Евгения Хамуляк

От Aвтора

Сегодня был последний день уходящего года, день, с одной стороны, счастливый и радостный — впереди бой курантов, пышный стол, яркая елка, загадывание желаний, подарки; с другой стороны, это ответственный день подведения важных итогов, и не только уходящего года, а вообще прожитых лет. Пусть этих лет набралось немного, да и сделано немало, но недоставало одного небольшого, однако, как говорят, существенного момента, маленькой черной точки в конце предложения.

Я вышла из шумного застолья отличного столичного ресторана и пошла туда, куда меньше всего мечтала попасть в обычные 364 дня в году: в Московский метрополитен. Настоящее подземелье, построенное с роскошью королевской усыпальницы, со сквозящими в пролетах призраками в удушающих запахах мазута, перемешанного с пылью и ароматами духов. Никогда не любила метро, да и кто его любит?! Это подземное царство Аида каждый день поглощало без разбору и черных, и белых, и красных, превращая всех в общую серую массу. И бурые потоки, стремящиеся как можно быстрее войти, а потом стремительно вырваться из шумных вод Стикса, вселяли в меня ужас, поэтому хотелось как можно реже погружаться в эту пучину.

Но опыт подсказывал, что искать надо там, где прячутся наши страхи. Вот где была зарыта моя черная кошка — в Московском метрополитене; собрав всю силу воли в кулак и почувствовав себя настоящим Гераклом, я спустилась в это подземелье.

Несмотря на 31 декабря, царство Аида было многолюдно. Я села на бесконечное Садовое кольцо и решила, что одного круга вполне хватит, чтобы ответить себе на простой жизненный вопрос: в чем секрет моего счастья? Я тоскливо посмотрела на эти серые одежды, потом на такие же серые лица, глянула на трех здоровенных лбов, даже глазом не моргнувших, видя, что перед ними стоит красивая девушка и было бы прилично уступить ей место, и тяжело вздохнула. Эх, были времена, когда мужчины краснели и покрывались испариной, если забывали уступить девушке место, не говоря уж о пожилых дамах. Пролетел тот век, где встречались настоящие рыцари и их женские идеалы в модных платьях послевоенных времен, любовь с первого взгляда, предначертание судеб, верность и дружба. Мой взгляд, взлетевший высоко в другие миры, вдруг неожиданно скатился на землю, споткнувшись о тоскливый взор пассажиров напротив.

Ничего, дорогие москвичи, вот же́нитесь на таких, как я, — узнаете, где раки зимуют и как положено вести себя в приличном обществе.

Пока я, стоя мысленно посылала злобные мыслеформы трем здоровым русским богатырям, чтобы у них проснулась совесть и они уступили даме место, скамеечка все-таки освободилась, прямо напротив них, и мне пришлось присесть от навалившейся духоты и усталости, ибо, как оказалось, в царстве мертвых довольно жарко. Я расстегнула шубу, и праздничное платье разноцветным дождем вылилось в сумрачный вагон, отчего на его серых стенах заиграли зайчики и запрыгали веселые херувимчики. Так прошло мое первое Садовое кольцо, а ясности в вопросе не прибавилось.

Я решила сосредоточиться: и действительно, какой черт меня попутал сбежать с банкета и спуститься в метро?! Откуда эти философские настроения под конец года? Эта беспричинная грусть, эта непонятная тоска в самый праздничный из дней в году? Что́ не так в жизни? Чего душеньке еще хочется?

«Мне кажется, я упускаю что-то важное, — сказал мне мой внутренний голос… — Мне хочется сделать что-то значимое в жизни, внести свою лепту в мировое устройство, чтобы мир стал лучше. Понятно, как и каждый уважающий себя человек и гражданин, я плачу налоги, люблю своих многочисленных друзей и родственников, помогаю детским домам, приютам, нуждающимся, ращу свое потомство так, чтобы оно уступало место кому надо и где надо, — и я вновь сердито глянула на рыцарей без страха и упрека, которые как один любострастно разглядывали меня в этот момент, и демонстративно отвернулась в сторону. — Но есть нечто такое, что могу сделать только я. Скорее всего, это какая-то малость, какой-то небольшой талант, который может своей маленькой звонкой монетой пополнить общую копилку счастья».

Я посмотрела на этих людей в серых одеждах с равнодушными и безучастными лицами, всех сплошь с телефонами и электронными книгами в руках, и вспомнила себя в юные годы. Сколько тысяч страниц пробежало у меня перед глазами, от Конан Дойля до Тургенева!

Это метро помнило меня веселой и радостной, счастливой и грустной, уносило меня так далеко, что казалось, все это было не со мною. И я совершенно точно помню, что тоже носила подходящий по погоде темный плащ или серую куртку — негласный дресс-код метрополитена, а также своего рода защита, прикрытие и маскировка. Ведь все эти люди придут домой, снимут с себя эти серые маски, а под ними окажутся радостные родители, вернувшиеся с работы, веселые дети, возвратившиеся с многочисленных занятий и секций, добрые бабушки и дедушки, лучшие друзья и замечательные подруги. У кого-то сегодня день рождения, а у других трагедия, но чтобы не отвлекать, не вызывать ненужного любопытства, не притягивать чужое внимание в этом тесном общежитии, все они скромно надели на себя эти невидимые плащи с низко надвинутыми капюшонами.

Пошел второй круг Садового кольца. Передвижение людей, похожее на морской отлив и прилив, успокаивало, а разные лица, казалось, слившиеся в одно лицо доброго собеседника, по-дружески искали ответы на мои вопросы.

Надо признаться, что в глубине души я очень люблю мою родину, Москву, москвичей и гостей столицы, всех этих людей, томящихся в дороге, пытающихся разнообразить свою поездку заранее приготовленным чтивом или скучным рассматриванием рекламы на стенах. Я скучаю по всему этому, когда долго не бываю здесь. И моя легкая ирония — лишь застывшие слезы по утраченному шансу, невозможности найти себя у себя же дома.

И тут я кое-что вспомнила. Был у меня маленький талант, завалялся такой! Знаете, если я очень захочу, по-настоящему этого пожелаю, я могу сделать счастливым любого человека! Правда!

Я могу вдохновить и воодушевить самого застарелого пессимиста, найти ключик к самому кислому зануде и плаксивому нытику. А что уж говорить о приличных людях?! Это как воды попить.

Я могу придумать такие истории, рассказать такие сказки, какие могу придумать только я, и может быть, хоть на одну поездку в этом темном подземелье вам захочется улыбнуться и расхохотаться, запылает румянец на ваших щеках, и особенно в такие волшебные предновогодние дни вам захочется поверить в чудеса. Пять минут счастья, мои пять радостных минут для вас.

Я посмотрела на часы и от неожиданности громко ахнула: до Нового года оставались считанные часы! Я быстро подхватила свое праздничное платье и, словно Золушка, побежала по ступенькам вверх…

Сказки Долли

Глава Первая

Мир глазами Долли

Первая глава приключений старой антикварной куклы Долли, в которой она просыпается от многолетнего сна и видит мир своими глазами

Мы, куклы, живем как во сне, словно бабочки, застрявшие в раме окна, за которым бушует зима… Слышимое и видимое воспринимаем сквозь туман сновидения…

Я помню, как меня подарили на Рождество одной маленькой рыжеволосой девочке. Это была моя первая хозяйка, моя первая мама. Она была хорошая. Она обращалась со мною очень бережно.

Прошло много лет, и меня с другими игрушками, тетрадями и книгами перенесли на пыльный чердак. И почти сотню лет новости нам приносили другие игрушки, так же складываемые на безвременное хранение и на поедание паукам и плесени.

Как рождаются и умирают куклы, что чувствуют и что им нравится — на эти вопросы нет ответов. Мы помним всё, но при этом не цепляемся за прошлое и за воспоминания, как это делают люди.

Но я отчетливо помню тот самый день, когда за окном вновь летали пчелы и цвели хризантемы. В Италии, на моей родине, всегда много цветов и пчел. Я посмотрела в щелочку на знакомый вид, не сменявшийся вот уже сто, а может быть, и тысячу лет, и впервые мне захотелось чего-то большего.

Я не знала, кого просить и как желать, но я помнила, как моя маленькая хозяйка складывала ладоши вместе, закрывала глаза и о чем-то мечтала, а на Рождество под елкой находила новые игрушки и конфеты. Я тоже сложила вместе свои пластиковые ручки, закрыла свои нарисованные глазки и попросила кого-то, чтобы он подарил мне новую жизнь…

Так все и началось. Уже на следующий день меня положили в картонную коробку и повезли в грузовике с другими игрушками на рынок, где продавались старые трамвайчики, ржавые велосипедики, сломанные стульчики и куклы. И меня купила одна сеньора. Когда она ласково взяла меня на руки, нежно погладила по жестким выцветшим волосикам и понесла домой, я поняла — наступило мое Рождество.

Мои кукольные глаза были широко открыты — мир оказался таким, что каждую минуту у меня возникало по тысяче вопросов, и я не находила ни одного ответа. Но удивляться этому сложному мироустройству мне нравилось. Наверное, для куклы это и есть самое сладкое лакомство — впечатления.

Мы приехали в мой новый дом, и он был полон игрушек. Они беспрестанно говорили и обменивались историями своей жизни, смеялись и болтали; они дружили. За сто лет я совсем забыла, как надо дружить. Мишки и игрушки, куклы и подушки, картины и фотографии — я была дома.

Однажды моя хозяйка сказала мне, что скоро мы вместе поедем на край света. Вместе. На край света. Это было невероятно.

В теплых объятиях, бережно удерживаемая, я впервые села в самолет. До этого мне приходилось лишь читать о самолетах в энциклопедиях.

И мы действительно летели на край света, в Исландию. Из окошка мне показалось, что я очутилась на Луне. Про нее я тоже читала в энциклопедии; или не читала, а просто знала заранее, будто это уже происходило со мною раньше.

Бескрайние лавовые поля делали мир черно-серо-белым, словно выключили свет и стерли краски. Таких оттенков серого я не видела даже в энциклопедии. Можно ли было представить старую итальянскую куклу на фоне космического пейзажа? На Луне?

Пожалуй, между нами все-таки было что-то общее — между нами была вечность. Но я не чувствовала себя чужой здесь. Лава была такая же одинокая, как и я еще совсем недавно. Мы говорили на разных языках, мы были из разных миров, но молчание нас связывало. Наверное, вулканы тоже спят и видят сны, а потом у них тоже наступает Рождество.

В который раз я пожалела, что куклы не могут в полной мере увидеть мир таким, каким видят и проживают его люди. Но удивление и восторг на лицах моих друзей передавались и мне, словно я жила их эмоциями. Я живая.

Я поняла, что Исландия удивительна не только для неискушенной впечатлениями старой куклы, но и для людей — это край света.

Пожалуй, на тот момент я была самой счастливой куклой на Земле. Моя фетровая ножка ступила на самый известный в мире вулкан. Его звали Эйяфьятлайокудль, а меня стали называть Долли, дорогая Долли.

Я вновь сложила свои пластиковые ручки вместе, закрыла свои нарисованные глазки, тесно прижалась к своей хозяйке и вновь попросила кого-то: «Пожалуйста, пусть это никогда не заканчивается». Моя хозяйка обняла меня покрепче и сказала: «Мне надо ехать на другой конец света, в Арабские Эмираты; поедешь со мною, Долли?»

Глава Вторая

Скоротечность жизни

Глава, в которой антикварная кукла задает вопросы

Скоротечность жизни обязывает ее обладателя каждую минуту проживать максимально ярко и красиво, используя все возможности и подарки судьбы; но не все люди поступают так, предпочитая плыть по течению или довольствоваться тем, что есть.

Мы куклы, наоборот, проживаем свой срок отрывками, долгие годы одинокого неподвижного состояния сменяются островками человеческой нежности и теплоты. Это приучает радоваться каждой секунде взаимодействия с миром живых существ. Это делает нас, кукол, очень терпеливыми и скромными в отношении эмоций, избирательными и дотошными в области впечатлений. Сотни или тысячи раз я прокручивала тот момент, когда мы с моей хозяйкой нашли друг друга, задавалась одними и теми же вопросами: как и зачем этот огромный мир столкнул нас? почему именно я? почему именно она? почему она так сильно любит меня? почему разговаривает как с живой? как я могу сделать ее счастливой? что я могу вообще? зачем я?

Я всматривалась в приближающуюся картинку бескрайних песков и футуристичных зданий, картинку, которая еще сильнее отделяла меня от современности. Я чувствовала себя просто старой куклой. Чья-то древняя душа зажилась в моем текстильном тельце с пластмассовыми ручками и нарисованными глазками. Но эта душа очень хотела жить, и мое сухое картонное сердечко явственно отбивало ритм живого сердца. Я хотела жить как никогда раньше, пусть даже в теле куклы.

Город, в котором мы оказались с моей хозяйкой, был из мира сказок и мифов; город, который населяли огромные стеклянные и бетонные великаны. Мне подумалось, что прочтение даже тысячи энциклопедий не заменит одного лишь аромата пряностей и приторно-сладкой культуры этого города. Это был Дубай. Золотые моря бескрайних песков мягко переходили в золото зданий. Орнаменты на глине перерастали в кустистые узоры ковров. Завывание песчаных бурь мелодично подхватывалось ежечасными молитвами на улицах города. Зной разбавляли великолепные поющие фонтаны. Черные ночи и белые одежды, черные одежды и палящее белое солнце. Это был настоящий праздник двух стихий. В этом городе я слышала музыку, я видела музыку, я чувствовала музыку. Это были незнакомые мне восточные напевы, но можно было купаться в их разнообразии, в их сладкой фантастичной загадочности.

Восточная двуликость. Смешение фантастических архитектурных творений с древними нерушимыми традициями этого края, наверное, приучило людей не удивляться ничему на свете, однако я явственно видела, что многие прохожие удивляются мне. Вид старой итальянской куклы никак не вписывался в общий ритм города; здесь было место для золотых гор, дурманящих духов и специй, черного пряного кофе, королевских пиров, верблюжьих скачек, стеклянных монстров, восточной роскоши и мудрости древних скрижалей, но, пожалуй, этот мир не вмещал в себя маленькую потрепанную куклу с удивленным детским взглядом. И тогда я подумала, что похожа на осколок, выпавший из разбитого зеркала и закатившийся неизвестно куда, и мне предстоит собрать свою реальность, которая давно ждет меня.

Это было удивительно и не вмещалось в мое сознание.

Но этот город, эти люди, эта музыка, эти стеклянные нескладные муравейники разбили все мои представления об устроении вселенной. Мир намного больше, шире и глубже, чем представляла себе старая кукла. И лучше не пытаться вникнуть в его устройство, в его бескрайности, оторванности, уникальности, хаотичности, перегибы и бесконечности. В этом мире вы можете встретить такие артефакты, которые не смогут уложиться в ваше сознание. Например, мое сухое картонное сердечко, отбивающее ритм живого сердца, осколок кем-то разбитой реальности, которую, мне кажется, я должна собрать воедино. И тогда я снова закрыла свои нарисованные глазки, сложила вместе свои пластмассовые ручки, но мне не нужно было больше просить ни о чем: в этот момент мне показалось, что где-то очень далеко, почти не в этом мире, я слышу ритмы других картонных сердец, которые давно ждут меня. Именно меня. Ждут и надеются.

Глава Третья

Мир глазами проснувшейся ото сна куклы

В этой главе у старой куклы появляется друг

Наше путешествие продолжалось, как продолжалось и мое познание мира. Я, словно маленький ребенок, училась заново различать звуки, цвета, отсчитывать ход времени, отмечать события, и главное, я училась чувствовать. В моей копилке памяти набралось множество новых впечатлений, они вспыхивали и гасли, играли на солнце и быстро растворялись в круговороте новых. Это была игра нового и старого сознания.

Было ощущение, что я всегда умела это делать, но будто забыла, и вот это ощущение дежа вю — мир глазами проснувшейся ото сна куклы.

* * *

Африка, Азия, Аравия… Эти неведомые магические континенты, о которых я могла лишь читать в энциклопедии, теперь открывали передо мною свои просторы. Я и не мечтала о том, чтобы узнать их историю и тайны. Но для куклы даже самый непритязательный пейзаж — это открытие.

Мне запомнилось и заставило вновь задуматься о моем странном пути в теле куклы загадочное и непостижимое Марокко.

Я все время сопровождала хозяйку, и мне открывался тот же мир и то же видение, что и любому обычному человеку. Бедные почвы марокканской степи и атласные шепчущие водопадами горы сменялись шумными грязными базарами, на которых можно было провести всю ночь в веселье и развлечениях. Здесь было так людно и шумно, и начинало казаться, что толпа является чем-то целым и единым, движется в одном направлении и теряет свое начало и конец; время здесь останавливается, сменяются день и ночь, но не умирает жизнь. Мысли терялись в гомоне чужих страстей. Заклинатели змей, арабские танцовщицы, возницы, глотатели огня, фокусники, бродяги и рассказчики сказок…

Пустые уставшие глаза прохожих, слепые от ужаса глаза загнанных животных. Звон сотен монет на поясе у танцовщицы, запахи жаренного в пряных специях мяса и сильный дым от костров, крики разъяренных обезьян, гомон спорящих женщин, убаюкивающий шепот молитв с минаретов, вой собак, стук копыт и колес кибиток, ароматы трав и марокканской мяты, зной от раскаленных крыш, вспышки фотоаппаратов…

Это была самая восточная и пряная из всех услышанных мною песен. Рассматривая город, мы заблудились в бесконечных грязных улочках Марракеша. Некоторые дворы были такими брошенными и разбитыми, что казалось, здесь прошла война и больше не живут люди. В некоторых районах мы встречали лишь облезлых кошек и чинно разлегшихся верблюдов. И ничего не оставалось, как спросить прохожих о том, как найти дорогу назад в наш утопающий в розах восточный отель, но в надвигающейся ночи нам встречались только быстро убегающие тени. Наконец мы заметили свет в одном из магазинчиков старины, которых в городе было множество.

К счастью, его окна не были заколочены, как другие, и было похоже, что кто-то живет здесь. Было опасно и страшно, и некоторое время моя хозяйка в нерешительности стояла перед закрытыми дверьми, как вдруг старые, как этот мир, скрипучие двери сами распахнулись и словно втолкнули нас в свое пространство! Точнее, в этот оазис, планету, подземелье старых вещей, от просто гнилых тряпок и рухляди до дорогих позолоченных канделябров и черного огромного рояля с золотой гравировкой.

Это было настоящее царство старинных предметов и антиквариата. Медные и серебряные кувшины, хрустальная и фарфоровая посуда и утварь, множество прекрасных шляпок и сумочек, кожаные кресла и королевский трон, будуарные трельяжи, китайские веера, граммофоны и картины с итальянскими пейзажами. Тут же стояли напольные позолоченные часы с тяжелыми маятниками, пылились редкие каменные срезы с наскальными рисунками и старинные пистолеты на стенах. А пыльные хрустальные люстры и дырявые торшеры прятали чучела животных и клетки для птиц с мертвыми хозяевами внутри. И книги, сотни, возможно, даже тысячи старых полуразвалившихся книг вокруг. Едкий запах чего-то старого и потерянного, нафталина и пыли ударил в нос!

Мы стояли, ослепленные светом всех этих золотых и серебряных сокровищ, и множество слепых глаз со стен хищно смотрело на нас. Мне было страшно, и я чувствовала, как дрожат руки моей хозяйки, еще сильнее обнявшей меня в этом мире потерянных во времени вещей.

Наверное, прошла целая вечность, как среди этого хлама что-то шевельнулось, и мы обе вскрикнули от ужаса и неожиданности.

В одном из полуразвалившихся кресел сидел дряхлый старик с практически белыми от слепоты глазами, такой же дряхлый, как и половина всего в этой комнате. Его бесцветные глаза без зрачков, в дыму от курящейся трубки и каких-то благовоний, я была уверена, смотрели на меня.

— Сколько вы хотите за эту куклу? — неожиданно спросил старик.

— Я думала, это вы продаете старинные вещи? — не растерявшись, переспросила моя хозяйка.

— Я ничего не продаю, это мои вещи. Я здесь живу, — глухо ответил старик и склонил голову, так что его лицо и вовсе опустилось в облако дыма.

— Кукла тоже не продается. Это моя компаньонка в путешествиях. Я всегда ношу ее с собой как талисман.

— Простите, если обидел вас. Просто у меня есть старый плюшевый мишка, я хотел приобрести куклу ему в друзья. По-моему, он заскучал за последние сто лет в моей компании и среди этого хлама.

И старик встал из своего кресла. Тут случилось еще одно чудо! Оказалось, что он не такой уж дряхлый и старый. За седыми длинными волосами и этим дымом скрывались широкие плечи и плотная фигура. Он был похож скорее на мрачного хозяина подземелья.

Слово «старик» более не вязалось с сильной и коренастой фигурой, которая поднялась из старого бархатного кресла и обернулась вокруг своей оси, в то время как массивные жилистые руки уже доставали из кучи какого-то тряпья огромного плюшевого мишку цвета бордо.

Это был действительно очень старый мишка; кое-где ткань на нем пообтерлась и выцвела, у него было лишь одно ухо. Но жабо со старинной булавкой по-прежнему смотрелось красиво и благородно, хотя кружево давно пожелтело, а часть камней выпала.

Длинные музыкальные пальцы ласково потрепали мишку за единственное ухо, мягко провели по голове, потрогали за нос. Этот странный неопределенного возраста человек с практически бесцветными глазами на миг превратился для меня в маленького скромного мальчика, милого и послушного, который любил всё красивое и доброе, любил музыку и игрушки.

Я оглянулась вокруг, и мне показалось в этот момент, что всё в комнате стало оживать. Животные со стен переглядывались и смотрели на нас с удивлением; птицы в клетках чистили оперение и готовы были вот-вот взлететь; медные кувшины и стальные ножны и лезвия заблестели словно новые; даже мебель и та покрылась свежим ворсом бархата и запахла лаком и мастикой. Зажглись свечи и вспыхнули торшеры и люстры, переливаясь радугой от хрусталя и разноцветной бахромы.

Он вновь повернулся к нам и протянул моей хозяйке своего бордового друга:

— Он русский, как и я. Я дарю его вам. Если вашей кукле нельзя поселиться в Марокко, пусть он поедет за куклой, куда она его позовет.

Так странно встретить человека, которого ты никогда не знал и сначала он показался тебе совсем чужим и недобрым, а потом всего лишь мгновение — и все оказалось совсем наоборот. И в твоей голове побежали струйки тонких, как ручеек, мыслей, журчащих и полных надежд. Случайно брошенный пристальный взгляд, способный отворить старые забытые двери, за которыми давно толпились мечты, похожие на бабочек в полуоткрытой коробке; еще мгновение — и они вырвутся радугой на дневной свет! Так могут мечтать только дети и влюбленные. Один взгляд, полный десятилетий, может быть, даже столетий. Поймет лишь тот, кто однажды приоткрывал коробку, полную бабочек.

Хозяйка молча взяла мишку в руки. На удивление он оказался очень легким, почти воздушным, в нем зашелестели сухие опилки и ветошь. Это был удивительный подарок, это был сказочный момент. Она хотела ему что-то сказать, даже хотела улыбнуться и прильнуть, и вся ее тонкая фигура потянулась в поцелуе к незнакомцу.

— Прощайте, — сказал старик, и медленно, словно кадры в старинном кинопроекторе, стал отворачиваться и уходить в темноту. Шаг за шагом с ним стали гаснуть свечи, которые уже превратились в огарки, люстры и торшеры лампочка за лампочкой тухли с его отдалением, все покрывалось тенью и мхом, погружалось в дым и в ночь, которая встретила нас у порога этого жилища на самом деле всего лишь несколько минут назад.

— До свидания, — сказала моя хозяйка странному русскому старику, ценителю и хранителю антикварных вещей, и дверь за нами закрылась, оставив ее вот так на цыпочках, словно подпрыгнувшую в легком танце бабочки, держащую старую итальянскую куклу и огромного русского мишку цвета бордо.

Мы брели по черному городу теперь втроем, где-то все так же гремел не утихающий гул толпы, и — о чудо! — оказалось, что мы в двух минутах от ворот нашего роскошного восточного отеля, утопающего в розах и зелени. При виде такой компании швейцар галантно снял свою позолоченную фуражку и поприветствовал нас по-французски особенно учтиво, назвав меня «мадемуазель». Хозяйка устало улыбнулась ему.

Весь этот день, наполненный шумом, гамом и странными происшествиями, вмиг растаял, словно ничего и не было. И вот уже освежающая марокканская мята и восточные пряности дымились на дне фарфорового чайника, а красивые тяжелые хрустальные люстры отражались в огромных зеркалах холла, выполненного в старинном восточном стиле, с коврами и кожаными диванами, совершенно новыми, блистающими чистотой и роскошью.

Словно мираж был весь этот день, и этот город, и этот старик со своим подземельем сокровищ. И это время, развернувшееся мигом в столетия событий и исчезнувшее так же неожиданно, как дуновение ветерка, оставив ураган в душе.

Лишь только огромный русский мишка цвета бордо с одним ухом, словно артефакт, остался от магического и непостижимого Марокко, по-дружески усевшись с нами на диване и удивленно разглядывая грустное лицо своей новой хозяйки.

Глава Четвертая

Горячие сны Марокко

С этой главы начинается грустная пора в приключениях антикварной куклы, где ей приходится спасать свою хозяйку

Мы должны были пересечь пустынные степи Марокко, чтобы двинуться дальше по Азии, но сильные песчаные бури задержали нас в одном из далеких отелей, затерянных в песках. Проезжие и туристы останавливаются здесь, посередине жаркой и сухой пустыни, чтобы насладиться восточными ночами, когда одинокие звезды, окруженные лишь красными холмами, особенно ярко светят в ночи, готовые упасть вам в руки алмазами и бриллиантами, исполняя все желания.

Ночью устраиваются традиционные вечера с танцами, звоном монет на поясе восточной красавицы, дымом кальяна и ароматным пьянящим крепким восточным кофе. Все это пиршество заставляет сердце биться и выпрыгивать из груди.

Но этой зимой погода резко изменилась. Неумолимый ветер гнал пески на север. Пронзительный и сильный, он выл и днем и ночью. Этот жуткий свист стоял в ушах, и не покидала мысль о плохом знамении, о том, что должно что-то случиться. И это висело в воздухе. Даже прекрасные сады внутреннего дворика, традиционного для марокканского жилища, с фонтанами и клетками с птицами, не отвлекали от пасмурного настроения. С этого дня начался тяжелый период в нашей жизни. Его я вспоминаю с неохотой, но не могу не рассказать о той темной полосе, которая предшествовала светлой и счастливой.

Теперь нас было трое, и мы с Мишей дружно сидели на восточном диване в комнате хозяйки. Но день ото дня наша хозяйка все меньше брала нас на руки и все чаще сидела одна, грустная и печальная. В полумраке она смотрела на нас, но видела пустоту.

Люди часто задаются вопросом: для чего им нужны куклы? Куклы легко могли бы ответить на этот вопрос. К сожалению, наши ротики говорят, но вы нас не слышите.

Приходя домой, вы смотрите на обстановку в доме, на вашу любимую чашку, которая наполняется душистым чаем, или вашу любимую постельку с мягкой подушкой — и всё это формирует приятные чувства, связанные с домом, с местом, где всё хорошо и где вас ждут.

Так и мы, куклы, ожидая вас, расставленные в шкафах и сервантах, делаем ваш дом уютным. Глядя на нас, ваша душа наполняется смыслом и теплотой. Дом с маленькими жителями в виде тарелочек из поездок или куклами и мишками — это всегда полная чаша, в таком доме каждому гостю будет интересно и приятно, всегда найдется тема для разговора.

Но прежде всего куклы — это вы маленькие, маленькие и беззащитные, уверенные, что о вас позаботятся ваши мама и папа. Вам достаточно просто быть, хорошо кушать и сладко спать — и это уже счастье.

Мы, куклы, — это ваша история. Ваше прошлое, потерянное, но не забытое.

Мы, куклы, — это машины времени: один взгляд — и мы переносим вас в ваши мечты о добрых феях и сказках с добрым концом.

Тот, кого никогда не трогал взгляд куклы, просто забыл себя и свои лучшие мечты, потерялся в повседневности существования.

Тот, кто не украшает свой дом, редко там бывает, тот не находит себя и в шикарных апартаментах роскошного отеля.

Должно быть, обязательно должно быть место на этой земле, которое называется «мой дом». Этим местом может быть ваш чемоданчик, который вы возите с собой в поездках. Там могут быть и ваши повседневные предметы обихода, но там обязательно должны быть фотографии любимых, фотокарточки мамы и папы, бабушки и дедушки, их письма с пожеланиями скорой встречи, ваша любимая кружка или любимая пижама, ваш талисман, кукла или плюшевый мишка, которых подарил вам самый дорогой человек на свете. И достаточно лишь взять все эти волшебные вещи в руки, как происходят настоящие чудеса. Сердце становится мягким и добрым. Самые непреодолимые невзгоды уходят на второй план. Появляются надежды.

Наверное, для этого куклы и существуют. Для этого есть куклы и люди.

* * *

Все чаще наша хозяйка сидела одна и не посещала восточные музыкальные вечера, оставаясь в своей комнате во мраке, с завывающим ветром. И мы видели, как она тает на глазах, словно теперь она превращалась в фарфоровую куклу с белой прозрачной кожей и горящим стеклянным взглядом, устремленным куда-то далеко.

Однажды ночью я услышала странный шум. Мы с Мишей встрепенулись и даже привстали посмотреть, что происходит с ней. Она лежала бледная и что-то нашептывала. Это был глубокий сон, поселивший тревогу и какую-то черную безысходность в сердце нашей хозяйки и сделавший печальными нас, ее друзей.

Сон для кукол — это обычное состояние. Точнее, это и есть наша жизнь — сон, который никогда не заканчивается, а мы, обездвиженные, лишь наблюдаем за ходом времени, не в силах прервать его. Поэтому мне не стоило большого труда проникнуть в ее тревожные сновидения. Миша тоже последовал за мною в тягостный и тяжелый, словно туман, мучительный сон.

Мы оказались в темном лесу. Все было неясным и каким-то странно обездвиженным. Словно время остановилось, и перестали шелестеть деревья, не капала вода, не пели птицы, даже облака, темные и грозные, застряли на месте.

Сны порой сильно отличаются от реальности, в зависимости от воображения и настроения сновидящего. Но бывают такие сны, над которыми мы не властны; они реальнее, чем жизнь, реальнее, чем сама реальность. Каждая деталь воспринимается ярче и сильнее. И если это плохой сон, то он может убить хозяина своей безысходностью и неумолимостью плохого конца. Простая жизненная преграда может восприняться как непреодолимая и последняя, отчего больше не захочется просыпаться.

Таким был и этот сон, сон застрявшего и потерянного времени. И мы с Мишей, взявшись за руки, во что бы то ни стало решили двинуться вперед в поисках хозяйки. Возможно, это было бы последним нашим путешествием.

Сон, словно туман, окутывал нас, и если мы могли бы чувствовать, как люди, мы бы ощутили холод и зловещий озноб от этого марева. Через некоторое время я уже не видела ничего вокруг, кроме белой стены. И только надежная лапа друга держала меня и тянула вперед.

Все-таки Миша появился не зря и, наверное, в самый трудный момент моей жизни. Если бы не он, возможно, я бы никогда не решилась идти вперед и действовать. А я ясно ощущала, что мне надо помочь своей хозяйке, пусть я даже тряпичная кукла. Здесь, во сне я была активным персонажем; кому как не мне были понятны эти странные сны без начала и без логического продолжения.

И только я так подумала, как туман начал рассеиваться, а через некоторое время и вовсе его не стало. Зато мы увидели нашу хозяйку. Она стояла неподвижно, ее белое одеяние истрепалось от ходьбы, босые ноги были исколоты и испачканы. Она стояла и смотрела на странный темный домик, который вдруг возник из неоткуда в этом мрачном тихом лесу.

Домик мог бы показаться даже симпатичным — милые окошки с резным крылечком, — если бы не холод и темнота, которые исходили от него. Заброшенность домика навевала грустные мысли о чем-то прошедшем и безвозвратно потерянном.

Наконец хозяйка двинулась к нему и решительно открыла дверь. Мы последовали за ней, готовые в любой момент помочь, чем только можем.

Домик оказался построен удивительным образом: в нем был большой длинный коридор, полный дверей, которые уходили направо и налево. Она включила свет, как будто бы бывала в этом месте не раз, и стало очевидным, что кроме коридора и дверей в домике и вовсе ничего не было. Кто же мог жить в одних коридорах?

Наша бедная хозяйка, бледная от предчувствий и грустных переживаний, приоткрыла первую дверь.

В комнате было темно, поэтому человек, который сидел на стуле, тотчас закрыл лицо руками от яркого света. Сразу бросилось в глаза, что, кроме этого молодого человека и его стула, больше ничего не было — ни мебели, ни окон, ни дверей.

Хозяйка остановилась в немом удивлении, и молодой человек тоже был весьма удивлен. Но уже через некоторое время они побежали навстречу друг другу и крепко обнялись. Она плакала беззвучно, он сдерживал слезы. Вся сила переживаний была видна в крепком объятии, как будто после долгой разлуки. Мы стояли с Мишей в ожидании.

Через некоторое время наша хозяйка начала что-то нашептывать молодому человеку, он молча стоял, склонив голову. Она говорила и говорила. Он только молча соглашался. Через некоторое время он снял со своих плеч ее руки и сказал, что ей надо уходить. Решительность и горечь были на его лице. Она хотела вновь его обнять, но он отошел, и вновь сел на свой стул, и вновь опустил голову, как тогда, когда она только открыла дверь. Она плакала, и крупные слезы катились по ее лицу и падали на пол. Затем она тяжелой походкой пошла к двери, последний раз взглянула на опущенные плечи своего знакомого и тихонько прикрыла дверь за собой.

В этот момент, возможно, впервые за мою долгую жизнь, я не пожалела, что я кукла. Сонная бесчувственная кукла. И пусть. Если человеческая жизнь — это череда расставаний и встреч, за которыми вновь идут расставания, я предпочитаю быть куклой, чья жизнь проходит размеренно и чье сердце не разрывается на части от человеческих страстей и ожиданий. Лучше лежать в коробке и сквозь туман видеть проплывающие события, столетия и лица, чем каждый раз умирать и вновь собирать силы на возрождение. Это невыносимые страдания.

* * *

Вторую дверь хозяйка открывала осторожно. За ней тоже оказалась комната, где тоже сидел молодой человек, смотревший в окно на темный лес. Он тоже обернулся на свет, и лицо его было радостным. Хозяйка вбежала в комнату и по-дружески и тепло обняла этого радостного от встречи молодого человека. Она плакала, но слезы, тем не менее, не стирали улыбки. Она стала нашептывать ему что-то на ухо, обнимая его. Он похлопал ее по плечу и сказал, что ему здесь достаточно хорошо и что он видел ее, когда она входила, и был рад ее приходу. Он гладил ее по плечу, и они долго смотрели друг другу в глаза. Тихая печаль повисла в этом долгом взгляде. Наконец он забрал свою руку и сказал, что ей пора уходить и чтобы она была спокойна за него: у него все хорошо. Лес не всегда бывает таким мрачным, за окном порой бывают рассветы и закаты, за которыми он любит наблюдать. Она ласково провела по его лицу рукой и грустно пошла к двери, закрыв ее за собой.

