Олег Анатольевич Кожевников

Комкор

© Олег Кожевников, 2014

© ООО «Издательство АСТ», 2014

Глава 1

Мой весьма приятный и такой возвышенный сон был прерван самым бесцеремонным образом – подчиняясь законам физики, а именно инерции при резком торможении автомобиля, я вдруг здорово приложился носом о переднюю облицовку салона «опель-адмирала». Но на этом дело не закончилось. Автомобиль, как необъезженный конь на родео, продолжал бесноваться, заставив меня довольно сильно боднуть головой обшивку кабины «опеля», и тут мозг взорвала просто какофония звуков: треск пулеметов, неимоверный грохот и дикий пронзительный вой. Автомобиль остановился, когда раздался вдруг оглушительный взрыв, и сразу хлынула волна из смеси омерзительных запахов жженой резины, тряпья и горелого мяса. «Воздушный налет! – панически завопил внутренний голос. – Срочно сваливай из этой мышеловки!» Я, практически ничего не соображая, на инстинктах, распахнул дверь автомобиля, рыбкой нырнул в придорожную пыль и тут же на четвереньках засеменил в сторону канавы, находящейся метрах в десяти от меня. Скатившись по откосу этого неглубокого оврага, я вжался всем телом в его дно и наконец-то смог перевести дух.

В голове немного прояснилось, и стали проявляться разрозненные кадры из того калейдоскопа картинок, которые, несмотря на всю жуть произошедшего, смогло зафиксировать мое периферийное зрение. Вот что-то дико орущий Шерхан распахивает водительскую дверь и вываливается из шикарного салона «опель-адмирала»; из образовавшегося распахнутого зева резко дыхнуло смрадом смерти, и мимо промелькнула тень какого-то хвостатого чудовища; вот в мою щеку впивается осколок бокового стекла, в один миг разлетевшегося на мелкие кусочки; и вот уже я, совсем недавно поставивший со своей бригадой раком Вторую танковую группу немцев, теперь тоже буквально на карачках, глотая пыль, позорно улепетываю куда подальше от каких-то жалких самолетиков люфтваффе. Теперь, несмотря на недавние бравурные мысли, маршем стучащие в голове, моя самооценка резко понизилась: забившись сусликом в какую-то грязную канаву, трудно ощущать себя победителем и великим стратегом. Однако обида на злодейку-судьбу заставила меня презреть страх и рефлекторное желание вжаться как можно плотнее в землю; а еще было беспокойство за Шерхана и за жизнь остальных моих спутников, поэтому, прислонясь грудью к скату оврага, я высунул голову наружу. Взгляд инстинктивно метнулся к трофейному «опелю», но до него так и не успел добраться, так как я сразу увидел именно то, что хотел – Шерхан жив; и теперь судьба этой железяки меня мало волновала, все остальное – дело наживное, у немцев еще полным полно всяких интересных цацек. Спина моего боевого брата, а по совместительству водителя, ординарца и прочая, и прочая, торчала метрах в пяти от меня, а голову он, как страус, пытался втиснуть в неглубокую борозду.

– Наиль, хорош задницу подставлять осколкам, быстро ползи сюда! – завопил я, перекрикивая треск пулеметных очередей, которыми щедро делились с немецкими стервятниками сопровождающие нас бронеавтомобили. Я дождался, когда фигура Шерхана начала шевелиться, и все внимание перевел на действия немецкой авиации, а также истерично долбящие из пулеметов в их направлении наши броневики.

«Идиоты! – мысленно заорал я. – Какого черта вы пуляете впустую, в белый свет? Хрен ведь получится задрать ствол пулемета на нужный угол».

