетила, осыпав Сергея кирпичной пылью.

Надо ползти к корме, у стыков боковой и кормовой броневых плит смотровой щели нет, не просматриваемая зона. Там встать во весь рост и закинуть гранату внутрь. А потом бежать за угол: после взрыва гранаты может сдетонировать весь боезапас. Тогда от самоходки только катки да гусеницы останутся, да и то не все.

В самоходке тишина: немец приник к щели, прислушивается, пытаясь на звук определить, что делает Сергей.

Решение пришло сразу. Сергей вскинул автомат вверх и дал короткую, в три-четыре патрона, очередь по корпусу. В пустом стальном корпусе грохота и звона получилось много.

Самоходчик отпрянул от брони, и Сергей тут же вскочил и выхватил гранату. Вот балда! Надо было еще в положении лежа выкрутить фарфоровый наконечник, и сейчас осталось бы только выдернуть шнур.

Задний люк был приоткрыт, и Сергей дал туда длинную очередь, слыша, как пули рикошетом отлетали от внутренних бортов. Одна даже вылетела обратно, жужжа, как рассерженный шмель.

Самоходчик закричал от боли. Ага, зацепило!

Немец понял, что допустил оплошность, не закрыв люк, и решил исправить ошибку. В щели показался ствол пистолета, и немец вслепую, веером дал пять выстрелов подряд.

Сергей отступил на шаг назад, за корпус самоходки, поднял ствол и, как только прозвучал последний выстрел, дал очередь по внутренней стенке люка. Пули отрикошетили от брони.

Немец снова закричал от боли, и Сергей услышал в его крике отчаяние обреченного. Он опустил автомат – все равно он болтался на ремне на шее, открутил пробку на ручке гранаты, рванул. Зашипел запал, и граната полетела внутрь корпуса самоходки. Застучало железо.

Немец понял, что русский перехитрил его, и рванулся через люк, неизвестно на что рассчитывая. И в этот момент раздался взрыв, и немец повис, высунувшись до половины из люка. Снаряды не сдетонировали, иначе и Сергею пришел бы конец. Он не успел бы отбежать за угол: слишком быстро все произошло.

Сергей прислушался – в самоходке была тишина. Да и не мог там кто-либо уцелеть после взрыва гранаты.

Теперь надо было решать, как уничтожить самоходку. Понятно, что после взрыва гранаты они имеет внутри повреждения: прицел у пушки разбит, рация пришла в негодность. Но это мелочи. Цел корпус, ходовая часть, двигатель, а остальное можно быстро заменить. Только вот чем и как уничтожить самоходку, если гранат нет?

Взгляд Сергея упал на лючок. Не бензобак ли? Он откинул бронированный лючок и увидел под ним пробку бензобака. Открутить можно, но чем зачерпнуть бензин? Недолго думая, Сергей оторвал левый рукав гимнастерки – все равно он в крови, скатал в жгут и через горловину опустил в бак. Остро запахло бензином.

Когда он вытащил жгут, с него струйками стекал бензин.

Обежав самоходку, Сергей забросил внутрь корпуса оторванный рукав. Вот балда! А зажечь чем? Сергей не курил, спичек или зажигалки при себе не имел.

Но русский мужик всегда найдет выход из сложной ситуации. Сергей вытащил из магазина патрон, ухватил зубами пулю и, держа за гильзу, раскачал. Пуля осталась зажатой в зубах, и он ее тут же выплюнул. В гильзу с порохом он затолкал кусок ветоши, и получился холостой патрон. Вложив его в ствол автомата, притянул его к жгуту, пропитанному бензином, и выстрелил. Хлопок выстрела получился слабым, зато пары бензина и жгут вспыхнули, причем факел пламени первоначально получился большим, через люк опалило волосы и брови.

Прижимаясь к стене цеха, Сергей побежал.

Метров через семьдесят началось открытое пространство. Он лег на землю и оглянулся: из самоходки уже валил густой черный дым.

Сергей пополз. Не успел он добраться до траншеи, как сзади сильно рвануло – это огонь добрался до боезапаса, взорвались снаряды. Случись это на открытой местности, Сергею было бы несдобровать. Но взорвавшиеся снаряды разорвали стальную самоходку, как жестяную консервную банку, истратив при этом всю мощь, и Сергея не зацепило.

Он добрался до траншеи, спрыгнул в нее и побежал к краснофлотцу.

– Ну, молодца! Здорово ты ее! Дай краба! – Моряк протянул Сергею руку.

Сергей вернул ему автомат и взял свою винтовку.

– Притихла что-то немчура, – задумчиво сказал моряк, – не иначе пакость готовят.

И как в воду глядел морячок. Почти тут же раздался вой мин – немцы решили уничтожить и без того малочисленных защитников завода минометным огнем. Бойцы попадали на дно траншеи.

А мины рвались и рвались. Все вокруг затянуло пылью и дымом, от химического запаха тротила першило в горле.

Налет продолжался долго, около получаса. Когда разрывы прекратились, бойцы поднялись.

Вся площадь перед траншеей была перепахана, тут и там воронки, вывороченные булыжники.

– Теперь атаки жди! – Морячок стал набивать магазин патронами.

Сергей пошарил по карманам. Обнаружил одну целую обойму и три патрона россыпью. Мало!

Но вместо ожидаемой атаки немецкой пехоты произошло неожиданное: в проулке между цехами появилось нечто непонятное, движущееся, и причем движущееся почти беззвучно. Сергей и предположить не мог, что видит первую боевую робототехнику – к ним двигался саперный робот на гусеницах «Sd kfz 302». Был он невелик, длиной полтора метра, шириной 85 сантиметров и высотой всего полметра. Имел массу 370 килограмм, из которых 60 килограмм приходилось на взрывчатку в передней части корпуса, и перемещался на двух электродвигателях, питавшихся от аккумуляторов с постоянной скоростью 10 километров в час. В заднем его отсеке была катушка с телефонным кабелем длиной 1,5 километра, по которой и осуществлялось дистанционное управление оператором. Назвали немцы машину «Голиафом» – как будто в насмешку: ведь Голиаф настоящий имел огромный рост и неимоверную силу. Его широко использовали на русском фронте – ведь машин данной модификации было выпущено 2620 экземпляров. Предназначался «Голиаф» для проделывания проходов в минных полях, уничтожения долговременных огневых точек, подрыва танков.

Однако с подрывом танков у немцев вышла осечка. «Голиаф» был тихоходен и не успевал подползти к танку. Кроме того, корпус его был из 5-миллиметрового железа, пробивался пулей, а кабель рвался из-за близких разрывов снарядов и мин. А вот против неподвижных целей он использовался с успехом. В дальнейшем, в 1943 году, «Голиаф» применялся немцами на Курской дуге для проделывания проходов для «Элефантов». После усовершенствования он получил индекс kfz 303, вместо аккумуляторов был установлен мотоциклетный двигатель в 12,5 лошадиной силы, вес взрывчатки был увеличен до 75 килограммов, а длина управляющего кабеля была сокращена до 650 метров. До сентября 1944 года их было выпущено 4604 штуки.

Сергей, как и другие бойцы, видели самодвижущуюся диковину в первый раз и сразу заподозрили подвох. Краснофлотец дал очередь по маленькой мишени, и все услышали металлический звон – это пули попадали в корпус. Но машина упорно ползла вперед.

Сергей приложился к винтовке и сделал два выстрела. После второго «Голиаф» встал, а через секунду прогремел мощный взрыв. Благо грянул он вдалеке от траншей, не причинив никому вреда, а вот кирпичные стены цехов, стоящих по соседству, завалились.

Красноармеец был шокирован:

– Ты посмотри, что немцы удумали! Как думаешь, смертник внутри сидел?

Сергей пожал плечами. Он сам видел «Голиафа» впервые и не слышал о нем от других бойцов. Он прошелся по траншее, обнаружил полузасыпанный диск от «ДП» и выщелкнул из него патроны. Их было немного, семнадцать штук, и серьезного боя с ними было не выдержать. Еще он позаимствовал у убитого красноармейца две обоймы из подсумка и достал два патрона из его трехлинейки. Похоже, боеприпасы подходили к концу. Не хотелось думать о плохом, но с таким скудным запасом патронов позицию долго не удержать. У других бойцов ситуация не лучше, только патроны у них другие, пистолетные. Однако автоматы более прожорливы.

Немцы в атаку пошли. Стрелять они начали издалека. Пули били в бруствер, посвистывали над головами.

Краснофлотец присмотрелся:

– Похоже, они пьяные.

Это тоже было необычно – немцы выпивали, как и наши. Но со ста грамм пьяным не будешь. А эти пехотинцы качались, иногда падали. Но потом поднимались и шли вперед, что-то крича. Для Сергея – удивительно: ведь он знал, насколько ревностно и пунктуально они несли свою службу, вояки были сильные.

Бойцы открыли огонь. Всего в траншее, за трансформаторной будкой наших, было около взвода, а бежало на них не меньше роты, вчетверо больше, и патроны немцы не экономили. Расстреляв магазин, они выбрасывали его, не желая терять время на то, чтобы положить его в подсумок. Из-за голенища сапог, из подсумков, из-за пазухи они доставали полные магазины и продолжали стрельбу.

Огонь был плотным, но не прицельным, однако пули периодически находили свои жертвы. То один боец падал убитым, то другой сползал на дно траншеи раненым. Учитывая, что над бруствером траншеи видны были только головы, все ранения были серьезными – в голову и плечи.

Патроны бойцы экономили и стреляли наверняка, тщательно прицелившись.

Немцы несли потери, но продолжали атаку. Вот до них уже всего полсотни метров, сорок… И с этого расстояния в наших бойцов полетели гранаты. «Колотушки» – гранаты с длинной деревянной ручкой – разлет осколков давали небольшой, в двадцать метров, поэтому своих осколков немцы не опасались.

Дистанция сократилась до двадцати метров, уже были четко видны бляхи на ремнях и пуговицы.

Сергей уперся спиной в скат траншеи и стрелял почти навскидку. Выстрелы следовали один за другим, и каждая пуля достигала цели. Рядом вели автоматный огонь бойцы – экономно, очередями по два-три патрона. Перенос прицела на другого гитлеровца – и снова короткая очередь.

И все-таки немцы ворвались в траншею – едва ли не полный взвод. Наших же было отделение, и они стреляли во врага в упор, били штыками, прикладами, кулаками, ногами, ножами…

На Сергея прыгнул с бруствера откормленный высокий немец. В последний момент Сергей успел выстрелить, но больше патронов у него не осталось, затвор остановился в заднем положении.

Немец упал на дно траншеи уже мертвым.

За первым прыгнул второй и сам напоролся на плоский штык «СВТ» – штык вошел ему в грудную клетку по самую рукоять. Немец упал, и Сергей, дергая винтовку, попытался выдернуть штык, но он застрял между ребрами поверженного врага.

Бросив винтовку, Сергей выхватил нож – после службы в разведке он с ним не расставался. Но если для разведчика нож – обязательный атрибут, то машинисту паровоза он не положен, неуставное оружие. Поэтому Сергей носил нож в чехле на брючном ремне, прикрыв его полой гимнастерки.

Нож дождался своего часа. Из-за бруствера на Сергея кинулся гитлеровец с болтающимся на шее автоматом – без магазина. Видимо, пустой магазин он успел выбросить, а вставить новый не хватило времени. Кинулся сверху, да пьян был, и реакция уже не та.