С тяжелым вдохом она открывала следующую дверь. Там была старинная железная кровать с пирамидой подушек в кружевах, которых уже сейчас не вяжут. Другой мебели не было. На кровати сидели два старика. Увидев их, наша хозяйка бросилась к ним в ноги и громко-громко заплакала, что-то нашептывая в плаче. Бабушка тоже плакала, а дедушка, закрыв глаза, нежно гладил нашу хозяйку по голове. Они сидели так долго-долго, потом стали нежно обниматься, и она тоже села вместе с ними на кровать и положила голову на плечо старой женщине. Женщина осторожно и ласково расправляла растрепанные волосы и вытирала намокшее от слез лицо.

Эти картинки и сейчас стоят у меня перед глазами. Наверное, было бы легче встретить страшных монстров и каких-то отвратительных чудовищ в этом доме, чем увидеть то, от чего твое сердце разрывается на части.

Все знали, что и здесь наступит время расставания. И старики осторожно снимали с себя ее руки и отстранялись от объятий, которых искала и искала наша хозяйка. Наконец она начала сильно плакать, не готовая уходить из этой комнаты. Но старики, преодолевая себя, нежно и крепко отстраняли ее к двери, пока она, упавшая в слезах, не осталась в том странном коридоре с захлопнутой перед собой дверью.

Она долго так сидела, не в силах даже встать, с красным от слез лицом и вздетыми к потолку глазами, с мольбой о силах. Наконец она взяла себя в руки и поднялась. Пришлось взяться за ручку еще одной двери, не зная или зная, что ждет ее за ней.

Эта была самая темная комната, и в ней не было окон, лишь книги, разбросанные вдоль стен, много книг. На полу сидел человек с седыми волосами, и мне показалось, что среди прочих этот мне знаком. Яркий свет привлек его внимание, и он поднял лицо. Это оказался тот самый коллекционер ценностей из лавки старины.

Она упала от неожиданности и пронзительной боли, сердце ее почти разбилось в этот момент; я почувствовала это, словно это мое картонное сердце перестало биться и сжалось в комок.

Она упала и заплакала, даже не в силах двинуться к этому странному человеку у среди разбросанных книг. Лишь только белые руки потянулись к нему, призывая его. Но он сидел молчаливый и грустный, и крупные слезы падали с его почти бесцветных глаз. Он не хотел ни приближаться, ни двигаться к ней. Он не хотел ничего. Лишь слезы выдавали бушующие в нем чувства.

Мы с Мишей видели, как наша хозяйка стала таять на глазах, словно тот белый туман, более не выдерживая испытаний этого коридора, этих комнат и этого дома. Ее безжизненная фигура с распростертыми вперед руками стала растворяться и становиться все тоньше. В этот момент Миша разжал свою лапу и выпустил мою тряпичную руку.

Я глубоко вздохнула и поняла, что, возможно, именно сейчас, во сне, где я чувствую себя полноправной хозяйкой, у меня есть шанс помочь моей хозяйке. В реальности я бы не смогла сделать для нее того, что могу сделать здесь. Я стала увеличиваться и становиться большой, большой, до тех пор, пока моя хозяйка, теперь словно кукла, не поместилась у меня в руках. И тогда я нежно взяла ее, легкую и бездыханную, на руки и вынесла из этой комнаты. «Позаботьтесь о ней», — сказал нам с Мишей этот странный собиратель книг и древностей. Мы кивнули, и Миша закрыл дверь.

Мы вышли из этого домика, полного воспоминаний и слез, и стали двигаться туда, откуда пришли. Уходя, мы заметили, что во многих комнатах зажегся свет, и увидели радостные лица, провожающие огромную тряпичную куклу, держащую на руках спящую женскую фигуру, а рядом вышагивал бордового цвета медведь в кружевном жабо и с одним ухом.

Мое картонное сердце было полно печали, но билось спокойно и равномерно. Своими неуклюжими пластиковыми ручками я расправила слипшиеся от слез волосы, погладила по голове свою хозяйку, и мне захотелось сказать ей, пусть даже она спала и не слышала меня: «Вот теперь все будет хорошо, дорогая».

Глава Пятая

Жизнь в тумане

В этой главе сердце Долли наполняется тревогой, и антикварная кукла ближе узнает жителей Волшебного леса

Мы наконец вернулись домой. В шкафчиках и на полочках нас ждали наши друзья: книги и куклы, мишки и игрушки, любимая ваза и знакомый вид из окна. Дом наполнился друзьями, весельем и шампанским, громкими разговорами, расспросами и полуночными чаепитиями с задушевными откровениями. Казалось, что весь этот год был просто сном, порой дурным и удушливым, порой радостным и веселым, как любой удивительный сон. Моя хозяйка охотно рассказывала о наших путешествиях, и мы с Мишей были тому свидетелями.

Лишь последние месяцы, связанные с болезнью, она опускала в своих рассказах. Да и зачем нужно нагружать друзей лишними скучными подробностями? Жизнь легка и проста, будь то жизнь куклы или человека. И если видеть в ней только хорошее, в памяти и останется только хорошее. А слезы и тяжелые воспоминания придают лишь горький привкус, за который мы порой цепляемся даже больше, чем за всё то хорошее, что произошло.

Поэтому я тоже старалась не вспоминать ту страшную ночь и видела лишь улыбки и веселье в глазах хозяйки. Странно, но каждый вечер она ложилась спать и подолгу смотрела на меня в темноте. Смотрела и засыпала. Я не решалась тревожить ее сны.

Однако после всех этих путешествий, после всех этих странных событий со мною стало происходить что-то необъяснимое: я все чаще прислушивалась к разговору людей, мне становилось смешно от их шуток, любопытно от ярких подробностей, грустно от чьей-то тоски. Если бы я только могла, я бы прыснула от смеха или всплакнула с ними. Такого еще не происходило со мною.

А еще в моем картонном сердце с той ночи поселились тревога и какие-то предчувствия, хотя всё вернулось на круги своя — жизнь старой итальянской куклы в городской квартире одинокой молодой женщины, страстно увлеченной куклами и путешествиями. Но мое сердце не успокаивалось, и если кто-нибудь захотел бы приблизиться к моей груди в этот момент, он бы явственно почувствовал стук. Настоящее чудо! Стук живого человеческого сердца.

Чего я боялась? Я боялась снов и того леса с непроницаемо белым, пропитанным неизвестностью туманом. Я знала, что мне предстоит туда вернуться, и как бы я этого ни хотела избежать, он звал меня. Это было началом новой истории.

* * *

Этот стук вновь вернул меня из жизни кукол в реальность. Я сидела в красивом кресле на своем вечном посту у кровати хозяйки. Была ночь, гости разошлись. Она опять не ложилась. В тишине ночи ее горящий взгляд был устремлен на меня или сквозь меня. Я тоже посмотрела на нее. Именно, впервые в жизни, посмотрела: внимательно, словно видела кого-то другого, смутные далекие воспоминания. И тогда она закрыла глаза, откинулась на подушки и уснула.

Мое сердце, сначала медленно, но потом всё быстрее, стало отбивать незнакомые мне тревожные ритмы, пока этот звук и вовсе не превратился в бой курантов. Я не могла остановить этот бег и этот звон, который взбудоражил мое тихое кукольное существование. И бы я не страшилась, я знала, что мне предстоит вернуться туда. Все эти дьявольские загадки, пугающие секреты и тайны хранил тот лес. И несмотря на то, что больше всего я боялась этой встречи, этого непроницаемо белого, пропитанного неизвестностью тумана, я закрыла глаза, зная, что тотчас же окажусь именно там, словно погружаясь в белую трясину сновидений, сотканную из сомнений, страхов и ужасов. Моих ужасов.

Окунуться в сны очень легко: перестаньте думать, разгоните свои мысли, словно они — бегущие по небу облака, закройте глаза; а теперь сделайте глубокий вдох и откройте их там, в мире ваших фантазий.

* * *

Лес накрыл знакомый густой туман. Он струился из земли, окутывал стволы деревьев, раскачивая воздух во все стороны, словно был живой. Всюду мне мерещились какие-то смутные тени, безмолвные, но страшные в своем молчании: огромные слоновьи головы, пасти гигантских тигров, зверские обезьяньи ухмылки. Однако при приближении все эти привидения оказывались всего лишь кронами высоких деревьев, которые моя фантазия превращала в зловещих монстров.

Возможно, из-за того что это было со мною не в первый раз, я доверилась этому лесу и туману. И тут же мне даже показалось, что он встретил меня, как хорошего знакомого, и его рука незримо ведет меня куда-то, чтобы обязательно показать мне что-то.

Однако страхи мгновенно рассеялись, как только я увидела подол платья убегающей прочь хозяйки. Мне захотелось двинуться, рвануть вслед за ней, уцепиться за быстро исчезающий в тумане край платья, как вдруг сильный ветер откинул меня в обратную сторону. Кто-то другой пробежал мимо, отчего эта ветряная воронка закружила меня. Я не успела прийти в чувство и машинально схватила кусок ткани, пролетающей мимо, и весь этот стремительный бег утянул меня за собой. Лишь потом я поняла, что меня уносит в противоположную сторону, всё дальше от моей хозяйки, а она всё больше исчезает в глубине туманного таинственного леса.

* * *

Я ухватила подол молодой женщины, которая еще долго бежала, словно скрываясь от кого-то. Резкие движения и неровный бег, прерывистое дыхание выдавали сильный страх перед преследованием.

Это была совсем молодая женщина. Несмотря на ожесточенный вид и полный страха взгляд, а также бледность и усталость, ее можно было бы назвать даже красивой. Светлые волосы от бега сделались мокрыми и прилипали к лицу, под глазами обозначились глубокие круги, продольные морщины делали лицо остервенелым и даже суровым. Мне захотелось узнать, что или кто гнал ее по этому и без того полного чертовщины лесу.

Она бежала долго, чаща мелькала перед моими глазами. Наконец она выдохлась и упала без чувств. Прошло еще какое-то время. Отойдя от обморока, она подняла голову и сразу же стала хищно всматриваться в след, видимо, выискивая признаки погони, но никого не было.

Наконец она увидела меня. Я не хотела пугать ее: говорящие куклы вряд ли успокаивают и без того расшатанные нервы. Но мне не удалось ни успокоить, ни напугать ее, так как внезапно мы услышали человеческие голоса: с разных сторон Лес стал наполняться людьми. Это было так удивительно, что каждая из нас немного забыла про свои огорчения.

Белые одежды, развевающиеся на ветру шифоновые и шелковые шарфики, узорчатые зонтики, морские пилотки — это были люди из моей эпохи: дамы в нарядных длинных платьях с оборками, в шляпках, с изящными бантами и рюшками; мужчины, поддерживающие их под локоть, в белых льняных костюмах с бабочками и соломенных шляпах.

Да, Лес мог не только пугать, но и удивлять. Вот бы разгадать его загадки!

Они всё шли и наполняли собою видимое пространство, занятые своими разговорами и прогулкой, гудящим весельем. Лес стал белым от их присутствия.

Молодая женщина поднялась, вслед за ней встала и я, всё еще держа в своих пластиковых ручках ее подол. Компания в белых одеждах не замечала нашего присутствия, а мы, наоборот, разглядывали их с большим интересом. Я и не знала, что в Лесу бывает так много людей и что он, Лес, бывает таким разным.

Моя новая знакомая, окончательно придя в себя, стояла в нерешительности на месте. Где она? Кто эти люди? Что теперь делать? Я и вовсе не знала, что теперь думать, а так как привыкла повсюду следовать за людьми, решила тоже стоять и ждать. Пауза затянулась, но ненадолго: я почувствовала трепет в руках и, посмотрев вверх, увидела сильную перемену в лице новой знакомой. Она опять побледнела, стала раскачиваться, вновь метаться, как бы не находя себе места, отчего и меня, державшую ее платье, стало трясти. Я посмотрела в ту сторону, куда она так напряженно всматривалась, и ужаснулась.

В Лесу, среди всей этой беззаботной компании в белом, с пикником и играми на свежем воздухе, среди смеха и громких разговоров, из глубокого черного покрова стали проглядывать, словно миражи, тигриные и львиные морды. Это было сверхъестественно и привело меня в такое изумление, что я не сразу вспомнила: я нахожусь всего лишь во сне, где можно встретить и увидеть невероятное.

Оцепенение сковало всё ее существо, и только этот горящий взгляд, в котором отражались гигантские опасные воплощения всех ее страхов, которые настигли ее сразу и вместе.

Однако моему удивлению не было предела, когда я заметила, что двигающиеся фигуры зверей вовсе не пугали всю эту компанию: те по-прежнему смеялись и громко разговаривали, порой уступая дорогу тигру или обходя огромного хохлатого льва. Звери тоже не особо обращали на них внимание. Две реальности, соприкасаясь, двигались по своим траекториям, не мешая друг другу. И чем больше они приближались, тем отчетливее я стала понимать, зачем они пришли. А точнее, кого они искали.

Моя новая знакомая больше не шевелилась, она, казалось, наоборот превратилась в статую. На лице отобразился такой ужас, что оно стало не просто бледным, а белым, как тот туман, что столкнул нас. Мне кажется, если бы она сейчас упала, она разбилась бы на осколки, словно мраморное изваяние.

Животные при приближении к нам тоже изменялись: шерсть их становилась дыбом, хвосты выкручивали нервные зигзаги. Глаза хищников становились черными и приобретали странный гипнотический блеск, устремляясь все в одном направлении, сосредотачиваясь на одной точке. В этих агатовых блестящих шарах я увидела бледную тонкую женскую фигуру, застывшую в оцепенении, и маленькую желтую куклу, ухватившуюся за ее юбку. Люди в белых одеждах будто не замечали происходящего; более того, они стали удаляться в глубь Леса и, словно призраки, на глазах таяли в воздухе.

Новые гости всё еще прибывали, становясь во второй круг цепи. Снизу мне было трудно сосчитать, сколько их, я видела только стену из разномастных шкур. Огромные косматые головы открывали свои страшные пасти в реве и рыке.

Молодая женщина более не двигалась. Безысходность сковала всё ее существо, и только этот горящий взгляд выдавал признаки жизни, в котором отражались опасные гигантские воплощения всех ее страхов, которые настигли ее вместе и сразу.

Наконец мы были полностью оцеплены разношерстными представителями семейства кошачьих: африканскими и азиатскими львами, бенгальскими и гималайскими тиграми всех мастей, черными пантерами и прочими.

И теперь ей уже было не убежать. Это было понятно по довольным кивкам гривами и реву ожидающих расправы хищников. Я смотрела на нее и не знала, чем помочь. Секунды становились невыносимо долгими, минуты были похожи на вечность. Эта остановка времени уже была мне знакома, и чей-то неожиданный рык повис в воздухе.

Я закрыла глаза и подумала: что могло бы спасти нас сейчас? Было бы здорово, если бы мы были какими-нибудь волшебными героями или имели магические талисманы: один взмах руки смел бы сильным ветром этих диких кошек. Но вряд ли у меня или у моей испуганной спутницы были подобные палочки-выручалочки.

Было бы верным перестать бояться и источать этот сладкий вкус добычи, на который нацелились животные. Но вряд ли этот совет был уместным сейчас, за минуту до расправы.

В голове крутились другие идеи, я открыла глаза и увидела, что моя новая знакомая, нервно ломая руки, тоже ищет выход. Однако в голову не приходило ничего дельного; в такой безвыходной и безнадежной ситуации ей еще не доводилось бывать. Отчаяние охватило ее, и всё, что я, пожалуй, могла сделать, — это обнять ее за ногу. Она почувствовала мое прикосновение, быстро взяла меня на руки, зажмурила глаза и крепко обняла. Так обнимают в самые отчаянные минуты своих мам, сестер, подруг или любимых кукол.

Я читала ее мысли: она уже видела, как несколько самых крупных полосатых гигантов в прыжке разрывают ее на куски, и страшная картина полностью сковала ее сердце, от чего оно перестало биться. Не в силах более изменить ничего, она замерла на последней мысли в воспаленном сознании: «Пусть это случится побыстрее».

Больше не хотелось ни прятаться, ни бежать, ни бороться, ни защищаться, ни думать, ни двигаться. Захотелось вновь обернуться маленькой девочкой, которую обязательно возьмут на руки и спасут от ужасных страшилищ мама или папа.

Всё.

Казалось, прошла вечность без движения. Но что-то случилось, воздух как будто качнуло. И я, всё еще прижатая к ее груди, почувствовала новый стук. Четкий. Звонкий. И только она так подумала, и только ее сердце забилось в новом звонком ритме — животные сделали движение вперед, и жаркое дыхание обдало нас горечью мускуса кошачьего тела, тронув жестким мехом.

Монстры пронеслись мимо. Их морды поскучнели, потеряв к нам всякий интерес, и вместо рева мы услышали позевывание уставших кошек, разбредающихся в стороны. Они больше не смотрели на нас, часть из них и вовсе уселась рядом и облокотилась своими пушистыми формами о бедную тонкую фигуру моей несчастной знакомой, словно поддерживая и согревая ее своими телами.

Она еще долго так стояла, напряженная и нервная, с широко открытыми глазами, сильно прижимая меня к себе.

Глава Шестая

Война Долли

Самая грустная часть приключений Долли, где она теряет хозяйку и находит другую куклу, Молли

Однажды к нам в гости заглянула одна пожилая и на вид очень больная женщина. Узнав, что моя хозяйка коллекционирует кукол, она решила подарить ей свою коллекцию, которую бережно собирала и хранила в течение пятидесяти лет. Ее век подходил к концу, и она не знала, кому передать свое сокровище. Детям и внукам куклы были не нужны.

Она была очень богата, до последнего управляла фабриками и заводами, была одной из первых женщин-управляющих в свое время, хотя чисто внешне оставалась просто приятной пожилой дамой с умными грустными глазами. Куклы всегда сопровождали ее и никогда не покидали. У нее были личный музей и своя мастерская, откуда появлялись потрясающие красавицы в роскошных нарядах с царственным взглядом, которые могли бы служить украшениями любого королевского музея. Почти никто и никогда не видел ее потайной сокровищницы, этих залов с зеркальными и стеклянными шкафами, полных фантастических неземных созданий.

По ее словам, куклы живые, они умеют слушать и разговаривать, и иногда они звали ее. Каждый раз она оставляла свои дела и шла на этот зов, либо покупая понравившуюся куклу, либо выдумав ее в своей мастерской.

Моя хозяйка отказалась от такого подарка: к сожалению, подобная ноша как обогащает, так и становится невыносимо тяжелой для ее хозяина. Любая страсть поглощает, превращая обладателя сокровища или таланта в своего раба.

Дама взяла меня в руки и спросила цену. В этот момент меня словно ударило током, недавно проснувшееся сердце стало расти, и ему стало тяжело в этой пластмассовой клетке. Оно стало биться о стенки, сотрясая все мое существо. Сердце билось испуганной раненой птицей, ожесточенными ударами нанося травмы себе и кроша все вокруг. Мое маленькое тельце, внешне недвижимое, разрывалось внутри от возмущения и страданий. Моя хозяйка ничего не ответила. Ее взгляд был устремлен куда-то вовне.

Дама успокаивающе погладила меня по голове и сказала: «Я знаю, ты хочешь остаться с ней. Я не возьму тебя».

В этот момент все умолкло. Чувства покинули меня, и я провалилась во что-то темное и густое. Мысли вернулись так же быстро, как и пропали, но я оказалась уже совсем в другом месте, и это вновь был тот самый Лес. Жуткое разочарование и нехорошее предчувствие овладели моим кукольным тельцем, живущим и чувствующим, как человек. Слишком много слез и слишком много потрясений приносили мне эти встречи. И не оставалось надежд, что и в этот раз мне окажут теплый прием.

В этот раз Лес был неспокойным, чудовища, окутанные туманными тенями, со скрипом тянули ко мне свои пасти, запугивая яростными рыками; мощными хоботами они трубили проклятья, мерзким шипением предвещали несчастье.

И самое страшное, что я не могла повернуть назад, не могла выйти из Леса, не узнав, зачем он позвал меня.

По знакомой традиции я пошла вглубь, и чем дальше входила в его дебри, тем страшнее становилось. Странные звуки и шумы раздавались отовсюду. И чем глубже я входила, тем отчетливее слышала треск бьющегося стекла, скрежет металла, ужасные крики и стоны людей. И вот остался последний шаг перед тем как увидеть то, что приготовил мне сегодня Лес.

Я сделала глубокий вдох и двинулась туда, где шла война…

* * *

Это был настоящий кровавый бой. Дрались люди. Много людей. Мужчины и женщины. Молодые и старые. Я видела даже детей. А при большем внимании стали бросаться в глаза еще более странные картины: многие дрались, не имея противника, напротив них стояли огромные зеркала; порой это были огромные осколки в человеческий рост. Вот откуда был этот страшный треск! Осколки разлетались в разные стороны, но больше всего ранили того, кто стоял напротив. Наконец после долгой неподвижности я решилась двигаться вперед, в гущу сражений.

Это было жуткое зрелище. Ошеломленная увиденным, жестокостью побоища, я то и дело останавливалась. Женщины и мужчины истязали, пытали, избивали кнутами, наносили отчаянные удары и пощечины друг другу. При этом женщины ничуть не уступали мужчинам в силе и ожесточенности. Жуткие кровавые следы долгих упорных боев виднелись на коже, кровь брызгала в разные стороны, однако никто не сдавался и не просил помощи.

Я видела пару, где молодая рыдающая женщина цеплялась за уходящего мужчину с холодным взглядом, умоляя остаться, целуя ему ноги. Он же ударял ее, и чем больше она умоляла, тем злее и суровее становился он. Стоило ей упасть после очередного удара, замирая от боли, и он поворачивался к ней, его взгляд становился участливым, и он даже жалел ее, поглаживая. Но как только боль утихала и она приходила в чувство, снова поворачивалась к нему, начинала цепляться и умолять, он вновь превращался в жестокого и холодного, и чем сильнее она просила, тем сильнее он отталкивал ее.

И когда она опять начинала целовать его руки, корчась на коленях, цепляясь на штанину, он начинал бить ее. Медленно, беспощадно бил по лицу, отвечая на поцелуи ругательствами и криками. По его же лицу пробегали судороги ярости, оно серело и становилось нечеловеческим.

Я видела других людей и другие пары; между ними иногда становились дети, порой попадая под удары, и это тоже не останавливало бой. Некоторые пары держали в руках страшные осколки, где отражались их кривые от ярости лица, кровь текла по рукам, каждый удар мог стать последним. У многих на руках уже лежали мертвые, и страшный вой стоял вокруг, жуткий, пронизывающий, словно выли не люди, а волки. На это невозможно было смотреть. Даже мое пластмассовое тело холодело и чувствовало кошмар происходящего. Сердце сжималось от боли и теперь походило на бедную испуганную птичку, забившуюся в угол.

Одна картина также заставила меня остановиться. В воздухе очень высоко зависла тонкая фигура молодой женщины. Невидимые силы сжимали ей горло, от чего ее трясло во все стороны. А напротив нее завис огромный осколок зеркала, в котором отражалось какое-то чудовище с изрезанным лицом, жуткими кровоподтеками и отвратительными искаженными чертами. Сначала я даже не поняла, что именно происходит. Чем сильнее она пыталась освободиться, тем сильнее сжималось невидимое кольцо у нее на шее, тем страшнее кривилось чудовище в зеркале.

И вдруг я заметила, что девушка посмотрела на меня. Это было неожиданно и странно, ибо другие участники поля битвы не обращали на меня никакого внимания, хотя я и пробовала говорить с ними. Она посмотрела на меня с мольбой. Лицо ее становилось неестественно красным, шея начинала синеть. Мне очень захотелось дотронуться до нее, но она так высоко зависла в воздухе!.. Однако как только я об этом подумала, невидимый поток ветра подхватил меня и поднес к ней.

Она вновь посмотрела на отражение, и волна ненависти прокатилась по ее бедному лицу.

Я пригляделась к монстру напротив, и меня осенило: сквозь все эти порезы и раны ужасное чудовище оказалось израненным отражением этой бедной девушки. Присмотревшись ближе, я увидела, сколько боли от ран оно испытывает; ярость на лице была всего лишь реакцией на сильное жжение и муки.

Девушка с новой силой попыталась освободиться из удушающих оков, заболтала ногами и прорычала какое-то ругательство. Отражение ответило холодным взглядом, полным ненависти, и усилило хватку. И так по кругу. Эта история стала подходить к концу: девушка больше не смотрела на меня, дышать становилось всё сложнее, она билась в агонии. Лицо ее посинело, глаза стали выкатываться. Я приблизилась к ее лицу и сказала:

— Быстрый способ окончить войну — проиграть ее. Ты проиграла. Они выиграли. Всё.

В этот момент что-то случилось. Одно мгновение. Только один вдох. Только один выдох. Она посмотрела на меня, и по ее немому бордовому лицу потекли слезы, стирая красноту и синеву удушения. Она сказала, что ее обманули, жестоко предали, и она ненавидит. Я сказала, что, возможно, это так, и она проиграла, к сожалению. Она сказала, что над ней будут смеяться. Я сказала, что, возможно, это так, и она проиграла им и в этом, к сожалению. Она сказала, что ей стыдно за себя. Я сказала, что это пройдет.

Отражение в зеркале плакало, и горячие слезы, смешанные с кровью, еще больше раздражали раны, но чудовище не чувствовало всего этого: внутренняя боль перекрывала боль израненного тела.

Туман окутал отражение в зеркале, и его образ медленно стал растворяться в воздухе. Хватка невидимых оков пропала, и девушка легко упала на землю. Встав на ноги, она побрела в другую сторону. Для нее эта война закончилась поражением, равным цене победы.

Я пошла дальше. И то, что открылось в следующий момент, поразило меня, как гром! Посреди этого поля битвы я увидела свою хозяйку. Увидела ее лежащей на земле в центре разбитого вдребезги зеркала. Тысячи осколков обрамляли ее тело. Бледная и бездыханная, прекрасная и мертвая, моя дорогая хозяйка, пока я медлила, уже окончила свою битву.

И тут случилось то, что навсегда изменило мою жизнь. От этой страшной картины, которую, мне кажется, я предчувствовала давно, словно заранее предвидя невидимые предвестники несчастья по ее тоскующему лицу, по этим грустным улыбкам, по этим побегам во сне, меня словно ударило невидимой волной.

Это разбило мою реальность, мой привычный кукольный идеалистический мирок, который я придумала себе. Это вырвало меня из всех моих представлений о добре и зле, о смысле жизни. Эта картина разбила меня, как зеркало! И я побежала!

Мои ноги стали гибкими и быстрыми, мои движения перестали быть движениями пластмассовой куклы. Я подбежала к ней и упала у ее тела, мои пластмассовые ноги согнулись в живых коленках, а ладони, разделившись на пальцы, нежно обняли ее бледное лицо. И страшный крик отчаяния вырвался из моего живого тела, крик моего сердца, которое давно проснулось и давно трепетало и чувствовало.

В этот миг мое тело перестало быть телом куклы, я перестала быть куклой. Я больше не спала. Я стала человеком. А мой лучший друг, мой самый дорогой человек лежал бездыханным на моих руках. И теперь мои горькие горячие слезы лились по человеческому лицу и падали на холодное тело отражения. Она стала таять у меня на руках, медленно уменьшаясь и растворяясь. И я знала, чтó происходит. Фарфоровый блеск тронул сначала ее стройные ноги — и они превратились в керамические; затем бисквитная волна снизу вверх стала сглаживать все ее тело, превращая, как по волшебству, в фарфоровую красавицу. Я пыталась говорить с ней, отчаянно кричала на нее, но кто, как не я, знал лучше всех, что всё это бесполезно, что нельзя жить с разбитым сердцем.

Я кричала от горя, как кричали десятки этих людей вокруг. Я кричала на нее, я била себя по лицу, ведь именно я ей обещала, что всё будет хорошо, обещала и не сдержала своих слов. Как быстро изменилась наша с ней жизнь! Теперь я качала ее на своих человеческих руках, ползая среди осколков разбитого зеркала, а она бездушной куклой смотрела на меня как на хозяйку.

Больше всего на свете я хотела, чтобы она стала живой, но последний штрих фарфорового превращения коснулся губ, ее мягких нежных розовых губ, которые часто целовали меня на ночь и утром при встрече. И словно ветерок прошелестел где-то рядом: «Спасибо, Долли», а дальше они застыли, как и все ее лицо и тело, обнажая белые зубки и легкую улыбку бисквитной красавицы. Такой она была при жизни — всегда задорной, активной и веселой. Все это нашло теперь отражение в кукле.

Мой лучший друг, мой единственный дорогой на свете человек, которого я так любила, умер.

Не знаю, сколько прошло времени. Лес стал черным, лишь искры от скрежета бьющегося стекла озаряли его деревья и поляну. Такой же вспышкой память вернулась ко мне, и я увидела у себя на руках удивительную куклу. Ее невероятной голубизны глаза смотрели на меня стеклянным удивленным взглядом. Я бережно взяла ее на руки, и мы пошли туда, откуда я пришла.

Битва вокруг не заканчивалась, однако в этом смертельном поединке каждый видел только зловещих чудовищ напротив. А моя война закончилась.

* * *

Я проснулась в кровати в нашем доме, на месте, где всегда засыпала и просыпалась моя хозяйка. У меня на руках была кукла, ее звали Молли. Для меня это была самая красивая кукла на свете. Я встала и посмотрела в зеркало в комнате, и меня совсем не удивило отражение, будто я знала, чтó должна там увидеть. На меня смотрело знакомое лицо моей хозяйки и одновременно удивленное лицо молодой не знакомой мне женщины. Но вместе с тем меня посетила какая-то уверенность, какое-то знание, что я теперь должна была делать. Я больше не хотела путешествовать и познавать этот мир. Он был прекрасен и удивителен без проснувшейся ото сна куклы. Теперь вместо тысячи вопросов у меня остался только один. Я есть. Есть Молли. Значит, где-то есть мой настоящий дом и там обязательно должны нас ждать?

Глава Седьмая

Жизнь дома

Руки автоматически находили нужные вещи и складывали их в чемодан. Это было очень просто — пойти на вокзал и купить билет, а потом ждать своего поезда: я, Молли и чемодан. Мы ехали домой, поезд уверенно вез нас туда, куда только он знал, как можно добраться.

Я увидела наш с Молли дом с глиняной черепицей, деревянные окошки, заросшие цветами, милое резное крыльцо, это благоухание вечной весны нашей Италии. Дверь распахнулась, и на пороге показалась моя мама. Мама, которая всегда с надеждой провожала и ждала домой. Ее лицо ничуть не удивилось моему неожиданному появлению, и лишь по крепким долгим объятиям я поняла, чего стоила ей наша разлука. С этого момента началась моя новая — или давно забытая старая — история жизни с ее ранними рассветами, человеческими хлопотами и заботами и мыслями о неизвестном будущем.

* * *

Прошел целый год. Времена года, прекрасные и удивительные, словно по волшебству сменяли друг друга, даря новый день, который никогда уже не повторялся. Однако и такое чудо становится обычным распорядком дня, деталью; день стал походить на день, мне казалось, что я привыкла к своей человеческой жизни, своим спокойствием и размеренностью она напоминала мне кукольную, вновь я почувствовала себя зрителем, просматривающим фильм про свою жизнь. Часто я застывала на месте, долго всматриваясь в бегущие облака или разглядывая обычные предметы, прислушиваясь к тишине или новым звукам. Мама делала вид, что не замечает моего странного отрешенного поведения. Я же не могла понять себя. Жизнь куклы так неотвратимо повлияла на меня, что, проснувшись, я не ощущаю вкуса жизни? Или это вовсе не то, чего я хотела и ради чего прошла все эти испытания? Или, может быть, со мною что-то не так? Эти мысли делали меня задумчивой и печальной.

Теперь я усадила Молли на кресло напротив моей кровати и подолгу всматривалась в нее. Я искала ответа у моей дорогой подруги или, может быть, сестры. Что делать дальше? Но Молли, как и положено кукле, всего лишь удивленно смотрела на меня своим безучастным стеклянным взглядом, также не зная ответа.

Не было смысла вновь возвращаться в Лес, ведь моя хозяйка, моя Молли теперь была рядом, но это место было единственным, встреча с которым воспламеняла мое человеческое сердце.

Так начались мои полеты во сне. Каждый раз меня встречал густой туман, и я подолгу одиноко гуляла по этому неизвестному мне Лесу, открывая для себя его пространства. Однако то ли в отсутствие живой Молли, то ли в силу каких-либо других обстоятельств ничего сверхъестественного не происходило. Наутро я неизменно возвращалась в свою постель, открывала глаза и встречала удивленный взгляд моей спящей вечным сном подруги. Так прошел еще один год.

Глава Восьмая

Шествие мертвых кукол

Самая ужасная история про приключения куклы Долли, когда она видит живых мертвецов и узнает в них своих детей

Все надежды на то, что возвращение домой изменит мою жизнь и подарит ей новое дыхание, померкли и отошли на второй план. Я вовсе не жаловалась, но ловила себя на мысли, что с настоящим нетерпением ждала только вечера, чтобы возвратиться в странный Лес с его туманными загадками, которые не могла разгадать. Я смиренно ждала, когда он вновь позовет меня.

И вот наконец это случилось. Я не хочу пугать вас страшными историями и ужасами, о которых хочу рассказать. Мне бы тоже хотелось, что бы этот мир был похож на яркую открытку с ангельским личиком маленькой баловницы, рассаживающей кукол за парты и вытирающей платочком носики своим ученицам. Открытку, на которой любящие родители нежно целуют дочек и сыночков в розовые щечки и читают им на ночь сказки о добрых феях, порхающих в облачках.

Но мир другой. Хорошо это или плохо, пока мне самой непонятно.

Весь день накануне меня мучили тревожные предчувствия, все валилось из рук, я прислушивалась к звукам, часто открывала дверь в ожидании кого-то, ждала знаков.

Да, предыдущее знакомство с этим странным миром, куда я попадала, где терялась в странных таинственных дебрях, вызывало страх в моей душе. В предчувствии новых потрясений я порой оттягивала момент встречи, но это долгое ожидание еще больше подстегивало вернуться и узнать.

Одно могу сказать: я не верила и до сих пор не верю, что в мире существует абсолютное зло. Порой за маской страха скрываются всего лишь наши детские кошмары, а преодоление слабостей дает нам новый шанс увидеть ситуацию с позиции инфантильного ребенка, а взрослого человека. И стоит только переступить черту, как наш самый страшный враг оказывается лучшим другом. Но чтобы узнать правду, нужно решиться и смело взглянуть чудовищу в глаза.

В этот раз Лес был тихим и молчаливым, солнце томно пробивалось сквозь зеленые лапы многовековых сосен, лучи рассеивались и приобретали болотный оттенок, отчего весь лес был больше похож на подводное царство. В такой тишине мое сердце билось особенно беспокойно, и этот звук был слышен в застывшей тишине леса, ритмы сердца эхом пропадали в глубине чащи.