Как будто услышав меня, а скорее всего, поняв, что пулемет не может достать пикировщиков, БА-10 прекратил огонь и начал сдавать назад. Через минуту я понял маневр командира бронеавтомобиля сержанта Ковалева: он приказал немного съехать с дорожной насыпи, чтобы броневик встал, задравши вверх моторный отсек. Таким образом у пулеметов увеличился угол возвышения, и они теперь могли достать «юнкерсы» в тот момент, когда те начинали выходить из пике. После занятия этой позиции оба пулемета продолжили вести огонь – и башенный, спаренный с сорокапяткой, и ДТ в шаровой установке, расположенной в лобовом броневом листе корпуса. Теперь у пулеметов угол возвышения даже превосходил тот, который был у ДТ, установленного в башне БА-20. С коническими башенками этих броневиков наши бригадные «Кулибины» долго мудрили, и все ради того, чтобы увеличить угол возвышения ствола пулемета ДТ. Это я поставил такую задачу, чтобы пулемет этих броневиков хоть каким-то способом мог вести зенитный огонь, а то получалось форменное свинство – наши броневики были полностью беззащитны перед любым аэропланом, так как угол возвышения ствола пулемета у БА-20 был всего лишь в двадцать три градуса. Бригадные механики и оружейники долго мучились, но в конце концов приспособили башню к ведению огня из пулемета аж под сорок градусов. Я тогда долго иронизировал по этому поводу и даже пообещал, что если они добьются угла возвышения в шестьдесят градусов, целую неделю разрешу поить их сверхкрепким шестидесятиградусным самогоном. Но эта моя мечта так и не была осуществлена по причине отсутствия технических, да и физических возможностей. Уже при сорокаградусном возвышении пулеметного ствола командир броневика, он же стрелок, был вынужден так раскорячиваться, когда вел огонь по самолетам, как, наверное, не всякая балерина способна при исполнении сложного па. Словом, как бы стрелок ни крутился, против конструкции башни не попрешь. Если именно на него будут кидать сверху бомбы, броневик становится совершенно беззащитным, и только активно двигаясь он может уйти от преследования.

Слава богу, не наша маленькая колонна являлась основной целью четырех Ю-87, у них была мишень пожирнее – три танка КВ-1 стояли на дороге, метрах в трехстах от меня, но основным раздражителем для немцев являлись даже не они, а уткнувшийся в кювет метрах в пятидесяти шикарный черный лимузин ЗИС-101. Наверняка немецкие асы посчитали, что им повезло наткнуться на колонну командующего войсками, дислоцированную в Белостокском выступе, и теперь они с безумным азартом пытались влепить бомбу прямо в этот представительский автомобиль. У меня их потуги вызвали лишь злорадный смешок: эти сволочи и не догадывались, что даже у командарма-10 Голубева по определению не могло быть такого шикарного автомобиля. Во всей Белостокской области таких машин было всего три: две из них возили высших партийных руководителей, еще одна – главного чекиста. И даже пусть в этом лимузине сидел бы сам первый секретарь обкома ВКПб, его устранение ни в коей мере не понизило бы боеспособности Красной армии, а может быть, и наоборот – меньше было бы политических горлопанов, непрестанно влезающих в дела армии.

Между тем с пятой или шестой попытки немцам все-таки удалось попасть пятидесятикилограммовой авиабомбой непосредственно в ЗИС-101, и от него во все стороны полетели какие-то предметы, а место его последней парковки окутал дым с пробивающимися языками пламени. Хоть меня и сжигала ярость к стервятникам, но мысленно я аплодировал их мастерству: надо же, уже с пятого захода попали точно в цель. Я знал, что даже у самого меткого немецкого бомбардировщика, которым, несомненно, являлся пикировщик Ю-87, разброс бомб достигает плюс-минус тридцати метров, да и то если его пилотирует опытный и физически выносливый летчик, ведь перегрузка на выходе из пикирования доходила до пяти-шести единиц. Естественно, чем большим было количество пикирований, тем сильнее пилот уставал, а точность бомбометания снижалась, так что если в первый заход пикировщика тебя не накрыло бомбой, то дальше вероятность этого момента только понижалась.

Именно такими аргументами во времена формирования противотанковой бригады я убеждал своих подчиненных не паниковать во время воздушных налетов, особо упирая на то, что для уничтожения бронеавтомобиля, в него надо сначала попасть, а попав, пробить его броню, да так пробить, чтобы «заброневое воздействие» оказалось достаточным для поражения экипажа и механизмов. Бомбой в движущуюся цель попасть практически невозможно, а от осколков спасет броня. Пулеметами поразить нашу бронетехнику нельзя, а стоявшая на вооружении немецких истребителей и штурмовиков пушка швейцарской фирмы «Эрликон» (MG-FF) имела малую дульную энергию; вес ее снаряда всего сто пятнадцать грамм, и только при удачном попадании он мог поразить легкий танк или бронеавтомобиль, а достать таким образом Т-34 или КВ было вообще невозможно.