Сергей отскочил на шаг в сторону, немец впечатался в стенку траншеи, и Сергей сбоку нанес два удара – в грудь и в шею. Но тут сзади раздался сдавленный хрип, и он обернулся.

На нашем бойце, лежащем на дне траншеи, сидел немец и обеими руками душил его. Лицо бойца налилось кровью, стало багровым, он только хрипел и пытался сбросить с себя фашиста.

В три прыжка Сергей добрался до борющихся и ударил немца ножом – сверху, над ключицей. Фашист сразу обмяк, из раны ударил фонтан крови. Сергей толкнул его в бок ногой. Гитлеровец перекатился на бок, завалился на спину, дернулся и затих.

Сергей обтер нож о его форму, аккуратно вложил его в ножны и, протянув руку лежащему на земле бойцу, помог ему подняться. Лицо бойца уже приняло обычный цвет, но белки глаз были красные. Боец держался за шею и тяжело сипел. Наконец он отдышался.

– Спа… спасибо, брат! Если бы не ты…

– Пустое. Разве ты бы не помог?

Бой затих. Понемногу все уцелевшие собрались в траншее. В живых осталось шестеро, из них двое были легко ранены. Патронов – по нескольку штук у каждого, даже одну атаку отбить нечем. И – ни одного командира. Флотский старшина и Сергей, сержант, остальные рядовые.

– Что делать будем? – спросил старшина.

– Драпать предлагаешь? – нахохлился боец, которого выручил Сергей.

– С чего ты взял? – старшине слова бойца не понравились. – Предлагаю отойти к Нижнему поселку, эту позицию нам не удержать.

– Стоять надо, ночью подкрепление прислать должны. Белым днем это невозможно, самолетами лодки потопят. Соберем трофейное оружие и боеприпасы, до ночи продержимся, – сказал Сергей.

Старшина демонстративно посмотрел на часы – большие, наручные, явно отечественные.

– До темноты еще четыре часа.

– Не время собрания устраивать. Если потеряем позицию, отбивать потом придется, не один десяток жизней положим.

– Это верно. Тогда ты будешь наблюдать, остальным – немцев шмонать. – С этими словами старшина ткнул пальцем в грудь «сиплому» – как про себя Сергей назвал бойца, которого душил фашист.

Они выбрались за бруствер.

Убитых немцев было много, и бойцы забирали все, что могло пригодиться: оружие, патроны, гранаты, фляжки. Думали, вода, пить хотелось ужасно. Волга – вот она, видна с их позиции, а воды нет. Однако во фляжках оказался шнапс. По паре глотков пропустили. Отвратительное пойло! Хотелось есть, но пить сильнее.

«Сиплый» собрал фляжки и вылил из них спиртное.

– Тут недалеко водоразборная колонка есть, я видел, когда сюда шел. Попробую набрать.

Он зашел за трансформаторную будку и исчез.

Не было его долго, и многие грешным делом подумали, что боец сбежал. На берегу полно ящиков, остатков лодок, бревен, и при желании, уцепившись за что-то деревянное, можно переправиться на другой берег.

Но «сиплый» вернулся. Фляжки он затолкал в карманы, а те, что не поместились, нес в руках.

Бойцы встретили его восторженно: «сиплый» сам напился от пуза и другим не позволил страдать от жажды.

Напившись, все уселись в траншее.

– Сейчас бы на зубок что-нибудь положить, – мечтательно сказал старшина, – второй день не жравши.

– И я, – отозвался кто-то из бойцов.

Оказалось, что сегодня, как и вчера, ни у кого из присутствующих крошки во рту не было.

– И чего немцы в своем шнапсе находят? – ни к кому не обращаясь, спросил боец в гимнастерке с оторванным подолом. – У нас в Сибири самогон лучше. А тут – Европа, пьют же натуральную сивуху.

– А ты немца в плен возьми и спроси у него, – хохотнул «сиплый».

– Языка не знаю, – не понял шутки боец.

До вечера немцы на их участке атак не предпринимали. Зато слева и справа слышалась стрельба, разрывы гранат и мин раздавались почти без перерыва. Причем звуки эти понемногу смещались в сторону Волги, и каждый из бойцов понимал, что это значит. Немцы теснят, наши отходят. Медленно, сопротивляясь, но уступают.

Окружения боялись. Если слева и справа наши отойдут, они окажутся в кольце.

Окружения боялись еще с сорок первого года. Боялись немецких танков, но окружения больше, поскольку попасть в «колечко» значит плен или расстрел. И многие бойцы предпочли бы смерть на поле боя, чем позорный плен. Понятно, войн без пленных, раненых не бывает, но так уж устроен русский человек. Бойцы знали, что родственники пленных или пропавших без вести подвергались репрессиям. Их увольняли с работы, лишали продовольственных карточек. А еще на левом берегу стояли заградотряды из десятой дивизии НКВД.

Начало темнеть, и бойцы радовались – еще один день прожили. Знали, потому как немцы ночью не воюют. Даже батареи немецкие во время стрельбы делали перерывы для приема пищи.

Для наших людей это было удивительно, немцы воевали, как работали. Постреляли – перерыв на обед.

Старшина-краснофлотец спросил:

– Наряды выставлять будем?

По всем законам военного времени – положено.

Бойцы переглянулись. Устав изучали все, однако все опустили головы. Бодрствовать никому не хотелось, поскольку все выдохлись за день, устали.

Сергей вызвался сам:

– Я первым.

– Тогда до полуночи стоишь, потом разбудишь его. – Сержант ткнул пальцем в сторону «сиплого».

– Есть.

– А ты будишь меня.

Старшина взял на себя самую трудную вахту – в четыре часа утра больше всего спать хочется.

Уснули быстро, половина – и вовсе сидя, опершись спиной о стенку траншеи. Еще бы поесть, да нечего.

Часа через два в тылу их позиции послышались шорохи, возня.

Сергей клацнул затвором:

– Стой! Стрелять буду!

По уставу надо спросить пароль, но в их ситуации это смешно.

– Свои!

Говор был русский, чистый.

– Один – подойти к часовому, остальным – на месте.

На голос Сергея вышел младший лейтенант.

– Младший лейтенант Егоров. Что за часть?

– Сборная, с бору по сосенке.

– Сколько вас?

– Шестеро, считая меня.

– Шестеро? – удивился командир. – А мне сказали – эти позиции рота удерживает.

– Была рота. Как рассветет – увидите, сколько немцев перед нами, за бруствером валяется.

– Жарко было?

– Удержались.

– Я пополнение привел, боеприпасы, сухари принесли.

– Это хорошо.

– Кто старший?

– Есть морячок-старшина. Он командует, больше некому.

– Зови.

Сергей растолкал краснофлотца.

– Тут младший лейтенант пополнение привел. Говорит, патроны доставили, сухари.

– Давно пора.

Старшина поднялся, подошел к командиру и доложил по всей форме:

– Старшина второй статьи Гавриленко.

– Молодец, старшина. Позиции удержали, часового выставил. Ты тут старожил, распределяй людей из пополнения.

– Пулемет есть?

– Нет, только пехота с личным оружием, два взвода.

Лейтенант помялся:

– Необстрелянные они, новобранцы. Один только фронтовик, из госпиталя.

Краснофлотец выругался. От необстрелянных толку мало, а потери будут большие.

– Я думал, сменят нас, – сказал старшина.

Новобранцы были далеко, четверо бойцов в траншее спали, но командир понизил голос:

– На левом берегу частей нет, из госпиталей легкораненых выписывают.

Ситуация вырисовывалась тяжелая.

Несколько секунд они молчали: слишком шокирующим было известие. Стало быть, менять их некому, надо стоять до конца.

Краснофлотец и командир стали разводить пехотинцев по траншее.

Кроме боеприпасов в подсумках бойцы доставили три ящика патронов, десятка два гранат, мешок сухарей и канистру воды. Канистра была немецкой со свастикой на боку.

Лейтенант организовал новичков оттащить подальше от траншей трупы немцев. Во-первых, они мешали обзору, а те, что находились в самой траншее, – передвижению. А если еще учесть, что в ближайшее время убирать их никто не будет, то понятно, что они завоняются, миазмами вокруг себя все отравлять будут.

Новички взялись за трупы с боязнью. Мертвый, да еще немец, пугал с непривычки. Но это поперва, потом обвыклись.

Сергей со старшиной похрустели сухарями, запивая их водой. Горяченького бы сейчас, хотя бы каши, но эти мечты несбыточны.

Сергею удалось поспать. Устал за последний день, веки сами слипались.

Утром, с наступлением рассвета, новички увидели поле боя и множество немецких трупов. На проснувшихся бойцов новоприбывшее пополнение смотрело с уважением, хотя внешне на героев никто из них не тянул. Бойцы были грязные, обросшие, в порванном обмундировании и с разномастным оружием. Сухарям и воде бойцы обрадовались, перекусили – впервые за двое суток. Потом вскрыли цинки с патронами. Сергей набил патронташ, магазин, рассовал пачки с патронами по карманам. Немцы атаковать не перестанут, и без патронов хуже, чем без хлеба.

Сергей тоже окинул взглядом площадь перед траншеей и подошел к младшему лейтенанту – теперь на их позиции он старший.

– Товарищ младший лейтенант, разрешите обратиться?

– Разрешаю.

– Вот там, в двухстах метрах отсюда, самоходка стоит, сгоревшая.

– Из чего вы ее подбили? Я противотанкового ружья не заметил, гранатомет?

– Сжег я ее.

– Так это ты ее уничтожил?

– Я. Сержант Заремба.

– Слушаю.

– Хочу к самоходке пробраться. Немцы после завтрака в атаку попрут, и самоходка аккурат у них в тылу окажется. Я выберу подходящий момент и ударю им в спину.

– Прищучат они тебя.

– Спереди самоходка от пулеметов или автоматов прикроет, сзади – стена цеха. Я там как в доте буду.

Командир кивнул:

– Иди. Сухарей возьми и фляжку с водой.

– Есть. Товарищ младший лейтенант, вы бы винтовку взяли или трофейный автомат. С пистолетами тут делать нечего.

В кобуре у командира был «ТТ», оружие ближнего боя. Он в рукопашной хорош, но и только.

Командир покраснел. Был он молод и, скорее всего, сам не обстрелян. Но советами опытного бойца не пренебрег.

Сергей подошел к старшине:

– Я к самоходке проберусь, а ты прикрой, если немцы зашевелятся.

– Валяй.

Сергей перебрался из траншеи на левый фланг и вначале двигался пригнувшись, потом пополз. Он старался укрываться в воронках или за трупами немцев. Вроде немцев и не видно, но он не исключал, что за ним наблюдают. А для снайпера ползущий боец – добыча легкая.

Но он дополз и устроился за самоходкой. Броня ее от огня порыжела и еще на подходе несло горелым.

Сергей забрался под самоходку. Катки гусениц прикрывали его от вражеского огня, а ему самому для стрельбы нужна была небольшая амбразура, вроде щели между катками. Тесновато только, резина на катках обгорела, самоходка ниже осела.