Я пошла вперед, зная: то, что увижу, все равно случится, раз я решилась прийти.

Высокоствольные сосны неожиданно закончились зеленой опушкой, устланной мхом, яркие солнечные лучи прогоняли болотный воздух. Я поняла: вокруг было много воды, поэтому дороги, канавы, ямки наполнились влагой, ковры мха и поросли выстилали холмы и возвышенности, и те стали походить на мягкие подушки. В эту часть Леса я еще не забредала. Большой ли он? И где заканчивается? И что ждет меня после Леса?

Все эти вопросы крутились в голове. Как жаль, что я не птица и не умею летать…

И только я так подумала, как что-то подтолкнуло меня сзади, будто легкий ветерок. Совершенно неожиданно я оторвалась от земли и от неловкости чуть не упала в огромную лужу; но тут же отпрянула от воды и вспорхнула, словно птица.

Это было невероятно! Ветер крепчал и крепчал, поддерживал и подталкивал меня, дул теплым мощным потоком — так, что можно было лежать на нем, как в гамаке. Он трепал мои волосы и приятно касался кожи. Будь мой полет сном, я бы точно подумала, что это реальность. Только в тысячу раз реальнее самой жизни. Невероятное ощущение! Хотя о каких других чудесах может рассказать ожившая кукла?

Я, как ребенок, кувыркалась в воздухе, перелетала с одного потока на другой, словно прыгала на скакалочке. Я летала и смеялась от души. Мне казалось, ветер щекочет меня и смеется вместе со мною! Ах, это забытое, но не утерянное наивное чувство безмятежного детства!

Ветер в последний раз подбросил меня, и я резко свалилась на мох, словно на надувную подушку. Удар, хоть и мягкий, слегка оглушил меня. Цвета и звуки на время пропали. Приходя в себя, я стала осматриваться вокруг. Почему я упала? Почему кончились веселые игры с ветром?

Опушка, на которую я так удачно приземлилась, оказалась маленьким островком земли. Его со всех сторон огибали шумные, бурные и грязные потоки. Видимо, здесь раньше проходила дорога, и от дождей или половодья она теперь напоминала реку. Кое-где вода бурлила и пузырилась: наверное, открылись источники воды, бьющие из-под земли.

Вдруг прогремел гром и раздался жуткий грохот. Я резко обернулась и вскочила. Нельзя было точно определить, что могло издавать такой звук. Я слышала человеческие крики, детский плач и стоны, звонкое бренчание и лязг железа, стук колес…

Не в силах сдержать ужас от надвигающейся беды, я зажмурила глаза, молясь о том, чтобы взлететь и увидеть с безопасного расстояния, что это такое. И, легко поднявшись в воздух, я посмотрела вдаль и оцепенела.

Объяснить, что там происходило, пожалуй, может лишь тот, кто видел это собственными глазами.

Вдалеке двигалось шествие множества голых людей. Почему множества? Было невозможно сосчитать их, трудно различить мужчин и женщин. Почти все — безрукие, безногие, часть — лысые, а часть, наоборот, косматые. Шествие походило на человеческую массу безобразного цвета и вида. Изуродованные существа, только отдаленно напоминающие людей. Уродцы. Инвалиды.

Страшное шествие приближалось, и я не могла отвернуться, хотя сильнее всего на свете желала не видеть того, что видела. Однако, как известно, ужасные зрелища и адские терзания всегда привлекают больше любопытных, чем цветущие райские кущи. Так уж устроены люди.

Шествие инвалидов приближалось, я могла разглядеть их лучше, хотя по-прежнему не понимала, что происходит. В начале процессии шли, если можно так сказать, создания с руками и ногами, они тащили за собой более изуродованных. За двуногими плелись однорукие и безрукие, перевязанные жгутами и веревками. Конструкция со всех сторон была облеплена какими-то деревяшками, подпорками, обвязана цепями и кусками ткани. Диким образом человеческие тела — или то, что от них осталось, — лепились друг к другу сверху, сбоку, снизу. Мужчины, женщины, дети, встречались и старики; однорукие, безногие, горбатые, обезображенные. Лица тех, кто держал эту дьявольскую конструкцию, были искажены мукой и напряжением. Некоторые взрослые несли на плечах детей и подростков, тоже покалеченных; младенцы пищали или плакали от усталости и тряски. Самых немощных привязывали к дощечкам на колесиках, безруких и безногих волокли, словно мешки, сильные, но не менее изуродованные люди. Это походило на человеческое тесто, это походило на шествие мертвых поломанных кукол, это походило на процессию мертвецов, которые шли хоронить сами себя.

Шествие двигалось медленно, и казалось, все мешало ходу: нехватка рук и ног, беспомощность людей, тяжесть ноши, крики и стоны страдающих. Непростым препятствием стала вода. Пару раз ямы и пробоины чуть не стали причинами катастрофы, чуть не перевернули нескладную конструкцию. Пришлось остановиться; бурлил поток, толпа стонала все громче. Двое самых сильных мужчин с руками быстро поставили конструкцию на место; другие удерживали ее спинами. Однако нельзя было надолго останавливаться, все могло развалиться на части, ибо люди начинали больше волноваться и раскачиваться. Они должны были двигаться вперед, не теряя скорости.

Смотреть на это было нестерпимо больно. Слезы брызнули из моих глаз. От жалости, от отвращения, от дикой душевной боли. От вида больных страдающих детей и женщин. От увиденного я похолодела, руки и ноги словно окаменели, все тело застыло. И чем больше я смотрела на чудовищное шествие, тем больше чувствовала, как схожу с ума от ужаса и боли. Картинки поплыли у меня перед глазами, я теряла сознание: увиденное не укладывалась в голове. Еще чуть-чуть, и я сама бы упала прямо в эту розовую кашу голых людей, толкающих друг друга вперед… А шествие не обращало на меня никакого внимания. Оно медленно, настойчиво и целеустремленно продвигалось вперед, мешая грязь с водой, болью и страданием. Похоже, эти полулюди непреодолимо желали дойти до какой-то цели туда, где ждало их спасение.

Не в силах более смотреть, я уже хотела улететь прочь и попытаться навсегда забыть то, что увидела. На несчастье, мой взгляд упал на конец этой ползущей розовой змеи, она тонула в серо-зеленой жиже болота, бурлящей грязью. В хвосте, заметно отставая, ползли те, кто пострадал больше всего.

Точнее, они были привязаны веревками и цепями к другим; сами по себе они не могли идти, совсем не могли. Изуродованные остатки мужчин, женщин, подростков и детей. Целые семьи. Люди, смертельно усталые, вяло стонали, прыгая по кочкам, ударяясь о коряги, или молча и бессильно болтали головами. Канаты беспощадно сдавливали им шеи и спины, оставляя багровые следы на коже; куски рук и ног вязли в грязи, вода накрывала тела по самое горло. Дощечки, на которых ползли эти люди, находились слишком низко, почти на уровне груди, поэтому им каждый раз угрожало захлебнуться грязной водой или получить по голове прыгающими концами цепей.

От этого жуткого зрелища, от безжалостной, бесчеловечной картины мое сердце чуть не разорвалось от ужаса и отчаяния. Будто оно пыталось выбраться из тела, чтобы исчезнуть, не видеть обрубков человеческих тел, не слышать жутких стенаний. И сердце словно застряло в горле, давясь от собственной немощи и удушающей тошноты. Я задыхалась, не могла овладеть собой, мои мысли замерли, даже глаза не слушались меня и не могли закрыться.

А жуткая процессия все двигалась и двигалась мимо. Женщины и мужчины все тянули и тянули это ярмо, тонули в грязи, заляпанные песком, грязью и мусором, но никто не обращал на это внимания. Чьи-то тела, привязанные неудачно, выпадали из общего строя; у кого-то неудачно свисала и ударялась о камни нога; бедняга кричал от боли, но никому не приходило в голову помочь ему.

Только одно меня останавливало от побега. Мне стало казаться, что я знаю этих людей. Я их где-то видела, они мне знакомы. Поэтому ценой невероятных усилий, все еще тяжело дыша от припадка отчаяния, переборов тошноту, ужас, отвращение, я опустилась ниже, ближе к шествию. Мне было очень-очень страшно приближаться. Казалось, что они меня увидят, а если кто-то потащит меня к себе, я упаду в эту смесь из воды и испражнений и тоже превращусь в калеку.

Но люди не обращали на меня внимания.

Когда я оказалась совсем близко, процессия вновь чуть было не перевернулась. Слева не выдержали веревки, и голый розовый обрубок вылетел из общей массы и упал, не в силах подняться и побежать следом. У несчастного была лишь одна нога, она в отчаянии молотила лужу, расплескивая грязь, будто стараясь привлечь внимание собратьев по шествию — или от бессилия, от невозможности забраться назад. Это была женщина. Душераздирающий крик огласил весь лес. Он словно разбудил толпу, отчего многие обернулись. Но ничего было нельзя сделать; невозможно остановить чудовищное шествие из-за мелких поломок.

Вдруг розовая змея забурлила, заревела, что-то в середине процессии зашевелилось. Какой-то мужчина горько стонал и пытался освободиться из оков шествия. Ему это удалось. Из массы тел, перевязанных канатами, выпал еще один человеческий обрубок.

Тут я забыла про страх и тошноту; я полетела туда, где лежали эти двое. Я поняла, что случилось. Мужчина был не в силах бросить несчастную девушку — или то, что от нее осталось. Это могло означать только одно: теперь оба потеряли последний шанс, ради которого предприняли чудовищное путешествие все эти люди.

Я плакала, по-моему, плакал кто-то еще, слезы полностью застлали мои глаза.

Мужчина, больше похожий на прыгающее полено, неуклюже шлепал по лужам, подпрыгивал, приближаясь к плачущей в отчаянии любимой. Наконец он дополз, последним прыжком оказался рядом с девушкой и обнял ее всем тем, что осталось от его тела, словно согревая и успокаивая.

Меня перестало тошнить, мне перестало быть противным то, что видели мои глаза, и мне перестало быть страшно. С этой секунды я больше не видела чудовищ, уродов, инвалидов, грязные розовые обрубки. Перед моими глазами предстала истинная самоотверженная любовь.

Мужчина обнял женщину взглядом, сердцем, всем своим существом, целовал губами и кожей, отчего она сразу же успокоилась и перестала плакать. Она прильнула к нему, и лица их стали спокойными и умиротворенными. Никто и никогда за ними не вернется, они так и останутся лежать здесь до последнего вздоха, но это неважно; самое главное, что они вместе.

Я вытерла слезы, тяжело выдохнула и, подлетев к ним, замерла в воздухе. Они посмотрели на меня и, слава богу, не испугались. Несомненно, самое страшное в жизни они уже пережили.

И тогда я слегка коснулась их лиц и тихо произнесла:

— А теперь засыпайте, вот теперь все будет хорошо.

Они легко улыбнулись мне в ответ, посмотрели друг на друга, поочередно закрыли глаза, вздохнули и тихо уснули.

Из лужи я подняла двух кукол. У каждой из них осталось лишь по одной ноге. У девочки — левая, а у мальчика — правая. Куклы оказались грязными и старыми, но их лица по-прежнему были детскими милыми и чрезвычайно красивыми.

Я оттерла их мокрые тельца о свою одежду и положила в карман.

Пока происходила эта трогательная сцена, процессия достаточно продвинулась вперед, перешла за холм, и теперь ее не было видно. Я полетела туда и увидела еще несколько упавших людей.

Вот совсем молодая девушка без рук и ног с невероятно красивым лицом. Неудачно упав, она провалилась в яму. Спокойное красивое лицо выглядывало из воды, смотрело в небо. Девушка не плакала, и мне даже показалось, что она счастлива. Наверное, сошла с ума от таких потрясений.

Я погладила ее по теплой щеке, снова удивляясь необыкновенной красоте, и попросила и ее заснуть.

Тонкое тело превратилось в куклу без ручек и ножек удивительной красоты, словно в моих руках оказалась сказочная принцесса.

Я увидела совсем маленьких детей. Они валялись на дороге и уже не кричали, видимо, потеряли сознание. Через минуту милые малыши, обсушенные и чистые, лежали складными пупсиками у меня в кармане.

Я решила подлететь ближе к процессии и что-нибудь предпринять.

В последних рядах страшно кричали: по-видимому, несчастные, кто потерял малышей.

Я приблизилась к одной из таких женщин, но она ничего не заметила, словно смотрела сквозь меня, и продолжала выть. Тогда я вытащила из кармана двух пупсиков и показала ей. Долго я крутила их у лица женщины, и наконец она что-то почувствовала. Если бы у нее были руки, она обязательно взяла бы своих детей. Но она лишь внимательно, не отводя глаз, смотрела на них.

Я терпеливо ждала.

Женщина перевела взгляд на меня, и мы улыбнулась друг другу. Как будто мы давно знакомы. Какие у нее добрые и красивые глаза! И какая замечательная кукла оказалась в моих руках уже через секунду.

Я положила ее истерзанное тело с удивительным серьезным лицом рядом с тельцами малышей себе в карман.

Я стала подлетать то к одной, то к другой выпавшей из каравана живых мертвецов кукле, и все они, как по волшебству, доверялись мне и засыпали, падая прекрасными фарфоровыми, тряпичными и пластиковыми головками в руки. И хотя многие куклы походили друг на друга, у каждой была своя поразительная особенность. Видимо, история жизни накладывала отпечаток даже на фарфор и пластик. И то, что они были старыми и грязными, побитыми и поцарапанными, не уменьшало их красоты; наоборот, то, что пришлось пережить куклам, сделало их только ценнее, сделало их редкими и единственными в своем роде.

Мне пришла идея развязать канаты, распустить всех этих несчастных и унести с собою домой.

Но случилось то, что, я думаю, вы можете предугадать.

Я говорила — но меня не слышали; я пыталась развязать канаты — но меня не видели; я тянула людей за руки — но они отмахивались от меня, как от надоевшей мухи; я умоляла — но они делали вид, что меня не существует. Я заплакала от отчаяния — но в общем плаче и стоне мои слезы и мольбы казались неуместными и глупыми. Я чувствовала себя бесполезной, абсолютно одинокой и несчастной.

Эта толпа уродов имела больше силы и внутренней гордости, чем все мои стенания и причитания.

Но что я могла сделать для них? Живая душа, долгое время заключенная в тело куклы, которая проснулась, не познавшая ни смысл жизни, ни собственное предназначение. Хотя мне казалось, я могу и должна что-то сделать для них; я ощущала смутное чувство единения со сломанными людьми с их сломанными жизнями. И мое сердце, трепеща, подсказывало, что это правда. Мое сердце становилось большим, ему становилось тесно, как только я отдалялась от этих несчастных.

Я взлетела высоко-высоко. Никто из шествия так и не обратил на меня внимания. Все были, как и прежде, заняты тем, чтобы не развалиться по дороге и дойти к своей призрачной спасительной цели, где все они наконец смогут стать счастливыми.

Я полетела вперед посмотреть, куда ведет их путь, и ужаснулась. То, что когда-то называлось дорогой, окончательно размылось и превратилось в озеро. Бесконечное прозрачное сказочное озеро. В его зеркале отражались бегущие ватные облачка с летающими феями. Озеро, которое станет кладбищем для несчастных людей, привязанных к дощечкам на колесиках…

Я вернулась. Фарфоровые головешки в моих карманах звонко постукивали друг об друга. Я вновь спустилась к предводителям процессии предупредить их об опасности. Я потеряла последние капли страха и скованности, трясла людей за вспотевшие плечи, говорила и кричала, но их лица не откликались и по-прежнему были сосредоточены на своей мучительной работе.

Мне ничего не оставалось, как только вернуться в конец шествия, где к дощечкам и картонкам были привязаны самые немощные. Пока меня не было, от общей массы оторвались еще несколько человек, но никто не кричал и не трепыхался от ужаса; они просто спокойно лежали в лужах, мимо них бежали потоки звонких ручьев. Грязная вода неслась вслед за шествием. Лес освежался и очищался.

Я спустилась на землю и стала собирать кукол. Трогательные и нежные, они с радостью откликались на мои улыбки и ласки. Нужно дойти до последней степени отчаяния, чтобы сердце перестало бояться и доверительно открылось для простой доброты и помощи. Как это ни поразительно и противоречиво, но мы, люди, такие. Словно устрицы, умеем в любой момент закрыться, ожидая недоброе, но долго не открываемся, не веря в доброе. Я больше не плакала. Если бы вы видели, какие это были красивые люди и в каких чудесных кукол они превращались, какие прекрасные слова слетали с их губ на прощание. Это были дети, добрые и ласковые, они засыпали счастливыми на моих руках.

Карманы все больше наполнялись игрушками. Грязная бурлящая река уходила за холм, вновь возвращалась обычная картина чудесной поляны волшебного Леса с высокими соснами вдоль дороги.

Конечно, вы спросите меня, что же случилось с караваном смерти, который не остановился и пошел вперед?

Я не знаю. Мне не хватило сил последовать за ним и увидеть конец этой истории. Возможно, они все утонули, и их мертвые тела, словно осенние листья, теперь покрывают гладь озера. Может быть, они все-таки дошли туда, куда так упорно стремились, в свой рай, где могут стать счастливыми все несчастные. А может быть, они растаяли, как туман, что иногда покрывает этот Лес, который зовет меня к себе каждую ночь.

Когда я решила отправиться домой, тонкий внутренний голосок все-таки звал меня кинуться назад и увидеть финал этой трагедии. Но посередине поляны я вдруг обнаружила невероятно огромного медведя, бурого, слегка бордового. Он встал на задние лапы и яростно зарычал, глядя на меня. Я долго пыталась понять, кто этот страшный зверь, откуда он появился и чего хочет. Тот не уходил, рычал и поматывал громадной буро-бордовой головой.

Я решила возвращаться; медведь успокоился, опустился на четыре лапы и побрел к озеру, убедившись, что я не вернусь.

Войдя в чащу, я закрыла глаза, вновь открыла их — и оказалась дома, в своей кровати. Вся она была усыпана кукольными ручками, ножками и головками с хрустальными глазками необыкновенных цветов.

Глава Девятая

История Хапилены

Эта глава об одной очень симпатичной женщине, которая от всей души любила жизнь и кукол и тридцать первого декабря отправилась в Волшебный лес просить Королеву Желаний исполнить ее самую заветную мечту

Однажды в одном доме появилась красивая подарочная коробка, украшенная ярким атласным бантом. Коробку положили на круглый стол с кружевной скатертью необыкновенной ручной работы и оставили дожидаться вечера и прихода хозяйки этой квартиры, у которой сегодня был день рождения. На зло ли, на счастье ли, но день рождения совпадал с 31 декабря, праздником всех праздников, волшебным Новым годом.

Обычно в этот суматошный, но радостный день дарят новогодние подарки, однако еще с давних времен детства хозяйке этой квартиры доставался лишь один-единственный подарок. Так уж повелось. Никому и в голову не приходило дарить два разных, но у женщины не возникало обид. Также у нее не было сожалений по поводу отсутствия семьи и детей, хотя Новый год и считается семейным праздником. Точнее, не так… Они когда-то были, эти сожаления и слезы, но прошло так много времени, что всё уже давно перегорело и мхом поросло, как говорят мудрые люди.

И поэтому хозяйку квартиры можно было назвать удивительнейшим человеком, редким видом человека разумного, как сказали бы антропологи, который не имел бессмысленных сожалений и обид. Да, такой вот редкий случай патологии, сказали бы психологи; вымирающий вид, сказали бы ученые-археологи.

Она никогда-никогда не жаловалась на жизнь, наоборот, ее глаза всегда светились каким-то необыкновенным светом. Наверное, это был свет неугасающей надежды. Именно за это качество любили ее все многочисленные друзья и знакомые, коллеги и ученики. Именно поэтому на каждый день рождения ей дарили такое несметное количество подарков, что не приходило в голову уже разделять их «на день рождения» и «на Новый год». Именно за то, что она светилась сама и не давала угаснуть другим в трудный час, ее прозвали Хапиленой. Может, это прозвище кому-то покажется смешным и даже язвительным, но лишь одно знакомство с этой удивительной женщиной вызвало бы у вас улыбку на лице, и вы, поддавшись ее внутреннему обаянию, женственности и спокойствию, поверили бы, что это прозвище дано ей совершенно не зря, а даже по праву.

Коробка торжественно красовалась на столе и хотя немного контрастировала с обстановкой скромной квартирки на четырнадцатом этаже, но всё равно радовала глаз и создавала предвкушение грядущего праздника.

Говоря «скромная квартирка», мы имеем в виду не эти убогие жилища людей, которые, не имея средств к существованию, обставляют их по мере сил и возможностей. Хозяева таких жилищ — обычно бедные несчастные люди. Убогими как раз являются дома, похожие на свалку хлама, или квартиры, где никто не следит за порядком и чистотой. Их хозяева зачастую — чрезвычайно рассеянные люди или словно командированные у себя дома, приезжают лишь на побывки и ночевки. Жизнь их похожа на беспорядочный бег или движение по течению, где скорее события управляют человеком, нежели он жизнью.

Убогими в некотором смысле можно назвать жилища, оформленные в дурном вкусе, аляповато и нелепо, будто специально для чужого взгляда. Жить там, как вы понимаете, тоже неудобно, словно все эти вещи созданы не для тебя, а живут сами по себе, зачастую плохо сочетаясь друг с другом, будто находясь в ссоре. Дом обычно плохо пахнет, в нем темно или сыро. Хозяева таких домов чрезвычайно важно и гордо ступают, громко разговаривают, но зачастую просто плохо воспитаны; это всё от путаницы, что богатство можно принять за благородство или большими деньгами купить хорошие манеры.

Но самые убогие жилища — это те, где холодно и одиноко, несмотря на богатую обстановку с хорошим вкусом. Металлические или стеклянные и пластиковые предметы, так модные в этом веке, делают холодными, стеклянными и пластиковыми своих хозяев. Воздух в таких квартирах застывает, новомодные кондиционеры замораживают пластиковых людей, делая их равнодушными к человеческим ценностям, заменяя обычное желание ласки и нежности жаждой обладания предметами. Глаза их горят холодно и бесстрастно, и понимаешь, что вовсе не кондиционеры стали причиной негостеприимности дома. Кроме дорогих вещей, дорогих машин, дорогих домов у этих людей нет ничего. Их чувства искусственны, язык скуден, любовь и хорошее отношение измеряются престижем и модой. Поэтому веселый и здоровый человек, попав в такую богатую гробницу, старается побыстрее выйти на свежий воздух, ибо хладнодушие заразно. Вещи пленяют своим глянцем, лоском, великолепием, а на проверку оказываются обычной мишурой и пластмассой.

В конце концов, такие люди не просто хотят богатства: часто они настолько богаты, что вряд ли смогут истратить все свои накопления за одну жизнь. Они хотят, чтобы каждое их слово или каждое прикосновение превращало воздух и предметы в золото, на которое можно было бы купить даже то, что не продается.

* * *

Дорогая коробка с ярким атласным бантом, украшенная декоративными сухими цветами и пряностями, немного соперничала своими яркими красками с предметами вокруг.

Возможно, лишь новогодняя елка могла бы поспорить по яркости с коробкой, да и то, приглядевшись, знаток заметил бы на ней ватные игрушки минувших дней, что в моде принято называть винтажными. Да и сама елка, честно говоря, представляла собой антиквариат, несмотря на переливчатые огни гирлянды.

Несмотря на старину и блеклость предметов в квартире, всё вокруг говорило о прекрасном вкусе хозяйки. В каждой мелочи, в каждом цветочке, в каждой вязаной салфетке и чистоте, что царила на небольшой площади, чувствовалась рука истинной женщины. По убранству и некоторым деталям жилища можно было понять, что это была талантливая домохозяйка. Ведь существует в мире талант содержать свой дом в красоте? Большинство предметов, будь то салфетки и коврики на полу или бутылочки на полках, были связаны, вышиты, украшены самой хозяйкой.

Сервизы и тарелки, ложечки и чашечки, гостевые тапочки и запасные зонтики — всё говорило о доброжелательности Хапилены и большом таланте принимать и угощать гостей, даже не имея миллиона в кармане. Видимо, поэтому всё в этой комнате сосуществовало в гармонии между собой. Однако зачем мы уделяем столько внимания вещам, спросите вы? Зачем столько подробностей о квартире? Кто здесь главный герой?

Друзья, перед вами — небольшая двухкомнатная квартира.

В центре салона, если так можно назвать совмещенный с кухней зал, стоял круглый стол с необыкновенной скатертью, украшенной роскошным рисунком ручной работы. На столе были красиво расставлены чашки с зимним рисунком в виде снегирей и чудесных снежинок. Места на столе было немного, поэтому было видно, что вся эта красота использовалась постоянно для приема многочисленных гостей. Все эти мелкие детали, потертые носики чайников, полотенчики и тапочки придавали дому особую задушевность.

Шторы и тюль, судя по редкостному рисунку и красиво ниспадавшим полам, тоже были ручной работы, хлебница представляла собой расписанную коробку в тон салфеткам, а герань, забыв, что на дворе декабрь, распустилась поистине со средиземноморским настроением в тон репродукции старой Италии на стене. Стулья и подушки, подлокотники и рюшки цвели лавандой, а сушеные цветы, многие из которых были целебными, заготовлены были на зиму еще с лета, пропитав комнату цветочными благоуханиями.

Это всё?

А вот теперь самое главное. Вся комната, насколько могли позволить квадратные метры этой обычной московской квартиры на последнем этаже, была увешана, уставлена подвешенными и расставленными куклами всех времен и народов. И не было местечка или полочки, на которой не присела или не прилегла бы кукла. К слову сказать — а это очень важно в нашей истории, — куклы были расставлены таким образом, что даже среди них таились порядок и гармония. Как будто кто-то заранее, словно на банкете по случаю юбилея, рассадил их согласно чинам и рангам.

Был еще один момент: несмотря на огромное количество жителей квартиры, пространства хватало и для жизни людей, и для телевизора и елки, и для ваз с цветами, и для новой коробки с большим алым атласным бантом, который чуть выбивался из розово-бежевой гаммы обычной московской квартиры в канун Нового года. Как это всё умещалось? — спросите вы. Наверное, уметь жить — это тоже своего рода талант, а может быть, в этой квартире действовали другие законы физики, отличные от классических.

Эта коробка не только приковывала внимание своим огромным, на французский манер повязанным бантом и всякими пряностями, но вскоре просто разбила тишину и мироустройство всей квартиры. Из нее сначала тихо, а потом всё громче стал доноситься детский плач.

Когда стало уже совсем невыносимо терпеть такое безобразие (а детский плач — это всегда безобразие и несправедливость), одна большая кукла в роскошном бордовом платье с бантиками и рюшками, гремя фарфоровыми ножками и пухлыми ручками, придерживая зонтик и желающую свалиться шляпку с перьями, вышла из кукольного строя, спустилась со своего пьедестала и направилась к столу. Так же неуклюже и долго, гремя всеми своими фарфоровыми телесами и морща недовольный носик и алые, в цвет платья, губки бантиком, взобралась на стул, а потом и на стол и зонтиком постучала по коробке.

Плач тут же прекратился. Что-то юркнуло в глубь коробки и замерло. Кукла Бордо подождала минутку, а потом неожиданно скрипучим детским голоском произнесла:

— Малыш, я знаю, ты боишься. Тебе страшно и хочется плакать, но смею тебя уверить: это всё абсолютно напрасно. Пройдет какое-то время — ты привыкнешь, сделаешь соответствующие выводы и поймешь, что попала в самое благожелательное на свете место для куклы.

Кукла Бордо умолкла. Потом философски закатила глаза и задумчиво, уже более тихо произнесла:

— Ну, может быть, не самое-самое благожелательное… Говорят, в Киото у господина Симоноко общество более изысканное. Уж конечно, популярность места тоже дает о себе знать. Посещения авторитетных ценителей и вспышки фотоаппаратов разнообразят кукольную жизнь, но важно учитывать и другие обстоятельства, — кукла Бордо сложила пальчики домиком и со значением стала ими постукивать. — Всё-таки Хапилена нас так любит, а это подороже любого престижного…

Тут она умолкла, бровки ее резко вскинулись вверх, она качнулась и от неожиданности выронила зонтик. Дело в том, что кто-то опять неожиданно заплакал внутри коробки с алым атласным бантом, и в этот раз сильнее прежнего.

Кукла вскочила, заметалась, от быстрых движений опять зазвенел фарфор. Хотя кукла Бордо и представляла собой образ маленькой девочки, ее движения выдавали возраст и старческие повадки, поэтому выглядела она немного неуклюже.

Она вновь приблизилась к коробке, положила свои великолепные фарфоровые ручки на крышку и благожелательно стала постукивать и успокаивать, обещая, что скоро придет хозяйка квартиры и неизвестная гостья сразу же осознает глубину своего счастья и того, в какие хорошие руки она попала.

Плач прекратился. Этот успех кукла Бордо решила развить, немного рассказав о предстоящей жизни. Рассказала о том, что здесь живет одинокая женщина, которая всем своим большим сердцем любит кукол во всех проявлениях кукольной жизни, за что кукольные подруги отвечают ей большой взаимностью. И о том, что у хозяйки совсем нет детей, но зато очень много друзей и гостей, потому что сердце у их дорогой хозяйки — золотое, любящее. И что она одаривает своим вниманием любого человека, куклу, любой предмет, и поэтому ее кто-то очень давно прозвал Хапиленой.

Кукла Бордо увлеклась своим рассказом, и видно было, как он красиво плетется в косички и складывается на полочки, — не раз, похоже, ей приходилось рассказывать эту историю.

И фарфоровые пальчики во время повествования стучали друг о друга, словно подтверждая и придавая значимость и важность каждой подробности.

— Совсем-совсем нет детей? — вдруг спросил девчачий голос из коробки.

Нарисованные брови Бордо поползли вверх, а линия губ — в стороны, в улыбку.

— Совсем.

— И она их никогда не хотела? — продолжал расспрашивать тонкий голосок.

— Когда-то Хапилена хотела всё. Но так уж получилось, что не вышло. Почему? То нам неведомо. Это надо спросить Хранителя Волшебного Леса или Королеву Желаний. Но Хапилена никогда не теряла надежды. Некоторых годы одиночества делают печальными и мрачными, многие и вовсе засыхают и превращаются в сухарей: сверху — человек, внутри — картонка. Но это не про нашу Хапилену. Конечно, было нелегко, но она никогда не отчаивалась. Это ее талант: она сама никогда не сдается и другим не позволяет. Поэтому все мы здесь, — и Бордо обвела белой фарфоровой ручкой стены и серванты, полные кукол.

Разноцветные пары глаз одновременно заморгали, фарфоровые и текстильные головки, соглашаясь с последним утверждением, закивали так, что от кудрей поднялся ветерок в комнате; елочные игрушки качнулись, а некоторые даже стукнулись друг о друга, словно бокалы с шампанским. Дети прыснули от смеха, в комнате раздалось хихиканье.

Так как тот, кто сидел в коробке, всё это необычное зрелище не видел, а малышковое хихиканье сотни кукол больше походило на карликовые смешки и злое улюлюканье, снова раздался жалкий плач.

— Тихо, тихо, тихо. Спокойно, — миролюбиво развела руками Бордо, призывая к порядку кукол. Те дружно кивали и успокаивались.

— Слушай, малыш, тебя ведь, верно, подарили ей на Новый год и ты, скорее всего, совсем не знаешь, что сегодня — самый сказочный и волшебный день в году, когда исполняются все желания? — Бордо слегка наклонила голову к коробке, прислушиваясь. «Ага, зацепило, — рассмеялась она про себя. — Малыши все обожают сказочки».

Плач прекратился. Внутри коробки явно ждали продолжения.

— Ну, разве ты не знаешь, дорогуша, про Волшебный лес и Волшебный город желаний? Про Хранителя и про Королеву? Про удивительные приключения куклы, которая стала человеком?

В коробке что-то шелохнулось, бант качнулся, и нежные тонкие фарфоровые пальчики с подвижными суставами высунулись в прорезь.

«Это необычная кукла, — подумала Бордо. — Наверное, авторская. Новый фарфор. Сейчас мода на уникальность и новые материалы. Интересно было бы на нее посмотреть».

По комнате разнеслось тихое перешептывание.

— А разве есть куклы, которые хотят стать человеком? — спросили тонкие детские фарфоровые пальчики, нервно повисшие в воздухе в ожидании ответа.

Бордо задумалась. Как-то она никогда не задавалась таким вопросом. Стареет, видимо.

— Ну, не то чтобы стать… Просто есть такая возможность. Точнее… Ну как бы… Не все это могут, и, собственно, не все этого хотят, но есть такая вероятность… Собственно, и вероятность-то одна на миллион, да и перепроверить надо бы эту информацию… А еще в Лес надо идти и разговаривать с Королевой… А вдруг она разгневается, как это часто бывает… — залепетала невнятно Бордо.

— Жизнь людей такая грустная и сложная. И такая непонятная. Я думала, люди хотят стать куклами…

Выражение лица Бордо стало растерянным, она неуклюже склонила голову набок в задумчивости. Некоторые куклы тоже закатили глаза, отчего у многих повылазили старые механизмы и резинки.

— Я бы не хотела быть человеком. Я — кукла, и людям нравлюсь такой, какая есть. Они любят и восхищаются мной просто так. А вот самим людям надо постоянно что-то доказывать и делать друг для друга, чтобы понравиться. Это слишком сложно.

Бордо посмотрела на коробку внимательно; правда, пришлось при этом помочь одному глазу вернуться из положения вверх. К сожалению, быть антиквариатом — это тоже работка.

— В любом случае, такой шанс выпадает один на миллион. Из известных мне — это история Долли, других и не припомню. Да и сколько страданий надо пройти, чтобы понять, кто ты. Однако же наша Хапилена уже какой десяток лет подряд старается, не теряя надежды, и вот со всех концов света ей всё дарят и дарят кукол. И пока безрезультатно. Говорят, — вдруг понизила свой скрипучий малышковый голосок Бордо, — надо попасть в Волшебный лес и обратиться к Королеве Желаний. Если твое желание чистое и верное, она исполнит его и одарит тебя всеми благами, какие пожелаешь. Ну а если нет, останется от тебя один хлястик, как говорят у нас. Это всё так индивидуально… — старчески проныла Бордо в конце.

— Королева Желаний?

— Да, совсем недавно Королева вернулась. Сейчас весь кукольный свет только о том и болтает, — радостно покачала головой Бордо.

Белые тонкие пальчики постукивали по краю коробки в нерешительности: продолжать расспросы или нет. Если бы только было удобно и возможно, обладательница этих тонких пальчиков выпрыгнула бы из коробки, уселась бы к старой фарфоровой кукле на колени и задала свои миллионы вопросов.

— Да я смотрю, ты совсем новенькая. Ты с какой фабрики?

— Меня сделали на заказ. Я не с фабрики, — важно сказала кукла.

— А вот была б с фабрики, знала бы всю эту кухню с желаниями вдоль и поперек. Такое знает каждая уважающая себя кукла, — фыркнула обидевшаяся Бордо.

— Бабушка, не обижайтесь, продолжайте про желания, — жалобно попросила кукла из коробки.

— Бабушка? Где бабушка? — стала оборачиваться Бордо по сторонам. — Я бабушка?