Теоретически своим подчиненным я это прочно вбил в голову, ну а на практике… На практике мои словесные наставления вряд ли смогут противодействовать всепоглощающему инстинкту самосохранения. Только немалый личный опыт дает возможность продолжать хоть как-то мыслить под вой пикирующего «юнкерса». При реальной бомбардировке даже хорошо обстрелянный человек продолжает бояться. Вот, казалось бы, как меня дрючили еще в мою бытность в Эскадроне, приучая к близким взрывам, а в этой реальности я уже на практике пережил несколько авианалетов – ну и что, разве перестал бояться? Ничего подобного – трушу, как последнее чмо, аж до самой селезенки пробирает вой пикирующего «юнкерса», и кажется, что именно на меня упадет бомба. Но бояться – это одно, а впадать в панику – совершенно другое; только полученный жизненный опыт не дает забыть обо всем, а еще, конечно, ответственность за жизнь подчиненных.

Когда Шерхан дополз до овражка, где я укрылся от бомбежки, мне пришлось закончить пространные рассуждения по поводу того, насколько страшны эти воющие крылатые монстры, и я был вынужден подвинуться, чтобы старший сержант Асаенов не свалился мне прямо на голову. Наиль примостился рядом со мной в этом природном окопе, и я с ходу набросился на него с претензиями, как он мог проморгать появление самолетов противника. Перекрикивая вой «юнкерсов», а они уже пикировали на танки, я орал:

– Шерхан, какого хера ты не свернул в лес, когда заметил самолеты? Ни в жизнь не поверю, что такой прожженный татарин, как ты, не засек приближение «юнкерсов»!

– Так, Юрий Филиппович, вы же сами говорили, что самолет не попадет бомбой в быстро движущуюся мишень, вот мы и начали гнать, как только заметили этих «лаптежников». А тут облом получился – на дороге пробка, вот и пришлось резко тормозить, а когда попытался свернуть, этот паркетник брюхом сел на маленький холмик; сами же видите, какие тут буераки!

Я не успел ответить Шерхану, так как в этот момент душераздирающий вой пикирующего «юнкерса» оборвался взрывом, а затем совсем недалеко от нас раздался такой страшный грохот, как будто какой-то гигантский молот со всего размаху долбанул по здоровенной железяке. Естественно, я выглянул из нашего своеобразного бруствера, чтобы разобраться, что же там происходит и кого на этот раз достала эта крылатая сволочь. В первую очередь я кинул взгляд в сторону КВ, но никаких изменений в их состоянии не разглядел – как стояло три танка, так и стоят неповрежденными, чего не скажешь о нескольких грузовиках, дымящихся неподалеку. Целехонек был и наш БТ-20, ближе всех расположенный к этим дымящимся полуторкам, и был не просто цел, а еще и продолжал вести интенсивный огонь по «юнкерсам». По самолетам стрелял и второй мой броневик, а вот трофейного грузовика с пленными, который должен был двигаться перед ним, я не увидел.

«А-а-а. гады, – завопило подсознание, – сволочи, уроды, накрыли мой трофей, да чтоб вам в гробу икалось!» Мою ярость на несправедливость судьбы успокоил Шерхан. Он тоже высунул голову из нашего убежища, но видимо, глядел совсем в другую сторону – как только я начал мысленно проклинать немецких пилотов, снайперски попавших бомбой в грузовик, Наиль возбужденно заорал:

– Товарищ комбриг, вон какая машина нам нужна, а не этот утюг на колесах, который сел на брюхо на первой же маленькой кочке. Вон ребята на трехоснике заехали в лес и сейчас, под защитой деревьев, лишь поплевывают, глядя, как нас тут валяют в грязи!

Я тут же обернулся в сторону, куда смотрел Шерхан, и – о счастье! – увидел трофейный грузовик «Хеншель-33». Он стоял меж двух разлапистых берез так, что немецкие летчики вряд ли могли его заметить. Сразу громадный груз свалился с души, ведь кроме моих ребят в кузове сидели пленные немецкие офицеры, включая двух генералов, и, что, может быть, еще важнее, там же лежал мешок, набитый секретными немецкими документами – только мельком взглянув на некоторые из них, я сразу же осознал всю их важность. А топографические карты, которые лежали в портфеле, отобранном у Гудериана, те вообще бесценны. Сам бывший обладатель этого портфеля сидел под персональной охраной Якута в бронеавтомобиле, отстреливающемся сейчас от немецких самолетов, и теперь его жизнь напрямую зависела от выучки его соотечественников; если они действительно асы, то четырем «юнкерсам» раздолбить наши два бронеавтомобиля особого труда не составит.