Сергей пристроил винтовку, набил три обоймы, которые подобрал в траншее. Теперь оставалось только ждать, набраться терпения. Он не собирался обнаруживать себя раньше времени. Пусть атакующие немцы доберутся до середины площади, тогда и назад отползать им будет долго. Сергей и мысли не допускал, что немцы ворвутся в нашу траншею, сомнут бойцов и прорвутся дальше. «Волга рядом, за ней частей нет», – как сказал младший лейтенант. Выходит, их жидкая цепочка необстрелянных парней с винтовками сейчас заслоняет от гитлеровской чумы весь Союз? Жутковато стало от таких мыслей.

Чтобы отвлечься, он прикинул расстояние от самоходки до дальней точки площади. Случись стрельба, надо не забыть передвинуть хомутик на прицеле, чтобы не промахиваться.

В девять утра немцы начали обстреливать из минометов наши позиции. Со стороны смотреть страшно – разрывы, огонь, дым, пыль… Траншей не видно, после такого было бы просто удивительно, если бы кто-то вообще остался в живых…

И тем не менее, когда немецкие пехотинцы пошли в атаку, из траншеи стали раздаваться выстрелы. Сначала одиночные, винтовочные, они становились все чаще и чаще, и Сергей понял, что новобранцы уцелели. Испугались сначала, так это у всех бывает, потом командир поднял. А коли пережил солдат первый обстрел, первый бой, дальше уже легче. Потом все равно страшно, но уже не так, многое знакомо.

Немцы были уже в самом центре площади. Пожалуй, пора.

Сергей приложился к винтовке, поймал в прицел немца. Тот был в кепи на голове – явно или офицер, или фельдфебель. Те времена, когда офицеры в бою носили фуражки, уже прошли. Снайперы, пулеметчики противоборствующих сторон всегда старались в первую очередь выбить офицеров. Солдаты же носили пилотки.

Сергей повел стволом и нажал на спуск. В грохоте выстрелов с обеих сторон на его выстрел не обратили внимания, а он целился и стрелял, пока не закончился магазин. Стал лихорадочно наполнять его из обойм.

Немцы понесли потери, залегли. Кто-то из офицеров или унтеров у них остался, потому что по его команде к траншее полетели гранаты. Потом одновременно хлопнули взрывы, и немцы тут же поднялись и кинулись в атаку.

Сергей стал стрелять снова. Дистанция, правда, велика, двести метров, да еще и цели подвижны… Но попадал, своими глазами видел, как падают убитые им враги. Однако, как сам потом понял, он совершил одну ошибку: после опустошения первого магазина ему бы надо было огневую точку сменить: засекли его все-таки немцы. Да и то сказать, выстрел за выстрелом делал, как из пулемета.

И тут он увидел, как из-за дальнего угла цеха в его сторону поползли два гитлеровца. Прикрывая их, по самоходке стали стрелять другие. Пули звонко били по броне.

Немцы не видели его, пока стреляли «на звук», стрелок мог прятаться за корпусом самоходки со стороны моторного отделения или кормы. И Сергей решил: надо срочно покидать удобную позицию, пока она не превратилась в ловушку, которую вот-вот захлопнут.

А парочка, которую послали по его душу, приблизилась, метров семьдесят всего осталось.

Сергей отполз к задним каткам и пристроил винтовку, стараясь не всовывать ствол. Перевел хомутик прицела на «П», прицелился и один за другим, почти дуплетом, послал два выстрела. Не смотрел, попал или нет, задом выполз из-под самоходки, вскочил и бросился за угол цеха.

Немцы открыли запоздалую стрельбу из автоматов, было слышно, как пули били в кирпич. И только тут до Сергея дошло, что немцы могли подобраться с этой стороны, из-за угла. Закатили бы гранату под самоходку – и все, кранты. Практики городского боя у него не было, все умения приходилось познавать на собственном опыте.

Стоять за углом было нельзя: стоило немцам пройти через соседний цех, как он оказался бы на виду. Сергей побежал вдоль глухой стены и нырнул в первый же пролом в стене, образовавшийся от разрыва крупнокалиберного снаряда. Цех был двухэтажным. Видимо, в крышу угодила бомба, потому что перекрытия крыши и первого этажа в центре были обрушены.

Сергей побежал к дальнему выходу, лавируя между битым кирпичом и кусками бетона с торчащей арматурой. Он задумал проскочить через распахнутые ворота в торцевой стене, обогнуть цех и выйти к своим.

Вот уже и ворота близко. Опыт разведчика подсказал: не торопись, осмотрись, прислушайся.

Сергей «прилип» к торцевой стене и осторожно выглянул в проем ворот – там два немца тащили ящик за веревочные ручки. Их карабины были заброшены за спины.

Сергей отщелкнул магазин, достал из кармана пригоршню патронов и зарядил пяток из них – набивать все магазины не было времени. Он присоединил магазин – патрон уже был в стволе – и выскочил в проем ворот. До немцев было всего ничего, двадцать метров. Сергей вскинул приклад к плечу и, не целясь, по стволу, выстрелил в первого немца. Второй успел бросить ручку ящика и схватился за ремень карабина, чтобы взять оружие в руки.

Сергей выстрелил. Немец схватился за живот, но на ногах устоял, и Сергей выстрелил ему в грудь, уже прицельно. Пехотинец упал.

Сергей выглянул из ворот, посмотрел по сторонам и обернулся назад – враг мог появиться внезапно из-за любой стены. И кто увидит противника первым, тот первым и выстрелить успеет, тот и в живых останется.

Навыки разведчика сейчас пригодились ему: Сергей смотрел, слушал, обонял.

Немцы пахли по-другому – сапожной ваксой, одеколоном. Любая мелочь могла спасти ему жизнь, и потому Сергей осторожничал. Он сейчас в отрыве от своих, и, случись ранение, помощь оказать будет некому.

Из-за цеха, со стороны траншеи, вспыхнула стрельба: – немцы вновь пошли в атаку.

Сергей обошел торцевую сторону и выглянул из-за угла. Немцев не было видно. Проулок между цехом и каким-то складом со множеством распахнутых ворот узкий, пустынный, укрыться негде. И Сергей решил перебежать к складу: всего двадцать метров открытого пространства, и в случае опасности можно будет забежать в склад.

Но только он вышел из-за угла, как слева раздался одиночный выстрел, и пуля ударила рядом, в кирпич. Сергей резко отпрянул. Не иначе как снайпер сидит. Он ведь пару секунд смотрел из-за угла, ситуацию оценивал. Только очень меткий стрелок мог за такое время поймать его в прицел и выстрелить.

Сергей перебежал к другому углу. Убитые им фашисты лежали рядом с ящиком. Никто не спешил к ним, немцев видно не было, и любопытство пересилило страх: что в ящике?

Сергей подбежал, схватил его за ручку, волоком оттащил за угол и откинул два запора. В ящике, в фанерных ячейках, лежали гранаты – две дюжины. Вот бы их к своим доставить!

Сергей закрыл крышку, приподнял ящик обеими руками. Тяжел! На плече еще можно унести, но в спокойной обстановке, иначе он будет обзор закрывать. Да и не побежишь с такой тяжестью.

Он стоял над ящиком, как Гобсек. И бросить жалко, и к своим тащить почти невозможно. А гранаты – это возможность отбиться во время атаки, для человека военного – большая ценность. Ведь не одна, не две – двадцать четыре штуки!

Сергей затолкал за пояс четыре гранаты, затащил ящик в цех и зарыл его в куче мусора рядом с воротами. Отошел на несколько шагов. Нет, никто не заподозрит, что в мусоре – технической ветоши, ржавой проволоке – находится ящик, полный гранат. Были бы вместо немецких «колотушек» с деревянными ручками наши «Ф-1», ящику вообще цены не было бы.

Сергей уселся на станину какого-то станка – надо было подумать, как проскочить открытую простреливаемую зону и добраться до своих.

Глава 10

И один в поле воин

После некоторых раздумий выход нашелся, правда, придется усилия приложить.

Сергей отправился к убитым немцам, стянул с одного курточку и брюки, в цехе набил их ветошью и немецким же ремнем привязал получившееся чучело к палке. Издалека оно было очень похоже на человеческую фигуру. Ремень своей винтовки Сергей перекинул через плечо – обе его руки нужны были свободными.

Высунув на секундочку из-за угла чучело, он тут же убрал его назад, вроде как выглянул человек, посмотрел и спрятался. Для снайпера сигнал: человек снова появился, надо быть готовым. Но снайпер – живой человек, и, если глаз у прицела в напряжении, изображение «плавает».

Сергей задумал поиграть со снайпером, позлить его. Злость – она приводит к поспешным, необдуманным действиям. А еще расчет был на то, что у немца не автоматический карабин. Видел Сергей не раз, каким оружием пользуются немецкие снайперы – «Маузер К-98» с оптикой. Чтобы сделать повторный выстрел, надо передернуть затвор – секунда, а то и две уйдут.

Он вновь высунул и спрятал чучело, и выстрел снайпер сделать не успел. В прицел поймал, начал пальцем выбирать свободный ход спускового крючка, а выстрелить не успел.

В снайперы отбирают людей терпеливых, скорее, меланхоликов по складу, нежели холериков. Но и меланхолика можно вывести из себя.

Сергей глубоко вздохнул и далеко высунул чучело. Тут же прозвучал далекий выстрел, и чучело слегка дернулось от попадания пули. Сергей тут же бросил палку, за которую держал «обманку», и бросился бежать. Когда снайпер передернет затвор, поймает в прицел живую мишень, рассчитает упреждение, он уже успеет заскочить в склад.

Расчет был рискованный, но оказался верным.

Сергей бежал быстро, не петлял и только влетел в открытые ворота склада, как пуля ударила в створку ворот, а следом, с опозданием – звук выстрела. Сергей свернул кукиш и высунул его за ворота – на пару секунд, не больше. Снайпер в оптику увидит, но предпринять ничего не успеет. В душе гордость появилась – обманул-таки немца!

Склад был длинный, как и соседний с ним цех. Кое-где виднелись складированные и готовые к поступлению на производство траки для гусениц тракторов, шестерни в солидоле, еще какие-то детали. На СТЗ выпускали тракторы, артиллерийские тягачи, а с началом войны – танки. Когда немцы подошли к городу, завод эвакуировали.

Территория завода огромная, как небольшой город – с переулками, площадями, зданиями. Какую-то часть немцы заняли, где-то наши еще держатся. Иной раз и вовсе чересполосица: один цех немцы держат, другой, соседский, – наш, следующий – снова немцы.

Сергей пробирался по складу, держа винтовку наготове. Конечно, автомат был бы сподручнее. Уже торцевая часть склада недалеко. Часть стены и крыши обрушена бомбой. Бетонное перекрытие лежало косо, и Сергею пришла мысль – забраться по перекрытию на крышу.

Он приблизился, толкнул ногой бетонную панель – не обрушится ли? Да разве сдвинешь многотонную махину?

Сергей забросил винтовку на спину и, держась руками, полез вверх. Уклон был приличный, градусов сорок пять.

Он влез на плоскую крышу и, пригибаясь, чтобы снизу не увидели, приблизился к торцу склада. Тут кирпичный парапет, как бруствер. За него и улегся. Наши траншеи видны, держатся еще парни; иногда видно, как пилотка или стальная каска над бруствером мелькают. Немцы сегодня не продвинулись вперед.

Дальше траншей, метров за двести-триста, шел дым и оттуда доносилась стрельба: немцы не оставляли попыток выйти к Волге.