— Ты бабушка, — послышался смех-писк по сторонам.

— Боже, первый раз в жизни назвали бабушкой!

Бордо слезла со стула и направилась к зеркалу. Бабушка?! В отражении она увидела розовые фарфоровые пухлые щечки, покрытые вот уже двухсотлетним румянцем, удивительно живые стеклянные глаза, смотревшие ясно и выразительно. Быть может, ресницы чуть помялись, и облупилась кое-где краска, ну так проживи двести лет… Покрутилась-покружилась перед зеркалом и под всеобщий карликовый смех тоже рассмеялась:

— Ну, молодежь! Ну, сорванцы! Бабушка! Вот придумали!

В зеркале отражалось веселое фарфоровое девичье лицо, и действительно зоркий наблюдатель нашел бы его скорее взрослым, чем детским.

— Ну, бабушка так бабушка, — деловито поправила белокурые локоны Бордо и направилась к столу с коробкой.

Куклы — поразительные существа. У них долгая, но бесхитростная и незамысловатая память. Видят во всём скорее хорошее, чем плохое. Поэтому даже из коробки под общий хохот доносилось тихое хихиканье. Вот и малыш с тонкими фарфоровыми пальчиками смеялся.

— Бабушка — это хорошо! — заметила Бордо.

— Бабушка, расскажи еще, — просили дети.

— Да ну, это всё сказки, — махнула старушка рукой. — Я живу двести лет. С тех пор как пропала Королева и Хранитель Волшебного Леса перестал заботиться о нем и его жителях, начались мрачные и грустные времена. Люди и куклы изменились, с тех пор как потерялись Долли и Молли. Всё перемешалось. Черное стало белым, белое стало серым. Э-э-эх, — по-старушечьи поохала Бабушка. — Черные и светлые желания перемешались, и никто уже не знал, верно ли его желание и достойно ли оно исполнения. Хранитель тоже мог исполнять желания, и кто его встречал — просил о чем-то, но желания всё больше становились корыстными, и от потери Королевы он ушел в туман, и с тех пор его никто не видел.

— А почему Королева пропала?

— Она сама ушла из леса, разделившись на две равные половинки. Вообще тут такая длинная история… Отношения между супругами — это такие дебри, дети. Кто кого обидел, за что и почему — сам черт ногу сломит!.. — начала было Бордо, но тут часы с кукушкой пробили девять вечера. Скоро должна была прийти с работы Хапилена. Даже 31 декабря она работала.

— Ну расскажи еще, Бабушка, — упрашивали малыши.

— Теряюсь, какую сказку рассказать, дети. Вот придет Хапилена и уж точно расскажет новую, которую никто не знает. Хапилена знает все сказки на свете. Скажу только, что Королева вернулась, и это чудо! Черная часть ее души, запрятанная в старой кукле, нашла свою вторую, светлую половинку, запрятанную в человеке. Молли и Долли отныне снова вместе. Это первый Новый год, когда любая кукла может вновь попросить о чуде. И как я говорила, если это желание настоящее, Королева исполнит его.

Дверь щелкнула, забренчали ключи, и в квартиру вошла женщина, укутанная в коричневое пальто, с огромным количеством подарочных пакетов и кульков и с целым снеговиком на голове. Она усердно стряхнула с себя снег, отчего комната наполнилась холодом, снежинками и каким-то морозным праздничным настроением. Раздевшись, первым делом хозяйка включила огни новогодней елки, свет и лампы, отчего и вовсе наступил настоящий праздник в этой обычной московской квартире.

Кукла Бордо так и осталась сидеть на стуле у закрытой коробки, смешно по-детски расставив ноги и широко и удивленно открыв глаза. Хозяйка погладила Бабулю по голове, вовсе не удивившись перемещению старушки. В отсутствие Хапилены куклы часто без причины падали и менялись местами. К этим перемещениям хозяйка привыкла, но вот сильно удивилась большой красивой коробке с атласным бантом.

В нерешительности и задумчивости она некоторое время гадала, кто же мог принести коробку? Но друзей и знакомых было так много, что мысли разбегались. А внести коробку могла и консьержка. Ладно, узнать, кто даритель, можно и потом, а вот узнать, что подарено, уж очень и очень хотелось, ведь до нового года оставалось три часа. Жалко было развязывать такой красивый бант, умело завязанный специальным узлом по-французски, поэтому Елена принесла ножницы и аккуратно отрезала красоту, пообещав себе обязательно где-нибудь ее применить.

И вот в большом предвкушении чуда, почти не дыша, она открыла коробку. В шелке, нежном и прозрачном, в россыпи какого-то необыкновенного бисера лежало создание неземной красоты с почти прозрачными ручками и ножками, изящными, как веточки дерева. Непропорционально большая голова и широко расставленные глаза делали ее образ еще более эфирным, но в то же время наполненным детской непосредственностью и нежностью, которой могут обладать лишь настоящие принцессы.

Елена долго не могла произнести ни слова, так поразила ее кукла. Ей даже показалось, что кукла тоже ее разглядывает.

— Тебе, наверное, очень страшно? — спросила женщина. — В темной коробке целый день… И не знаешь, куда ты попала.

Елена взяла куклу на руки, развернула лицом к полкам и сервантам, полным других кукол, и показала обстановку и будущую большую семью. По полкам пробежал шепоток. Были и воодушевленные возгласы, были и слова о безобразности новой моды, о слишком больших головах и рыбьих глазах. Собственно, куклы мало чем отличаются от людей в этом смысле. Куклы были в прошлом людьми, поэтому некоторым из них, безусловно, не мешало бы поучиться хорошим манерам.

Новая жительница московской квартиры тоже была поражена и приятно удивлена: Бабуля не соврала, в этой квартире ей будет хорошо. Куклы, как и дети, сразу чувствуют обстановку. Девочке понравилось здесь.

— Как тебя зовут? — спросила Елена.

Девочка округлила глаза, отчего выражение растерянности и вовсе переросло в беспомощность. Правда, от этого личико стало еще милее.

— Я назову тебя Сашей.

Са-а-аша, Са-а-аша, Са-а-аша, Са-а-аша… — повторилось эхом со всех шкафов и полок.

«Хорошее имя, — одобрила про себя Бабуля Бордо. — Очень подходит девчушке».

Часы с кукушкой прокукукали 22:00. До нового года осталось два часа. Елена усадила куклу на коробку, продолжая ее разглядывать. В комнате началось какое-то движение. Елена обернулась и улыбнулась всем этим дрожащим глазкам с трепетными ресницами, которые внимательно следили за хозяйкой.

— Скоро Новый год, дети, — сказала Хапилена. — Вы, верно, ждете от меня подарков?

О да, — со вздохом отозвались куклы.

— А что бы вы хотели, дети?

Сказку, — беззвучно пропели хором куклы.

Мы хотим сказку, мама, — сказала детским серьезным голоском Саша.

— Наверное, новую сказку, вы ж мои хорошие, — обняла Хапилена куклу Бордо, и лицо ее стало мечтательным и еще более красивым, особенно в свете новогодних огней елки и торшеров с вышитыми бабочками и лавандой. — Все вы знаете, что Королева Желаний вернулась. А это значит, что закончилась грустная эпоха, черная кукла нашла белую, белая спасла черную, и разбитое Зеркало восстановилось и теперь вновь может отражать всех, кто пожелает. И если желание настоящее и верное, оно обязательно сбудется.

Хапилена улыбнулась самой своей светлой улыбкой, и куклы, поверив, тоже заулыбались своими девчачьими и мальчишечьими алыми ротиками в форме бабочек и бантиков.

Даже кукла может стать человеком? — спросила Саша.

— Кукла может стать человеком, — Хапилена внимательно посмотрела на свою новую обитательницу. — Многие припасли свои сокровенные желания, и сегодня — самый лучший день для того, чтобы они сбылись. Даже артаи могут сегодня просить о пробуждении.

А кто такие артаи, мама? — спросила Саша.

— Пожалуй, сегодня я расскажу вам одну историю про артаи.

Да, да, — зашептали куклы и даже мысленно захлопали в ладоши.

— Закройте глаза, дети, я отведу вас в Волшебный город. Этот город находится в самом центре наших снов, в этом городе сбываются все наши мечты — самые лучшие и самые плохие. Поэтому город так похож на наш мир. Люди часто бывают в этом городе, когда засыпают. Куклы же порой остаются в нем навсегда.

В этом городе всегда играет музыка, и для каждого вошедшего она разная. Для того, кто ждет чего-то волшебного, играют чудесные флейты; тот, кто пришел за исполнением конкретных желаний, услышит звонкие трубы; ну а если кто-то пришел в Волшебный город за богатствами и сокровищами, ему будут бить и играть восточные барабаны, а также сотни и тысячи монет на поясах артаи.

За долгие годы отсутствия Королевы Желаний, которая проверяла черные и светлые мысли на правду, отражая их в Лунном Зеркале, множество негодяев и проходимцев захаживало в Волшебный город, желая обогатиться и получить легкую добычу. Богатство, роскошь, престиж, достаток стали главной целью поиска и наживы, стали эталоном счастья. Славиться стал не тот, кто добр и смел, а тот, кто богат и расточителен. Человек мог быть последним негодяем и мерзавцем, мог быть страшным горбуном и злоязычным насмешником, но если он был несметно богат, ему прощали глупость, жадность и пороки.

Стали известны секреты волшебства, приносящего богатство и славу, — волшебные музыкальные куклы, артаи. Став хозяином такой куклы, человек приобретал несметные сокровища. Самые корыстные сердца устремились в Волшебный город. На подступах к городу стоял Волшебный лес, полный мифических чудовищ, охранников волшебства. Но жадное сердце не боится всяких лесных жителей, жадное сердце боится лишь потерять безмятежную жизнь праздного негодяя. По звону монет и по музыке они находили замок волшебных кукол, которые своим танцем привлекали все монеты и золото, которое только хотел хозяин.

Кто они, эти куклы?

Когда-то давно в лес пришли женщины, и мысли их были черны, как оперенье воронов, а желания, полные зависти и ревности, источали вязкие и сладкие яды змеиных тварей. Они желали заполучить то, чем никогда не владели: чужую красоту, чужие вещи, чужих мужей, чужую жизнь и много-много денег. Они желали превращать в золото всё, чего коснутся.

Глупое женское сердце жаждало того, что видело вокруг, не понимая: дружба, любовь, красота, благородство, искренность, честь — это труд человеческих отношений, каждодневный и кропотливый. Однако Королева Желаний, заложница чужих страстей, исполнила их черные желания. Королева открыла им Лунное Зеркало, в котором отражались их истинные мотивы, и отражения эти были безобразны: отвратительные желания украсть, присвоить давно сделали их чудовищами. Девушки в ужасе и злобе разбили свои отражения на мелкие осколки.

Королева очень разозлилась на гостий, ибо не иметь отражения — значит не знать, кто ты есть и что ты значишь в этом мире, где каждый является для другого зеркалом. В наказание Королева Желаний превратила тех женщин в красивых кукол, которые должны были отныне исполнять чужие желания, превращать всё, и даже воздух, в золото и деньги.

Днем они могли жить человеческой жизнью, обладать фантастической красотой и привлекательностью, иметь любых мужчин, иметь любую жизнь, кроме той, где можно любить и быть любимой без всяких условий. Таких, неотраженных, стали называть артаи. Они и не люди, и не куклы. Их отражением стали алчные и корыстные люди, которые уже не видели женскую красоту. Однажды поняв, чего стоят куклы, их использовали только для еще большего обогащения.

И в реальности очень легко отличить артаи от живой женщины: глаза артаи всегда пусты, ибо зеркальный блеск разбит и осколки его уже не собрать никогда. Итак, отныне, в век алчности и культа денег, артаи должны танцевать, набивая сундуки золотом для своих расчетливых ненасытных хозяев, взамен получая человеческий облик и роскошь содержания. Иначе их ждет жизнь простой музыкальной копилки.

Хапилена встала и с загадочным видом подошла к двери, приложила палец ко рту, призывая вести себя тихо:

— Мы отправимся в замок к артаи.

Дверь открылась, но за ней не оказалось обычного жилого подъезда обычной московской многоэтажки. Бил яркий свет и играла незнакомая музыка. Хапилена сняла с вешалки черный плащ, накинула его и вошла первой. Саша проворно спрыгнула с коробки на стол, потом на стул, на пол и бесстрашно побежала за хозяйкой в струящийся свет.

Постукивая пухлыми фарфоровыми ножками и ручками, кукла Бордо тоже поспешила за ними. Громко и дружно звеня, куклы стали спускаться с полок, открывали дверцы сервантов и, помогая друг другу, сходили и спрыгивали, выстраиваясь в очередь к двери.

Саша не сразу поняла, что случилось, но стоило ей переступить порог, как свет и всё вокруг стало другим. Она даже потерла ручками глазки и вдруг обратила внимание, что ее фарфоровых пальчиков больше нет, а вместо них — настоящие пальчики с розовыми ноготками живой девочки. От неожиданности и радости она подпрыгнула на месте. Прыгать на живых ножках было так здорово!

Саша оглянулась, желая рассказать всё это Бабуле, как вдруг увидела позади себя весьма пожилую, но хорошо одетую даму. Не сразу девочка признала в лучистом морщинистом лице улыбку милой Бабули, которая встретила ее первой в доме Хапилены. Бордовое платье со множеством складок и рюшек, широкополая шляпа с вуалью, зонтик в руках… Да, это Бабуля. Увидев Сашу, пожилая изысканно одетая дама еще больше заулыбалась, умилившись человеческому облику девочки, отчего появился еще один добрый десяток морщин, лучиками и ниточками разбежавшихся по лицу. Бабуля прижала палец к губам, как это делала раньше Хапилена, а за ее спиной появлялись всё новые и новые незнакомые лица мальчиков и девочек, юношей и красивых молодых дам.

Всё это было так чудесно и необычно, что очень захотелось посмотреть, как это куклы превращаются в людей и кто на кого похож. Но кто-то дернул Сашу за рукав и потянул вперед.

* * *

Замок артаи был каменной крепостью, стены и своды которой уходили под самое небо — ни изнутри ни снаружи не было понятно, где он заканчивается. Темные облака закрывали многочисленные башенки, отчего казалось, что это жилище огромного мрачного дракона, а вовсе не дворец музыкальных кукол. Внутри же крепость больше походила на дворец. Стены были расписаны какими-то неизвестными сюжетами: женские красивые тела, поющие и танцующие, темный лес, черные птицы — то ли вороны, то ли огромные цапли, клюющие вместо зерен золотые монеты. Золото было везде. Оно красовалось со стен, глядело с полов, и даже воздух, казалось, был наполнен золотой пылью, которая струилась вверх, к невидимому пределу замка. Саша хотела получше разглядеть эти необычные картины, но ее уже тащили вперед.

По внутреннему устройству замок напоминал большой улей. В центре был огромный сводчатый овальный зал с колоннами, а уж он разбивался на мелкие залы со своим собственным мироустройством. Повсюду виднелись роскошь и особая вычурность, необычная роспись стен руки неизвестного гениального художника, необыкновенные живые портреты неизвестных героев в великолепных нарядах, словно то были короли и королевы неизвестной страны, в массивных рамах, роскошные диваны с огромными бивнями кабанов вместо ножек и подлокотников. Черный бархат хорошо смотрелся с костью и золотом. Свет падал из золотых светильников и лампад, в которых дымились свечи с благовониями, отчего казалось, что картины живые, а их персонажи перемещаются со стены на стену.

Зал заполнялся посетителями, тихий гул разговоров замешивался крепким дымом, создавая предчувствие чего-то мистического. Большинство гостей носило черные плащи, как и Хапилена, не было видно ни лиц, ни очертаний фигур. Черные силуэты гостей походили на сказочных воронов с расписных стен замка.

Однако с каждой минутой гостей становилось всё больше и больше, в основном мужчин, которые не прятали своих лиц и достаточно вызывающе вели себя, громко смеялись и самочинно рассаживались по бархатным и парчовым диванам.

Это было невероятно, что зал вмещал такое количество посетителей. Из-за своей странной пчелиной конструкции со множеством салонов и холлов он, казалось, мог вместить всех, кто только пожелал войти сюда в этот вечер.

Неожиданно в зале стали появляться другие, странные существа, судя по всему, не посетители. То были мужчины, разряженные в золоченые парчовые камзолы и премудрые шаровары. Однако лица их были скрыты под кабаньими масками-головами.

«Наверное, здесь будет целое театральное представление», — в предвкушении чего-то сказочного подумала Саша.

Необычные существа расставляли огромные канделябры, утыканные дымящими свечами, рассаживали гостей, разносили напитки и блюда.

Саша глянула на Хапилену и увидела, что та уже давно смотрит на нее как-то особенно тепло, будто любуется ею. Девочка посильнее прижалась к своей хозяйке и впервые в жизни ощутила тепло человеческих объятий. В этот момент она, конечно же, не заметила скатившихся с лица Хапилены слезинок, этих слез радости, смешанной с грустью.

Кабаньи маски, наконец, расставили свечи, рассадили гостей и закрыли огромные врата замка. Больше посетителей не ожидалось.

Внесли огромные барабаны, тамтамы и звучные царги, и заиграла музыка. Точнее, запели и загудели эти глубинные инструменты, которые заставили сердца всех присутствующих охнуть от первых ударов. Свет в зале, словно заколдованный, поддался движению и тоже стал танцевать и струиться в такт музыке. Да, волшебство здесь было повсюду. Звуки барабанов сначала тихо, потом всё громче привлекали к себе внимание. И даже шумные компании умолкали, вспомнив, зачем они пришли сюда.

Внезапно, словно ниоткуда, разноцветными юлами выпорхнули они. Кружась радужными факелами, переливаясь разноцветными огнями в этом тяжелом дымящемся золотом свете, девушки стали кружиться ансамблями, одновременно в тон друг другу и музыке, но следуя при этом своим ритмам и движениям. Действительно, их юбки походили на юлы, которые развевались и разгонялись, прежде чем уйти в одиночные пляски. Лишь длинные белые шеи, длинные стройные ноги и длинные красивые руки, не останавливаясь ни на секунду, извивались в витиеватых арабесках танца, мелькали среди ярких кружев, шелка, парчи и золотых монет.

Хапилена и малыши, укрытые неправдоподобно огромным подолом черного плаща, жадно следили за танцами красавиц. Женщина наклонилась совсем близко к ушку Саши и тихо произнесла:

— Теперь смотри: они выбирают себе хозяев, хотя в реальном мире, может быть, наоборот, кто-то сейчас выбирает себе дорогую куклу. Каждая артаи приносит деньги, а вместе с ними — славу и роскошь. Можно просить сколько захочешь, но взамен она заберет энергию до следующего танца, чтобы оставаться женщиной.

— Они такие красивые… — только и смогла произнести изумленная девочка.

Хапилена грустно заметила:

— Теперь вся их жизнь — это и есть служение красоте.

Вдруг разноцветные ансамбли стали распадаться на группы — на пятерки и тройки, а кружки из трех-пяти девушек — расходиться в стороны и распадаться по столам, в зависимости от скопления гостей.

— Они сделали выбор, — продолжала тихо Хапилена.

— Как?

— Черные мысли порождают такие же черные взгляды. Смотри внимательно, и ты увидишь, как каждая мысль, словно невидимая рыболовная леска, обхватила артаи.

И действительно, в зале был вовсе не дым, как могло показаться сначала. Клубы серого, порой черного, чада шли от людей, теперь его было видно отчетливее, ибо люди накапливали свои желания.

Артаи было всё равно, какие желания исполнять, на что пойдут сокровища — на постройку нового дома или создание смертоносного оружия, на яхты, самолеты, купюры всех существующих земных держав, горы денег или алмазов, туши убитых тигров, китов, на острова и материки во владение — на всё что угодно, на любую существующую вещь, хоть кровь, если она приносит богатство…

Пока разогревались барабаны и женские тела прекрасных танцовщиц, принесли вино и жаркое, огромные свиные головы в яблоках и зелени. Кто-то с удовольствием совмещал зрелище и чревоугодие. К аромату чадящих благовоний прибавился запах жареного мяса.

Однако скоро невозможно стало отвлекаться на еду или что-то другое. Завораживающие томные взгляды, манящие движения тонких женских рук, увешанных монетами и золотыми нитями, с которых ниспадали грозди самоцветов — зеленых, красных, голубых, фиолетовых, прозрачных, как детские слезы, в белых и золотых оправах, — пленяли и приковывали к себе взгляды.

Руки звали, манили, а люди безотрывно смотрели, жадно ловя каждое движение артаи, и от их взглядов и тел исходили темные нити, которые крутились и крутились, наматываясь на грациозные женские движения пальчиков, локтей, плеч, бедер, голых ног. Звон монет на бедрах, кистях рук, на шеях и головах только усиливал желание публики смотреть, а ритм музыки становился всё настойчивее, звуки барабанов глубже, словно биение пульса.

Последняя тройка осталась в центре зала, и девушки посмеялись между собой, подмигивая друг другу, отчего их танцы были похожи на соревнования или какие-то игры. Руки крутили и мотали темные нити, словно катушки с нитками на ткацкой фабрике.

Девушки были не просто красивы — они были дьявольски прекрасны! Стройные молодые женские тела были сильными и выносливыми, послушными и гибкими, способными выдержать такой сложный танец. Каждый невероятной красоты костюм, расшитый золотыми украшениями, с несметным количеством золотых монет, должен был весить целую тонну. Но казалось, он не весил ничего. Завязанные в пояса и платки монетки были послушны каждому мускулу, каждому движению хозяйки.

Непонятно, сколько прошло времени, но вскоре шелка стали утопать под темными нитями, монет на кистях уже не было видно, лишь черные катушки окутывали тела девушек.

Вновь сменились ритм и музыка. Глухие барабаны отбивали быстрые и отчаянные такты, отчего закружилась голова. Девушки несколько раз сменили круг — то одна подходила, то вторая, из-за клубов черно-серого дыма в глазах немного рябило и жгло, танцовщицы то пропадали, то вновь появлялись ниоткуда, всё больше облаченные в катушки. Звона монет почти не было слышно, его поглотили черные мысли.

Хапилена вновь наклонилась к Саше:

— Смотри только на одну.

Вступили в игру волшебные тамтамы, теперь музыка содрогалась от их неясных утробных звуков. Девушки больше не ходили по кругу. Каждая остановилась там, где нити окручивали ее плотно и густо, словно кокон. Запрокинув голову, охваченные томлением и тяжестью катушек, девушки закрыли глаза в гипнотическом экстазе, однако их тела по-прежнему виртуозно продолжали свои манящие танцы. Сейчас была видна каждая деталь: как напрягаются мышцы на руках и ногах, как жилы надуваются от неимоверного напряжения и веса, но жесты и движения всё еще были плавными и скользящими.

Теперь черные шелка овивали их до самой шеи, черные нити соединяли их с черными глазами вожделеющих хозяев. Покрытые мелким потом, бледные, жаждущие кладов и сокровищ, хозяева, словно животные, ждали какой-нибудь подачки.

Наконец одна танцовщица, что стояла ближе всех к Саше, изящным движением вытащила конец своего золотого пояса, увешанного монетами, тонкими и звонкими, как лезвие ножа, и бросила сидящему мужчине прямо в руки. Его глаза, и без того больше похожие на два черных омута, загорелись пламенем. Он жадно схватил пояс и стал накручивать себе на кулаки.

Игра поменялась. Теперь нужно было раскрутить артаи.

Девушки сами стали похожи на прыгающие катушки из золота. Они усердно подпрыгивали и раскручивались в такт барабанам, трясли руками и головами, волосы их создавали удивительные вихри; покрытые золотом, они словно хотели стряхнуть его с себя. С бедер и женских прелестей летели монеты и золотая пыль, порой падали и самоцветы. Словно взбешенные, артаи вращались перед хозяевами, которые хотели еще и еще. И девушки крутились и извивались, словно не могли избавиться от нескончаемых монет, которых не становилось меньше на их телах.

Было видно, что одна артаи выбивается из сил — хозяин с такой силой и быстротой накручивал пояс на себя, что девушка не успевала раскручиваться. Пояс стал резать ей бедра, маленькие монетки сбивались горстью и наносили порезы и ссадины. Девушка пыталась танцевать быстрее, но видно было, что она просто выбилась из сил. Бледное вспотевшее лицо и красные ссадины уже не делали ее полной наслаждения, наоборот, черты лица обострились, синие жилы стали вздуваться на белой фарфоровой коже, рот приоткрылся в беззвучном крике о помощи. Но никто, казалось, не видел ее страданий. Наоборот, мужчина так завелся падающими к своим ногам монетами, что схватил ее за волосы и, не давая крутиться, сам стал срывать золотые одежды.

Она заплакала и в этот момент стала похожа не на красивое неземное создание, а на молодую женщину, которой очень больно. Каждая слезинка в воздухе превращалась в бриллиант и со звоном падала к ногам довольного таким ходом дела хозяина. Артаи бледнела на глазах, превращаясь в золотые пары, а хозяин, не удовлетворившись горами золота на своих коленях, через ноздри и открытый рот стал всасывать ее, словно золотой дым.

Саша быстро посмотрела на Хапилену и по лицу поняла, что она тоже видит это и тоже напряженно ждет.

Мужчина всё вдыхал и вдыхал, артаи же, застывшая от ужаса, более не двигалась. Неизвестно, чем бы это закончилось, как вдруг откуда-то выпрыгнула другая девушка-юла, оттолкнула в сторону свою подругу и встала на ее место. Слегка озадаченный, мужчина сначала хотел поднять шум, но потом, увидев пояса, браслеты и полные золота платки, успокоился. Схватил за край и продолжал стягивать и складывать сокровища на колени и у своих ног, уже утопавших в золоте.

Артаи не боялась опасного голода своего нового хозяина, наоборот, подалась вперед, почти приблизившись вплотную, так что ему не пришлось тянуть золотой пояс — монеты сами летели с такой быстротой и в таком количестве, что создавали горы золота вокруг, а вскоре стали падать ему на голову.

Танец этой девушки был необыкновенно пронзительным, словно на острие ножа.

Вдруг она и вовсе запрыгнула на бархатное кресло с кабаньими бивнями, будто оседлав мужчину. Продолжая извиваться и трястись, все еще звеня сотнями монет, она искусно достала тонкие кинжалы удивительной ювелирной работы. Словно это было частью танца, она облизала их острия, отчего капли алой крови скатились с ее полных губ, но, долетев до пола, ударились алыми гранатами и звонко раскатились по полу. Она расхохоталась. Не верилось, что весь этот танец забирает у нее силы, наоборот, она была игрива, движения ее были легки, точны и быстры. Монеты градом сыпались на довольное потное лицо ее хозяина.

Теперь он не боялся потерять контроль: плюхнувшись на подушки, разлегся на диване, словно боров. Действительно, что-то стало происходить с ним. Он был доволен, даже весел, но его лицо стало расплываться, отчего нос стал похожим на свиной пятак, а улыбка — на рыло огромного жирного вепря с желтыми засаленными клыками. Черные глаза его уменьшились и превратились в отвратительные свиные глазенки. Пуговицы на рубашке полопались, обнажив жирное волосатое пузо.

Девушка перестала улыбаться, отвращение и лютая ненависть появились на ее лице, словно она увидела врага всей своей жизни. Точными движениями она подбросила кинжалы вверх. Взлетев, они сделали в воздухе сложные пируэты и, стремглав вернувшись, впились в диван, пригвоздив к нему когда-то дорогой пиджак и рубашку, а вместе с ними и удивленное рыло черного вепря.

Огромные барабаны ахнули, и на этом танец прекратился.

Артаи покрепче, словно ошейник, затянула некогда элегантный галстук на черной волосатой шее кабана и передала его в руки подошедших служителей. Сняла с себя последние пояса золота и, уходя, с отвращением кинула их под ноги какому-то молодому мужчине, который в страхе и спешке собирал сокровища, желая побыстрее сбежать из этого страшного места.

Представление закончилось. Люди, обгоняя друг друга, тащили мешки и тяжелые сундуки к выходу.

За некоторыми столиками тоже слышались свиной визг и хрюканье: мощными вилами и длинными кинжалами служители загоняли огромных свиней, кабанов всех мастей в потаенную глубь замка.

Какие тайны хранила эта крепость? Какие подвалы и казематы были спрятаны в необъятных покоях этого улья?

Артаи удалились. На полу всё еще лежало бесчувственное тело бедной девушки. Спасшая ее подруга подала знак служителям с кабаньими головами, и те унесли ее во внутренние комнаты.

Саша, совершенно потрясенная увиденным, беззвучно плакала. Она так растерялась, что не знала, о чем спросить Хапилену прежде всего.

— С девушкой всё будет хорошо, не беспокойся. Ты еще слишком мала, чтобы понять это, девочка, но это не такая уж грустная история. Сколько слез и сколько боли причинили и причиняют сами артаи, сколько разбитых семей, разбитых сердец… — грустно вздохнув, произнесла Елена.

— А свинки? — прохлюпала носом Саша.

— Видишь ли, мир становится всё более алчным, люди желают получить больше, чем сами могут принять. От такой жадности они теряют человеческий вид, либо частично, либо полностью превращаясь в свиней. А потом они становятся пищей для таких же, как они сами. Ну, хоть такая от них польза… Но если кто-то становится хуже, то обязательно где-то рядом случается чудо. Не плачь, девочка, у каждой сказки обязательно будет добрый конец, — сказала Хапилена вслед уходящей артаи, спасшей подругу по проклятью.

— Пойдемте, дети, — нежно позвала своих друзей Хапилена. — Представление окончено.

* * *

Все открыли глаза и молчали, пребывая под сильным впечатлением от увиденного. У Саши в голове было столько вопросов, что она стала сомневаться, всё ли увидела и поняла верно. В этот момент Хапилена взяла ее на руки и прижала к груди. От ласки, тепла и аромата чего-то родного у Саши сначала вылетели из головы все вопросы, а потом — воспоминания и тревоги.

До нового года осталось несколько минут. Это был первый год по возвращении Королевы Желаний. Сегодня должны исполниться все самые заветные мечты.

Саша уже дремала на руках Хапилены.

Хозяйка обычной московской квартиры на последнем этаже расставила кукол по местам, поправила красивую вязаную скатерть и погасила свет, оставив гореть волшебными фонарями лишь елку. Положила Сашу на подушку и прилегла рядом.

Хапилена была уверена и полна надежд, как и все пятьдесят предыдущих новогодних ночей.

Глава Десятая

Душевные и телесные муки миссис Вридли

Эта глава об одной не очень симпатичной женщине, которая от всей души любила кукол и ненавидела людей, и тридцать первого декабря она тоже отправилась в Волшебный лес просить Королеву Желаний исполнить свое последнее заветное желание

Миссис Вридли страдала ревматизмом и определенного вида страстью. Нельзя употреблять выражение «страдать страстью», но в отношении миссис Вридли оно было единственно верно употребимым. Каждый день ревматизм и страсть к куклам приносили ей настоящие душевные и телесные муки.

Ревматизм перешел к ней по наследству, как и профессия. Отец Вирджинии был психиатром. Он страдал ревматизмом всю свою жизнь, и психологически это было неизлечимым, ибо как психиатр он мог объяснить симптом любой болезни и зачастую вылечить ее своими сеансами. Этот талант и сделал фамилию Вридли широко популярной в психотерапевтическом кругу. А вот себя лично этот талант не касался, поэтому страстью отца миссис Вридли был поиск себя в чтении и многочасовых раздумьях и рассуждениях. Премногочасовых и зачастую абсолютно бесплодных и занудных рассуждениях, героем которых был гадкий ревматизм.

«Он был плохим психологом», — подумала миссис Вридли, поглаживая свою несчастную спину и в тысячный раз осматривая страсть своей жизни — комнату, уставленную сотнями старинных кукол давних эпох и дальних стран.

— Он был плохим психологом, — грустно и устало, теперь уже вслух, повторила миссис, и большинство фарфоровых головок согласилось с ней. — Он никогда не уважал дедушку, бабушку и маму, — продолжала этот странный разговор миссис Вридли, и куклы с этим тоже соглашались, но как-то особенно устало, будто слыша это вот уже в тысячный раз. — А тот, кто не уважает папу и маму, — некрасиво потерла миссис Вридли свой нос, помятый от ношения очков и ставший со временем крючковатым и немного красным, — тот долго так не проживет.

Последний слог миссис пропела. И тут же стеклянные и пластмассовые глаза фарфоровых девочек и мальчиков вспыхнули, некоторые наполнились слезами, прокатился детский ропот и шепот.

— Да-да, дорогие мои, мое время пришло. Я слишком долго ждала. Мои жизненные страницы стали похожи на слезы Джулии.

И миссис взяла на руки свою любимицу, фарфоровую девочку в платьице настоящей дамы, с антикварным жемчугом на пухлой девичьей шее. Девочка была ростом с настоящего ребенка шести-семи лет, а по возрасту насчитывала более двухсот лет, и все еще плакала своими кристально чистыми застывшими слезами. Ничего не понимая, в полной растерянности Джулия стала вертеть туда-сюда своей головкой.

— А как же мы?

— Девочки, старое должно уступить место новому. Я и так слишком цеплялась и царапалась за эту жизнь. О, есть люди, которые будут совершенно правы, назвав меня настоящей стервой, — улыбнулась миссис каким-то старым воспоминаниям. — Но в душе я уже просто старая черепаха, — миссис Вридли взяла зеркальце из рук красавицы малышки Клариссы, которая вот уже как 168 лет не расставалась с ним, посмотрела на свое отражение и сказала: — Господи, как я стала похожа на своего отца! Одно лицо… Бр-р-р…

И в зеркале ей криво улыбнулось унылое бесцветное лицо с глубокими продольными морщинами, с такими же бесцветными ресницами и бровями, окаймленное короткими волосами непонятного цвета, через которые уже просматривалась седина. Некогда это лицо озаряли гениальные терапевтические планы, глобальные проекты и новаторские идеи. С годами от изворотливого ума и коммерческой жилки глаза приобрели тот блеск и разрез, которым обладают лишь хитрецы и интриганы. А губы, некогда крашеные лишь в пурпурный цвет, застыли в кривой ухмылке, подсвеченной сухими морщинами лилового цвета.

Действительно в отражении сейчас трудно было понять, мужчина это или женщина. В целом лицо было волевое и характерное, про таких говорят «старая лиса» и стараются держаться подальше.

— Лучшее, что было в моей жизни, — это вы, мои дорогуши. Вас я любила по-настоящему.

Из толпы малышей, сгрудившихся у ног хозяйки, вышла маленькая пухленькая деловитого вида девочка с надутыми губками и сдвинутыми бровками и голосом, скорее напоминавшим голос карлицы, скрипучим и неживым, сказала:

— Мы тебя любим, Риджи. Давай к нам, — и карлик-девочка протянула фетровые ручки к миссис, просясь на колени.

— Вчера после обеда я вот что подумала, — миссис Вридли устало откинулась в кресле, не отвечая на призыв, и куклы синхронно повернули свои головки ушком к хозяйке, чтобы лучше слышать.