«Но что это? – подумал я. – Осталось только три самолета, и они, быстро набирая высоту, улетают на запад. Неужели решили не связываться с хотя и стоявшими неподвижно, но огрызающимися бронированными букашками? Но скорее всего, израсходовали уже весь свой смертоносный груз на бомбежку танков и автомобилей, горевших на дороге. Судя по тому, что взрывов авиабомб было не так уж и много, получалось, что за этот вылет они еще где-то успели попить русской крови, а может быть, и не один раз. У-у, гады, аукнутся вам наши слезы! Если два наших броневика смогли отбиться от четырех стервятников, угробив одного из них, то дайте только срок – и остальные бойцы Красной армии, получив такую же школу, как мои ребята, перестанут паниковать. И где тогда будут эти арийские выкормыши со своей хваленой выучкой и дисциплиной? Они даже не представляют, что может совершить русский солдат, когда он обстрелян, зол и кровно замотивирован защищать свою родину. Злости сейчас на этих, заливших кровью нашу землю, захватчиков и убийц, выше крыши, осталось только испытать свист пуль над головой, не сдрейфив при этом, и уж тогда погоним мы эту коричневую заразу обратно, прямо в ее Берлинское стойло».

Я уже собирался было вылезать из так удачно подвернувшегося нам овражка, но любопытство удержало меня. Я стал озираться, выискивая следы рухнувшего «юнкерса», ведь сильный взрыв неподалеку наверняка был следствием его столкновения с землей. Это любопытство, может быть, и спасло мне жизнь. Неожиданно из-за пригорка вынырнули два «мессера», они шли на бреющем полете и, еще не долетев до танков, начали долбить по дороге из всех стволов. Что творилось у грузовиков, не было видно из-за дыма, но по нам они прошлись хорошо: сначала целый сноп искр высекло из корпуса передового броневика, потом звуки раздираемого металла донеслись со стороны трофейного «опеля». Напоследок как будто заработал молот кузнечного цеха – это несколько пуль, а может быть, снарядов «эрликона» угодило в БА-10. Совершив этот коварный наскок, «мессершмиты» направились вслед за «юнкерсами». Наверное, они являлись истребительным сопровождением пикировщиков, заодно как шакалы добивали выживших и дезорганизованных прошедшей бомбардировкой красноармейцев.

В этот раз я решил пока не вылезать из убежища и еще несколько минут на всякий случай переждать в овраге, вдруг эта пара истребителей сделает круг и вернется продолжить свое черное дело. Единственное, что я сделал – вылез по склону оврага повыше и, находясь уже по пояс над поверхностью земли, начал изучать последствия воздушного налета. Мое беспокойство судьбой БА-10 сменилось радостью – он уцелел. Двигатель гудел, даже более того – крышка на башне откинулась, и из люка показалась голова командира бронеавтомобиля Ковалева. Он смотрел вслед улетающим «мессерам». Я крикнул сержанту, но несмотря на то что стало уже довольно тихо, а бронеавтомобиль стоял от нас не очень далеко, всего-то метрах в тридцати, Ковалев меня не услышал. Он продолжал смотреть в ту сторону, куда улетели вражеские самолеты.

Ну что же, негоже командиру отсиживаться в грязной яме, когда подчиненный находится на боевом посту, и я начал было вылезать из овражка, но был остановлен возгласом Шерхана:

– Товарищ комбриг, вам лицо вытереть бы, а то оно все окровавленное.

Дикое напряжение, в котором я находился во время авианалета, не дало почувствовать такую малость, как льющуюся из разбитого носа кровь. А Наиль молодец – понимает, что в таком виде появляться перед подчиненными командиру негоже. Пришлось обратно сползти по склону оврага; Шерхан же, наоборот, быстро из него выбрался и бросился к «опель-адмиралу». Через несколько минут он вернулся, неся в руке наш тревожный сидор, в котором было все для оказания первой медицинской помощи и принятия гигиенических процедур, включая чистое полотенце и две фляжки – с водой и спиртом. Полотенцем, смоченным сначала спиртом, а потом водой, Шерхан начал обрабатывать мою физиономию. Это заняло минуты три, и все это время Наиль материл немцев, угробивших нашу шикарную машину. Оказывается, в крыше лимузина теперь образовалось две дыры, но это ладно, главное, что пулеметная пуля попала и в моторный отсек, да так, что теперь шикарный «опель» можно было сдавать в металлолом.