Стараясь не шуметь, Сергей подполз к краю крыши. Где-то недалеко снайпер должен быть, отсюда выстрелы доносились. Правда, снайпер мог позицию сменить, по крайней мере наши снайперы делали так. Отстрелялся с позиции – переползай на запасную, иначе самого убьют.

Осторожно, едва выставив голову, Сергей стал осматриваться. У торца склада было нечто вроде свалки. Сгоревшие грузовики-трехтонки, куча шлака, уже кое-где поросшая травой, какое-то ржавое железо… Никакого движения. Затаился снайпер или позицию сменил? Сергей не знал, какие порядки у немцев, но наши снайперы выходили на «охоту» всегда парой.

Неподвижно лежать пришлось долго, не менее получаса, и он уже подумывал уйти, как снайпер обнаружил себя. Ах, дурные привычки, сгубившие не одну жизнь!

За грузовиком, от которого только остов и остался, появилось легкое облачко дыма, тут же рассеявшееся. Закурил снайпер, выдал себя. Оно и понятно, тяжело неподвижно лежать – ни поесть, ни покурить… Один он там или все-таки они вдвоем? Или второй где-то поодаль, но в пределах прямой видимости?

До позиции снайпера метров двадцать пять – тридцать. Гранату добросить можно, но только из положения стоя. Лежа замах не тот, далеко не швырнешь.

Сергей достал из-за ремня две гранаты и выкрутил фарфоровые пробки на запалах. Одну гранату он взял в левую руку, другую – в правую, деревянные ручки удобные. Пробку одной гранаты он зацепил между пальцами левой руки, а правой рукой резко дернул за кольцо. Запал терочный, не как у наших гранат, и требует резкого рывка.

Вскочив с колен, как подброшенный пружиной, резким движением Сергей швырнул гранату за грузовик. Она еще не долетела, как он перехватил гранату из левой руки в правую. Рывок за пробку – и вторая граната отправилась вслед за первой. Сергей сразу же упал на крышу.

Один взрыв, второй! Осколки ударили по стене и полетели над ним.

Лежа Сергей выжал пяток минут и выглянул уже с другой стороны крыши. Одного немца ему было видно, вернее, его верхнюю часть – он лежал навзничь. А вот второго нет. Да и был ли он? Взрывы внимания не привлекли.

На четвереньках Сергей прополз к пролому в крыше, на пятой точке съехал вниз, продрав штаны. Осмотревшись, вышел из склада. Держа наготове винтовку, подошел к углу склада. Потом пригнулся и короткими перебежками добрался до грузовика.

Немцев оказалось двое. У одного была снайперская винтовка, у другого обычная, и оба были мертвы. За грузовиком в земле была отрыта небольшая ниша, причем сделано это было давно, потому что земля высохла. Одна из гранат угодила прямиком в нишу, другая взорвалась на бруствере, оставив в рыхлой земле небольшую воронку.

Сергей не поленился, спрыгнул в нишу. Обзор отсюда был хороший, в обе стороны: в одну – между цехами и складом, где перебегал Сергей, и в другую – к траншеям. Скорее всего, немцы вели наблюдение в обе стороны, потому как лежали спинами друг к другу.

Сергей осмотрел чужую винтовку. Оптический прицел был разбит осколками, деревянное ложе посечено.

Сергей решил ползком добраться до траншеи – до нее сотня метров. Но только он выбрался из ниши, как в воздухе послышался все нарастающий вой, потом грохнули взрывы, траншею затянуло дымом и пылью – немцы начали минометный обстрел.

Сергей сполз обратно в нишу. Находиться рядом с убитыми немцами ему было неприятно, но больше укрыться негде. Иногда мины падали ближе, тогда осколки стучали по обгоревшей кабине грузовика.

Обстрел продолжался долго, мин немцы не жалели.

Сергею было жалко парней. Суток еще не прошло, как они прибыли, а уже который раз в переплет попадают. Атаку немецкую не одну отбили, под обстрел второй раз попали…

Сергей снял с пояса убитого немца фляжку, открутил крышку. Спиртным не пахло. Он припал к горлышку и с удовольствием напился – в фляжке была чистая вода. Несмотря на то что она была теплой, жажду он утолил.

Взрывы прекратились. Над траншеями густым облаком висела пыль, остро пахло тротилом.

Через площадь к траншеям молча бежали в атаку немцы: они решили воспользоваться тем, что русские пока ничего не видят из-за пыли.

Подбежав ближе, немецкие пехотинцы стали швырять в траншею гранаты.

Сергей смотрел на атаку со стороны, и ему было больно и досадно. Немцы уже находились на бруствере, а ответного огня так и не последовало. Он понять не мог, убиты все защитники или отошли? В их отходе он сомневался, ведь был же приказ Сталина – ни шагу назад!

Немцы перепрыгнули траншею и побежали дальше.

Сергей находился в прострации. Ему было обидно за новобранцев, продержавшихся всего сутки, и страшно за себя. Неужели он остался один? Когда ходил в разведку, во вражеский тыл, кругом были враги, но рядом – боевые товарищи. И он знал, что из рейда они вернутся к себе во взвод. Случись ранение, его обязательно вытащат на себе, даже если придется убить и бросить с таким трудом взятого «языка». Неуютно стало на душе у Сергея, тревожно.

В нише, рядом с убитыми немцами он просидел около часа. Прорвавшиеся немцы стреляли у берега – кто-то из наших остался, сдерживал. Может быть, другие подразделения.

И только он хотел выбраться из ниши, подползти к траншее и лично убедиться, что живых в ней не осталось, как показались два немца. На рукавах их были белые повязки с красным крестом – санитары. Они несли раненого, держа его за руки и за ноги.

Сергей пристроил винтовку поудобнее, поймал в прицел санитара, но нажать на спусковой крючок не смог. Он знал, что немцы наших раненых добивали, и если он по санитарам или раненому стрелять будет, то чем же он лучше фашиста?

Он так и не выстрелил. Убрав палец со спускового крючка, проводил санитаров взглядом. Даже какая-то гордость собой, чувство превосходства в душе появилось. Война – вещь жестокая, страшная, но люди не должны превращаться в зверей, в безжалостных убийц. Да, он недавно убил снайпера и его помощника, причем без всякой жалости. Они пришли на его землю, стреляли в него, желая убить, просто он оказался опытнее и удачливее.

Сергей пополз к траншее – она уже была частично обрушена из-за минометного обстрела. Однако везде он видел только трупы – ни одного стона, ни одного движения.

В траншее Сергей обнаружил полузасыпанный землей, на треть полный мешок с сухарями, рядом лежал вскрытый цинк с патронами. Цинк он бросил в мешок с сухарями: парням уже ни патроны, ни сухари не нужны, а ему пригодится.

Он полз по траншее к складу. Ничего, еще посмотрим, чья возьмет! Он еще живой, у него есть винтовка и патроны, сухари. Он еще повоюет, еще будет убивать ненавистного врага. И какая разница, где он убьет немца – на передовой или в тылу, если все равно одним захватчиком будет меньше?

Решив так, он приободрился. У него появилась цель, задача, которую он сам для себя же и поставил.

Добравшись до склада, он перебежал по нему до конца. Уселся у торцевой стены – так все входы-выходы на виду. В раздумье поел ржаных сухарей. Кто их делает? Черствые, твердые, как дерево. И непонятно, это сухари на зубах хрустят или уже сами зубы крошатся?

Из цинка он набил магазин – три обоймы. Решил перебраться в цех, где спрятал ящик с гранатами. Цинк с патронами рядом спрятать, сухари – будет нечто вроде его личного склада.

Свое «богатство» он зарыл в ветошь и мусор, а за поясной ремень сунул еще две гранаты – выручили они его сегодня.

Попить бы еще – после сухарей жажда одолела. Полноводная река рядом, а поди подберись! Совсем по пословице: «Видит око, да зуб неймет!»

После некоторых раздумий Сергей решил идти дальше, к немцам в тыл, тем более что там периодически слышалась стрельба, наверное, наши разрозненные подразделения продолжали сражаться. Скрываясь за полуразрушенными корпусами завода, он перебегал, осматриваясь, ориентировался на звуки выстрелов. Но стреляли то впереди, то по сторонам, и Сергей понял, что у немцев в тылу остались такие же одиночки, как и он, и примкнуть к какой-нибудь группе у него не получится. Ну и ладно, сам себе будет командиром, подчиненным и каптенармусом.

Сергей подобрался к пятиэтажному зданию. Ни одного целого окна в нем не осталось, на многих участках стены зияли пробоинами от попавших снарядов, кое-где межэтажные перекрытия обрушились. Но главное для Сергея – здание высокое, обзор есть.

Он нырнул в подъезд. На лестнице – битый кирпич, осколки стекла, бытовые вещи: кукла, пустой саквояж, разорванная одежка, куски окровавленных бинтов.

Стараясь ни на что не наступать, чтобы не обнаружить себя шумом, Сергей забрался на пятый этаж и зашел в одну из комнат. Видимо, раньше здесь занимал позицию наш пулеметчик, потому как на полу было полно гильз от трехлинейки.

Сергей зашел к окну сбоку и посмотрел вниз. Да, от городских построек, заводских цехов мало что осталось, в основном руины, кирпичные завалы. И никакого движения – ни немцев, ни городских жителей. Даже ворон и голубей не видно, всех распугала война.

Сергей стал припоминать – так ведь и собак с кошками нет. С хозяевами ушли или в щели забились от громких звуков выстрелов и взрывов?

Через квартал показались два немца. Они были далеко, верных триста метров. Без оптики попасть затруднительно, но Сергей решил попробовать. Сделает один выстрел – по нему не засекут. А вот после второго определят, где стрелок засел.

Он выставил на прицеле 300 метров, положил винтовку на подоконник, глубоко вдохнул и, затаив дыхание, поймал на мушку фигуру врага, и мягко потянул за спуск. Выстрел! Немец упал. Русские так открыто не ходили бы, тем более парой. Значит, чужак.

Второй выстрел он делать не стал, хотя руки чесались.

Когда подстреленный фашист упал, второй немец кинулся в сторону и укрылся у домов. Но через некоторое время осмелел, подошел к убитому, наклонился. Документы из кармана вынимает или смотрит, жив ли камрад? Впрочем, Сергею все равно, ранен ли тяжело немец или убит – хоть на секундочку, на миллиметр, но к победе он приблизился. А в том, что наши в итоге одолеют гитлеровскую Германию, он не сомневался: еще не все резервы исчерпаны. Предприятия и заводы в тылу только разворачиваются, только начинают наращивать выпуск боевой техники, оружия, боеприпасов. И людских ресурсов хватает, только обучить надо. А немец выдыхается уже, не хватает у него сил ломиться вперед и удерживать занятое.

Эх, жаль, что он один! Но это в этом доме он один. Не может быть, чтобы в таком большом районе совсем не осталось наших.

В этот момент раздался звонок. Сергей даже не понял, откуда идет звук – будильник, телефон? Телефоны в квартирах были редкостью, они даже не во всех учреждениях стояли.

Но трели звонка продолжались, приглушенные слегка, как будто из-за преграды, и Сергей прошел в соседнюю комнату. Ориентируясь по звуку, из-под груды запыленных вещей достал телефон – черный, эбонитовый, тяжелый, снял трубку и приложил к уху:

– Алло!