— Мой отец всегда говорил: я сошла с ума, что таскаю кукол в дом. Он называл вас хламом. Говорил, лучше бы я вышла замуж за Виктора и родила десяток детей и они бы продолжили нашу практику. Ибо лечить людей от них самих и зарабатывать — это сущий пустяк и проще простого. Дети, мой отец был истинно прав. Но я никогда не хотела иметь детей и тем более заботиться о муже. Меня просто не научили любить. Я бы не сделала счастливым и котенка. Может быть, и хорошо, что все мои дети рождались мертвыми?! Леолин и Берта, девочки, вы помните, чтó я из себя представляла в девятнадцать лет?

Я стала работать в клинике как заведенная просто ради того, чтобы с каждой зарплаты покупать кукол. Мне было чихать на людей. Люди были последним, о чем я думала. А когда умерла мама, я стала покупать кукол в два раза больше. Теперь я понимаю, что именно вы всё это время держали меня в жизни. Все лучшее во мне — это вы. И я больше не хочу притворяться, Бейси, — миссис взяла на руки одну толстушку в очаровательном платье, готовую вот-вот расплакаться. — Жизнь прошла скучно и бестолково. Да, были взлеты, но кто их помнит? Кому они нужны? Я глубоко ошиблась, сделав все ставки только на себя. Я не любила мужа, я не хотела тратить себя на детей, я не умела ценить друзей; я, я, я… Дети, запомните мой совет: больше доверяйте миру и людям, доверяйте другим. Это намного полезнее и благотворнее. Будьте добрее, даже там, где от вас этого не ждут.

Вы питали меня пустыми мечтами все эти годы, а я верила только себе и вам. О чем я только думала?! Я была такой хорошей и красивой девочкой, а превратилась в куклу с картонным черствым сердцем, которая умела только работать и зарабатывать деньги на чужих страстях. Я вас так любила, что уже почти ненавижу людей. А теперь и вас. Но, слава богу, это закончилось.

— Риджи, давай с нами… — пропищали плаксиво малыши.

— Я не хочу быть куклой, дети. В следующий раз я постараюсь стать Человеком.

Глава Одиннадцатая

Одна на миллион

В этой главе Долли узнает, кто же она на самом деле, и Королева Желаний возвращается в Волшебный лес, чтобы вновь исполнять все заветные мечты людей и кукол

Я не знала, что мне делать со всеми этими поломанными, искалеченными куклами. Грудой ручек, ножек и головок они жалко лежали у меня в подоле платья. Мое сердце плакало, я нежно гладила их, словно своих детей, и раскладывала на коленях, собирая каждую так, как узнали их при жизни. Мне казалось, что, кроме меня, они больше уже никому не нужны. Их стеклянные бездушные глаза смотрели холодно и безучастно.

Такой, взволнованной и плачущей, нашла меня моя мама. Она ахнула при виде этой кукольной фабрики на моей постели и поспешила помочь собрать их. Она предложила мне сопроводить ее на рынок, который как раз сегодня приезжал в наш город. Это была неплохая идея — распродать подобное барахло и выручить немного денег, по ее мнению. Мама говорила, что найдется немало сумасшедших, которые таскаются и гоняются вот именно за таким хламом. И деловито собрав все мои находки, она сложила их в старый потертый чемодан, и мы отправились на рынок.

Городской пятничный рынок итальянской провинции — это любимое занятие и настоящий ритуал, многовековая традиция как для жителей города, так и для гостей. Со всех регионов съезжаются торговцы и покупатели, желая купить и продать всё, что имеет и не имеет цену, на знаменитых развалах, продуктовых, антикварных и вторых рук. Всем было известно, что на пятничном рынке уходило всё, от залежавшегося прошлогоднего товара до гнилых томатов.

Площадь города украшалась незатейливыми разноцветными бумажными фонарями. Дымили костры с аппетитно шипящим на сковородах мясом. Люди приходили за свежими продуктами, горячим хлебом, булочками и просто встретиться и поболтать со знакомыми. Встречались восточные и цыганские кибитки, полные мелочевки, поблескивающей золотом и серебром всех сортов. Крики и призывы к дешевизне раздавались то тут то там. Старьевщики методично раскладывали на коврах свои сокровища — картины и вазы, стулья и книги, кукол и детские коляски — в надежде обогатиться за счет всех этих отслуживших свой век вещей.

Таким рынок был пятьсот лет назад, точно таким же он и остался до сих пор.

Мама усадила меня прямо на тротуар, раскрыв чемодан перед весело марширующей публикой, и недоверчиво проводив меня взглядом, пошла по своим делам.

Уже через некоторое время ко мне стали подходить зеваки, но ни одного из них не прельщали грязные поцарапанные пупсы, и они раздосадованно расходились.

Я смиренно сидела перед открытым чемоданом и смотрела по сторонам, просто наблюдая происходящее вокруг, — очень знакомое мне состояние. И чем больше я наблюдала эту жизненную киноленту с ее мелькающими картинками — живо торгующих продавцов, чинно общающихся пожилых дам, деловито разглагольствующих о последних мировых событиях синьоров, курящих и пьющих горячий кофе молодых людей, играющих в салочки детишек, — тем отчаяннее я понимала, что ничего не знаю о мире людей. И несмотря на то, что по какому-то року судьбы меня превратили в человека, в молодую женщину, внутри я всё еще оставалась куклой.

Мне так и не удалось найти себя в этом мире, таком знакомом и абсолютно чужом для моего сознания. Я не знала, чего стоит человеческая жизнь, чего стоят деньги, где и как они достаются, как правильно и верно с ними обращаться? Как дальше строится человеческая жизнь? Чем отличается жизнь мужчины и женщины? Как люди находят своих вторых половинок? Как обрести друзей и в чем суть истинной дружбы? Я не имела и капли представления, как и где искать, и кто может полюбить меня, и за что? Зачем заводить семью? Зачем нужны дети? Как приходит счастье и куда оно уходит? И я боялась, что у меня закончились силы на поиск ответов, и даже если я проживу еще сто лет, мне не понять, кто я и что значу для всего этого огромного, удивительного, прекрасного, сложного, чудесного мира!

А еще я чувствовала, что теряю надежду и не хочу всего этого.

Пока я быал куклой, жизнь моя текла размеренно, ожидая меня в старой коробке на чердаке, с проплывающими облаками на безмятежном небе. Сегодня, завтра, послезавтра, сто, а может быть, тысячу лет я знала, кто я. Человеческое существование же было неподвластно, бесконтрольно и неподъемно для моих внутренних сил и переживаний. И от всех этих безнадежных мыслей я расплакалась. Впервые за эти долгие два года, которые мне показались целой вечностью, несмотря на то, что я так надеялась обрести свой дом, свою семью и свое место.

* * *

Горькие слезы отчаяния тихо текли по моим щекам. Я не хотела, чтобы мама видела меня такой, и усердно вытирала соленую воду, но она продолжала бежать ручьями, и я ничего не могла поделать. То зеркальное озеро слез, что скопилось за эти годы, уже было невозможно выплакать. И они всё текли и текли и полностью заволокли мой взор, так что я даже не обратила внимания, что какая-то белокурая женщина вот уже минуту разговаривает со мною. Я подняла на нее свои глаза, полные слез, и сначала не поняла, о чем меня спрашивают.

Вид незнакомки был удивителен тем, что светловолосые люди в этой части Италии встречались редко, зачастую это были туристы, которыми летом кишел старинный город.

Она нежно взяла меня за подбородок и ласково посмотрела своими почти прозрачными голубыми глазами, и только тогда я стала различать ее речь. Она сказала, что не стоит плакать о тех, кому уже не помочь. Нужно подумать о том, почему мы остаемся живы. Это значит, нам предстоит еще что-то очень важное. И наши дела мы можем посвятить тем, кто уступил нам свое место. Например, мы можем исправить свои ошибки и начать всё сначала. Даже самым жестоким сердцам дают еще один шанс.

Красивыми длинными пальцами с аккуратно подпиленными ногтями белокурая женщина собрала всех моих куколок, погладила поочередно щечки мальчиков и девочек, аккуратно разложила их, закрыла створку чемодана, сунула мне в руку какие-то купюры и произнесла:

— Я позабочусь о них, Долли.

Долгим взглядом я проводила эту стройную фигуру в шелковом платье старого покроя, что носили еще в мое время жены военных. Фигура удалялась, но напоследок, исчезая, женщина обернулась и подмигнула мне. Я почти хотела побежать за ней, чтобы расспросить, откуда она знает мое имя. Мне так захотелось познакомиться с ней! Познакомиться или, как мне вдруг показалось, повстречаться заново, ведь я должна была знать ее, раз она знала, кто я.

* * *

Я не спеша вернулась домой, по дороге стараясь обращать внимание на каждую деталь, словно пытаясь запомнить этот мир таким, каким вижу его здесь и сейчас. Я словно прощалась с этим городом, с его жителями, с домом, где ждала меня моя мама. Решение зрело медленно, но подойдя к нашему вечно увитому цветами дому с глиняной черепицей, я увидела, что мама уже ждала меня в дверях. Каких-то пять шагов отделяли меня от нее, но дальше двинуться я не могла: вдруг между нами словно выросла непреодолимая стена, а точнее, разверзлась бесконечная черная пропасть, которую невозможно было перепрыгнуть. Словно нас вырезали из общей картины мироздания и поместили в разные кадры фотопленки.

Будто мы парили на разных островках или осенних листочках, которые на миг соединились в полете, а потом вновь разлетелись в разные стороны по своей выбранной и понятной им траектории.

Ее глаза сказали мне все. В них я увидела свой маленький и тонкий силуэт. Ее тоска рассказала мне: она предчувствовала, что я покину ее. Ее боль в глазах рассказала мне, как этот дом покидали многие. Ее мольба в глазах просила вернуться. Ее теплота сказала мне: она ценит то время, что я провела здесь. Ее надежда давала мне силы, что, возможно, я еще вернусь.

Я увидела всё со стороны, словно одновременно героиня и зритель этого волшебного фильма, где один оторванный осенний листок, где стоял мамин домик, на чердаке которого валялись пыльные коробки с нашими книгами и куклами, вдруг взмывает вверх; его полет, легкий и быстрый, удаляет стирающую слезы со своих добрых глаз мамочку. Но эта картинка мироздания с маминым домиком давала мне надежду, что где-то есть и моя реальность, где я почувствую себя настоящей и нужной.

— Я еще вернусь, обязательно вернусь, мама! Мы вернемся с Молли! — уверенно крикнула я вверх, удаляющемуся вихрю, в который попал листочек, и закрыв глаза, сделала шаг и упала в пропасть.

* * *

Если я не чувствовала себя живой в теле куклы, то не чувствовала себя живой и в теле женщины, и не всё ли равно, куда провалиться после такого бесчувствия? Даже самые страшные чертоги и подземелья стали бы мне домом, лишь бы дали ощутить себя собой, кем бы я ни была.

Бури и вихри кружили меня в темноте какого-то пространства. Я закрыла глаза и спокойно дышала, ничего не ожидая и ни о чем не думая, полностью доверяясь этому потоку, который нес меня. И через некоторое время даже сквозь веки я почувствовала, как темнота уступила и легкое свежее дуновение коснулось моей кожи. Меня ждал Волшебный лес.

Наверное, я предчувствовала или догадывалась: это единственное место, опасное и страшное, странное и необычное, заставлявшее мое сердце трепетать и чувствовать, заколдованное, незримо преследующее меня в обычной жизни и зовущее в свои чертоги всегда, когда я была нужна. И здесь, в этом Волшебном лесу, я чувствовала себя своей.

Каждая наша новая встреча, каждое новое событие — это необыкновенное детское чувство трепета перед новыми чудесами и приключениями, и даже монстры и чудища здесь становились моими хорошими друзьями; такое волшебство не пугало, оно разрасталось, отчего я чувствовала себя большой и сильной. Мне кажется, я подходила к разгадке своей истории, и скоро я узнаю конец моей сказки, которая, возможно, станет началом моей жизни.

* * *

Большой, исполинский Лес с его высокими массивными соснами встретил меня бордовым заревом. Кровавое солнце закатывалось, оставляя пылающие следы на черных макушках деревьев.

Я посмотрела на свои руки и увидела, что лучи заката коснулись и меня, оставляя свои огненные следы, отчего пальцы мои заискрились. Я поняла — происходят чудеса, и улыбнулась. Сердце мое вдруг, легкое и радостное, подпрыгнуло от удовольствия. Какое это счастье — чувствовать свое сердце, особенно когда оно само по себе счастливо, без причины…

Я засматривалась на огненные переливы на моей коже, маленькие искры зажигались, словно светлячки, соединялись в цепочки и хороводами поднимались по рукам вверх, однако мне не было больно, наоборот, я почувствовала легкое приятное головокружение от всех этих превращений. Мне кажется, это и означает чувствовать себя живой — фонтан энергии, трепетание сердца, предчувствие счастья, радость без причины.

Я подняла голову от завораживающего танца огненных снежинок у себя на коже и, наконец, увидела впереди темный силуэт. В глазах двоилось или даже троилось, в один момент мне показалось, что я вижу огромного медведя, который приближался. Но я уже знала, кто это: конечно же, меня встречал мой дорогой друг, мой бордовый рыцарь в белом кружевном жабо, по-звериному взмахивая своей косматой головой. Однако при приближении медвежий облик почему-то растаял; или заколдованный Лес играл злые шутки с моим зрением, или этот закат отбрасывал багряные тени, искажая видимость вокруг, или это моя голова так кружилась, что стали расплываться образы. Ко мне приближался незнакомый молодой человек; улыбаясь, он поприветствовал меня. Всё это меня настолько забавляло и радовало, что я просто наслаждалась происходящим. Он поцеловал мне руку, я засмеялась, а маленькие огненные светлячки взлетели в воздух, словно их подбросило воздушной волной. Внутренний костер мой стал разгораться заново. Каждая минута, проведенная в Волшебном лесу, делала меня огнедышащей жизнью!

Мне так захотелось погладить его по голове. Это было выше моих сил, и потом, мне казалось, в этом лесу я могла себе позволить всё. Я провела рукой по его длинным волосам, по его щеке, алые снежинки с кончиков моих пальцев перекинулись на его щетину. Его лицо мне было смутно знакомо, словно оно находило отображение и оттенки во всех лицах добрых людей, которых я встречала. Эти черты лица, эти глаза, эта улыбка… Мужчина так и остался в поклоне, держа мою руку у своих теплых губ. Он прикрыл глаза, лицо его выражало абсолютное спокойствие и удовлетворение, разрешая и дальше гладить себя по голове. Эти волосы, эта осанка…

Наконец он почтительно отстранился и поднял голову, давая мне время рассмотреть его. Всё мне казалось до боли знакомым, но я не могла вернуть воспоминания. Да и были ли они важны, если сердце мое, все мое тело доверяло и желало поскорее обнять этого знакомого незнакомца? Как я соскучилась по тебе, мой друг, кем бы ты ни был. В любом обличье и в любом виде я рада видеть тебя живым и здоровым. Ты со мною, а я с тобой. Я гладила его по щеке, он нежно держал меня за руку. Мой жар огненным покрывалом накрыл нас. Если бы я только могла вернуть самую первую встречу, когда обрела моих друзей, вернуть то время, где я была сама собой!

— Пойдем? — наконец сказал он мне.

Я молча кивнула. Как это приятно — довериться кому-то, следовать туда, куда тебя зовут, верить каждому слову, молчать и ничего не говорить, будто слова излишни.

Огни воспылали с новой силой и теперь охватили не только руки, но и мои волосы, а сердце тем временем напевало какую-то забытую веселую мелодию, словно сегодня был настоящий праздник, может быть, даже день рождения.

Пока мы стояли, обнявшись, солнце окончательно село, и белая огромная луна с изощренным рисунком кратеров на поверхности воцарилась на небе. Я посмотрела на нее внимательно, и мне показалось, что она мне подмигнула. Я рассмеялась. Чудеса были сегодня везде.

Темный Лес расступился, мое огненное свечение красным пламенем освещало наш путь, а огромная луна важно следовала за нами, превращая дорожку в переливчатый ковер, сотканный из перламутра. Я почувствовала себя как в сказке — столько торжества было сегодня в этом Лесу. Наконец мы вышли к опушке. Мой друг почтительно снял свою руку с моей и остался где-то позади. Я поняла, что мы пришли, и замерла.

Посередине поляны, словно сотканная из лунного света, стояла Молли! Моя прекрасная чудесная хозяйка!.. В белых перламутровых одеждах, стройная и строгая, она была настоящим чудом. Господи, как я ждала и как из последних сил верила, что этот момент настанет! Какое счастье видеть тебя такой прекрасной, здоровой и живой! Слезы выступили на глазах, но я сдержалась.

Молли не шевелилась, я видела, что она сосредоточенно смотрит на меня. Я тоже не могла отвести от нее взгляд, от ее красоты, от ее внутреннего свечения, благородства, всего того прекрасного, что значил для меня ее образ. Я была так взволнована нашей встречей и поняла, что она тоже волнуется: мощные электрические лучи нервными волнами струились из нее в разные стороны, так же, как мои огненные.

Сейчас я видела перед собой самое дорогое и самое прекрасное для меня лицо на свете. Эти сеточки мелких морщин вокруг глаз, говорившие о веселом нраве; эти продольные бороздки от многочисленных улыбок вдоль мягких нежных губ; этот прямой аккуратный профиль, говоривший о внутренней силе и терпении; эти тонкие брови с легким подъемом, говорившие об открытости натуры и умении удивляться и радоваться; этот твердый подбородок, говоривший о прямом характере, и эта женственность, деликатность, шелковистость лица, которая могла быть дана лишь свыше, чтобы служить талантом превращать всё вокруг в негу и цветы, освещать всё, чего касался этот добрый, но могущественный и глубокий по силе взгляд.

Своими огненными пальцами я коснулась своей щеки и губ, будто впервые прикасаясь к ним, и то же самое сделала Молли своими перламутровыми светящимися пальцами. Я продолжала исследовать свои глаза и лоб и чувствовала, будто Молли нежно касается меня. Я не могла поверить: то, что я вижу перед собой, — это правда. Я знала это лицо до боли и вновь открывала его для себя, словно чужое.

Как же я люблю тебя, моя дорогая. Ты самый лучший, самый дорогой мой человек на свете. Одна на миллион. Таких, как ты, больше нет. Как я мечтала увидеть тебя живой. Как я хочу обнять тебя. Как я хочу быть с тобой. Что бы ни случилось, кто бы или что бы ни разлучило нас, я прошу прощения у этих сил и прощаю всех врагов, лишь бы этот миг не заканчивался.

Я закрыла глаза, моя кожа горела, сердце бешено колотилось, подогреваясь внутренним жаром. Я должна вспомнить! Я должна узнать, кто я. Должна быть весомая причина, которая так жестоко раскидала нас с Молли по разные стороны вселенной и превратила мое сердце в картонную погремушку. Я вновь открыла глаза и со всей силой, что кипела во мне адским пеклом, посмотрела в глубокий и туманный взгляд моей второй половины. И я вспомнила…

Мощной волной, похожей на потоки дикого цунами, память обрушилась на меня! Воспоминания гигантскими метеоритами проносились мимо, разрываясь грохочущими снарядами вокруг. Наконец большая безмятежная белая луна сорвалась со звездного полотна и упала, погружая меня в этот белый взрыв чередующихся событий, о которых я думала, что похоронила их навсегда. То, что я увидела в конце осевшего пепла и осколков воспоминаний, полностью парализовало мой дух. Лишь растущая обжигающая волна боли желчной лавой поднималась из моего нутра, и огненным смерчем она вырвалась из почерневшего, словно уголь, рта одним словом: «Драго!!!»

В этот момент сквозь какую-то пелену я увидела, как Молли бежит ко мне, и несмотря на оцепенение, я подалась вперед. Она обняла меня в тот момент, когда я почти превратилась в пылающий пожар, сгорая на глазах, и чудесная теплая волна чего-то родного, чего-то любимого шелком окутала меня, утешая и умиротворяя. Она целовала мое лицо, обнимала меня, что-то нашептывала мне; от ее присутствия и нежности, от долгожданности и трепета этих прикосновений я словно забыла, что минуту назад жуткие картины памяти удушающей чернотой вошли в мое сознание. Она улыбалась мне и нежно щипала за щеки, в ее взгляде я читала надежду, веру и любовь. Ее прохладные прикосновения, аромат ее кожи, шелк волос, ее душа и свет вновь вернули меня из волны непреодолимого черного отчаяния.

Она взяла меня за руки и попросила довериться ей. Какие могли быть сомнения! Я готова была еще тысячу раз пройти то, что прошла ради нее, еще раз окунуться в самое черное и ужасное, что случилось с нами, только ради того, чтобы знать: этот момент счастья настанет. Это была моя Молли. Боже, как я любила ее, любила ее больше всех на свете. Одну на миллион.

Лес окрасился необычным сиянием, то перламутровые, то огненные вспышки фантастическими салютами празднично раскрасили небо. На поляне стояли две молодые женщины, которые как две капли воды были похожи друг на друга. Эта восхитительная картина завораживала и трогала воображение гостей Леса в этот чудесный удивительный день 31 декабря. В день, когда здесь начиналась настоящая магия!

Молодые женщины, словно два абсолютно одинаковых отражения одного зеркала, преодолев жизненные невзгоды, таинственные препятствия и рок судьбы, мужественно перенеся боль разлуки, стояли, нежно обнимаясь. Словно обреченные, но помилованные, они нашли друг друга и новую жизнь! И эти хрупкие надежды на новое счастье огромными разноцветными воздушными пузырями возносились в небо, цепляясь за веселую луну.

Нежные улыбки сменялись безудержным смехом, а потом вновь облекались в нежность. Они не могли насладиться этим моментом; вдруг одна принималась пощипывать другую за щеку, а вторая зарывалась в волосы первой. Они кружились и не могли устоять на месте ни секунды. Жизнь неукротимой энергией била из них, и они фонтанировали, раскрашивая всё вокруг в радужные цвета счастья. Наконец, взявшись за руки, они закружились, как две большие юлы, раскручиваясь в большие вихри, одна голубовато-перламутрового цвета, другая огненно-черная, и превратившись в две звезды, мощным лучом вознеслись куда-то вверх, ослепляя своим сиянием Лес.

Неизвестно, сколько прошло времени, да и было ли время причастно к тому, что происходило?! Магия настоящей, истинной любви осветила большую круглую луну, и она сама превратилась в большой разноцветный воздушный шар. На ней, словно на большой поляне, подхваченные на какие-то волшебные крючки, висели воздушные качели, увитые весенними цветами; раскачиваясь во все стороны, на них сидели две пухленькие красивые девочки, равно похожие, словно зеркальное отражение, и не обращая ни на кого внимания, похихикивая, болтали ножками, нашептывая друг другу на ушко свои девичьи секретики. Вдруг одна заходилась в таком неудержимом смехе, что скатывалась с качелей и бежала прямо по лунной дуге, не в силах просто стоять не месте; вторая опрометью, ничего не видя перед собой, бежала следом. Первая забрасывала лассо из витых цветов прямо на луну, и они раскачивали ее в разные стороны, как большую пуговицу. Луна глубоким эхом смеялась в ответ на такие шутки. И эти детские забавы, эти милые секретики, эти разговоры и гуляния не прекращались, им не было конца.

Никто не считал минуты, а может быть, за это время прошли целые месяцы и даже все те упущенные годы разлуки.

31 декабря, в этот чудесный и долгожданный день в году, Волшебный лес был полон гостей, пришедших за исполнением своих желаний, и многие, растроганные увиденным, словно получив свою долю счастья от воссоединения Долли и Молли, спокойно уходили туда, откуда пришли, по-доброму провожая безмятежные игры близнецов. Ведь порой для исполнения своей мечты требуется лишь только маленький заряд надежды, чудесная сказка с добрым концом, чтобы поверить: всё находится в наших руках и только мы являемся кудесниками своего счастья.

Многие из гостей оставались, присаживались на мшистых опушках и задумчиво вглядывались в эти радужные разводы на большой луне, что-то смутно вспоминая и о чем-то смутно догадываясь. И в этот момент что-то случалось с их мечтами: вместо желания что-то получить сердца желали что-то подарить. И этого уже было много, грустные слезы застревали в глазах — оказывалось, они тоже скучали о ком-то и мечтали о встрече. И эти гости тоже покидали Волшебный лес, не встретившись с Королевой Желаний, но с чувством, что они получили очень важный ответ на свой вопрос.

Глава Двенадцатая

Реальная любовь артаи

Эта часть приключений куклы с человеческим сердцем венчает возвращение Королевы Желаний в Волшебный лес. Волшебное Зеркало вновь начинает отражать истинные мечты людей и кукол, и артаи узнают, что означает слово «любовь»

Время в Волшебном лесу текло по своим волшебным часам: для того, кто торопился, оно тормозило свой ход, и многие из гостей, не дождавшись, сердито покидали Лес; для того, кто наслаждался каждым мгновением, этими сказочными чарами, теплым одеялом укутавшими всех желающих, минуты казались такими скоротечными, что хотелось продлить это блаженство. Словно детство чудесным образом возвратилось, а с ним вернулось это клубнично-персиковое, бисквитно-карамельное настроение счастья без причины.

Однако вскоре гости увидели другое чудо: две звездочки, облетев вокруг белой круглой луны, бисерным дождем упали вниз, превращаясь в одну фигуру, так долго ожидаемую в этом волшебном месте.

Королева Желаний вернулась в свой Лес.

Строгая и стройная, прямая и тонкая, как волна, ее фигура переливалась неясным светом, и казалось, что это стоит Молли в своих перламутровых одеждах, сияя голубоватым мерцанием. Потом что-то менялось, в глазах будто двоилось, и огненные вспышки воспламеняли образ Королевы, отчего появлялось ощущение, что на поляне стоят две фигуры: живая и ее ожившая тень. Порой эти образы так раздваивались, что у фигуры появлялись две головы, четыре руки и четыре ноги, синхронно двигающиеся во всех направлениях.

Эта была настоящая магия! И тот, кто не был готов соприкасаться с таинственным, не верил или боялся окунаться в дебри колдовства, не различающего черного и светлого, смахивая с себя наваждение этой дьявольской картины, бежал из Леса, забывая, за чем пришел.

* * *

Королева Желаний с нежностью смотрела на луну, будто вспоминая эти невинные прогулки, а может быть, внутри нее до сих пор продолжались эти разговоры по душам, когда на поляне показались две неясные тени. Светлая Молли все еще смотрела на чудесное сияние дорогой подруги и покровительницы этого Волшебного леса, в то время как темная часть Королевы, Долли, диковинно развернув голову, устремилась своим черным взглядом на гостей.

Однако эта чертовщина и колдовские метаморфозы ни на миг не испугали и не остановили путников, которые уверенно направлялись к разворачивающейся к ним Хозяйке леса. Ибо сами по себе они тоже являлись заложниками темной стороны коварства колдовских чар.

— Мы пришли за исполнением желаний, — твердо и спокойно проговорила странная гостья, остановившись напротив Хозяйки леса.

— Ну здравствуй, артаи, — тепло поприветствовала ее Королева, будто давно ждала этой встречи. И несмотря на сухой кивок в ответ, ее улыбка не погасла. Ничего больше не говоря, Хозяйка леса стала разглядывать своих малоприветливых гостей. Это была престранная пара. Однако Лес, будучи источником любого волшебства, магнитом привлекал тех, кто верил в его чары, а значит сам был подвластен магии и превращениям.

Прекрасная, как и все артаи, разбившая свое отражение в угоду прихоти иметь всё сущее на свете, предстала перед взором Королевы в странном виде. Надменно и важно выставила она напоказ свои странные метаморфозы тела: поразительная, захватывающая взор красота, платиновые волосы, отливающая золотом кожа, пылающие алые губы и томные зеленые глаза, контрастировали с полным болью взглядом, опущенным на свои странные руки, фарфоровыми болванками жалко висевшие вдоль стройного тела в богатых одеждах.

Еще более диковинное зрелище представлял собою ее спутник, если можно было так назвать огромное животное, похожее на свина с человеческий рост и переодетое под человека. Кряхтя и иногда повизгивая, переминаясь с ноги на ногу, затравленно вытаращив свои свиные глазки и нервно крутя свиной головой на толстой шее, размахивал он пышным чубом на розовой безобразной макушке, некрасиво поросшей жесткой свиной шерстью.

Артаи не смотрела на него, было заметно ее раздражение, ей был противен свинячий облик и повадки ее попутчика. Однако на шее свина виднелся толстый золотой ремень, цепочкой привязанный к поясу артаи. Несмотря на поводок, свин и не пытался бежать, наоборот, он периодически трусливо прислонялся к хозяйке, на что она сердито отталкивала его бедром, отчего он почти падал из-за неустойчивого своего положения: огромная туша держалась на тонких свиных копытцах. Он пискливо повизгивал, пытался сохранить равновесие, однако падал на четыре ноги, отчего брюки и рубашка предательски рвались на волосатом теле и огромный фартук жира вываливался из-под рваной ткани. Все эти телодвижения, хрюканье и визжание, казалось, сводили артаи с ума, она зло поворачивалась, шипела на него, но, не в силах замахнуться и ударить, отчаянно отворачивалась, отчего платиновые волосы, теряя форму, некрасиво распадались в разные стороны; не в силах убрать волосы с лица, она злилась еще больше.

— Я знаю, ты можешь исполнить любое желание, — надменно сказала артаи, безрезультатно пытаясь раскачать свои фарфоровые руки, чтобы добраться до прилипших прядей.

— Как ты знаешь, это правда, — тихо ответила Королева, мрачно глядя на муки гостьи.

— Так вот! Я настаиваю! Желаю стать человеком и хочу, чтобы он тоже вновь стал человеком. Я хочу любить и быть любимой! Это мое истинное желание! И ты не можешь мне отказать в нем, — отчеканила артаи.

Королева помолчала.

— Я хотела бы предупредить тебя: в прошлый раз ты тоже настаивала на исполнении желания, и насколько я понимаю, это не сделало тебя счастливее.

— Твоя глупая магия виновата, — кинула артаи.

— Я всего лишь открываю Зеркало, артаи; то, что отражается в нем, не зависит от моих желаний.

— У меня нет выбора: я превращаюсь в куклу, разве ты не видишь? — помахала она своими болванками. — Я не хочу больше танцевать! А он, — кивнула она в сторону свина, отчего он словно проснулся и вновь заволновался, — превратился в монстра! Это твоя вина! Будь проклята ты и твой Лес! Я хочу всего лишь быть счастливой! Мы все хотели просто быть счастливыми, а ты превратила нас в чудовищ!

Королева грустно посмотрела на плачущую женщину, но ничего не ответила.

— Начинай! Я не буду просить дважды! Ты обязана исполнять желания всех, кто просит, я знаю, — властно приказала артаи.

Глаза Королевы полыхнули огнем, и зеленые изумруды артаи поменяли цвет, словно огонь вошел внутрь нее. И Королева запрокинула голову к луне, посмотрела вверх и что-то стала нашептывать и просить, отчего в ее руках стало смутно проявляться нечто, окутанное туманом, медленно превращаясь в большое зеркало, где отражалась большая луна на темном небе, по которому быстро неслись темные облака, сгущаясь в черные тучи. Зеркало стало расти, все расширяясь и разрастаясь. Держа и раскладывая его, Королева разворачивала его в сторону артаи. Большая луна, качнувшись, направила свое мощное сияние на землю и скрылась в облаках.

Чудесное Зеркало повернулось к гостям, и мощный яркий поток осветил стройную женскую фигуру и жирного свина. Перламутровое сияние стало раскручивать фигуры, и глаза артаи повеселели, ибо болванки треснули и она, наконец, ощутила свои руки. Довольно повернувшись к своему путнику и ожидая чудес, она увидела, что свин тоже как только мог счастливо и нежно улыбается ей в ответ. Однако свет пробивал и просвечивал их фигуры, но свиная туша не меняла своих очертаний. Артаи недоверчиво посмотрела на Королеву, бесстрастно наблюдавшую за ходом отражения и исполнения желания. Трудно было оценить ее чувства, не было ни теплоты, ни холодности, происходило то, что, видимо, должно было произойти.

И тогда артаи взглянула в само Зеркало и в ужасе вскрикнула от увиденного. На нее смотрела безобразная старуха с отвратительной обвисшей серой кожей, полулысым черепом, скорченная и сгорбленная, как болотная коряга. Крик ярости вырвался из груди артаи, и она посмотрела на свои совсем недавно красивые молодые руки, а вместо них увидела уродливые скученные старые пальцы с желтыми ногтями.

Она повернулась к свину и с ужасом стала наблюдать, как поток света поднимает визжащую жирную тушу кверху, и в этот момент свет погас, тело с грохотом ударилось о землю, свин издал глухой вздох и замер навсегда. Ее тоже слегка качнуло в воздухе и тоже опустило на землю. Не помня себя от горя, в дикой ярости и слепой ненависти она двинулась на Королеву, желая убить ее и разбить Зеркало. Но силы подвели ее, старая и немощная, она без сил упала на слабые колени. Единственное, на что ее хватило, — это подползти к мертвому свину и прилечь рядом с ним, глухо и по-старчески кряхтя.

Зеркало сделало то, ради чего было придумано, и растаяло в воздухе ровно так же, как и появилось. Фигура Королевы двинулась навстречу своим убитым горем гостям, раздваиваясь по дороге, отчего рядом с мертвым свином и скорченной старухой появились Долли и Молли. Молли присела рядом с артаи, а Долли дотронулась до распластанной туши в лохмотьях, бывших когда-то дорогим костюмом.

— Я не понимаю, — жалобно просипела старуха. Теперь ее старческий сиплый голос, дрожащий и истощенный, плаксиво вопрошал, более не настаивая.

— Человек остается молодым, пока способен радоваться всему живому, что видит вокруг: любви, дружбе, улыбкам, помощи, верности, хорошей погоде, хорошему настроению. Так видят мир дети. Старость приходит тогда, когда мы отгораживаемся от мира людей миром вещей.

— Ты не исполнила моего желания, — простонала старуха.

— Ты не права, женщина. Твое желание исполнилось, ты вновь человек, выглядишь так, как чувствуешь себя внутри; Зеркало просто вывернуло твою уставшую потерянную душу, и скрытое стало явным. И ты испытала настоящую любовь, артаи: этот свин любил тебя от всего сердца, от всей души. Ради тебя он исполнял все твои капризы и прихоти, не жалея своих сил, медленно теряя человеческий облик, ради тебя пришел в этот Лес, ради тебя он взял тяжесть твоей черной души и умер тоже ради тебя. Не каждая женщина может похвастаться, что ее так любили и ценили.

Тихий стон вырвался из тонких морщинистых губ старой карги, когда она нежно гладила жесткую шерсть на голове мертвого любовника.

Долли дотронулась до него, и его тело словно запылало огнем, стало уменьшаться, на глазах превращаясь в милую деревянную игрушку — маленького розового поросенка с розовой веревочкой вместо хвостика. Долли протянула поросенка старухе, но та раздраженно отвернулась в сторону.

— С некоторых пор я ненавижу кукол, — просипела женщина. — И что же теперь мне делать? — прозрачными уставшими глазами вопрошала старуха Молли, — зачем я живу?

— Даже самому жестокому сердцу дается еще один шанс все исправить. Ты должна вернуть долги, а потом ты должна найти то, что потеряла сама.

— Но как искать то, чего не знаешь? — жалобно простонала старуха.