Парень нешуточно страдал, наверное, потому, что теперь не сможет покрасоваться, управляя таким шикарным авто, перед своей знакомой в Волковыске. Я его несколько раз отпускал на «эмке» в этот город, а после в салоне автомобиля находились кое-какие детали дамского туалета. Потом Шерхан признавался, что у него появилась одна знакомая вдовушка-полячка, и он, руководствуясь моим распоряжением по изучению польского языка, периодически брал у нее уроки. При этом у этого рыжего громилы глаза блестели, как у сытого кота, а губы расплывались в довольной улыбке. Один раз я попытался его проэкзаменовать. Когда выяснилось, что он так и остался в польском языке полным нулем и кроме фразы «дзенкую, пани» ничего не знает, Наиль на полном серьезе, нагло глядя мне в глаза, заявил:

– Юрий Филиппович, вы же знаете, у меня образование всего четыре класса, поэтому мне нужно гораздо больше времени, чем вам, чтобы усвоить чужой язык. Сами говорили, что иностранные языки лучше учить с погружением, вот и давайте я на недельку погружусь с Крысей в изучение языка, тогда, может быть, и получится что-нибудь путное.

Помню, при этом я расхохотался:

– Не дай-то бог, чтобы что-нибудь получилось, а то придется тебе, дураку, жениться: будешь с пеленками возиться, а про службу совсем забудешь.

Вот и сейчас, несмотря на тяжелое положение, в котором мы находились, меня разбирал смех. Чтобы хоть как-то сбить эту идиотическую веселость, я довольно зло заявил:

– Слушай, сержант, ты уже вконец оборзел! Ты где находишься, на войне или в шапито? Немцы что, должны перед тобой на задних лапках ходить? Будь рад, что они раздолбили только эту проклятую железяку и не тронули твою драгоценную шкуру! Вот же, собственник какой выискался – сам хапнул чужую вещь, а теперь, видите ли, никто другой ее не тронь! Да срали они на твои амбиции с третьего этажа!

Обидевшись на мои слова, а скорее всего, на тон, которым они были произнесены, старший сержант замолчал и принялся с ожесточением очищать от налипшей земли мою гимнастерку мокрым полотенцем. Лицо комбрига он уже привел в приличное состояние. Я примиряюще хлопнул боевого брата по плечу и с улыбкой закончил:

– Не волнуйся, у немцев таких цацек полно. Ты еще перед своей дорогой Крысей и на «мерседесе» покрасуешься! Ладно, Шерхан, заканчивай грязь размазывать, нужно спешить, а то еще какие-нибудь гадские аэропланы пожалуют.

Я отстранился от Шерхана и, чтобы снова не испачкать более или менее чистую гимнастерку, осторожно начал выбираться из оврага. И опять не обошлось без помощи Шерхана – он оказался наверху раньше и своей могучей лапищей буквально выдернул меня из оврага.

За то время, пока я принимал подобающий комбригу вид, обстановка на дороге несколько изменилась: оба броневика стояли недалеко от разбитого опеля, а около него, пригнувшись, высматривал что-то Якут. «А, забеспокоились, потеряв комбрига, – подумал я, – выпустили следопыта, чтобы определить, куда он делся из машины». Я уже хотел крикнуть, чтобы ребята не суетились и что пропажа нашлась, но меня и так уже заметили. Сержант Ковалев заорал, перекрикивая шум работающего двигателя бронеавтомобиля:

– Товарищ комбриг, воздушное нападение самолетов противника успешно отбито. У нас потерь нет, сбит один вражеский бомбардировщик.

Это я уже и без него понял: и то, что «юнкерс» сбили, и то, что потерь нет; если бы были даже раненые, так спокойно ребята себя бы не вели, а то вон, даже обычно невозмутимый Якут, и тот довольно лыбится. Меня тоже просто переполняла радость и гордость за своих бойцов, все-таки они первый раз попали под авиаудар, но не растерялись и весьма достойно себя вели. Вот что значит – прошли школу Рябы! Лейтенант Курочкин из любого салаги за месяц способен сделать закаленного бойца! В отличие от Якута, я не мог прилюдно показывать свою радость при подчиненных – все-таки комбриг, а значит, должен вести себя так, как будто и не сомневался в подобном развитии ситуации. Вот я и не стал никого хвалить, а только грозно рыкнул:

– Ковалев, ты почему оставил пленного без охраны? Тебе же ясно было сказано – не отвлекать сержанта Кирюшкина от охраны Гудериана.