– Слушаю, – сказал Сергей.

– Ты кто?

– Сержант Заремба, а ты?

– Не ты, а вы, сержант!

– По телефону звания не видно.

– Хм, верно. Ты где?

– В доме пятиэтажном.

– Улица какая?

– А вы-то кто? Может, лазутчик вражеский?

В ответ раздался отборный мат, и Сергей отстранил трубку от уха. Когда наступила тишина, поднес снова.

– Сержант, ты когда-нибудь слышал, чтобы немцы так ругались?

– Я вообще не слышал, как они ругаются.

– Улицу назови!

Сергей наморщил лоб, пытаясь вспомнить: табличка, пробитая пулей, висела на углу дома, но что там было написано? Однако вспомнил.

– Республиканская, вспомнил!

– А номер дома?

– Не видел.

– Немцы там есть?

– Есть. Одного я только что убил.

– Молодец! А что еще из окна видно?

– Дома разрушенные. А ни наших, ни немцев не видать. А с кем я говорю?

– ПНШ по разведке тринадцатой дивизии. Сержант, ты из какого подразделения?

– Я из шестьсот восьмидесятой батареи. Только ее нет больше.

– Я знаю. Сколько вас?

– Один.

– Сержант, надо местность разведать. Есть ли у немцев батареи, не подтягивают ли резервы?

– А как я с вами свяжусь?

– Я сам тебе позвоню. Часы есть?

– Есть – трофейные.

– Сейчас пятнадцать сорок. В девятнадцать часов будь у телефона.

– А как вы меня нашли, товарищ ПНШ?

– Случайно. Звонил по разным телефонам, наугад. Ты ответил.

– Ага, разведку ведете. Только столбов поваленных много и проводов порванных.

– Знаю. Пока ты первый и единственный ответил. Удачи, сержант!

Сергей положил трубку и уже отошел на пару шагов, но вернулся и прикрыл телефон тряпьем: неровен час – чужой зайти может. Провод обрежет или аппарат сапогом разобьет.

Сергей получил приказ от незнакомого помощника начальника штаба по разведке. А раз приказ вышестоящего начальника есть, его надо исполнять. Зато теперь он умнее будет, таблички с названиями улиц читать станет.

Он спустился по лестнице, осмотрелся, прежде чем выйти из подъезда, а потом подошел к углу здания. Точно, память его не подвела, улица Республиканская.

Перебегая от дома к дому, Сергей обходил развалины.

Вдруг раздался характерный хлопок – недалеко выстрелил миномет. Выстрел был одиночный, так бывает, когда батарея пристрелку цели делает. Где-то впереди, рядом с передовой сидит корректировщик огня и по попаданиям в район цели ошибки корректирует. Если мины ложатся удачно, стреляет вся батарея. Связь между корректировщиком и батареей осуществляется по рации или, что чаще бывало, по полевому телефону посредством кабеля.

Сергей засек выстрел и повернулся в сторону звука. Еще хлопок, виден дымок, поднимающийся вертикально. Точно, минометная батарея!

Сергей подобрался поближе. Вон они, посередине двора обосновались, с трех сторон двухэтажные дома. Миномет прямой наводкой не стреляет и может вести огонь по обратному склону холма, через естественные препятствия.

Сергей подполз к угловому дому и прочитал название улицы – Солнечная. Будет о чем рассказать ПНШ, глядишь – минометчиков накроют.

Он решил проверить: идет ли от батареи провод? Прополз вдоль улицы и провод обнаружил. Достав нож, перерезал его в двух местах, а вырезанный кусок забросил подальше. Теперь соединить концы не удастся, а без связи с корректировщиком батарея слепа и глуха.

Он залег недалеко, в развалинах. Обрыв связи – ситуация чрезвычайная, и немцы должны выслать связиста. Вот на это Сергей и рассчитывал. Не в плен брать. Как его, «языка» этого, к своим доставить, если линия фронта причудлива, извивается замысловато между зданиями, а то и проходит по этажам? Он связиста убить хотел. Связисты – технические специалисты, боевого опыта не имеют, и потому добыча легкая. А для батареи урон значительный.

Долго ждать не пришлось, показался солдат. Через одно плечо – ремень карабина, на другом – тяжелая сумка с инструментами; в правой руке на локте – небольшая бухта кабеля. Связист шел, не глядя по сторонам, опустив глаза долу – за кабелем следил, место обрыва искал. Бормоча что-то, прошел мимо Сергея, в пяти шагах.

Сергей вышел из-за угла обрушенного здания и в три прыжка догнал немца. Сапоги по асфальту стучали, и немец обернуться успел, но Сергей с ходу ударил его ножом в сердце.

Солдат осел сразу. Молодой, лет восемнадцати – почти ровесники они с Сергеем.

Сергей заволок убитого в развалины, вернулся, подобрал сумку с инструментами, карабин и все забросил в развалины. Если повезет, немцы второго связиста пошлют. Время не терпит, батарея огонь вести должна, а связи с корректировщиком нет.

Через четверть часа показались уже два человека. Один – точно связист – с сумкой инструментов, второй – обер-ефрейтор. Наверное, проконтролировать хотел.

Еще служа в полковой разведке, Сергей назубок выучил все знаки различия вермахта. В рейде в тылу врага надо «языка» выбирать не рядового, а выше по званию, такой знает больше.

Обер-ефрейтор был с пистолетной кобурой, а пистолет Сергею был просто необходим. Он понял уже, что ползать по развалинам с винтовкой в руках неудобно: длинная она, мешает. Лучше бы автомат, но где его взять? Тыловые части вроде саперов, связистов, минометчиков и водителей имели личным оружием винтовки, а автоматы нужны были на передовой для создания плотности огня.

Таиться не было смысла. Сергей решил подпустить обоих поближе и застрелить. Работать ножом не получится: их двое, не успеть.

Он снял винтовку с предохранителя.

Немцы подошли совсем близко, и Сергею хорошо было слышно, как они между собой переговариваются.

Сергей выстрелил сначала в ефрейтора: тот сумкой и карабином не был обременен и мог успеть за пистолет схватиться. Тут же ствол на связиста довернул и выстрелил еще раз. Кинулся к немцам, на ефрейторе ремень расстегнул и на себя надел и тут же бросился бежать между развалинами. До батареи недалеко, два выстрела подряд там слышали, обеспокоятся и подмогу вышлют.

Отбежав на сотню метров, он укрылся в развалинах и, приготовив винтовку, стал ждать. Терпения ему было не занимать, привык в разведке.

Обеспокоенные выстрелами, отсутствием связи и пропажей трех военнослужащих, немцы выслали подкрепление – пятерых минометчиков. Сергей, видя, как они держат винтовки и как неуверенно идут, понял – не вояки. Одно дело – за километр от передовой вести огонь по удаленным целям и совсем другое – непосредственно, лицом к лицу с противником участвовать в атаках, в рукопашной. Немецкие пехотинцы действовали бы более уверенно и шли развернутой цепью, а не группой, как минометчики. Будь на его месте пулеметчик, он положил бы сейчас всю группу.

Тем не менее, когда Сергей выстрелил в первого, группа мгновенно залегла. Минометчики озирались, пытаясь определить, где прячется враг, Сергей же выжидал. Не могут же они лежать долго!

Минут через десять один минометчик, самый решительный, встал. Сергей взял его на прицел и, когда немец развернулся в анфас, выстрелил.

Солдаты определили, откуда прозвучал выстрел, и открыли ответный, но неприцельный огонь.

Сергей отполз назад – его пока скрывали развалины, за углом поднялся и, перебежав на другую сторону улицы, занял в полуразрушенном доме позицию у окна. Преследовать его немцы побоялись.

Сергей посмотрел на часы – ему пора было возвращаться в квартиру с телефоном, через полчаса должен был звонить ПНШ. Сергей даже не знал его фамилии, только должность. Он предположил, что ПНШ по званию майор или подполковник – как это было, когда он служил в разведке.

Укрытие Сергей покинул и, осторожничая, вернулся в пятиэтажку. Здесь он дозарядил магазин «СВТ» и проверил, заряжен ли трофейный пистолет. Немецкий ремень выкинул, нечего щеголять с бляхой, на которой было выведено по-немецки «С нами Бог». Кобуру же перевесил на свой ремень. Трофей удобный, в неожиданной стычке выручит, когда стрельба накоротке начнется. Отбросив вещи с телефонного аппарата, он устроился рядом на полу, держа вход в квартиру под наблюдением.

Ровно в девятнадцать часов, как и было обусловлено между ними, раздался телефонный звонок.

Сергей поднял трубку: в ней стоял треск и слышались шорохи, наверное, линия была повреждена.

– Сержант Заремба у аппарата.

– Рад слышать тебя, сержант. Что удалось узнать?

– Угол Республиканской и Солнечной, к северу сто метров – минометная батарея. Я им тут связь с корректировщиком испортил и четверых застрелил.

– Молодец, сейчас нанесу на карту.

– Больше разведать ничего не удалось.

– Мало времени было, понимаю.

– И карты нет, ориентироваться сложно. Дома разрушены, табличек с указанием улиц нет, а я не местный.

– У нас разведгруппа ходила – не вернулась, и, что у немцев в тылу делается, мы не знаем. Вот что: ты днем местность вокруг себя прощупай, особенно нас интересуют артиллерийские батареи, танки. Они сейчас – главная угроза.

– Слушаюсь.

– Только поосторожнее. Не исключаю, что сейчас в немецком тылу наши воины есть – как одиночки вроде тебя, так и группы. Но связи с ними нет. Телефон у тебя – счастливая случайность. Завтра вечером в девятнадцать часов я снова позвоню. Если не успеешь к этому времени вернуться, буду повторять попытки через каждый час. Как понял?

– Понял, товарищ ПНШ!

– Отбой.

Сергей положил трубку и забросал телефон тряпьем. Хотелось есть и пить, и после некоторых раздумий Сергей оправился к цеху, где он оставил сухари, гранаты и патроны. Предварительно прихватил с собой пододеяльник: он решил часть запасов перенести сюда, в эту квартиру. Не бегать же каждый раз в цех!

Уже в сумерках он добрался до цеха, сделал из пододеяльника узел, отсыпал туда десяток пачек винтовочных патронов из цинка, пяток гранат и половину сухарей. Еще бы воды, пить хотелось сильнее, чем есть.

Трупы, которые лежали у цеха, немцы уже унесли: у вермахта эвакуация раненых, сбор убитых были организованы очень хорошо. И хоронили своих убитых они на специально отведенных для этого кладбищах, ровными рядами, делали обозначения на картах. Орднунг, однако!

Узел Сергей отнес в пятиэтажку. Жажда мучила его все сильнее, язык во рту был шершавым, губы пересохли. Дальше терпеть это было невыносимо, и он решил под покровом темноты обшарить местность, особенно частные дома. В них зачастую были колодцы, не все улицы города имели централизованное водоснабжение.

На поиски такого дома ушла половина ночи. Передвигаться свободно было нельзя, Сергей опасался встреч с патрулями: их полевая полиция ГФП охраняла тылы.

С собой Сергей взял немецкую фляжку: надо было и самому напиться, и запас воды иметь. Конечно, емкость нужна была побольше, только где же ее взять? После некоторых раздумий он оставил винтовку в квартире, прикрыв ее в дальнем углу тряпьем. В темноте из нее не прицелишься, а в ближнем бою ему и пистолета хватит. Винтовка – лишний вес, да и габариты у нее большие.