— Когда ты увидишь то, что потеряла, ты поймешь, — сказала Долли, в то время как Молли нежно положила свою голову ей на плечо. И обе части соединились.

— У меня нет сил, — жаловалась старуха.

Королева Желаний положила руку на плечо старой женщины, отчего у той распрямилась спина и та свободно вздохнула, а второй рукой вложила деревянного поросенка ей в руки:

— Он придаст тебе силы.

Слезы выступили на глазах у старой женщины. Не в силах выдержать больше этот тяжелый разговор, она неуклюже развернулась и побрела в чащу леса; тихое «спасибо» ветерком донеслось до поляны.

Глава Тринадцатая

Реальная любовь артаи. Альбина

В этой главе Королева продолжает исполнять желания, и гости Леса узнают, как работает Зеркало желаний

Небо Волшебного леса вновь стало ясным, и огромная луна, выйдя из-под темных облаков, осветила своим сиянием всех присутствующих.

Все, кто был в этот уникальный день в Лесу, смахнули слезу со своих глаз и тяжело вздохнули; такие встречи и расставания знакомы каждому человеку злому и доброму, старому и молодому, мужчине и женщине, и особенно детям, от природы добрым и чутким к страданиям и печалям взрослых.

Посередине этого могучего леса стояла его хозяйка. Настоящая волшебница, которая могла исполнить самые заветные, самые несбыточные, запретные и тайные истинные желания. Как выглядела Волшебница? Каждый ее видел по-своему, так, как представлял себе свои желания.

Того, чьи мысли были просты и понятны ему самому, ждала чудесная дивная магия, способная творить добрые чудеса.

Тому, кому были неясны или страшны свои помыслы, Королева желаний представлялась строгой и вселяющей страх, существом, раздвоенным на две абсолютно разные, но при этом целиком неделимые черно-белые части, с двумя женскими головами и двумя телами, черной ведьмой, карающей за нанесенные униженным и обиженным оскорбления.

Поэтому никто на самом деле не знал, как она выглядела, и каким был Волшебный лес, и был ли он на самом деле… Только тот, кто там однажды побывал, мог рассказать, где его искать и как выглядит Зеркало желаний, но после посещения Волшебного леса люди, будто сговорившись, замолкали, старались меньше болтать и обсуждать свой визит. Одно было ясно точно: твердое желание, идущее от самого сердца, находило потайные двери и приводило в это полное тайны и секретов место.

* * *

На поляну вышла группа женщин, одетых в расшитые золотом одеяния, звон монет слышался все громче и громче с их приближением, словно готовился праздник. Возглавляла эту удивительную красочную процессию дивная красавица, по виду настоящая богиня. Уверенной походкой она подошла к Королеве, в то время как другие уважительно остановились за ней. Приблизившись, предводительница почтительно склонила голову и опустилась на колени. Лес замер от такого действа, пышности и великолепия.

Со стороны могло показаться, что как раз гостья является настоящей королевой, она была поразительно прекрасна. Высокая стройная фигура, пышная грудь, утопающая в искусных украшениях с огромными самоцветами, золотыми цепями была увита ее тонкая талия. Красивые бедра при движениях открывали взору настоящую женскую магию, природное чародейство, и нельзя было отвести взгляд от такой красоты. Длинные тонкие руки в богатых браслетах раскинулись по земле в молящей позе, длинная шея оголилась при взмахе копны шелковых волос. Красота природная и блеск всех этих украшений делали ее настоящей богиней, царственная стать и манеры — все это сейчас было распластано перед ногами Хозяйки леса. Воцарилось молчание, и тот, кто находился рядом, видел, как странно меняются очертания лица Королевы желаний, как меняется цвет глаз с черного на светлый, а наблюдательный взгляд заметил бы усмешку, сменяющуюся удивлением и тут же грустью и печалью.

Наконец, доброжелательно улыбнувшись, она спросила:

— Здравствуй, и ты, артаи. Добро пожаловать в мой лес. Как и в прошлый раз, я рада видеть тебя своей гостьей. Чем могу служить тебе? Спрашивай, раз пришла.

И прекрасная из прекрасных, грациозно собрав свои роскошные волосы, подняла голову. И было ее лицо грустно и печально и вовсе не соответствовало облику жрицы любви или воплощенной богини.

— Я пришла просить тебя, Королева, — и действительно, тон у красавицы был взывающим.

— Тебе мало золота? — спросила Королева.

И глаза артаи стали черными, будто внезапный удар причинил ей резкую боль.

— Я знаю, Королева, ты зла на нас. И я пришла не упрекать тебя — мы сами были виноваты в наших бедах, сердца наши были холодны, как это золото, коим ты одарила нас. И мы просим прощения за то, что разбили твои зеркала. Но я точно знаю, Королева, что ты добра и милость твоя простирается даже на такие потерянные души, как наши. Это был урок, и мы усвоили его годами тяжелого труда. Золото стало нашим проклятием. Поверь, теперь я знаю цену необдуманным эгоистичным желаниям и поступкам. Открой нам свое зеркало еще раз, и ты увидишь, как мы изменились. Злоба наша оплачена горами чужого золота.

И она снова почтительно склонилась. Так поступили и другие артаи.

Королева, казалось, не торопилась с ответом, замер и Лес. А облака на небе застыли, словно нарисованные.

— Это правда, артаи, каждый может прийти в мой Лес и просить исполнить желание, — наконец вымолвила Королева, — есть ли право отказать тем, кто просит? — будто спрашивала саму себя Королева, чья фигура стала двоиться и на глазах разделяться. — Но я советую вам вернуться в замок: в Лесу исполняются желания, а не прощаются грехи. Каждый должен идти выбранной дорогой.

Как и почему две части Королевы порой не приходили к единому мнению и разделялись, никто не знал. Однако гости Леса всегда были больше заняты своими желаниями, страхами и мыслями, чем обдумыванием, чего стóит исполнение желаний, существовали ли правила и законы, которые нельзя было нарушить, и почему иногда Зеркало отражало совсем не то, о чем вопрошали гости.

— Какой бы ни был исход, у нас нет пути назад, Королева. Лучше смерть, — просто сказала первая из артаи.

Луна, словно почувствовав неладное, вновь нырнула в черные свинцовые облака, стремительно набежавшие, будто гонимые сильным ветром.

Конечно, каждый пришедший задавался вопросом: каково будет отражение? Будут ли исполнены его мечты? Поистине ли они верные?

Но загадка Зеркала, его главная тайна состояла именно в том, что до его появления никто не знал, чем обернется волшебство. И этот могучий лес, и покровительница его луна, и другие обитатели этого заколдованного места помнили страшные случаи, когда из Леса желаний не возвращались, застревали здесь навсегда, теряя разум и воспоминания.

И как бы горько ни было со стороны смотреть на ужасные последствия непредсказуемости магии, никто не мог пожаловаться, что ответ был неправдой, что проявленное не было настоящим отражением, верным и справедливым.

Поэтому Хозяйка леса давала шанс каждому, а может быть, она просто не могла отказать и это было выше ее возможностей. Никто не знал ответы на эти вопросы, но всегда находились смельчаки, желающие попытать свое счастье.

Луна, проглянувшая из-под облаков, осветила сначала фигуру Королевы, которая продолжала раздваиваться на части — желание артаи было связано как с темными, так и со светлыми мечтами, равно как и две части души Королевы, которые превозмогли самые свои худшие и самые светлые стороны в свое время. Две части души — с одной стороны Долли, обычная тряпичная кукла, ставшая сосудом для хранения разбитого сердца Королевы; и Молли, прожившая множество человеческих жизней, испытавшая все, что может испытать земная женщина на своем веку: любовь и предательство, потери и разлуки, встречи и счастье, вновь расставания, оставившая любимых и дом ради Долли, ради возвращения в Лес, ради поиска истинного я и правды, превратившаяся в фарфоровую куклу, чтобы разбудить свою сестру и ее черное разбитое сердце.

И посмотрела светлая сестра печально на своих гостей, дарованных быть жрицами любви, вечно молодыми и прекрасными, умеющими превращать в золото даже воздух, вызывать желание и страсть, затмевать своей красотой разум, и грустно улыбнулась. И сделала руками круги в воздухе и закрыла лицо свое лунным сиянием, словно оказавшись за закрытой белой непроницаемой дверью, а Зеркало не появилось, ибо артаи разбили свои отражения и лишились своих имен, а значит, никто не мог теперь поверить и проверить их слова на правду.

Артаи подняли удивленные головы: никто никогда не слышал, чтобы Королева отстранялась от исполнения желаний.

Но тут же вторая, темная сестра заговорила, и обернувшись, они слышали, как она обращается к ним, но слов было не разобрать, на каком-то незнакомом странном завораживающем языке, от которого холодела кожа, будто покрываясь чешуей.

Послышалась знакомая веселая музыка, полная страсти и звона тысяч монет, колокольчики зазвенели в воздухе, и яркие звонкие переливы восточных чечеток, свирелей, барабанов сделали лицо Долли радостным, глаза зажглись огнем и каким-то безудержным весельем.

Будто стряхивая с себя пыль, она пробовала себя в движениях, и на глазах руки ее обрастали золотыми массивными браслетами, блестящий металл отражал испуганные лица артаи. Ровно семь браслетов, ровно столько, сколько сегодня рискнуло прийти сюда.

Красавицы так и остались лежать на земле, не в силах пошевелиться, будто загипнотизированные. Их лица, еще не так давно красивые и утонченные, от страха серели и искривлялись, молча наблюдая, как Долли с жаром раскручивается в сложные пируэты под звуки пронзительных барабанов, как пляшут огоньки в ее глазах и как эти огоньки падают в траву огненными искрами, и змейками те расползаются между артаи, поджигают все вокруг, превращая поляну в огненное кольцо, которое начинало нещадно жечь, сужаясь на глазах.

Огонь так быстро разгорался, что вскоре превратился в настоящий пожар, а барабаны словно сошли сума, их набаты будто забивали гвозди в головы присутствующих, и уже никто не мог пошевелиться от такого грома и адского марева. Оставалось только наблюдать, как искусно танцует Долли, как точны ее движения и как лениво, словно нехотя, огни волнами проходят по ее телу, которое вновь начинается разделяться на новую Долли и на еще одну, и как звон монет становится невыносимым гвалтом.

Эти металлические перезвоны были непереносимы для слуха артаи, они были напоминанием об их тюрьме и тех жестокостях и мерзостях, что помнила их память. Женщины пытались закрыть руками уши и стали выть от этих звуков.

Но это было не самое страшное; становилось очевидно, что размноженная копия черной Долли, веселая, хохочущая, приближается к артаи, видимо, желая расквитаться с каждой по отдельности. Это был очевидный конец. Не будет никакого Зеркала и никакого исполнения желаний.

Не выдержав, переборов морок, первая из них бросилась к Молли, но, словно огороженная прозрачной стеной, та была недоступна, будто спала, глаза ее были плотно закрыты, а руки крестом сложены на груди. Ошеломленная и не желающая верить в то, что все надежды порушены, артаи стала бить невидимые стены кулаками, крича и моля о прощении и раскаянии. Но веки Молли были закрыты, а умиротворенное лицо хранило покой.

Потерявшая страх, артаи бросилась прямо к Долли и стала трясти ее за плечи, заклиная и умоляя простить. Но в ответ раздался лишь дикий смех; продолжая танец, Долли сказала:

— Праздник жизни любой ценой.

В ужасе артаи отпрянула: когда-то эта фраза ей была очень знакома и близка. Любой ценой, за любой счет она порхала, словно бабочка, красивая и воздушная, собирая комплименты и восторженные взгляды, словно мед, пускаясь во все радости жизни, не задумываясь ни о завтрашнем дне, ни о последствиях. Крупные слезы скатились с ее глаз, другие женщины, схватившись друг за друга, рыдали, не веря в скорую смерть.

— Долли, я не верю. Я не верю, что все кончено. Неужели мы недостойны прощения? Ведь даже самому жестокому человеку дают еще один шанс, почему не нам?

— Вернись в замок, артаи. Это и есть твой шанс.

— Нет! Только не это! Назад пути нет! — кричала женщина.

— Вернись или умрешь, — прокричала в общем крике ужаса Долли.

— Я не верю, что для нас не найдется надежды и прощения. Тогда лучше умереть.

— Хамство, глупость, подлость, жадность, ложь, предательство — все можно простить, артаи, — продолжала бушевать Долли, пламенея на глазах. — Но убийство и коварство не имеют цену прощения, артаи. Это бездонная пропасть, которую никто не может перейти.

И артаи попятилась назад. Что-то ужасное стало происходить с Долли. Ее тело стало изменяться, грудь увеличилась, бедра стали уже, менялась конституция тела, и с каждым изменением она стала превращаться в другого человека. Артаи попятилась и, споткнувшись, некрасиво завалилась на землю, узнав в новом облике кого-то до боли знакомого. Белокурая женщина в старомодном платье довоенных времен улыбалась артаи, но улыбка ее была зловещей, и лицо жрицы любви в ужасе окаменело, окончательно осознав, кто стоит перед ней.

* * *

Огонь полыхал, но казалось, что его смертоносное пламя было направлено только в центр круга. Бедные женщины в обгорелых одеждах, затравленные, словно животные, бегали по огненному кругу, выдирая на себе волосы. Пришедшие в этот час за исполнением желания люди, куклы и звери, видя этот кромешный ад, пятились назад и убегали восвояси, уже ни о чем не помышляя. Сила их желаний была слабее, чем страх перед увиденным. Лес пустел, а еще больше он опустел, когда на поляне стали появляться ужасные монстры из самых жутких кошмаров.

* * *

Хапилена, как и все гости этого леса, приготовила свое заветное желание и, в ожидании своей очереди к Зеркалу, тоже видела происходящее на поляне. Но она была одной из немногих, чье лицо не выражало ужас или страх, а наоборот, было полно сострадания и жалости.

Как только жрицы в золотых одеяниях вышли на поляну, Саша и Хапилена сразу же узнали их и переглянулись, конечно же, узнав главную артаи, которая недавно так отчаянно спасала свою подругу по несчастью. И тем ужаснее было видеть ее мольбы и терзания и приговор Королевы.

Саша плакала, ей было очень жаль красивых артаи, и картина с огнем и страданиями, как и у многих, поселила сомнения в ее мыслях. А вдруг и их желания тоже недостойны сбыться?

Вдруг случилось что-то еще, Хапилена вскрикнула и чуть не выронила Сашу из рук. Кукла посмотрела туда, куда так изумленно устремилась ее хозяйка:

— Господь мой бог, не может быть. Этого просто не может быть!

Саша не понимала, чего не может быть, и проследив за взглядом Хапилены, тоже вскрикнула.

В круге творилось непонятное: там, где только что стояла Долли, стояла уже совсем другая фигура. Пышная грудь, женственность, белые локоны волос и эта улыбка — никаких сомнений: перед изумленной артаи, которая даже не смела теперь двинуться с места, стояла еще одна Хапилена.

Саша взобралась по шарфику на шею своей хозяйки и на всякий случай покрепче обняла ее. Настоящая Хапилена была холодна как лед от развернувшейся картины, но еще больше похолодела, увидев, как та, другая Хапилена в огненном круге стала надвигаться на распластанную на траве фигуру, и каркающий глухой смех навис над помертвевшей артаи.

Вдруг кудрявая светлая голова стала вытягиваться на длинной шее, превращаясь в нечто чудовищное. Через еще какое-то время из-под юбки показался чешуйчатый хвост, а потом и вовсе юбки и платья рассыпались на монеты, и перед неподвижной жрицей извивалась гигантская кобра со страшной разинутой пастью, раздутым в ярости капюшоном и не прекращающими смеяться вертикальными полосками огромных желтых глаз.

Кто-то пытался бежать, и тогда громадные змеи настигали и, трепеща ядовитым хвостом, жадно проглатывали истерзанные страхом тела. Отбиваться было бесполезно: чудовища превосходили ростом и были стремительны, как и положено хищникам. Их огромные хвосты с ядовитым наконечником подсекали ноги жертв, скручивали их когда-то прекрасные тела, ломали им хребты и кости, а потом все это кровожадно кидалось в прорву с острыми клыками в виде кинжалов. Давясь добычей, довольные монстры медленно переваривали своих жертв.

Огромная, самая большая из всех тварь уже вожделенно тряслась, продолжая отбивать хвостом ритмы не прекращающих бить барабанов, кровожадно капая ядом, желая проглотить предводительницу. Та, словно потеряв рассудок, не отрываясь глядя в гипнотические подрагивающие зрачки огромных хищных глаз, повторяла одно и то же:

— Я другая, другая, другая… Я верю, верю, верю…

Громадина приготовилась к последнему прыжку, как вдруг в последний момент из Леса выбежала другая фигура и своей грудью закрыла замершую в страхе артаи. Кобра озадаченно отпрянула, в недовольстве растопырила ноздри, разглядывая и обнюхивая неожиданную преграду.

— Я прощаю ее, Долли. Прощаю. Прошлое больше не важно. Я забыла прошлое, Долли. Дай нам надежду на будущее.

Тварь изумленно слушала непонятные ей слова, и хвост ее нервно заерзал, не зная, с кого бы начать пир: с новой кричащей белобрысой или с уже готовой и тепленькой, лежащей на земле. Столько решимости и силы было в глазах и позе этой женщины, что на секунду тварь задумалась, что вообще редко бывает с существами этого уровня.

В этот момент Молли открыла глаза, и невидимая стена вокруг нее исчезла; она подошла к громадине и слегка дотронулась до нее; вмиг все существо монстра колыхнулось и стало похоже на мыльный пузырь. Он так же быстро рассеялся, как и появился, а уже под руку Молли вела свою сестру Долли, на глазах обретавшую свой обычный облик. И в нескольких метрах от Хапилены змеиная голова превратилась в знакомое лицо, глаза на котором по-прежнему смеялись.

— Здравствуй, Долли, — сказала Хапилена и нежно улыбнулась в ответ.

Молли и Долли тепло обняли женственную фигуру Хапилены. Ведь будь ты хоть самой великой из королев, находишься ли ты во сне или в любой из возможных реальностей, хоть даже на луне, доброе рукопожатие и приветствие еще никто не отменял.

— Подожди чуть-чуть, — сказала Молли.

— Конечно, — понимающе кивнула Хапилена.

Молли подошла к артаи, взяла ее за плечи и нежно погладила по голове; ошеломленная и мертвенно бледная, молодая женщина не могла прийти в себя. Долли же уселась у ног жрицы и стала гладить ее ступни, разминая их от оцепенения. Молли запела тонкую нежную песню на незнакомом языке, снимала тяжелые золотые браслеты с рук красавицы и оставляла их на земле, а Долли зашептала ей ласковые слова, распутывая ноги от золотых нитей и цепей. Артаи приходила в себя. Наконец Молли аккуратно подняла ее волосы, и под ее руками проступил золотой обруч, сковывающий шею, и его она опустила на землю; трава бесследно проглотила и это сокровище.

Нашептывание и заклинания, успокоительные песни и объятия давали свой результат. Красавица устало облокотилась о плечо Молли и обняла ее, тихо плача. Сейчас она совсем не походила на жрицу любви, это была просто красивая женщина, уставшая и растроганная. И Молли продолжала тихо петь свои песни на ухо, и другим было не разобрать слов, но было понятно, что песни эти посвящены Альбине.

— Альбина, меня зовут Альбина, — и слезы ее высохли, и она внимательно слушала Молли.

А суть каждой женщины, в особенности красивой, — оставаться женщиной и нести красоту в мир. Чтобы каждый прохожий, видя прекрасное и чувственное, наполнялся им, словно вдохнул свежий аромат живого цветка, и с этим чувством нес прекрасное дальше, например, делая что-то хорошее в своей жизни.

А еще красивая женщина может помочь стать прекрасным своему мужчине. Ибо красота внутренняя и внешняя — это и есть богатство. Богатство во всех его проявлениях, которое обязательно принесет свои плоды, сделает прекрасным любое начало, подарит радость, молодость, успех и счастье.

И последним напутствием для Альбины было сохранение легкости. Молли дотронулась до лица женщины, провела рукой, и после этого оно осветилось, заблагоухало свежестью, озарилось румянцем, будто это была уже совсем другая Альбина.

— Ты никогда не забудешь то, что произошло с тобой. Но ты должна забыть горечь и идти по жизни легко. Ты как цветок, твой голос, твой взгляд, твоя нежность всем нам нужна. Всем тем, кто порой забывает, что быть счастливым легко.

Молли закончила свою партию, и настала очередь черных заклинаний Долли.

О чем бы ни были волшебные заклинания, Альбина слушала их внимательно и сосредоточенно, порой тихо повторяя их за Долли, будто черная кукла рассказывала ей, отчего произрастают странные желания иметь чужое, как зарождается зависть, и ревность, и жестокость.

Есть маленькая черная точка в теле каждого человека, точка его равновесия, которая подсказывает, куда ему идти и где ждет его счастье. Иногда человек теряет эту точку. Без нее он чувствует себя плохо и неуверенно, не знает, чтó для него верно, чтó правильно и справедливо. Можно отправиться на поиски и найти утерянное, но многие люди предпочитают более легкий путь, например, отнять эту точку у других, украсть ее или повторить. Это на некоторое время успокаивает, но чужое никогда не приносит истинное счастье, и со временем страхи возвращаются, уверенность исчезает, а чужое рушится в руках, превращаясь в пепел от сгоревших надежд. И тогда опять есть возможность собрать силы и отправиться в прошлое на поиски, но человек, вкусивший чужой плод и труды, предпочитает присвоить чужой пример, который нравится ему больше. И таким образом он вступает в замкнутый круг: хочется еще и еще — чужих вещей, чужой славы, чужих достижений.

* * *

Альбина поднялась. Долли и Молли заканчивали плести ей косы, вплетая яркие ленты и нитки, снятые с себя, надевали ей тонкие браслеты и кольца, будто собирая ее в дальнюю дорогу, нашептывали ей секреты этих амулетов:

— Там где будут болеть другие, ты будешь оставаться здоровой.

— Там, где будут падать другие, твои ноги не заметят ямы.

— Там, где будут крутые подъемы, тебя будут нести ангелы на крыльях.

— Удача будет сопровождать тебя во всех твоих делах.

— Ты и есть сама удача. Всем, кто ни встретится тебе на пути, — озари его своей улыбкой, подари надежду.

— Не подведи, исполни свое предназначение. Не забудь наших слов. Подари миру красоту и доброту.

С этими словами молодые женщины обняли Альбину.

Теперь она совсем не походила на жрицу, воспламеняющую страсть, при этом оставаясь не менее прекрасной. В этом лице теперь можно было увидеть и любящую женщину, и добрую мать, и верную подругу. Гордость и надменность, вычурность и горделивость сменились другой красотой, намного более широкой и глубокой, чем просто воспламенять вожделение у каждого встречного.

— Какая же ты красивая! — не могла сдержаться Королева, не отводя взгляд от удивительной красоты Альбины.

Пришла обнять молодую женщину и Хапилена. Альбина заплакала на плечах у той, которой желала самой страшной смерти и принесла много несчастья.

Обнимая Альбину, Хапилене подумалось, что в жизни они смогли бы стать хорошими подругами; жаль, что судьба порой разлучает людей, расставляя их по разные стороны.

Альбина еще раз горячо поблагодарила Королеву и Хапилену, вытерла последние слезы и улыбнулась. Отныне ее улыбка должна стать лекарством для многих людей, намного более нужным, чем таблетки или уколы. И не раз люди будут говорить ей об этом: «Спасибо, что просто улыбаешься, это такая редкость и такой подарок».

Альбина ушла.

Хапилена подошла к Королеве, и две части нежно и с большой теплотой еще раз обняли женщину.

— Здравствуйте, девочки, — сказала женщина.

— Здравствуй, Хапилена.

— Ах, и вы туда же! Это дурацкое прозвище!

Все дружно засмеялись.

— Ну вот и ты пришла за счастьем.

Хапилена долго смотрела в глаза Долли и Молли, вспоминая кукольные глаза черной куклы и удивительные голубые глаза фарфоровой белоснежки. И с теплотой эти образы всплывали у нее в памяти.

Потом ее мысли перекинулись к своей судьбе. И возник вопрос, на который так хотелось найти ответ, ведь кто, как не волшебники, мог знать, почему все так случилось?

Словно прочитав ее мысли, Долли и Молли обступили гостью, положили свои руки той на плечи, глаза их были полны глубины и мудрости.

— Мы не знаем, почему. Но даже без ответа каждый должен продолжать заниматься своим делом, — сказала Молли и взяла из рук Хапилены худенькую куколку с тонкими ручками и ножками и с непропорционально большой головкой.

Ошеломленная Саша боялась пошевельнуться. Ей было страшно от всего увиденного, что творила Королева, а тем более оказаться в ее руках.

Молли, словно почувствовав этот страх, доброжелательно улыбнулась ей и погладила по головке. От ее прикосновения Сашу накрыла волна спокойствия с привкусом сливочного мороженого и теплого ванильного печенья. Молли посадила куколку на плечо и молча направилась туда, где клубком лежали и отдыхали огромные змеи, некогда бывшие красивыми женщинами. Саша вновь испугалась и спряталась в волосах у Молли. Однако змеи не казались злыми или агрессивными; наоборот, заспанные, они лениво поднимали свои бестолковые сонные головы, зевая, обнажали страшные клыки и безучастно смотрели на приближающихся гостей.

Подходя к змеиному клубку, Молли сказала:

— Ты должна знать, Саша, что на свете не существует сказок с плохим концом. Иногда мы видим страшное, но за ужасами кроется обязательно нечто хорошее. И чем больше мы видим это хорошее, тем больше привыкаем к нему и в следующий раз быстрее распознаем его повсюду.

Саша все еще пряталась в волосах: очень уж жутко смотрелись гигантские кобры, да еще после огненного представления.

Долли стала подходить то к одной, то к другой, нежно поглаживая монстров по голове; в ответ их пасти стали расползаться в отвратительные гримасы, судя по всему, в улыбки. Каждой из них Долли надевала на шею золотой обруч, и после этого змеи парами или в одиночку стали уползать в Лес.

Так и Молли сняла с себя один из своих браслетов, в ее руках он превратился в огромный золотой обруч, громадная змея охотно продела в него свою голову, испытующе посмотрела своими сверкающими черными стрелками на Молли, кинула быстрый взгляд на прячущуюся фигурку в волосах и, гибко развернувшись, довольно поползла в чащу Леса, поблескивая чешуей.

— Понимаешь, — сказала приближающаяся Долли, — даже самой черной душе на свете дается еще один шанс. И даже если она не справится, ей все равно будет дан еще один шанс. Потому что не бывает совсем-совсем плохих людей или совсем-совсем безвыходных ситуаций.

— Змеи — это важный и добрый символ: любящие преданные супруги, заботливые родители, серьезные, ответственные и очень миролюбивые по сути существа, — продолжила Молли. — Для этих женщин это будет отличная тренировка всех этих качеств. В нашем лесу им будет хорошо, поверь. Для каждого существа остаться в Волшебном лесу — это всегда новый шанс, новая попытка, новая жизнь. Здесь есть все, чтобы обрести себя, набраться сил и вновь попробовать начать все с начала.

— И самому Лесу нужны охранники и стражники. Не бывает историй с плохим концом, теперь понимаешь? — спросила Королева желаний, вмиг соединившись в одно целое.

И Саша увидела Королеву с другой стороны: что-то родное мелькнуло в ее взгляде, будто от нее исходило какое-то невидимое сияние, придававшее вселенское спокойствие и умиротворение, голос ее стал глубже, лицо стало особенно нежным. Куколка совсем перестала бояться. Чувствовалось, что в руках у Королевы не может произойти ничего плохого.

Королева тихо запела, Саше нравилась эта песня, теплыми молочными реками со вкусом ванили стали разливаться звуки по фарфоровым рукам куколки. Все вокруг стало меркнуть, опускались сумерки, а лицо Королевы, наоборот, все светилось и светилось. Ее песня так убаюкивала Сашу, что ту стало клонить ко сну, глаза сладко смыкались; девочка, укачанная в добрых женских руках, крепко спала своим безмятежным сном.

Это была обычная колыбельная. Королева держала в руках Сашу так, словно это был настоящий ребенок, которого заботливая мама хотела уложить спать. А любовь матери, как известно, творит чудеса, и Саша стала увеличиваться в размерах, все больше и больше превращаясь в настоящую живую девочку.

Королева все пела, и песня ее была такая трогательная, поцелуи такими нежными, что каждый понимал: так может укачивать ребенка только настоящая мать. А так грустно и тоскливо смотреть на малыша — только мать, потерявшая своего ребенка.

Наконец Королева погладила светлые кудряшки дремлющей на руках живой малышки, в последний раз прижала ее к груди, поцеловала и осторожно передала Хапилене, ее настоящей матери.

Хапилена тихо плакала, ее растроганное лицо было умыто слезами, она тихо всхлипывала и, благодарно посмотрев на Волшебницу, приняла малышку. Боясь разбудить Сашу, она старалась не давать волю чувствам.

— Я не знаю, почему, Елена. Да разве теперь это имеет какое-то значение?

Хапилена была счастлива, она наслаждалась долгожданными объятиями со своей дочерью, в то время как Королева обернулась к лесу и сказала:

— Здесь ли миссис Вридли?

Прошло некоторое время, и из чащи медленно вышла пожилая женщина с короткими серыми волосами. Тонкие фиолетовые губы хранили молчание, блеклые глаза напряженно всматривались в лицо Королевы. Она держала в руках огромную фарфоровую куклу, походя на большого капризного ребенка, который не хотел расставаться с любимой игрушкой. И чем больше она приближалась, тем недоверчивее становилось ее лицо.

Вдруг фигура Королевы вновь стала двоиться, и через мгновение Долли и Молли терпеливо ожидали, когда же подойдет нерешительная старушка.

— Я хотела уточнить, что в случае положительного исхода моего случая желаю сохранить мою старую куклу. Это мое обязательное условие, иначе я…

Вдруг она оборвала свою тираду, высказанную своим визгливым голосом в привычном повелительном тоне.

Долли неожиданно раскинула руки в стороны, словно эти слова пронзили ее прямо в сердце, и глаза ее почернели, а лицо приобрело тот самый некрасивый серый оттенок, что имели неприглядные жидкие волосы пожилого психиатра, которые сама миссис Вридли ненавидела всю жизнь. Глаза Долли, превратившись в два огромных черных угля, сверлили гостью, как бы просматривая все ее существо изнутри.

И миссис Вридли вдруг стала не рада тому, что пришла, уже пожалев о своем решении. Но, сомкнув свои и без того узкие губы в тонкую полоску и посильнее приобняв куклу, она решительно посмотрела в черные глаза Долли.

Взгляд пронизывал старую лису вдоль и поперек, проходя через все слои кожи, через все преграды, и каждый слой прогнивал под прожигаемым взглядом черной стороны Королевы желаний. Взгляд все дальше и дальше проникал в потаенные уголки серой души миссис Вридли и ни за что не цеплялся в этой пустой оболочке, которая не жила, а существовала только для того, чтобы работать и зарабатывать деньги на чужих интересах и поучать, поучать своим скрипучим визгливым голосом.

Долли прикрыла глаза, лицо ее стало подавленным от того уныния и тоски, что исходили от одинокой женщины, которая никогда никого не любила, и серое сердце больше походило на черную гнилую картошку.

Но вдруг маленький тонкий лучик стал пробиваться через эту некрасивую оболочку и все больше прорывался на свет, отчего Долли пришлось закрыть лицо руками. Лучик ударил ей в глаза, осветив лицо солнечными зайчиками. Последняя надежда в последний момент раскрылась в этом сером некрасивом сердце.

Молли повернулась к Хапилене, которая нежно держала на руках проснувшуюся Сашу; та крепко обнимала маму пухлыми ручками и периодически целовала ее в шею.

— Как насчет двух дочек? — задорно спросила Молли.

Долли доверительно положила руку на плечо миссис Вридли.

— Молли, дорогая, скажите, она точно будет меня любить? — все с тем же недоверием вопрошала психиатр.

— Не сомневайтесь, Вирджиния, Хапилена — лучшая из матерей, — и Молли нежно погладила недоверчивую старушку по плечу.

Яркие перламутровые светлячки вспыхнули в сумерках Волшебного леса, и какая-то невидимая волна подхватила миссис Вридли, задорно подняла ее в воздухе вместе с ее огромной фарфоровой куклой. Пожилая женщина вскрикнула, но уже через секунду все услышали радостный девчачий смех.

Поток светлячков еще покружил хохотунью в воздухе и осторожно доставил симпатичную пухленькую девочку с огромной фарфоровой куклой в руках прямо в объятия Хапилены. Две удивительные милашки, красивые и нежные дочки, ласково обняли счастливую женщину за шею, и серьезным кукольным голоском одна из них сказала:

— Моя мама — лучшая на свете!

Никто не мог сдержать эмоций, и какие-то люди выходили из Леса и поочередно поздравляли Елену. Она только счастливо улыбалась и благодарила. Некоторые были настолько растроганы, словно их чувства переваливали через край, и они тут же благодарили Молли и Долли и совершенно удовлетворенными и счастливыми покидали Волшебный лес без каких-либо желаний.

Долли с Молли тепло проводили уходящих гостей и вновь соединились в единый образ.

Хозяйка леса посмотрела на свою огромную небесную подругу, которая тоже являлась свидетельницей всего происходящего. Вдруг луна осветилась необычным сиянием, и на ней, как на большом экране, вдруг показалось знакомое лицо Хапилены, которая удивленно стояла в дверях своей милой доброй квартиры на четырнадцатом этаже; рядом с ней, обнявшись, стояли ее чудесные дочки. Хапилена словно замерла, не веря своим глазам — напротив нее за столом с кружевной скатертью сидел ее любимый, давно и безнадежно потерянный, роком судьбы украденный и затерявшийся в кипучем водовороте жизни. И несмотря на седину и приобретенные морщины, он по-прежнему был красив и статен, будто исправный полковник; она узнала бы его осанку среди тысяч других. Для Елены он был один на миллион.

То, что случилось в следующий миг, могло произойти только в настоящей сказке.

Мужчина привстал и сделал маленький шаг вперед, и Елена, словно сбросив последние тридцать лет, легкой летящей походкой вспорхнула и нежно опустилась в его объятия. Он крепко и любовно обнял ее, скидывая с себя серый налет от прошедших печалей и груз вины от совершенных ошибок, превращаясь в того молодого военного, который когда-то встретил свой идеал настоящей женской красоты и благородства.

Дети радостно подбежали к целующимся родителям. И отец легко поднял их всех на руки и покружил свое богатство, смеющееся и хохочущее от счастья.

Королева желаний все еще смотрела на луну, когда на поляну выходили новые гости.

Глава Четырнадцатая

Блоха

В этой главе Королева Желаний дает шанс даже самым черным сердцам

Пока Королева стояла, вглядываясь в блики на луне, на поляну вышли трое. Мужская высокая фигура, стройная женская и тонкая детская. Облака побежали быстрее, густея и чернея на глазах, разгоняя лунные картинки, рассеивая их, словно туман.

Королева медленно повернулась.