Собравшись таким образом, он вышел из дома. Куда идти? Где небольшие жилые дома? По наитию он пошел на запад. К реке, хотя она и близко, соваться было нечего: там или немцы, или передовая, и оба варианта чреваты проблемами.

После нескольких часов осторожного блуждания Сергей выбрался к частному сектору, от которого остались одни руины. Но сейчас дома его не интересовали, только колодцы.

Не зря говорится: кто ищет, тот обрящет. Нашелся колодец.

Сергей вытащил ведро с плещущейся в нем чистой водой и с наслаждением вдохнул тот особенный запах влаги, который воспринимается жаждущим даже как-то обостренно. Напился вдоволь и налил во фляжку вкусной, чистой, прохладной воды. Он постарался запомнить двор с колодцем, хотя и не был уверен, что найдет его в следующий раз. Темно, вместо домов – кучи битого кирпича, трафаретов с названиями улиц нет.

Довольный собой, он отправился к своему временному убежищу.

Через два квартала заметил впереди проблески света и движение, подобравшись поближе, залег. Оказалось, что при свете карманных фонариков немцы тянули провода. Причем когда они ушли в сторону Волги, разматывая кабель с катушки, Сергей подобрался поближе, нащупал на земле кабель, да не один – сразу связку, и стал думать. К батарее столько проводов идти не может, стало быть, от штаба к штабу. Вернее, от штаба армии к штабу дивизии. Если он ошибается, то от штаба дивизии к штабу полка. А это значит, что у него появилась возможность установить место расположения любого штаба, и это весьма интересно. Если эти данные передать вечером по телефону ПНШ, наши нанесут артиллерийский или авианалет.

Связисты в темноте тянули кабель, а Сергей двигался следом, соблюдая дистанцию.

Внезапно сзади послышался шум моторов, потом показались синие лучи фар. В прифронтовой зоне весь транспорт, боевые машины передвигались с затемненными фарами, опасаясь воздушной атаки ночных бомбардировщиков.

Двигалась большая колонна, и Сергей благоразумно убежал в пролом и спрятался в развалинах.

Колонна с войсками двигалась долго, и Сергей насчитал двадцать четыре грузовика. Он прикинул: в каждом – двадцать солдат, и по его подсчетам выходило около пятисот пехотинцев. Он взял это на заметку.

Когда колонна прошла, он пробрался к связке проводов и пошел дальше.

Через три квартала связка повернула вправо. Он свернул следом и тут же бросился в канаву – навстречу ехал мотоциклист. Сергей успел разглядеть у него на боку сумку – с такими могли разъезжать посыльные с приказами. Это еще больше укрепило его во мнении: рядом – штаб какой-то части армии.

Сергей выбрался из канавы и, прижимаясь к развалинам, пошел вперед.

На перекрестке кабели связи повернули налево. Дальше идти было нельзя, слышался разговор немцев. По опыту Сергей знал, человеческая речь слышна на сотню метров.

Он снова нырнул в канаву, хорошо хоть она была сухой.

У самого перекрестка осмотрелся: слева от него было одно из немногих уцелевших зданий, перед ним стояли несколько автомобилей и мотоциклов, расхаживали немцы. Вот он, штаб. Узнать бы еще улицу. Только не выйдешь, у немцев не спросишь, а жителей нет, с приближением боевых действий все ушли на левый берег Волги.

Сергей выбрался из канавы и пополз направо, удаляясь от штаба, – он надеялся увидеть хоть одну табличку с названием улицы.

В конце квартала повезло: угловой дом был наполовину разрушен, но табличка сохранилась. Сергей прочитал – Киевская. На другом углу здания табличка тоже сохранилась – переулок Пензенский. Штаб находился восточнее от перекрестка на 300–350 метров.

Сергей по-прежнему осторожничал и, прячась, добрался до «своей» пятиэтажки. Расположился в углу на тряпье – до рассвета оставалось три часа.

Спал он чутко, от каждого постороннего звука просыпался. Однако к утру забылся глубоким сном и был разбужен близкими разрывами.

Сергей кинулся к окну: снаряды рвались на позициях минометной батареи, о которой он докладывал вчера ПНШ по телефону.

Что скрывать, Сергей был доволен. Он оторвался от своих и сейчас один как перст, но существенную пользу смог принести.

Артиллерийский налет был коротким, Сергей успел насчитать двадцать разрывов. Скорее всего, огонь вела одна батарея дивизионных 76-миллиметровых пушек с левого берега Волги – боеприпасов не хватало и там. Будет что вечером сообщить по телефону ПНШ.

Сергей похрустел сухарями, запил их водой. Хотелось горячей пищи, супчику, каши с мясом, даже чаю. Но он надеялся на лучшее, на то, что, улучив удобный момент, он переберется через линию фронта. Или наши начнут наступление и отбросят врага. Откуда было Сергею знать, что наступления наших войск придется ждать еще два месяца?

Подкрепившись, он выбрался из дома. Через плечо висела винтовка: Сергей всерьез надеялся подстрелить днем одного-двух немцев, разведать расположение живой силы, артиллерии.

Вместо танков немцы в городе использовали самоходки. Танковым соединениям нужен простор для маневра, и в городе им не развернуться.

Сергей где перебегал от одного полуразрушенного здания к другому, где переползал. Периодически, видя немцев, он замирал.

Обнаружил полевую кухню. Немецкие пехотинцы подходили с котелками и тут же, на развалинах, садились есть. Лица у них были грязные, усталые. Не было в них того отпечатка бравады, веселости, которые были еще в начале года.

Еще Сергей обратил внимание на то, что немец помельче пошел. Раньше фашисты были как на подбор – сытые, откормленные, а сейчас телосложением потщедушнее, некоторые вообще в очках. «Выходит, повыбивали наши тех, кто в страну первыми вошел, – сделал вывод Сергей, – и начали призывать тех, кто имел отсрочку по здоровью, а то и вовсе годных к нестроевой службе».

Вывод он сделал правильный, хотя военного образования не имел: втягиваясь в затяжную войну, Германия истощала и человеческие, и материальные ресурсы.

По улице мимо Сергея проехали два бензовоза. Пехоте бензин не нужен, значит, явно где-то танки или самоходки. Бензовозы ехали медленно – улицы завалены разным мусором.

Сергей петлял между развалинами, стараясь не отстать, ведомый желанием посмотреть, где скрывается бронетехника. Не успел, однако, отставать стал, да еще немцы навстречу попались. Ему залечь пришлось, дождаться, пока они пройдут.

Немцев было целое отделение. Сергей обратил внимание, что рукава их мундиров были закатаны по локоть, лица заросшие – явно с передовой. Если бы немцев было два-три, он их убил бы, но с отделением опытных окопников ему одному не справиться. Свои силы Сергей оценивал реально.

Проводив взглядом колонну фронтовиков, он дождался, пока они отойдут на безопасное для него расстояние, и стал пробираться дальше. А бензовозов не видно.

И такая досада взяла Сергея! Он подобрался поближе к проезжей части, к перекрестку, надеясь увидеть, куда свернули бензовозы. Но улицы были пустынны, только по одной приближался немец на мотоцикле.

Упустив бензовозы, Сергей был зол. Он сдернул с плеча винтовку, прицелился и выстрелил в грудь мотоциклисту.

Мотоцикл вильнул в сторону и влетел во двор разрушенного дома. Шум мотора смолк, а Сергей прислушался: не поднялась ли тревога?

Метрах в трехстах-четырехстах от того места, где сейчас находился Сергей, велась стрельба, до него доносились разрывы мин и грохот: немцы пытались прорваться дальше. Кое-где им удалось достичь реки, но необходимо было расширить захваченный участок для налаживания переправы – река сейчас являлась серьезной естественной преградой. Для танков, пехоты требовалось навести понтонный мост, но сделать это под огнем с левого берега и со стороны оставшихся частей на правом берегу невозможно.

Сергей выждал некоторое время и стал пробираться к мотоциклисту. Сразу он не упал, и Сергей не исключал, что тот только ранен. Ну ничего, нож при себе, при необходимости добьет.

Мотоцикл он обнаружил в зарослях сорняков, тело мотоциклиста – поодаль, от места падения мотоцикла к нему тянулся кровавый след.

Немец уже был мертв, не дышал. Ранение в грудь было сквозное, мундир на спине порван.

Первым делом Сергей схватился за фляжку. Отвинтив крышку, он понюхал ее содержимое. Запах был спиртного, но не шнапса. Сначала он хотел выбросить фляжку, но потом передумал и пристегнул фляжку в чехле к своему ремню. По привычке разведчика перевернул тело убитого, расстегнул нагрудный карман френча и достал солдатскую книжку. Может, ПНШ будет интересно узнать, из какого подразделения мотоциклист?

Неожиданно он заметил под телом тонкий кожаный ремешок, потянул за него и вытащил сумку, похожую на командирскую. Осматривать ее было некогда, и он, забросив ремешок через плечо, стал пробираться обратно: надо было в укрытии внимательно ознакомиться с ее содержимым.

К пятиэтажке он пробирался кружными путями. Наткнувшись на марширующую роту автоматчиков, проводил их ненавидящим взглядом.

Время едва перевалило за полдень, когда он забрался в пятиэтажку, и, принявшись грызть сухарь, в нетерпении расстегнул сумку. Ба! Да мотоциклист – связной!

Перед Сергеем лежала карта с обозначениями позиций – наших и немецких, только прочитать он ничего не мог, поскольку немецким не владел. Определился по реке, потом нашел свой район, где он в данный момент скрывается, и даже позицию уже разгромленной батареи.

Значки у немцев непонятные. Эту бы карту – да в руки наших штабистов, да толкового переводчика к ней… Вот что такое PD? Уже значительно позже ему объяснили, что это означает Panzerdivizion – танковая дивизия.

Зато он обнаружил на карте интересный для себя объект. Названия были непонятными, но сами обозначения, что на наших, что на немецких картах, одинаковы – лес, болото, река. Так вот к северу от пятиэтажки, через пять кварталов шел овраг, пересекая город и выходя к реке. Коли он на карте есть, немцы наверняка попытаются себя обезопасить: мин наставить, проволочных заграждений. Но самой пехоты там быть не должно, немцы избегают таких мест. Им ровные поля для танков подавай, да дороги для грузовиков.

Овраг Сергея очень заинтересовал – как возможный путь перехода к своим. Плохо воевать в одиночку, когда ни слева, ни справа нет боевых товарищей, негде взять боеприпасы, воду, не говоря уже о почте. Какое-то время продержаться можно, но отсиживаться втихаря – это не для него, он воин. Рано или поздно немцы – та же их полевая полиция – облаву устроит, собак по следу пустит. В городе собакам работать тяжелее – много следов, много запахов, но так или иначе вскоре кольцо вокруг него сомкнется. Та же ГФП обозначит на карте своих убитых – а район не так велик, и дальше – дело техники. Сергей знал, что волк не режет овец рядом со своим логовом, он уходит для этого в другой район. Но Сергей не имел карты, плохо знал городские развалины, поэтому далеко от пятиэтажки он не уходил, максимум – кварталов пять-шесть. Пока ему помогал опыт, полученный в разведке, но рано или поздно везение закончится.

В сумке были машинописные листы, но их содержание было для Сергея тарабарскими письменами. Разглядывая эти листы, он остро почувствовал себя ущербным. Незнание немецкого языка сейчас было для него катастрофой. Сведения могли быть очень ценными, им сейчас место в штабе нашей дивизии, а то и армии.

Сергей с трудом дождался телефонного звонка. Сначала доложил об удачном артналете на минометную батарею, потом – об убийстве мотоциклиста и его сумке с картой и листами машинописного текста.

ПНШ несколько секунд молчал, переваривая. Сергей уже было подумал, что связь прервалась, и дунул в трубку.

– Але, это еще не все. Угол Пензенской и Киевской, восточнее перекрестка метров триста, – немецкий штаб. Туда идут телефонные линии, сам целый пучок проводов видел. А кроме того, часовой у входа и машины.

– Погоди, оглушил совсем! Не дуй в трубку. На карте значки есть?

– Есть, не по-русски, РД и МД какие-то.

– Панцердивизион твое РД, понял?

– Да, понял.

– Похоже, карта ценная, ее надо на левый берег доставить. Сможешь?

– Попробую. На карте в северной части города овраг есть.

– Есть, называется Крутой.

– По нему пробраться хочу.

– Сложно. Немцы его минами нашпиговали, «колючкой» перегородили, а наверху – пулеметчики.

– И все же я попробую.

– Когда?

– Сегодня ночью. Вы бы предупредили своих, чтобы не стреляли.

– Это можно. Удачи, сержант! Конец связи.

Сергей положил трубку. Через пару часов можно покидать пятиэтажку.

Он поел сухарей, отхлебнул из немецкой фляжки – там оказался хороший коньяк. Во время службы в разведке он научился различать алкоголь по вкусу – трофеи разные попадались. Набил карманы патронами, зарядил магазин, заткнул за пояс гранаты. С сожалением осмотрел остающееся богатство – гранаты, патроны, горстку сухарей. Бросать жалко, но все с собой не унесешь.

Он долго пробирался между развалинами. На улицу выходить боялся, опасаясь наткнуться на немцев. Сейчас он не имел права рисковать: в сумке важные документы, которые могут спасти не одну жизнь.

Постепенно огромные кучи кирпича и бетона от разрушенных многоэтажек остались позади, начался частный сектор. Здесь разрушения тоже были большие, но пробираться в них было несравненно легче, не торчали куски арматуры и глыбы бетона.

Наконец улица, по которой двигался Сергей, закончилась, впереди темнел пустырь.

Хлопнула ракетница, вверх взлетела осветительная ракета, и Сергей замер. Надо было осмотреться. Ракетчиков обычно бывает несколько, как и пулеметных гнезд.

Овраг, судя по карте, был длиной несколько километров. У обоих его склонов держать значительное количество пехотинцев немцы не станут. Сам овраг заминирован, перегорожен колючей проволокой, и немцы находятся поверху. Возможно, что конец оврага выходит к реке, где небольшой плацдарм занимают наши бойцы.

Сергей выжидал недолго. Через несколько минут снова взлетела ракета, и он успел увидеть в стороне от ракетчика пулеметное гнездо. Около пулемета поблескивали два стальных шлема. Конечно, можно подползти к оврагу и съехать вниз, но будет шумно. К тому же в самом низу мины, и потому этот вариант Сергей отверг: ему не хотелось устраивать шум. Пулеметное гнездо можно забросать гранатами, но тогда немцы поднимут тревогу, откроют шквальный огонь, и уйти ему не удастся. Значит, придется работать ножом.

Сергей лег на землю и пополз по-пластунски. Когда стал слышен приглушенный разговор пулеметчиков, он замер. Осторожно снял винтовку и положил ее на землю – сейчас она будет только мешать. Взяв нож в зубы, он стал подбираться к гнезду.

Пулеметный окоп немцы отрыли почти у самого склона оврага. Не простреливаемая зона большая, из чего Сергей сделал вывод, что на другой стороне оврага есть такое же гнездо – для перекрытия секторов обстрела. Вот только ракетчики оттуда не стреляют.

Еще раз хлопнула ракетница, и ракета на парашютике повисла над оврагом, и Сергей снова увидел две головы пулеметчиков. Их вполне могло быть трое – тогда ножом не успеть.

Вот гнездо уже рядом, пахнуло сигаретным дымком. Сергей привстал на колени, распрямился, как пружина, и бросился вперед. Один немец – второй номер расчета – успел повернуть голову на шум. Сергей свалился сверху и ударил его ножом. Он еще упасть не успел, как Сергей кинулся на второго. Ударил его ножом раз, другой – немец отбивался рукой. Сергею удалось ударить его лезвием в шею, и немец сполз на дно окопа.

Хлопнула ракетница, и Сергей перевел дух – успел. Ракетчик недалеко, мог услышать шум, но обошлось. Он вытер нож и руки об униформу убитых. Руки были липкие, и это плохо. Мельком подумал о винтовке – да шут с ней, надо доставить сумку – и перелез в овраг. Вниз не покатился, а, хватаясь за траву, уступы, спустился метров на десять и стал смещаться влево, в сторону реки. Периодически он останавливался и щупал землю левой рукой: нет ли мин или проволоки? Немцы все внимание уделили дну оврага, где передвигаться было проще, но сколько метров до его дна, видно не было.

Сергей преодолевал метр за метром. Сверху до него доносилась немецкая речь, один раз – совсем рядом – упал окурок. На одном из уступов удалось присесть и передохнуть. Склон был крутой – овраг оправдывал свое название. Нагрузка на руки и ноги была велика, пальцы дрожали.

Однако упорства и терпения Сергею было не занимать. До рассвета еще далеко, он должен успеть.

Сергей вытащил из карманов винтовочные патроны – лишний груз, ведь винтовку он оставил. Патроны осторожно, чтобы не брякнуть, уложил на землю. Сколько он уже преодолел? Пятьсот метров, километр? В овраге темно, луна скрылась за облаками, но она сейчас и не нужна. Глаза уже адаптировались к темноте, но все равно в большей степени Сергей полагался на руки. Ощупал землю – сдвинулся на полметра, снова ощупал – снова сдвинулся. В одном месте он обнаружил подозрительный бугорок и прополз над ним, не касаясь. От напряжения вспотел лоб, но во рту было сухо.

Неожиданно над головой раздалась пулеметная очередь, и Сергей замер. Вверху загалдели немцы – куда они стреляли?

Сергей повернул голову. Слева виднелась река, на воде поблескивали блики от пушечных выстрелов. Волга близко, но где позиции наших?

Склоны оврага стали снижаться, и вместе с ними опустился и Сергей. На одном из уступов не удержался, земля под ногами осыпалась, и он сорвался. Не горы, конечно, но склон крутой. Сергей не смог за что-нибудь зацепиться, хотя пытался, срывая ногти на пальцах. Наделав шуму, он с ходу влетел в высохший кустарник и замер, ожидая стрельбы со стороны наших и немцев одновременно. Но слева послышалась русская речь:

– Слышал шум?

– Слышал. Может, кабан?

– Зверье давно разбежалось. Эй, кто там? Отзовись, а то стрелять будем.

Но говорили негромко, чтобы немцы не услышали.

Сергей сложил ладони рупором и приставил их ко рту:

– Свой я, русский.

– Ползи сюда, – услышал он в ответ.

– Мин нет?

– Мины на немецкой стороне остались.

Сергей пополз уже не таясь и через несколько метров наткнулся на бруствер траншеи. Еще подумал – позиция неудобная, немцы сверху, а наши внизу. Днем немцы на каждое движение стреляют, головы поднять не дают.

Он спрыгнул в траншею и только тогда перевел дух.

С двух сторон траншеи подошли бойцы:

– Назовись.

– Сержант Заремба, шестьсот восьмидесятая батарея.

– Ага, все правильно, именно так нам майор говорил. Идем.

Сергей хлопнул ладонью по боку, по сумке. Но сумки на боку не было. Тело покрылось испариной: пройти через передовую, зарезать двух пулеметчиков – и потерять сумку с ценными документами! Раззява! До падения сумка была при нем, это точно. Надо искать ее – в кустах либо на склоне. Но о том, что придется лезть на крутой склон оврага, не хотелось и думать.

– Славяне, я, когда падал, сумку с документами обронил. Я сейчас. – И Сергей полез из траншеи.

Далеко на востоке уже появилась светлая полоска, еще полчаса – и начнет светать.

Солдаты в траншее чертыхнулись, и один полез за Сергеем.

– Как сумка выглядела?

– Обыкновенно. Черная, кожаная, с длинным ремешком.

– Черная – это плохо, вблизи пройдешь и не увидишь. И фонарь зажечь нельзя.

Место в кустарнике, куда падал Сергей, нашли быстро – по поломанным веткам. Начали шарить вокруг руками, но только пальцы искололи о заросли. Тогда от места падения полезли вверх, обыскивая землю метр за метром. Сергей в душе клял себя последними словами – опростоволосился, как новобранец! Позор! А еще считал себя опытным разведчиком, раззява!

В это время солдат, ползший по соседству, издал непонятный звук.

– Ты чего? – прошептал Сергей, обернувшись к нему.

– Вроде нащупал что-то. К себе тяну – не поддается. Сейчас дерну.

Послышался шум, сверху посыпалась земля.

– Держи. Она?

Сергей ощупал сумку. По тактильным ощущениям – она: кожа такая же плотная и слегка шершавая, длинный ремешок порван. Скорее всего, Сергей зацепился при падении, ремень порвался, и сумка осталась лежать на склоне. Это просто удача, что сумку удалось обнаружить.

Где пригнувшись, где ползком они вернулись в траншею. И очень вовремя, потому как начало светать.

– Подзадержался ты, сержант! – укорил Сергея один из бойцов в траншее.

– Сам бы попробовал, – огрызнулся Сергей. – Мне сначала ножом пришлось поорудовать, чтобы пулеметчиков снять. И попробуй обратный путь ночью проделать, посмотрим, что у тебя получится!

– Да нет, я ничего, – стушевался боец.

К Сергею подошел лейтенант:

– Дайте сумку, сержант.

Сергей отдал. Для того и шел, чтобы документы доставить.

Лейтенант вытащил из сумки карту, развернул, всмотрелся:

– Ого! Интересно! Идем, сержант.

Лейтенант завел его в блиндаж и принялся звонить по полевому телефону:

– Здравия желаю, товарищ Второй. Докладываю: сержант вышел, сумку вынес. Карту я только что смотрел, много интересного. И еще машинописный текст на листах, похоже, приказы. Да, да. Рискованно, светло. Так точно!

Лейтенант положил трубку и вернул сумку Сергею:

– Придется рисковать, сержант. Мы тебя ночью ждали. Понимаю, не по бульвару гулял. На том берегу тебя в штабе ждут, похоже, очень интересная у тебя сумка. Плавать умеешь?

– Как топор.

– Ясно. Ночью с того берега катер пришел. Днем опасно, немцы обстреливают, но приказ есть – отправить немедля.

Вот уж чего Сергей больше всего боялся, так это плыть через Волгу. Река широкая, глубокая, судоходная. Левый берег далеко, и если катер потопят, сможет ли он добраться вплавь?