Перед ней стояли люди, которые показались ей знакомыми. И она вспомнила ту ужасную ночь с кровавым непрекращающимся боем и треском бьющихся зеркал, который проходил здесь же на поляне. Она видела их там.

Высокий красивый мужчина с сухими чертами лица сурово смотрел на Королеву, он крепко держал руку своей дочери, удивительно похожей на него. Девочка была испугана и со страхом осматривалась вокруг, опуская глаза.

Женщина попыталась заговорить первой, но сконфуженно замолчала. Это была красивая, эффектная молодая женщина с яркой внешностью, одетая так же броско и ослепительно, будто готовилась к королевскому приему, однако заговорила она робким тонким голоском, и эта застенчивость контрастировала с вызывающе открытым платьем, обнажавшим прекрасную пышную грудь, и смелыми разрезами на юбке, оголявшими красивые крупные ноги. Эта разница между отрытой, выставленной напоказ красотой противоречила неуместной стеснительности и чрезмерной стыдливости, будто голос жил отдельно от тела и все эти одежды принадлежали кому-то другому, по ошибке напяленные на эту милую женщину, вовсе не похожую на коварную роковую искусительницу. Эта разница удивляла и поражала, что приковывало дополнительное внимание к ней.

Глаза, полные волнения, трепетно моргали, жалостно просили, длинные ресницы то стеснительно опускались, то вновь вспархивали, открывая огромные синие глаза, застывшие в немой просьбе.

От природной скромности или от серьезности момента, так и не поздоровавшись, женщина начала своим дрожащим тонким голоском:

— Дело в том, что я очень люблю своего мужа, но он… Он тоже… Но он, как бы сказать… У него…

Наступила пауза. Никто не знал, как продолжить этот так и не начавшийся разговор.

Вдруг девочка, не выпуская руку отца, сделала шаг вперед и серьезно сказала:

— Королева, мы очень любим нашего папу, но он монстр.

Все замолчали. На лице мужчины не отобразилось никаких чувств, всё тот же суровый колкий взгляд смотрел на Королеву. Вдруг медленно ее лицо стало раздваиваться, кожа растягиваться, два глаза превратились в четыре, два носа, два рта. Мужчина, фыркнув, отвернулся в сторону. Девочка и женщина ошеломленно смотрели на эти трансформации. Превращение шло медленно, казалось, в этот раз оно дается Королеве непросто. Наконец перед гостями стояли Долли и Молли.

Молли подошла к девочке и нежно улыбнулась ей, отчего детское лицо осветилось и взгляд потеплел. Молли взяла ее за подбородок и, прямо глядя в ее глаза, твердо сказала:

— Запомни, дорогая, и никогда не забывай: твой папа самый лучший на свете. И он вовсе не монстр.

И Молли проникновенно посмотрела ей в глаза. Что-то стало происходить с чувствами девочки, она исподлобья всматривалась в открытый взгляд голубых глаз волшебницы, сопоставляя то, что знала об отце. Эти чувства соединились, давая новое понимание сознанию, словно открывая второе дыхание девочке. Она неожиданно выдохнула, как будто все это время не дышала, и тихонечко расплакалась, беззвучно, горько, от души. Мужчина, не поворачиваясь к дочери, крепче сжал ее руку. Молли взяла девочку за плечи, нехотя мужчина дал увести ее от себя.

Женщина и девочка ушли с Молли, Долли осталась смотреть на высокого бравого отца. Тот нервно поправлял свои красивые волнистые волосы, чуть тронутые сединой. Он оглядывался по сторонам, становясь все беспокойнее, словно вор, искавший запасную дверь для побега. Женщина с ребенком расположились у входа в лес, и мужчина, таким образом, оказался в центре поляны. Сзади него стояла Молли, а напротив — Долли. Он всё чаще и чаще касался своих волос, всё поправляя и укладывая их, и озирался по сторонам.

Сцена со стороны смотрелась необычно: возвышающаяся статная мужская фигура, лихорадочно осматривающаяся по сторонам, пятившаяся назад, и тонкая фигура молодой женщины напротив, твердо и с вызовом смотрящая вперед. Несмотря на явную разницу в росте, сила исходила из ее тела, хотя при обычных обстоятельствах он мог одной рукой отбросить ее на землю, а может быть, одним ударом свернуть ей шею.

— Здравствуй, блоха, — ласково обратилась Долли, глядя вперед, однако никто не улыбнулся в ответ. Долли веселела на глазах, будто услышав смешную шутку, от которой не могла насмеяться.

Снова фыркнув и скривив лицо, он недовольно посмотрел на небольшую фигуру перед собой, всем видом показывая, как ему неприятно разговаривать с ней.

— Некрасиво не здороваться со старыми знакомыми, качапуя, — и вновь Долли, предвкушая еще большее веселье, разразилась неистовым смехом.

Что-то стало происходить с лицом собеседника: вмиг оно посерело и сделалось злобным, как тогда в Лесу, будто кто-то другой, незнакомый сейчас говорил с волшебницей.

— Капризная, завистливая, жадная, ревнивая, глупая кукла, — с неприязнью выговаривая каждое слово, ехидно произнес мужчина, — плохая Долли! — нечто вроде улыбки озарило пылающее ненавистью лицо, десятки тонких лучиков раскрасили его, делая, как ни странно, красивее.

— Сколько же надо было сотворить жестокостей, чтобы злоба сделала твое лицо таким прекрасным, блоха, — тепло сказала Долли, разглядывая рыцарственную красоту мужчины напротив. Из таких персонажей выходили знаменитые генералы и великие полководцы, отдающие холодные трезвые приказы к войне.

В ответ она услышала гневный нечеловеческий рык.

— Каждый видит то, что боится увидеть в себе, качапуя, — продолжала смеющаяся Долли.

Однако лицо мужчины уже не улыбалось, наоборот, оно особенно напряглось и стало исходить судорогами.

— Острый язык — как лезвие, черная Долли, — прошипел мужчина или тот, кто говорил от его имени. Руки его сжались в кулаки, и костяшки побелели от сильного ожесточения.

— Хочешь попробовать мой язык в деле, качапуя? — спросила Долли, и глаза ее стали черными, теряя человеческий облик.

Мужчина не поменял позиции, но прищурившись, решил помедлить с нападением.

— Разрешаю увидеть себя, — властно сказала Долли, и тут стало происходить что-то пугающее.

Долли провела руками в воздухе, словно разрезая его на две части, и на глазах ее нос стал проваливаться, щеки серели отвратительной зеленой чешуей обнажая некрасивые кости с мерзкими серыми кусками мяса; волосы зашевелились, словно тысячи насекомых забегали по ее голове, и первые локоны, безобразно скукожившись в седые клочки, посыпались на землю, обнажая абсолютно белый, словно полированный, череп.

Но самое страшное происходило с глазами: они вытекли большими белыми каплями из глазниц, оставив черные пустые дыры, где остались гореть, повиснув в воздухе, дьявольские огоньки, которые только разгорались от страха, охватившего фигуру напротив. Огоньки упрямо следили за каждым движением мужчины, который стал раскачиваться и пятиться назад.

Рот все еще улыбался, но кожа нещадно слезала, исчезала шея и челюсть, а белые ровные зубы, зловеще стуча друг о друга, стали превращаться в страшную дьявольскую пасть какого-то монстра. Из этой зловещей черной щели вдруг показался длинный тонкий язык, на конце и в самом деле острый, поблескивая стальным лезвием.

— Хочешь попробовать его? — зверски прошипело чудовище, еще несколько минут назад бывшее Долли, опасно приближаясь к человеку. Ужасный смех и страшное карканье вырывались из дьявольской щели этого существа, на ходу оно разрывало свои одежды, там, где только что белела красивая женская шея и грудь, кожа словно обугливалась и шипя, облезая, повисала на серых мертвецких костях. Огоньки глаз неотрывно следили за каждым движением фигуры напротив.

— Хочешь жить, качапуя? — спросила мумия с кинжалом вместо языка.

И тут будто дьявольские превращения коснулись и бравого мужчины, чье тело вдруг, сжавшись, посинело, а потом и вовсе почернело. Будто разрываясь на части от страшной боли, мужчина стал отчаянно кричать, его крик, огласивший весь Лес, ударной волной сбил с ног всех присутствующих:

— Я хочу жи-и-ить, — извергалось из горла мужчины, отчего его голос стал превращаться в жуткий визг, и он, споткнувшись, сам свалился на землю.

— Какая злая шутка, капачуя: не пройдет и пяти минут, как ты будешь молить меня о смерти, — грустно сказала мумия, а потом опять жутко расхохоталась от своих же слов.

Человека била дрожь, он катался по земле, словно его били палками изнутри, и вдруг его лицо изменилось до неузнаваемости, потеряло человечий вид и стало похожим чем-то на облик приближающейся мумии: острые, словно иглы, длинные зубы, черная полоска кожи вместо рта, раздутые черные ноздри и огненные глаза. Еще какое-то время мужчину колотило и рвало изнутри, но потом из его рта стал подниматься черный смерч, на ходу раскручивающийся и раскачивающий тело, болезненно скрученное на земле.

Мумия остановилась, наблюдая, как этот смерч покидает бездыханную фигуру и превращается в нечто. Гигантский черный скакун с поднимающейся густой гривой и черным черепом вместо морды будто парил над человеком, тяжело дыша и извергая проклятия в сторону мумии. Как вдруг конь рванул, оставив валяться бездыханное тело на траве, и то ли поскакал, то ли поплыл черным облаком в сторону Молли, видимо, желая сожрать или раздавить белую фигуру Королевы. И сделав прыжок в воздухе, собрав все свои нечеловеческие силы, монстр бросился на нее.

Однако произошло обратное: коня, словно он ударился о невидимую преграду, как котенка, сильно подбросило в воздухе снежной волной, согнуло пополам и со всей нечеловеческой силой ударило о землю. Грязь, трава и пыль огромными комьями разлетелись по округе, открывая большую яму, в центре которой валялась не имевшая обличья орущая от невиданной боли тварь. И вновь страшный визг или крик оглушил Лес, отчего всем пришлось закрыть уши, такой пронизывающий и жуткий он был.

— Человека, который научился любить от всего сердца, научился принимать любовь и окружающий мир во всем его великолепии и уродливости; человека, который смог превозмочь себя и не ответить злом на зло, подлостью на подлость; человека, сумевшего в каждом своем друге и недруге увидеть нечто хорошее, не могут тронуть твои проклятья, качапуя, — проговорила мумия, возвышаясь над ямой, где оказался конь, который уже собирался с силами и разворачивался в сторону говорившей. Разрывая черным копытом землю, дымясь от злобы и ярости, тряся своей страшной мордой, он вновь готовился напасть на хохочущую мумию.

— Попробуй теперь со мною, блоха, узнай, что думают о тебе все твои жертвы, униженные и оскорбленные, поруганные и жестоко растерзанные.

Конь рванул, но чем ближе он приближался, тем шире раззевалась пасть мумии, которая подалась вперед, будто вдыхала приближение твари. Конь притормозил, ибо его стало засасывать и тянуть в страшную клыкастую щель, остроконечный язык уже ядовито исходил отвратительной влагой.

— Тому, кто уже умер, не страшны твои проклятия, качапуя; тому, кто сам познал зло, не страшны твои угрозы; тому, кто убивал и поплатился, не страшны твои оскорбления, — шипела мумия.

Коню удалось оторваться от смертоносного засасывания, и он отчаянно стал носиться по полю в надежде скрыться или убежать. Чудовищное ржание и визг разносились по округе. Он хотел было прыгнуть на женщину с ребенком, и уже в прыжке на него обрушился удар молнии, который обжег и отбросил монстра в сторону. Конь ошеломленно оглянулся и увидел причину своего падения: Молли держала в руках мощный кнут, который светился, словно молния в черном грозовом небе.

— Десять, — сказала Молли, — любовь, качапуя; каждое существо на земле познало это чувство хотя бы один раз. Вспомни себя.

— Девять, — произнесла мумия, и огромный черный кнут хлестнул животное зеленой вспышкой, оставляя шипящие и бурлящие раны на спине. Дьявольский конь заржал от нестерпимой боли, — уважение; вспомни себя, качапуя, когда-то у тебя было уважение.

— Восемь — служение; приблизься, качапуя, подчинись правосудию, — ударив кнутом и рассекая воздух, произнесла Молли. Кнут не тронул животное, но от страха оно рвануло в сторону мумии.

— Семь — радость. Прыгай, блоха, сюда, — сказала мумия и тоже рассекла воздух, не затрагивая животное. — Радость — великое чувство, способное исцелить даже черные души.

— Шесть — доброта, качапуя. Не бойся, нам ты не сделала ничего плохого, перед нами ты не виновата, мы не сделаем тебе больно. Приди по-доброму.

И Молли вновь рассекла воздух, слегка задев бок обезумевшего существа, которое бесилось от страха. Пена выступила из его пасти, красный пар и алые пузыри валили из ноздрей; тяжело дыша и выкрикивая нечленораздельные ругательства, оно металось и билось в сокращающемся пространстве между двух огней. Наконец одновременно Долли и Молли ударили кнутами, рассекли воздух. Деваться было некуда, животное металось, как в загоне, нестерпимо визжа и дико воя, будто сотни и тысячи людей одновременно кричали от боли и горя. Кнуты подсекли животное и повалили его на землю. Все еще пытаясь вырваться, оно кусало волшебные молнии, которые только жгли черную кожу.

— Пять — удача!

— Четыре — сила!

Две фигуры хомутали и перевязывали безумное животное, которое на глазах теряло удачу и силу, уменьшаясь и превращаясь в некое подобие волка, но всё с той же отвратительной пастью монстра.

— Три — мы!

— Два — ты!

— Один — я!

— Успокойся, блоха, мы не враги тебе, — сказала Молли и, дотронувшись до перевязанной тяжело дышащей морды монстра, стала поглаживать ее.

Волк — или оборотень? — хотел схватить Молли своими ножами-зубами, но белый свет раскрошил клыки, и тогда тварь стала рвать на куски свое тело.

— Убейте меня, — шипела она.

— Вот видишь, капачуя, я была права, — сказала смеющаяся мумия, а горящие огоньки в глазных дырах весело подмигнули. — Смерть для тебя теперь роскошь. Оставайся жить с нами в Волшебном лесу, и может быть, когда-нибудь служением, добрым отношением, любовью, уважением ты заслужишь долгожданный покой.

Молли сняла браслет со своей руки, дотронулась до оборотня и произнесла какие-то слова — волк в секунду уменьшился до размера кошки. А далее волшебница взяла животное за ухо и нежно погладила по голове, отчего кошка подалась вперед и почтительно вытянула шею, на которой Молли захлопнула золотой браслет по размеру.

Две фигуры встали, отряхиваясь, Молли подошла к мумии и стала растворяться в мертвецкой фигуре сестры. На глазах стал появляться облик Королевы Желаний; белое умывало черное, живое возрождало мертвое. Возможна ли жизнь после смерти? Может ли живой быть мертвым внутри и мертвое иметь вторую жизнь? Всё может быть в Волшебном лесу.

Черная кошка с золотым ошейником поднялась с земли, также отряхнувшись, подбежала к ногам Королевы и нежно обтерлась пушистым боком о ее ноги.

— Прыгай сюда, блоха, — сказала Королева.

И кошка, будто ударившись о землю, превратилась в маленькое темное пятно, в тень, которая легла на ногу и через вены темной волной впиталась и поплыла вверх; достигнув груди, вылилась в тонкие черные струи, окрутившие тонкую шею, и извиваясь змейкой, застыла в виде черного ожерелья с головой кошки на белой коже Королевы.

* * *

Прошло какое-то время, и из Леса вышла женщина, с усилием поддерживающая мужскую фигуру, повисшую на хрупких плечах. Мужчина сильно постарел, ранее благородная шевелюра превратилась в белые тусклые космы, паклей свисающие на серое изможденное лицо; стройная бравая фигура осунулась и похудела, мышцы и кожа некрасиво висели на поникшем теле.

— Мой муж стал стариком, — обидчиво кинула женщина, кивая на немощную фигуру. — Могу я еще заказать желание сделать его вновь красивым и молодым, но уже добрым и любящим? — проговорила она своим тонким, но уже не робко звучащим голоском.

Не поворачиваясь, Королева устало отвечала:

— Ты сказала, что очень любишь мужа. Любовь творит чудеса. Она способна дать новую жизнь и восстановить силы, открыть новое дыхание.

Женщина, не ожидавшая услышать такой ответ, уже намерилась сказать что-то еще гневное, как вдруг голова Королевы, будто прикрепленная на кукольные винтики, резко развернулась на 180 градусов, и черные глаза Долли полыхнули знакомым огоньком, а черное ожерелье вдруг опасно зашипело. Женщина растерянно примолкла, однако уже через минуту ее лицо вновь превратилось в недовольную гримасу; демонстративно отвернувшись, утаскивая свою тяжелую ношу, она побрела к Лесу.

Женщина так и не обернулась; как не поздоровалась, так и не попрощалась. На прощание оглянулась дочь. Не в силах произнести ни слова, она только нежно улыбнулась. Королева подмигнула ей на прощание.

Глава Пятнадцатая

Выбор

Глава, в которой Королева Желаний делает свой выбор

Сегодня, в первый день чудесного возвращения и в последний день уходящего года, каждый гость, попавший в Волшебный лес, мог встретить Королеву Желаний, волшебницу, которая могла исполнить самые заветные, несбыточные, тайные и сокровенные мечты. Не каждый мог попасть в это магическое место, да и не каждый хотел там очутиться.

«Как это, — спросите вы, — не желать чудес?»

Да, тот, кто привык или смирился с плохим или хорошим, обычным и постоянным укладом своей жизни, с ее тихими радостями и горестями, того не прельщали эти сказочные истории о чарующих куклах, превращающих воздух в золото; не трогали сердце конфетный дождик и катания на лунных качелях. Больше не грели старые погасшие надежды и утраченные грезы.

Не все хотят чудес на Новый год, поэтому Лес опустел, больше не было желающих увидеть Волшебное Зеркало и испытать удивительную силу своего желания.

Королева смотрела на лунные переливы, и легкий ветерок раздувал ее волосы, украшения позвякивали колокольчиками, стукаясь друг о друга, время будто остановилось, когда из леса вышел последний долгожданный гость, соизволивший просить исполнения своего желания.

Высокая худощавая мужская фигура в бордовом камзоле с белым кружевным жабо беззвучно приблизилась сзади и нежно обняла Королеву, ласково пряча лицо в ее шелковых волосах и целуя шею. Но та как будто этого ничего не чувствовала. Мужчина все нежнее и крепче прижимал ее к себе, будто желая согреть или оградить от чего-то, однако она так и не двинулась. Наконец, он бойко поднял ее на руки, и она словно оттаяла и обвила его шею руками. Они слились в нежном поцелуе. Он радостно улыбался ей, она ласково и нежно смотрела ему в глаза.

Мужчина уверенной походкой направился в чащу Леса, унося дорогую ношу на своих сильных руках, как вдруг, резко остановившись, замер как вкопанный. Впереди него стояла Королева Желаний. Точнее, напротив него стояла Долли, печально улыбаясь ему.

— Там нет будущего для меня, мой дорогой, — огорченно сказала она.

Ну что за мука: разрываться всегда перед тем, что имеешь, и тем, чего можешь достичь. Ведь вполне может оказаться, что желания призрачны и эфемерны, а настоящее реально, его можно обнять, оно теплое, знакомое и любимое. Всему виной эти глупые привычки верить в чудеса! Может быть, прав тот, кто не желает больше чудес? Просто живет и пытается быть счастливым без большой любви, о которой пишут в книгах, без приключений, о которых ходят легенды, проживая жизнь тихо, довольствуясь тем, что есть?

А может быть, пора остановиться и перестать гоняться за туманными миражами? Не доверять легкомысленным романтическим порывам, а верить больше в здравый смысл?!

Но если ты всегда доверял своему сердцу и шел за вдохновением, пришло ли время изменять себе и останавливаться сейчас? Это ли урок жизни: перемены или следование за своей звездой?

Мужчина с кружевным жабо посмотрел на девушку, что держал в руках, и тот же самый голос сказал ему:

— Прости, мой дорогой, — с той же досадой сказала Молли.

Он с сомнением посмотрел в ее знакомые любимые глаза нежно-голубого перламутрового оттенка. Их взгляд был печальным, ответ в них читался твердо и ясно.

Мужчина нежно поставил Молли на землю, посмотрел, как она соединяется с Долли, и удрученно покачал своей головой, словно не веря в приговор. Королева Желаний хотела было дотронуться до его волос, но он решительно отвернулся и, круто развернувшись, побежал в Лес. Рука Королевы так и замерла в воздухе, будто в последний раз провожая стремительно убегающего невероятно огромного бордового медведя.

— Я обязательно придумаю для тебя новую сказку с хорошим концом, — сказала Королева на прощание и решительно двинулась в обратную сторону, туда, где кончался Волшебный лес.

Глава Шестнадцатая Последняя

Драго

Это последняя глава об удивительных приключениях кукол и людей, где переплетаются явь и быль и где сказка заканчивается

Всё имеет свой конец, и даже Волшебный лес заканчивался. Он заканчивался обрывом, за которым начинался Волшебный город. Невероятно красивая перспектива, пики и башни по-королевски украшали его, а он сверкал и переливался в ночи, словно новогодняя елка в квартире на четырнадцатом этаже. Свежий ветер странствий манил и звал в бурлящую городскую жизнь, наполненную приключениями и новыми открытиями.

Королева Желаний остановилась над пропастью, созерцая сказочную картину перед собой, и почувствовала, как следом вышли из леса клубы тумана, плотно и бесшумно окутывая ее. Мощная мужская рука, обросшая темными волосами и усыпанная перстнями из мутных первородных алмазов, трепетно взяла ее за руку.

Два осенних листика вновь столкнулись в общем листопаде, будто две падающие звезды невероятным образом пересеклись своими траекториями и на миг замерли в общем звездопаде. Две реальности, два парящих небесных острова с раскинутыми лианами и могучими корнями, свободно летающих в пространстве, стремительно приближались друг к другу, ожидая этого момента всю свою жизнь, стали цепляться друг за друга, сплетаясь и переплетаясь в сложные узлы и косы.

И даже осень на миг отложила свои дела ради того, чтобы увидеть, чем закончится долгая история большой любви.

* * *

Королева Желаний стояла на обрыве, Волшебный лес заканчивался, как подходила к концу и ее сказка. Она задумчиво смотрела на горящий огнями город, куда стремились все романтики и авантюристы в поисках приключений и волшебства, и размышляла, чего же хочет она.

Она продолжала задумчиво смотреть перед собой и что-то тихо нашептывала, отчего земля под ногами стала трещать и расходиться. Тот, кто стоял в облаке, отпустил ее руку. Земля с треском расползалась, трещина росла, разрушая на глазах недавний хрупкий союз с таким трудом нашедших друг друга парящих небесных островов. И корни растений и деревьев не без страданий расцеплялись, обрывая соединенные узы лиан. Будто не желая разлучаться, мощные ветки и корневища одного острова жалко цеплялись за другой, стоял чудовищный хруст поломанных веток, земля комьями сыпалась в пропасть.

Всего лишь метровая расщелина разделяла два островка; ее легко было бы перейти, просто сделав шаг, но пропасть, которая разлучала два мира, была непреодолима. На одном островке стояла женщина, это была Королева Желаний. Ее образ двоился и переливался разными цветами, однако издали это был всего лишь образ обычной женщины. На втором островке стоял мужчина, окруженный туманом. Его высокий силуэт проступал черным пятном, однако со стороны это был всего лишь образ мужчины.

Осень улыбнулась и, не желая более мешать, а может, боясь увидеть плохой конец этой истории, отвернулась и вновь занялась своими привычными делами: подбрасывать листья вверх и любоваться удивительными виражами и пируэтами падающих разноцветных лодочек.

Дело влюбленных — это всегда интимное и тайное дело; даже высшим силам трудно бывает разобраться в сложных взаимоотношениях людей.

Наконец Королева произнесла:

— Покажись.

И туман стал рассеиваться, паровыми потоками мгновенно всасываясь в землю. И словно ниоткуда стала проявляться исполинская фигура Хранителя Леса, которого не видели уже много лет. Он торжественно возвышался своей величественной фигурой, вальяжно опираясь на огромный золотой посох. От его появления тело Королевы вздрогнуло. Красивый и могучий, как Геракл, по пояс нагой, зовущий своей природной пленительностью и притягательностью, чудно украшенный цветами, разноцветными камнями и перстнями, сильными руками, увешанными браслетами и кольцами, теребил он свою большую бороду, свисающую до самого живота.

Черные глаза с пушистыми длинными ресницами не могли не заметить трепета разноцветных глаз напротив. Орлиный нос довольно хмыкнул, а черченые домики бордовых губ удовлетворительно растянулись в лучезарной улыбке Чеширского Кота. Он знал, что никто не может устоять перед его силой и магнетизмом.

Несмотря на радость, Хранитель Леса все-таки трепетал перед встречей, то и дело теребил свою здоровенную с причудливо вплетенными лентами и камнями, осколками зеркал и монетами бороду. Этого дня он слишком долго ждал. От этой встречи зависела его дальнейшая жизнь.

— Спасибо, что не показывался раньше, Драго. Мне больно видеть тебя и сейчас, — произнесла Королева.

Хранитель Леса потерял улыбку и, встрепенувшись, стал что-то нашептывать, от чего острова с новой силой стали притягиваться, протягивая друг другу свои корни, вновь желая сплестись. От этого возбуждающего, волнующего нашептывания, исходившего из нутра древними пещерными звуками, всё пришло в движение.

Королева Желаний тоже стала разделяться на знакомые две части, и черная душа Долли бессознательно стала вдыхать тягучий и магический аромат знакомого тела, отчего глаза ее наполнились синим светом. Ибо отрицательное, прибавленное к отрицательному, умножает результат. Молли, вдыхая сладкий аромат, исходивший цветочными радужными потоками от Хранителя Леса, также в блаженстве закрыла глаза. Ибо абсолютное отрицательное полностью уравновешивает положительное, как плюс всегда стремится к минусу, создавая порядок и спокойствие, равное нулю.

Хранитель, видя, что теперь его Королева не сопротивляется и охвачена чарами, вновь широко улыбнулся и усилил свою магию. Он вынул из объемной бороды необычную флейту, сделанную из рога какого-то гигантского животного, и самозабвенно закрыв глаза, начал выдувать удивительные захватывающие ноты, от которых кружилась голова и пылко билось сердце. Затем он отставил от губ инструмент и запел. Мощный глубокий мужской голос древним колдовством исходил из его магнетического тела. Горловые звуки сменялись мелодичной трелью, бордовый рот менял формы, и каждое состояние напоминало поцелуй, глубокий и чувственный. Любовь текла с каждой нотой и с каждым звуком, медовым ароматом лилась от жаркого нагого тела, каждое движение Хранителя приковывало взгляд. Он и был само воплощение любви и желаний. Он звал ее своим телом, своим голосом, сладкими воспоминаниями и посылал ей грядущие грезы.

Волосы Долли и Молли легкими светлыми волнами вскружились и потянулись ручьями к супругу, одежды развевались в его сторону, будто притягивая хозяек переступить пропасть и прийти к нему. Зазвенели браслеты и украшения, пытаясь соскочить с рук и ног Долли и Молли. Золото и серебро, стекло и ткани желали воссоединения с первоисточником.

От такого притяжения расплетались косы, и ленточки, словно бабочки, большим разноцветным облаком летели, как на огонь, оседая на каштановых кудрях Хранителя Леса.

Ожерелья и подвески ссыпались жемчугами и бусинами, конфетным дождем падали на землю, отскакивая и обскакивая друг друга наперегонки, и как по волшебству прыгали на другую сторону, вплетаясь в новые ожерелья на прекрасном теле Хранителя.

Яркие птицы и растения, вдруг оживая на полах платья Королевы, устремлялись разноцветными кляксами, окружая фигуру Хранителя, чирикая и стрекоча, брались устраивать гнезда на его могучих плечах и длинных блестящих кудрях.

На ушах у Королевы зашумели кукольные фарфоровые головки ангелочков, у которых на ходу отрастали крылышки стрекоз, и не в силах противостоять сильнейшему привороту, они рвались с золотых серег, превращаясь в пухленьких херувимчиков, и не оглядываясь летели на другой остров, шумно щебеча и пиликая, быстро юркая в чудесную бороду.

Алые капли крови от ран капали на плечи Королевы, и казалось, сама кровь стремится воссоединиться с Хранителем, и тонкие струйки бежали по черным и белым одеждам Долли и Молли, образуя ручейки, алыми змейками устремляющиеся на другой остров.

Наконец, не выдержав, черное ожерелье соскочило с белой шеи Молли, и, упав наземь, обратилось кошкой, которая, не оглядываясь, быстро перепрыгнула пропасть и бросилась под ноги хозяину, томно мурлыча и посверкивая горящими глазами, побираясь о его парчовые шаровары.

Однако, казалось, это не удивляло Королеву: малое и слабое всегда стремится соединиться с сильным, и две ее части вновь стали превращаться в один образ. Чары Хранителя не имели над ней силы. Непреклонная и спокойная фигура Королевы твердо оставалась на месте, две пары глаз неотрывно смотрели в глаза Хранителю Леса, не обращая внимания на покидавшее ее войско.

Массивные черные брови Хранителя сердито сошлись на переносице орлиного носа, он прекратил петь и раздраженно отбросил рог в сторону, гневно разгоняя мощными руками волшебных существ от себя. Стало быть, не помогали ни обычное очарование, ни магия сильнейшего и древнейшего волшебника Драго, силы которого могли задобрить хоть вепря, хоть ангела. Он бросил свирель и властно хлопнул в ладоши. Все шорохи и лепетанье прекратились, чудесные создания, словно мыши, попрятались кто куда, перестали кровоточить раны Королевы, заживали на глазах синяки и ссадины. Драго нервно поправил свою бороду и серьезно, уже без всяких хитростей, произнес:

— Я долго ждал тебя, жена. Пришло время нам помириться. Пойдем домой, наш дом ждет давно тебя, — он внимательно следил за каждым взмахом ее ресниц, за каждым поворотом головы, словно ожидая самого важного ответа в своей жизни.

— Ожидая меня так долго, много ли гнезд ты сплел на высоких башнях замка артаи? — бросила ему Королева.

— Много, жена, — так же серьезно произнес Хранитель, и голос его не дрогнул. Мускулистое тело напряглось, но не потеряло спокойствия.

— Много ли женщин осквернило мое ложе в моем же доме, куда я должна вернуться? — тем же спокойным голосом продолжала выспрашивать Королева, глаза которой полыхнули знакомым огненным пламенем Долли, отчего лицо стало раздваиваться и две пары черных глаз будто приблизились к Хранителю ближе, сверля его обжигающим огнем.

— Много, жена, — тем же тоном отвечал Хранитель, и губы его побелели от внутреннего напряжения.

А тем временем по лицу Королевы потекли перламутровые слезы, будто внутренняя душа Молли плакала от услышанного.

— Много ли ты сожрал своих хвостатых золотых выродков от скуки и тоски, монстр?

— Много, жена, — соглашался Хранитель Леса, удрученно кивая мохнатой головой и тяжело выдыхая, — всех, — и косматые брови вскинулись вверх, будто он сам в первый раз слышал свой голос.

— И много ли ты и твои проклятые любовницы поносили меня и смеялись надо мною?

И гордая косматая голова Хранителя упала на мощную кудрявую грудь, не в силах смотреть, как красный огонь, смешавшись с кристальными слезами, кровавыми каплями от невыносимой душевной боли и оскорблений, причиненных им, стекает по любимому лицу.

— Пойдем домой, Апаи Пачаячи, — тихо проговорил Хранитель, — нас ждут наши дети. Я нашел всех наших детей, Вилья Хума.

Это была еще одна попытка достучаться до сердца жены, такой любимой, но бессердечно растоптанной им же.

— Драго, от боли предательства я окаменела к твоей магии. От этой жизни, на которую ты обрек меня, я и вовсе потеряла надежду и веру. Я прокляла наших детей. Я захотела, чтобы они испытали то, что испытала я. И если б я только знала, что их смерть хоть на минуту оторвет тебя от твоих оргий, хоть на минуту сожмет твое сердце в боли, я бы не задумываясь убила их всех. Я бросила наших детей, ибо была не в состоянии выносить их и вскормить, я была опасна. Наши дети умерли для меня, Драго, как и я умерла для них. Эти слезы — их кровь.

Хранитель поднял свою голову и ужаснулся от зрелища: кровавые ручьи текли по прекрасному лицу его жены, кожа, покрываясь черными рубцами, превращалась в фарфор, который нещадно скрипел, вот-вот готовый треснуть. И Хранитель отчаянно взревел: то, о чем боялся думать великий орел, горделивый кондор, мудрый дракон, стало разворачиваться на его глазах, и ни его древняя магия, ни силы природы, ни разум и ни чувства не могли помочь ему в этот момент.

От отчаяния и от нестерпимой боли громадный драконий хвост, который был спрятан до поры до времени, с ужасным грохотом ударил по хрупкой почве островка, земля затрещала под его ногами. Бедные корни и лианы вместе с огромными кусками земли сыпались в пропасть, и мертвые деревья, ничем более не поддерживаемые, также падали следом, пропадая навсегда. Гигантский чешуйчатый хвост, превосходивший во много раз своего хозяина, вновь замахнулся и острыми зубцами ударил по соседнему островку, пытаясь якорем зацепить и силой захватить его.

— У тебя каменное сердце, Драго.

— У меня нет сердца, жена, — он дотронулся пальцами, на которых быстро отрастали желтые драконьи когти, до своей широкой груди и со всей силой разорвал ими себе кожу, и в жилах и мускулах в месте, где должно было находиться его сердце, у Хранителя была огромная черная дыра.

— Вуира коча, как я могла полюбить монстра без сердца?! — в слезах прокричала Королева.

— Какая я глупая! — плакала Молли.

— Я ненавижу себя за это! — люто пылала Долли.

— Ты будешь моим сердцем, жена. Твое огромное сердце может любить за двоих и простить нас обоих. За истинную большую любовь, как у нас, Апаи, прощается всё… Ты это знаешь лучше всех!

— Слишком много воды утекло, Дракон. Ты так и не стал человеком. Ты выглядишь как животное, ты убил в себе любовь, ты монстр и чудовище!

— А ты стала еще лучше, жена, ты стала настоящей королевой, — и Драго, подхваченный своим огромным драконьим хвостом, уселся на него, как на трон, и не теряя надежды, продолжал свои уговоры. — Эти страдания сделали тебя только прекраснее. Твое сердце увеличилось.

— Ты свел меня с ума своим обманом, отчего во мне больше нет единства. От горя я почти забыла, кто я, — кричала Королева, все больше отталкивая свой остров. Намертво скрепленные корни нещадно рвались, разрушая оба островка.

— Не живи прошлым, дорогая. Смотри в будущее, — просил Драго.

— Без прошлого я не вижу будущего, а мое прошлое ужасно. Мне пришлось спрятать его в черную куклу, как джинна, чтобы никто и никогда не узнал, на что способна моя черная душа, — жутким мертвецким голосом сказала Молли, вдруг шагнувшая из тела Королевы.