Они спустились к самому берегу. Здесь был уклон метра два-три, за ним катерок укрылся, немцам не виден. Но стоит от берега отойти, как он выйдет из мертвой зоны и будет врагу виден как на ладони.

На корме катера сидел моряк. Увидев лейтенанта, он спрыгнул на берег.

– Отвезешь его на тот берег! – приказал командир.

– Сейчас? – не поверил услышанному моряк. – Приказ же был – ночью! Утопят, как котят!

– Приказ из штаба, не обсуждается!

– Есть.

– Удачи вам!

Сергей неловко взобрался на катер. Был он невелик, от носа до кормы метров пять, открытый и напоминал собой моторную лодку. Только мотор не подвесной, а на корме.

Моряк запустил мотор, потом долго возился. Что-то зашипело, повалил дым.

– Для таких случаев дымовую шашку хранил, – увидев недоумевающий взгляд Сергея, пояснил он. – Пригодилась. Ну, держись и молись Богу.

– Неверующий я.

– Да все мы неверующие, а как припечет… – Моряк не договорил.

Катер отчалил от берега на малом ходу. Потом мотор взревел, как разбуженный зверь, и катер понесся. С виду вода была ровной, но катер подбрасывало на едва заметных волнах, брызги залетали внутрь. За катером широкой полосой стлался дым.

Сергей вцепился в поручень.

Пока катер мчался прямо – моряк старался как можно быстрее удалиться от берега, пока немцы не спохватились.

Пулеметной очереди Сергей не услышал, но увидел сбоку от борта катера фонтанчики от пуль.

Моряк стал выписывать зигзаги.

Звука подлетающей мины Сергей за ревом мотора также не услышал, просто сбоку поднялся фонтан воды, и катер сильно качнуло. Сергей упал на дно катера – так было больше шансов не оказаться раненым или выброшенным за борт.

Разрывы в виде столбов воды продолжились, катер швыряло с борта на борт. Но немцы не могли пристреляться, для них цель постоянно скрывалась в дыму; к тому же она маневрировала, и немцы били наугад. Уж больно нагл был этот русский, белым днем отважился пересечь реку – надо наказать!

Сергей периодически приподнимал голову – посмотреть, как далеко берег.

Моряк сидел на корме у небольшого штурвала, в зубах он держал ленточки от бескозырки, чтобы ее не унесло ветром.

Один из взрывов произошел совсем рядом, катерок встал под крутым углом, но продолжил путь.

Сергей обрадовался – пронесло! Однако он тут же с ужасом увидел, что в катер начала поступать вода. Сначала решил – брызги залетели, захлестнуло волной. Но разрывов уже не было, а вода продолжала поступать.

Сергей мгновенно сел, крикнув моряку:

– Вода поступает!

Тот молча кивнул – вижу, мол. Сергей взглянул вперед, по ходу движения катера – до берега было метров триста. Успеют ли они добраться или вода наполнит катер раньше?

Но тут моряк крикнул:

– Впереди в рундуке ведерко есть! Вычерпывай!

Сергей добрался до носа, вытащил из рундука жестяное ведро и стал зачерпывать и выливать за борт воду. На какое-то время на катере установилось равновесие: вода поступала, но Сергей ее в темпе вычерпывал. Но катер, набрав воды, лишнего груза, отяжелел и сбавил ход. Плохо было также то, что дымовая шашка догорала, дыма стало заметно меньше. Однако желанный берег был все ближе, оттуда были уже слышны крики:

– Давай-давай, нажми!

Мотор ревел на максимальных оборотах.

Сергей работал, не разгибаясь, по колено в воде. Ремешок у сумки он завязал узлом и навесил на шею. Сумка оказалась на уровне груди и не достигала уровня воды – было бы обидно, если бы карта и документы намокли. Ради чего тогда весь этот риск?

Все-таки катер не дотянул до берега десяток метров, осел на корму. Двигатель заглох.

Моряк спрыгнул за борт, вода достигала ему середины груди.

– Сумку держи, не замочи!

Сергей передал ему сумку и выпрыгнул за борт. С берега в воду, протягивая руки и помогая им выбраться, уже лезли пехотинцы.

Выбравшись из воды, Сергей сразу забрал сумку. Открыв ее, он убедился – сухо! И обрадовался. С его одежды ручьями стекала волжская вода.

К нему подошел майор.

– Заремба?

– Так точно!

– Майор Светлов. ПНШ, с которым ты по телефону разговаривал. Едем!

В сотне метров, за полуразрушенным складом, стоял мотоцикл с коляской.

Майор забрал сумку у Сергея и сел в коляску. Сергей устроился сзади, за водителем. Ехали быстро, и Сергей вцепился в ручку, боясь свалиться. Водитель петлял, объезжая завалы и воронки на дороге.

Далеко ехать не пришлось. Остановились, судя по уцелевшей вывеске, у здания бывшей школы.

– Идем!

Майор быстро шел по коридору.

Сергей оставлял за собой мокрые следы.

Они зашли в пустую комнату, и уже тут Светлов спросил:

– Карту читать умеешь?

– Так точно.

– Тогда покажи дом, где скрывался. – Майор разостлал на столе карту города. Сергей несколько минут вглядывался в нее, потом ткнул пальцем:

– Вот она, эта пятиэтажка.

– Верно.

Видимо, майор его проверял. Телефон был именно в этом доме.

– Документы.

Сергей вытащил из кармана красноармейскую книжку. Она была сырой, листы слиплись, но фото было видно, а чернила еще не успели расплыться.

Майор осторожно ее пролистал.

– Хм, и в самом деле машинист. А действовал, как опытный разведчик. Некоторое подозрение у меня возникло: не играют ли со мной немцы?

У Сергея напряженно заныло в животе.

– Покажи, где ты штаб видел?

Сергей быстро нашел перекресток, показал.

– А где мотоциклиста убил, у которого сумку забрал?

– Тут. – Сергей ткнул пальцем.

– Ладно, подожди тут пока.

– Поесть бы…

– Принесут. – Майор забрал сумку и ушел.

Через полчаса пришел пехотинец, принес в котелке суп с макаронами и тушенкой и двумя ломтями хлеба. Даже ложку не забыл. Как давно Сергей не ел супа – вообще нормальной еды, несколько дней питаясь исключительно сухарями и водой.

Он жадно накинулся на горячую еду. Пехотинец смотрел, как Сергей активно работает ложкой, и улыбался.

Съев все, он откинулся на табуретке, прислонился спиной к стене и блаженно закрыл глаза:

– Спасибо, не дал умереть.

Но пехотинец котелок не забрал и не ушел, и Сергей понял – его стерегут, полностью пока не доверяют.

Уже вечером, когда стемнело, пришел майор.

– Сумочка твоя очень интересной оказалась. На карте – все позиции немецкие, приказы о передислокации. Не было у нас сведений о немцах, так, отрывочные, от пленных. А тут, как говорится: не было ни гроша – вдруг алтын! Спасибо тебе, сержант!

Сергей посмотрел на пехотинца:

– Не доверяете?

– Боец, свободен!

Пехотинец забрал пустой котелок, ложку и вышел.

– Как я могу тебе доверять, если раньше не видел? Может, немцы серьезную игру с нами затеяли? На кон поставлено очень много. Если немцы возьмут Сталинград – до Урала попрут.

– Не верю!

– Я тоже, но надо смотреть правде в глаза. Это не мы на Рейне стоим, а немцы на Волге. Запросы в разные места я отправил. Придут ответы – разберемся, а пока извини. Оружие сдай.

Сергей нехотя вытащил из кобуры пистолет и протянул майору. Тот понюхал ствол: не пахнет ли свежим порохом? Сунул пистолет себе в карман и снова протянул руку:

– Нож давай.

Сергей расстегнул ремень с ножом в ножнах и кобурой, отдал майору.

– Караульный за дверью побудет. Он же еду принесет, на оправку выведет. Спать на полу придется, но я думаю, недолго.

– Штаб бы разбомбить, – попросил Сергей.

– Сегодня ночью ночные бомбардировщики им займутся.

Майор вышел, не попрощавшись, а Сергей устроился в углу комнаты: тут можно было сидеть, удобно опираясь о стены.

Часа через три зашел прежний пехотинец и поставил на стол котелок с пшенной кашей.

– Ешь.

Дважды просить не требовалось: Сергей быстро съел кашу и даже ложку облизал.

– Мне бы в отхожее место, а потом спать, – попросил Сергей.

Пехотинец кивнул.

Вернувшись, Сергей улегся на пол. Хорошо, пол деревянный, не бетон, не так прохладно. Обмундирование на нем уже высохло, но сапоги были волглыми. На ночь он их снял, а портянки повесил сушиться на подоконнике. Когда Сергей призывался, он помнил наставление старшины – ноги должны быть сухими и в тепле.

Ночью стреляли пушки с нашей стороны, рвались снаряды, выпущенными немцами. Звуки были привычными, и Сергей на них не реагировал, зато выспался, хотя бок затек от досок.

В восемь утра уже другой караульный принес чай и кусок хлеба.

Сергей позавтракал, его сводили в туалет, дали умыться. Однако днем время тянулось невыносимо медленно. Слышно было, как к штабу подъезжают машины, мотоциклисты, как по коридорам ходят люди.

Около полудня пришел майор. Точное время Сергей не знал, после купания в волжской воде его наручные часы остановились.

Майор был весел, чисто выбрит. Усевшись на единственный стул у стола, он закурил «Звездочку», пустил дым.

– Ответ на мои запросы пришел. Из Горьковского депо – это понятно, вопросов нет. Но вот из твоей бывшей дивизии…

Майор пыхнул папироской.

– Я туда телефонировал, попросили подождать. А утром из ГРУ Генштаба телеграмма шифрованная пришла.

Майор достал из кармана листок бумаги, развернул его и прочитал:

– «Сержант Заремба проходил службу в подразделениях ГРУ с такого-то периода по такой-то». И все. Где? Кем? По всему выходит, не простой ты машинист!

Сергей только пожал плечами.

– Молчишь? В секретность со мной играешь? Или тебя в Сталинград с особым заданием прислали? Чтобы в тылу у немцев остался?

– Лишнее говоришь, товарищ майор! – не сдержался Сергей.

– И куда мне теперь тебя определять? В пехоту или машинистом на паровоз?

– Вы командир, вам решать.

Сергей еще не отошел от недосыпа, недоедания, постоянной жажды и усталости, и потому ему было все равно. Под трибунал не отдали? Уже хорошо.

– Ко мне в разведроту пойдешь?

Майор затушил сигарету в жестяной банке из-под рыбных консервов.

– Отоспаться бы мне, хоть пару деньков.

– И помыться – пованивает от тебя. Да и обмундирование сменить не мешает, как оборванец выглядишь.

– Я не с курорта приехал, товарищ майор. И пистолетик мой с ножом верните, пригодятся мне.

– Вот и договорились. Идем, сержант, представлю тебя твоим новым сослуживцам.

А впереди были еще долгие годы войны.

Content

Юрий Корчевский
Бронепоезд. Сталинская броня против крупповской стали

Глава 1 Машинист

Глава 2 Безлошадный

Глава 3 Полковая разведка

Глава 4 Рукопашная

Глава 5 Аристократы

Глава 6 Полицай

Глава 7 Акция

Глава 8 Москва

Глава 9 Сталинград

Глава 10 И один в поле воин