— Я была такой нежной и прекрасной, как роза, я была лучшей из жен, прекраснейшей из матерей. Посмотри, во что я превратилась, — жалобно сказала Долли, протягивая мертвецкие костяшки в сторону Хранителя.

Легко давать советы: забыть прошлое, верить будущему, видеть настоящее, жить здесь и сейчас, простить и сделать первый шаг. Легко давать советы, когда это касается не тебя.

— Апаи, я виноват во всем, я был капризен и глуп, молод и жесток, я захотел узнать, где мое дно, я должен был узнать, на что способен! И там, на дне, я не нашел ни себя, ни тебя. Дно пустое. Я понял, чего стоит жизнь! Понял благодаря твоей боли! Апаи, — кричал со своего могучего трона Драго, — я изменился! Я нашел всех наших детей, они ждут нас, они не винят тебя, они знают, что ты не виновата. Я в тебе, а ты всегда будешь во мне!

Однако ничего не помогало: ни привороты, ни уговоры, ни остроконечный якорь хвоста Драго. Остров Дракона из последних сил цеплялся за дрожащий, словно от землетрясения, остров Королевы Желаний.

Долли зашептала свои заклинания в белеющие костяшки своих пальцев, и воздух вокруг стал кристаллизоваться. Большая стеклянная стена росла между ними; словно острый нож, она резала все на своем пути. И от боли Драго вынужден был отцепиться, драконий хвост, кровоточащий и раненый, безжизненно упал рядом с хозяином.

— Не делай этого, Апаи, зеркала не восстанавливаются, ты же знаешь, — холодно и печально просил Драго, чьи глаза превращались в змеиные, а точнее, драконьи глазищи, а разодранная грудь кровоточила черным ядом. Капли, падая на землю, превращались в черных змей, в страхе расползающихся по округе.

Но решение было принято, и теперь зашептала Молли. Соединившись, заклинания до предела нагревали стекло, которое дрожало, готовое разбиться на миллионы осколков.

— Апаи, история повторяется, мы должны найти выход из этой безвыходной ситуации. Даже самому черному сердцу дается еще один шанс, помнишь? Иначе этот адский круг будет повторяться вновь и вновь.

Наконец по зеркальной поверхности стекла опасным рокотом пробежала одна большая волна, и с треском, перебивая все другие звуки, стена разбилась, превратившись в мелкий дождь острых осколков, на секунду зависших в воздухе, а потом они с невероятным грохотом, нещадно царапая острыми ножами, врезались в кожу Драго, одновременно раня Королеву.

Хранитель вмиг обернулся чешуей, окончательно теряя человеческий вид, превращаясь в дракона. Осколки не вредили его броне, но разбитое зеркало навеки делало его животным.

Осколки мелким дождем оседали на двух костенеющих бесчувственных фигурах, также навеки замораживая одно на двоих разбитое сердце.

* * *

Осень на миг обернулась и, печально наблюдая за трагедией, грустно опустила свои глаза, будто эта картина была ей знакома. Громадная белая луна, подруга и покровительница Волшебного леса, заплакала тысячами лунных бликов и стала черной от горя.

Может быть, окончательное расставание и разрыв — это и есть хорошее решение? Ведь не всё можно простить, и не всегда можно переступить через себя. Порой разрыв спасает гордость, и для многих гордость и честь важнее жизни, а значит, расставание спасительное.

Тешить себя бесплодными надеждами, что время лечит и что разбитое зеркало сможет восстановиться благодаря волшебству или чуду, глупо и неразумно. Если уж верить — то верить до конца. Если уж прощать — то значит никогда не больше не вспоминать и не упрекать. Если уж давать слово верности — то последнее в жизни, сжигая все мосты за собой. Без сомнений, без раздумий, без колебаний.

Этого не могла пообещать Королева Желаний, и этого не мог исполнить великий Хранитель Волшебного Леса.

* * *

Остров Королевы уплывал в туманные дали, размахивая безжизненными корнями поваленных деревьев, окончательно превращаясь в ледяную скалу, сотканную из тысячи осколков разбитого зеркала, и безжизненная Королева в последний раз посмотрела на своего любимого и одновременно ненавистного мужа.

Он стал поочередно снимать кольца со своих громадных пальцев и бросать их в пропасть. Он достал огромный кинжал и, не теряя времени, резким движением безжалостно отрубил свой хвост, который чудовищной глыбой, кипя черной жижей, упал в вечность. Он взял бессменный атрибут, своего магического друга и помощника, свой золотой посох, с нечеловеческой силой сломал его на две части и без сожалений бросил туда, куда летели все перстни и браслеты, волшебные амулеты и талисманы, уже не нужные ему предметы, превращаясь в пыль и в тусклые камни. Древний и всемогущий черный маг и волшебник, Хозяин Волшебного Леса превращался в обычного человека.

— Я слишком долго жил и слишком долго медлил, чтобы не понять эту простую мысль, что хочу только тебя. Без тебя у меня тоже нет ни прошлого, ни настоящего, ни будущего, — сказал он тихо, будто уже не надеясь быть услышанным.

На небольшом острове стоял красивый молодой мужчина, его спокойный и серьезный взгляд провожал уплывающий вдаль островок, где осталось его разбитое сердце.

— Очень грустно жить без твоей любви, Умила, — прошептал он, назвав человеческое имя Королевы Желаний.

А что мог еще сказать влюбленный мужчина своей любимой женщине? Он мог только чувствовать и своим взглядом и всем своим телом, своим существом сказать больше, чем самые могущественные заклинания и чары на свете.

«Я верю, мы будем вместе», — говорила его душа.

«Только ты и я», — говорило тело.

«Я полюблю всё, что любо тебе, я хочу прожить жизнь, глядя на то, как ты счастлива», — говорил его влюбленный взгляд.

— Приди, любимая, и мы вернемся в наш дом, где нас ждут наши дети и наши друзья. Мы будем жить долго и счастливо, и мы умрем в один день, как в твоих сказках, дорогая моя. Я так скучаю по тебе.

И вот тут началось настоящее волшебство, и никакое другое не смогло бы соревноваться с этой великой магией истинной любви.

Мужчина и женщина, созданные друг для друга, будто зеркало и его отражение, стояли друг напротив друга, юные и счастливые, как жених и невеста. Их влюбленные глаза что-то нежно говорили и весело пересказывали друг другу, трепетно моргая пушистыми ресницами. Он легко поднял ее на руки и от переполнявших его чувств стал кружиться на месте, нежно целуя свою любовь.

Мелкие осколки, отражаясь в ярком свете огромной белой луны, кристальными каплями разлетались в разные стороны, ослепляя тысячами зеркал всё вокруг.

— Драгосмысл, — ласково целуя мужа, сказала девушка.

— Умила, — нежно лаская свою жену, сказал мужчина.

И вдвоем, держась за руки, они покинули Волшебный лес навсегда.

Глава Семнадцатая

Продолжение сказки

«И вдвоем они покинули Волшебный лес навсегда», — прочитала последнее предложение на последней странице бабушка в бордовой шали с искусным вязаным рисунком, захлопывая книгу.

— Как навсегда? — озабоченно спросила Регина, роняя фломастеры.

— А как же Волшебный лес? И исполнение желаний? — удивленно хлопая ресницами, спрашивала Саша, глядя в книгу, где больше не было страниц, а значит и продолжения.

Бабушка хитро хмыкнула и весело улыбнулась:

— Свято место пусто не бывает, дорогие мои.

Сказка про мишку

Жил-был на свете один мишка. Обычный бурый мишка в обычном лесу. Как водится, и нечему тут удивляться, подстрелили охотники его мамку, и пришлось ему несладко. Долго он бегал по лесам, сначала ее, родимую, искал, потом понял, что нет его кормилицы, и стал искать пропитание. В лесу еды полно, в особенности летом, да только ее ж уметь собирать надо. Мамка-то все соберет или носом ткнет во вкусное. А тут сам.

Но ничего, пообвыкся: где вкусно пахнет, там и еда. Пару раз, правда, плохо очень было по неведению, но тоже не смертельно. Покрутило-покрутило да отпустило.

Где другими медведями пахло, те места обходил, а вообще старался не высовываться: поест ягод, поест корешков да травок, и в норку. Облюбовал он одну норку, жил в ней до него кто-то, запах не медвежий, но по росту кто-то большой. Главное, места хватало и страшно не было. Жил и жил, не хорошо и не плохо; мишки, они же такие — живут и живут, ну и ладно.

Только однажды беда случилась. Лежал мишка у себя, лежал, никого не трогал, и вдруг в нос сильный запах чужой! Запах такой он уже встречал раньше, да стороной обходил, от греха подальше. Странный запах. А тут прямо в нос! Как будто лапой по морде! Затаился мишка, а запах часа два не исчезал, стоял перед норкой; потом вроде сошел на нет да и совсем пропал. Пришла, видно, ему пора уходить с облюбованного места. Думал-думал он и решил: завтра уйду.

На следующий день уж и забыл мишка про зверя, а тот опять пришел, да опять запах резкий в нос, но уже не так страшно. Непонятно, в общем. И рад бы убежать, да запах этот встал перед входом в норку и не уходит. Правда, и в бой не рвется, ждет чего-то.

Мишка думал-думал, может, на задние лапы встать? Если лиса какая — испугается, убежит. С другой стороны, если зверь покрупнее, увидит его — порвет на тряпочки. Но почему тот не двигается? В общем, решил мишка, если жив останется, бежать из этих мест и скитаться, как в прежние времена. Однако запах постоял-постоял и опять исчез. То ли зверь, то ли еще кто какие-то игры в прятки с ним затеял.

Мишка умный был, не зря он сам сообразил, что малинку кушать можно, а те ягоды, что в три листика растут, не надо, от них потом все нутро жжет. Вот и сейчас решил он ночку не в норке переночевать, а рядом за бугром, да и денек, на всякий случай, посидеть там, покараулить. Специально загодя побольше листиков наелся, чтоб подольше в дозоре высидеть.

И вот утречком пришел-таки зверь. Лысый весь, розовый, размером с мишку, весь в лохмотьях красных, цветом малинки, четыре лапы, два глаза, морда страшная, хуже волка. Подошло чудовище к норке-то и вдруг брык!!! — свалилось замертво. Ой, нехорошо. Знал мишка, что некоторые мертвые звери вовсе и не мертвые, специально они так в ловушку заманивают несмышленых медведей, чтоб те ближе подошли, а потом хвать их!

Тихонечко, потом ползком, потом ветерком пробежал мишка мимо — лежит, не шелохнется. Еще кружок сделал вокруг — лежит. Ну, ладно, была не была, встал на дыбы, на бой вызывая. Не такое уж оно и большое, это животное, да еще, видать, и раненое, авось победим! Только не поднялось оно, как лежало в своих лохмотьях, так и осталось мертвяком.

Подошел мишка к нему, принюхался. Странно все это было. Запах-то не такой уж и противный оказался, как сначала в нос ударял. Это, наверное, по первости так вышло. Всегда оно так, сначала все плохим кажется. Сильный-то сильный он, но не страшный, даже приятный. Издалека слышны были нотки его любимой малинки, медка чуток, одуванчиками и васильками пахло. Не плохой запах был, не злой, главное, он это сразу почувствовал. Такие звери медведей не едят. Потом еще что-то уловил мишка, какой-то знакомый запах, как будто мамкой пахло, молочком, но не совсем. Хотел еще принюхаться, а чудовище вдруг прыг!!! — как вскочит, и наутек.

Мишка так испугался, что даже не успел убежать. Так и стоял. И страшно, аж зуб на зуб не попадает! Одно ясно: животное его само напугалось. И вот еще что: с того момента почувствовал он странное, внутри щекотка появилась, ну словно бежишь по лесу, а травка щекочет пузо, смешно становится. Так и здесь, только не пузо, а нутро; любопытство появилось в мишке. И решил он повременить место жительства менять, побежал быстрее на болото, побольше покушать ягод разных да завтра подождать. Пока бежал, щекотки все больше становилось, она прямо общекотала его всего. Ой-ей-ей!

Не думал не гадал, а пришло чудовище; пришло, остановилось у норки и опять брык! — и лежит мертвечиной.

И на следующий день пришло и опять брык!

Ничего мишка не понимал, только подходил и нюхал.

Чудовище оказалось такое интересное, пахло каждый день по-разному и приходило разным: то синее, как васильки, заявится, то как малинка, то одуванчиками прикинется, то опять малинкой. А потом раз или два как травка-щекотка. А когда дождь капает, как кора дубовая приходит, но пахнет все так же: мамкой и медом с малинкой. Понял мишка, это животное с ним так общается. А он же неграмотный, мамку убили больно рано, не успела она рассказать ему про таких животных да про то, как с ними разговоры разговаривать, вот он, несмышленый, и не знает, как ответ правильно давать.

Пытался мишка по-медвежьи разговаривать, да все впустую. Бегал даже смотрел, как зайцы и лисы общаются, и так пытался заговорить и эдак, все равно непонятно. То малинкой, то васильками, то корой, то травкой. Вот поди разбери.

Жизнь у мишки пошла интересная.

Решил он однажды пойти за животным, когда тот после лежки своей проснется. Ага, пошел. Ой, куда привел его! Везде много запаха этого, прямо в глазах потемнело, и пахнет всем подряд, аж замутило. И главное, не понял мишка, чего оно хотело от него? За ним последовать? Но туда щекотка идти запрещала. Шаг сделает — щекотка пропадает, страшно становится. Решил мишка: дружба — дружбой, а чутье важнее. Нельзя ему туда.

Сядет он у конца леса, провожает взглядом друга своего новоиспеченного. Тот ныр в какую то дырку; норка вроде, только вверх растет, как муравейники, которыми мишка очень любил полакомиться. Смешно!

Однажды так вот провожал, а из той норки вышли двое других, только выше и еще страшнее, чем дружок, и как стали они реветь — шерсть у мишки дыбом встала, еле уложил ее потом назад. И почувствовал, что другу его от рева этого нехорошо, вместо меда с молоком соленым стал пахнуть, видать, помощь нужна.

Ой, что делать?! Побежал мишка в свою норку и давай туда-сюда метаться. Ой, друзья ли они вообще, ведь хвостиками не виляли, даже глаза в глаза друг другу не смотрели. А как спасать? А кто он против тех двоих? Ой, что делать — не знает! Решил спасать. Побежал назад, а друга нет, и двоих тех нет, порвали дружка! Да вроде кровью не пахнет… Ой, что делать?

Ждал всю ночь, до утра еле дожил. Потом смотрит: идет друг, живой, малинкой одетый. Все хорошо. Видать, он-то не из слабеньких. Даже приятно стало. Друг — он ведь один, такой, какой есть, его не поменяешь.

Пока лежал дружок в спячке своей каждодневной, побежал мишка к сосне одной: давно он заприметил там пчел, большой они улей построили, да все не решался залезть. Считал, рановато ему с пчелами ловчить. А тут что думать?! Друг живой вернулся, да с победой.

Ой, сам не помнил, как залез да всех пчел распугал, да только приволок пол-улья, бросил у лап друга — и опять за бугорок. Тут и он проснулся, смотрит: улей с медом; помялся-помялся вокруг, наверное, мишку искал, благодарить в ответ. А потом зачем-то лапами листиков нарвал, улей туда положил, да и опять побрел туда, где двое ревучих жили.

Мишка, само собой, за ним. Как к муравейнику подходить, опять двое вышли, все-таки не убил их друг, ну да ладно. Только когда подходить стал, слышит — рева нет, по— другому запели те двое, уже не так гадостно. Ага, понятно, и то ладно.

На следующий день приволок мишка большущий куст малинки. Так устал, что сам чуть не заревел.

На другой день еще один вырыл.

Хорошая это дружба была, спокойная, каждый день друг навещал, и мишка в норке своей остался жить, тот разрешил. У него другая норка есть, зачем ему мишкина?

Так и жили. Приспособились друг к дружке; придет друг-то, полежит-полежит, встанет, уйдет. Мишка больно уж полюбил тоже с ним отдыхать, ляжет рядом и прикорнет; мамкой пахнет и чем-то добрым, ласковым, забытым. Потом как просыпаться другу, мишка спрячется, помнил он, не любит тот спросонья невесть кого встречать.

Грибы уже пошли, коренья разные; иной раз мишке было приятно подарочек для друга оставить. И тот его никогда не обижал, всегда гостинцы брал.

Заметил еще мишка-то, что, как гостинец припасет для друга, двое ревучих молчат; как не заготовит, пустым друг возвращается, — орут как лоси. Непонятная жизнь была у этого друга, но, видать, тоже не сладкая, почти как у мишки. Получается, друзья-товарищи они по судьбе-горемыке.

Вот уж и грибы сошли, друг подрос заметно, да и мишка окреп.

Лежали так вот однажды, мишку солнышко осеннее последнее пригрело, тоже уже хотел покемарить, как вдруг смотрит — букашка-таракашка в ухо дружку ползет. Ох и плохая это была букашка! Мишка своих вычесывал как мог, а тот-то спит, не слышит. А она знай себе лезет вперед, не останавливается. И уши у друга — одно название: лысые, розовые, туда и лягушка запрыгнуть может, не то что таракашка.

Эх, делать надо что-то! Полез мишка ее вычесывать, прогонять, чтоб худа не было. Чесал-чесал — раздавил вредителя, да только, видать, усердно чесал, кровь потекла. Стал рану зализывать: нельзя, чтоб кровоточило, раненый зверь для других — легкая нажива, это каждый в лесу знает.

Как другу вставать, мишка ушел, но решил проводить его до норки, мало ли что? Проводил, как водится, до конца леса; вышли двое и такой рев устроили, ой-ей-ей. И кричали, и ревели, и лапами махали.

Ну да ладно, кто их поймет.

Только не пришел дружок на следующий день. И на другой не пришел. У мишки весь аппетит пропал: что стряслось, что случилось? Ведь сам видел: раздавил он таракашку ту пакостную, не случилось беды-то. Вот напасть…

Каждый день ждал он друга, даже ночевать стал у края леса. Гостинцев припас, орехов, кореньев.

Много времени прошло, но пришел однажды друг. У мишки гора с плеч! Тот, как и прежде, упал, мишка сразу к нему, прямо слезы брызнули из глаз: где ж ты был? что с тобой сталось? чем помочь тебе? Один ведь ты у меня такой… Все гостинцы оставил рядом. Тот, как обычно, поспал малость, потом встал, отобрал, что годится, и домой засобирался, в муравейник.

Стал друг опять приходить, правда, уже не малинкой одетый, не травкой, а все больше корой осинки заявлялся. Холодать стало, видать, обычную шерстку поменял на зимнюю. Мишкам-то что — у них шкура так шкура, а у друга так, одно название.

Так и жили, старое не вспоминали. Только вот когда изморозь появилась, пришел дружок его сердечный, как водится, лег спать-то, проснулся, уйти ушел, а больше не возвращался. Долго мишка ждал, даже снег уже пошел порошистый, но друга все не было. Сначала мишка опять в смятение и страх впал — вдруг случилось что? — а потом дошло до него.

Друг-то поспать любит не зря, видать, в спячку впал он в своем муравейнике, в зимнюю уже. Успокоился мишка малость. К тому моменту научился он различать запахи в этом муравейнике. Пахло разным: вкусностями, дровами, молоком, огнем, дымом, травой сухой, но самое главное — среди этого всего, когда мишка закрывал глаза, он явственно чувствовал: другом пахнет. Запах был тонкий-тонкий, как дружок его, тростиночка, но живой-живой. Долго он ходил на муравейники смотреть, друга ждать, уже и снега навалило по самую морду, а того не было видно; скучал мишка очень, да видать, сердце и к этому приучается. Пора было и самому в спячку впадать. Норка мишке в самую пору была для зимовки, вот однажды и заснул он крепким сном.

Началась зима. Зима-метелица, зима-матушка, зима-стужа, зима-капелица.

Мишка про зиму многое знал, в основном из снов. Все белое-белое, как молоко, теплое-теплое, как молоко, сладкое-сладкое, как молоко. Еще друг снился, как они вместе по полям скачут, ульи ищут, вдвоем-то веселее, и сподручней от пчел убегать. Еще к речке бегают, воду лакать да играться.

Почти все сны у мишки сладкие были, только однажды приснилось, что друг его застрял где-то и выбраться не может; зовет он его на помощь, а мишка-дурачок не понимает, что делать, как беду отвести, аж завыл во сне. Но ничего, и это прошло, на то они и сны.

Прошла зима. Однажды мишка это явственно понял, когда в животе заурчало, как ручеек.

В животе-то и правда заурчало, но, оказывается, и ручеек рядом был. Ох, как приятно было после зимы напиться! Хотел весь ручеек выпить, такая жажда была. Бегом побежал к лесу смотреть, что там друг-то? Оказалось, муравейник на месте, кой-какие новые запахи прибавились, от сильного голода мишка их сразу же почуял и определил; но самое главное, зачем прибежал, — здесь друг, на прежнем месте. Это он даже не по запаху — чутьем понял. Опять щекотка защекотала. Жив его дружок, в порядке все.

Побежал мишка пропитания искать, а то после зимовки когти да зубы одни остались. Несколько дней где-то бегал, рыскал. Много запахов новых стало: медвежьих, волчьих, лисьих, заячьих… Рядом речка текла. Однажды мишка мимо пробегал к болоту, глядь, а там большой медведь-увалень сидит и лапами в воде сучит. Стал подглядывать, что за игра такая? Оказалось, увалень рыбу тащит, да так ловко, и в рот сразу кладет. Ах вон оно что, медведи и рыбу едят, вот оно как. Увидеть увидел, в уме отложил — и бегом оттуда; нечего на глаза попадаться громадинам всяким. Потом как-нибудь попробует сам рыбу ловить.

Солнышко посильнее разгорелось, и однажды пришел друг. К норке подошел, где мишка зиму зимовал, и опять брык!!! Ох и до чего же он подрос, большой стал, высокий, худой, правда, видать, после зимовки еще не отъелся, но медом еще слаще стал пахнуть. Только он брыкнулся — мишка к нему, всего обнюхал. Ох и много ему этот запах рассказал: и про болезни, и про голод, и про то и про это, всего не перескажешь; кое-что мишка понял, кое-что — нет, от радости запах голову вскружил, родной ему друг был, как брат родной, как мамка, как Лес.

Жили они с тех пор опять дружно. Мишка вечером бегал, ночью спал, утром друга ждал и так день за днем. Кое-когда гостинцы приносил; дружок его никогда не обижал — всегда все брал и на следующий день снова приходил, как завелось.

Знал мишка: есть теперь у него на свете настоящий друг, есть ради кого жить, есть на кого положиться.

Но, видать, горе тоже не любит одиночества, тоже ищет, с кем повстречаться да породниться.

Уже время грибов настало, и начала на душе у мишки щекотка щекотать, только не как обычно, а тревожно, а все потому, что увалень с речки повадился в здешние края захаживать. Видел как-то мишка, что с весны увалень тот еще подрос. И не мог мишка слова такого подобрать, чтобы описать этого медведя. Как пень, нет, как три пня, да с корнями, да с ветками, вот как он вымахал!

В общем, стала щекотка кости щекотать, стал он плохо спать. Запахи того пня-медведя зигзагами начали виться возле мишкиной норки, зигзаги — в круги сворачиваться, щекотка уже не щекотала, а почти до крови чесала.

И вот однажды, как водится, ждал мишка друга своего закадычного, ждал и не дождался.

Ага, началось. Стремглав побежал к муравейнику, а по дороге слышит жуткий запах: на охоту тот пень вышел, да где? На мишкиной территории! Да на кого? На друга его! Что его дружок, тоненький, как листик малинки, супротив такого пня? Былинка! Ой, беда! И мишка ведь еще совсем не медведь, так, сбоку припеку, молоко на губах не обсохло, медвежонок. Рано такому в бои вступать. Только ведь друг есть друг, разве предашь? Шкуру свою в кровь сдерешь, а не предашь. Вот и мишка уверен: случись у него какая беда, друг бы его никогда не оставил.

Побежал он, и решение его по дороге все крепче становилось. Смотрит, стоит его дружок, к березке прижался, глаза распахнутые, страх в них. А пню тому, громадине, только того и надо. Хуже то, что время спячки друга пришло. И вправду, минуты не прошло, как брык!!! — и свалился дружок. Пень-медведь тоже такого оборота не ожидал: на тебе, добыча сама померла, рвать не надо. И хоть медведи мертвечины не едят, а в добрых краях они и вовсе живых не едят, окромя рыбы какой, но этот пень вымахал не зря, мало ему малины-ягоды стало, возомнил он себя царем леса и на мясо повадился.

В общем, не поверил пень-медведь спячке, подошел, понюхал да носом как ткнул, да в сторону дружка как листочек липовый отбросил: вставай, мол! Не шелохнулся тот.

Мишка знал это, сколько раз сам его шкуру и лизал, и чесал — не просыпается. Крепко, видать, спячка одолевает породу эту. Закружилась голова у мишки, почувствовал он: если сейчас другу ничем не помочь, беда будет. И мертвого пень его съест. Хороша же спячка!

Что делать? Думал-думал, а ведь и думать времени нет. Решил мишка на чутье свое положиться, и будь что будет: куда щекотка понесет — туда и бежать. Как он прыгнул пню-громадине на спину! Ой! Любой олень бы позавидовал. И прыснул пень-репень в сторону от неожиданности!

Как начал мишка реветь — и не скажешь, что молодняк, словно настоящий зверюга. Да как встал на задние лапы без всякого предупреждения — первый и самый главный признак у медведей, что на бой вызывают.

Тот пень даже сел от неожиданности и мишкиной наглости, на то и расчет был. А потом как почесал мишка, воспользовался растерянностью врага. Да куда почесал — прямо к тем муравейникам, где друг его живет. Щекотка щекотала; как надо где прибавить — он бежал так, что кусты тряслись; где убавить надо, хвостик свой врагу показать — мол, вот я маленький какой, да живой, вкусненький, не то что та мертвечина, беги за мною, — останавливался.

Пень-то-репень так разозлился: уже подбегая к муравейнику, ревел так, что любо-дорого смотреть и слушать было, как розовые собратья оттуда все повывалили, сами заревели, взяли палки с огнем трескучим да прямо на мишку да на пня-балбеса побежали с ревом страшным. Конечно, будь то другой медведь, сразу в лес бы обратно сунулся, но этот пень-громадина давно уже потерял медвежий нюх, сам себя царем-королем величал. Вот, когда уже терпеть сил больше не было и щекотка заклекотала внутри так, что пена изо рта пошла, мишка в сторону сиганул, подальше и от тех и от других. Да только они на него и не взглянули даже. До него ли, когда тут такое творится, когда такая зверюга из леса выбежала.

Ох, ну и мишка-топтыжка. Топ-топ бегом назад, как там друг?

Пока бежал, глядь, а тот как ни в чем не бывало назад идет, малинку-травинку по дороге рвет да в букетик собирает. Ой, ну вот и беда ушла. Затаился мишка в высокой траве, да от усталости и сам брык на бочок.

Много прошло времени, сам не помнил сколько, только встал мишка — и к краю леса; чем ближе подбегал, тем яснее чувствовал — не осталось на добром свете медведя злого, что друга его разделать хотел, одни рожки да ножки от зверюги остались; теплой кровью везде веяло и кровь была густая, медвежья. Вот и беде конец! Вот какой мишка молодец!

Ох, камень с плеч, заживут теперь, как давеча жили, душа в душу.

Да только если бы да кабы. Не пришел друг сердечный больше на свидание, ни завтра не пришел, ни послезавтра; до самой зимы не приходил.

Мишка долго горевал, ясно он чувствовал родимого своего сотоварища, да собственно, каждый ясный день видел его у муравейника. Но не пускали к мишке сородичи больше, не доверяли, а его к другу щекотка ни в какую не пускала.

Страдал он очень, только горестные раздумья разными хлопотами разбавлялись, ведь медленно, но верно зима приближалась. Мишка чувствовал ее приход по осенним листьям, по замороженным ягодкам, по сухим веточкам, по пряному, чуть остывшему пыльному ветерку.

За последнее время мишка очень вырос, возмужал и каждый день бегал смотреть на муравейник, а потом опять в лес да на речку: надо было много жиру напасти, чтоб зиму пережить, не как в прошлый раз, когда он, неразумный, с голоду чуть не помер по весне. Норка ему маленькой совсем стала, невозможно ему было уместиться там, но и уходить нельзя было: придет друг его по весне тепленькой, придет, родимый, к месту старому, а мишка уйдет и не узнает об этом.

Придумал он лапами побольше выкопать земли из норки; целый день потратил, не бегал на речку и по грибы, и получилось у него настоящую берлогу вырыть. Вот какой молодец!

Но друга не было. Долго носом воздух втягивал мишка у края леса — пропал медовый запах из муравейника. Все запахи остались, кой-какие примешались, а медок ушел.

Одно только и знал, чутье ему говорило: жив друг, держись, мишка, вернется он.

Так шли весны, с их капелями и ручьями переливчатыми; так шли осени дождливые с яркими листопадами. Мишка носом осенние листья вверх поднимал и следил, как они падают, дружка своего маленького вспоминал; все вспоминал и надеялся: наступит час — вернется друг.

Много воды утекло, временами тяжеловато одному было, но никуда он с места не уходил и чужих к себе не пускал, ждал.

Сам понял однажды мишка: вырос он; теперь, если сунется кто, так по морде схлопотать может — мало не покажется, если мишке не понравится что. Но он добрым был, просто так не обижал.

И вообще давно приметил: Лес, он тоже добрый очень, все здесь разумно устроено: скажем, зима задержалась, птичке еды мало стало, так зато по весне комаров выведется целая туча, а все зачем? Чтобы всей семейке певучей хватило.

Или старый лось стонет, не может кору есть, не может за молодняком смотреть да быстро по лесу бежать, так волки сразу такого чуют, молодых да сильных не трогают, а этого бедолагу пасут и кончают его быстрехонько; волкам серым ведь тоже кормиться надо, не без этого. Все по полочкам, все поровну, все так устроено у Леса было.

Мишку только никто не трогал: ни птичка, ни рыбка, ни белочка, ни другие медведи. Да и ему они на что были?!

Малинка-ягода, медок — вот и сладкий уголок! Ну и хорошо. У мишки свой друг есть, проверенный.

А все чаще бывало — сядет он у поля, засмотрится на луга, на душе зов появится, и вдруг как будто сзади кто-то пробежал, кустики растряс, на него взгляд кинул. Мишка обернется да следом ринется, след возьмет, воздух носом весь в себя вберет, глаза закроет и представляет, как друг его сердечный бежит к нему на встречу долгожданную. Иной раз друг его сквозь березки померещится, иной раз — мамка. Вдыхал-вдыхал, не пахнет ли медком или молочком? Долго звуки с запахами в себя вдыхал, долго их по ноточкам раскладывал. Этот васильковый, этот березовый, тот пшеничный; нет, не медовый…

Но подсказывало мишке чутье: движется ему навстречу что-то хорошее, что-то большое и доброе…

Видел он это и по облакам: утром встанет, на облачко взглянет — рыбкой облачко; на речку идет — улов большой его ждет… Другой раз встанет утречком, пчелкой облачко — пора на дерево лезть, медком подкрепиться… А тут птичка его сама разбудила: чирикать стала, да так заливисто; мишка спугнуть ее боялся, не выходил из берлоги, так она сама, невеличка, к нему залетела, да что-то щебечет, щебечет чудесное…

Долго он один-одинешенек был, совсем одичал, видать; вот птичка и прилетела его навестить: не бойся, Миша, больше, не расстраивайся; все, Миша, хорошо с тобой будет. Почирикала и улетела.

Сам не свой мишка стал: и малинка ему не сладкая, и черничка не пряная, и рыбки не хочется. Так весь день и прошатался как пень-репень без дела… Стал к берлоге своей подходить, как вдруг — али показалось? — медком запахло, да не простым, а тем самым! Тем самым, долгожданным! Бегом бежал, сердце тук-стук, вот-вот прорвется сквозь медвежью шкуру…

За миг прибежал, а там лежит… Глаза закрой — друг лежит; глаза открой — розовый муравей большой.

Приблизился мишка, глаза закрыл, чтоб не мешали. Ох, медок, ох, ромашки родные полевые, ох, травка придорожная, ох, молочко теплое парное… Много всякого, и родного и чужого, ему привиделось. Да оно и понятно, давно друга не было, носило его, родимого, где-то…

Только один запах мишке совсем уж новым и странным показался, так мамкой пахло. Или забыл он? Гнал его носом, назад выпускал, но тот привязался, хочешь не хочешь, на нос к нему уселся и сидит.

Открыл глаза мишка и лапой своей ласково провел по голове друга. Лапа своя ему такой большой показалась, будто впервые он ее такую увидал. Глянул на шерстку дружка длинную пшеничную и на свою шерсть бурую нечесаную и не узнал ни себя, ни друга своего. Вот тебе и птичка начирикала…

Только что страдать-горевать-убиваться? Лег мишка рядом с дружком своим долгожданным да и заснул крепким сном, которого давно у него не было…

Сколько проспал — не помнил, да только когда проснулся, увидел рядом медведя другого, точнее, и не медведя вовсе, а медведицу. Глаза закрыл — друг мерещится; глаза открыл — медведица сидит, на него спокойным взглядом смотрит… Сон, не сон? Опять закрыл глаза — друг сидит, открыл — глаза умные, терпеливые, добрые… Подумал мишка чуток, вдохнул воздух, посмотрел на облачка — да вроде нет опасности. А что гадать долго? Встали да пошли по лесу, ведь вечер уже, а еще столько дел надо сделать, у медведей ведь как: сиди не сиди, а зима не за горами…

* * *

За печкой вкусно-вкусно пахло пирожками с морковкой, свекольной стружкой сладенькой, яблоками с подливой из медка, супом из топора… или это из другой сказки?..

Все запахи за день соберутся, в одно облачко сольются и за печку спрячутся, чтобы деткам ночью слаще спалось после рассказов бабушкиных про добрую матушку-природу, про чудеса ее чудесные да про то, как мишка бурый девочку-бедняжку повстречал… Засыпали детки, головки на подушки роняли, ноженек не чувствовали — так за день набегались. А денек сегодня хороший был, и папка так говорил: завтра лучше будет, спите…

* * *

Новости губернии. В N-ской губернии пропала крестьянская девочка, больная падучей болезнью. Предположительно, причиной страшной трагедии стал медведь-людоед. Подобное имело место быть несколькими годами ранее.

Content

Евгения Хамуляк

От Aвтора

Сказки Долли

Глава Первая Мир глазами Долли

Глава Вторая Скоротечность жизни

Глава Третья Мир глазами проснувшейся ото сна куклы

Глава Четвертая Горячие сны Марокко

Глава Пятая Жизнь в тумане

Глава Шестая Война Долли

Глава Седьмая Жизнь дома

Глава Восьмая Шествие мертвых кукол

Глава Девятая История Хапилены

Глава Десятая Душевные и телесные муки миссис Вридли

Глава Одиннадцатая Одна на миллион

Глава Двенадцатая Реальная любовь артаи

Глава Тринадцатая Реальная любовь артаи. Альбина

Глава Четырнадцатая Блоха

Глава Пятнадцатая Выбор

Глава Шестнадцатая Последняя Драго

Глава Семнадцатая Продолжение сказки

Сказка про мишку