Моя наигранная грозность ушла в тину, так как Ковалев меня просто не услышал. Однако заметив, что я что-то говорю, он опять громко заорал:

– Товарищ подполковник, меня тут слегка контузило, поэтому, извините, плохо слышу. Немец все-таки влепил в БА несколько снарядов – все еще в ушах звенит. Но как вы и говорили, ни хрена они не смогли своими маломощными пушечками пробить нашу броню. Вот только грохот был страшный, да окалиной поцарапало народ, но это ерунда. Хуже то, что башню заклинило, так что даже не знаю, как будем в следующий раз отбиваться от немецких самолетов, да и пушкой теперь особо не постреляешь, нужно часа два, чтобы зубилами сбить образовавшийся металлический нарост.

Поняв, что бесполезно сейчас вставлять пистон сержанту, да и, по существу, не за что – куда, к черту, денется связанный Гудериан из броневика, когда там и без Якута полно народу. Кирюшкин упаковал немецкого генерала самым своим хитрым способом, а развязать такие узлы, наверное, смог бы только человек, относящийся к той же малой народности Восточной Сибири, что и Якут, да и то не всякий, а только опытный охотник-промысловик, кем и был до призыва в армию наш следопыт. У Якута были феноменальная наблюдательность и интуиция, он буквально чувствовал, что в ближайший момент собирается сделать зверь или человек. Вот поэтому я его и поставил охранять наш самый ценный трофей. Кто его знает, этого немецкого генерала, вдруг он такой упертый фашист, что способен и сам себя убить, лишь бы не дать показания на допросе. Но теперь, под присмотром нашего Зоркого Сокола, так я иногда называл Якута еще с финской войны, у этого важного немца ничего не получится.

Краем глаза заметил, что из леса на дорогу начал выбираться наш трофейный грузовик, где находились остальные пленные немцы. Пока он приближался, в моей голове закрутились калейдоскопом события, приведшие к таким ошеломляющим результатам, и они действительно были грандиозны, потому что, несомненно, стали изменять вектор исторического пути моей родины. Кому как не мне было об этом судить – парню, попавшему в тело своего деда из совершенно другой реальности. Из той, что напоминала ад для любого, кто не относился к «истинным арийцам»; из мира, где эту войну Россия проиграла, а за ней пали и Англия, и столь далекие Американские Штаты вкупе с Канадой. Железную поступь немецкого солдата не смогли остановить ни хваленый английский флот, ни собранные в Америке лучшие умы человечества, которые судорожно пытались изобрести новое оружие, чтобы хотя бы притормозить победное шествие этой коричневой чумы. Все оказалось тщетно. У немцев тоже были грамотные специалисты, а насчет организованности и дисциплины им не было равных, и они первыми создали атомную бомбу. А еще у них был такой человек, как фон Браун, который разработал ракетные носители для доставки этих бомб через океан. После явления этого факта песенка господства над миром англосаксов была спета, и в моей старой реальности только радиоактивный ветерок нарушал спокойствие над островами, где раньше располагалась Великобритания; примерно такая же картина наблюдалась и над Северной Америкой. Какая-то часть радиоактивной пыли с Британских островов попала на континентальную Европу, поэтому победители в той страшной войне начали в массовом порядке переселяться на восток, на земли моей несчастной, поверженной России. Население великой страны с тысячелетней историей превратилось в бесправных рабов для этих «истинных арийцев». Мы, конечно, пытались бороться, но, что могла сделать кучка истинных патриотов против всей мощи Третьего рейха? Оставались только диверсионная работа и мечта, что, может быть, произойдет чудо, и нам удастся хоть как-то облегчить участь русского народа. Вот проведению диверсионных рейдов меня и учили в Эскадроне – так называлась единственная военная школа русского сопротивления. Ненависть к захватчикам переполняла мою душу, а так как я был молод, несдержан и неопытен, то после неудачного экса попал в лапы герра Крюгера, чьим рабом и являлся. В процессе последующих после этого пыток и произошло то, как я думал, чудо, когда моя сущность перенеслась в тело человека, который жил во времена, когда Германия еще не поработила шестую часть света. Создатель, наверное, внял мольбам миллионов моих соотечественников, дав возможность хоть как-то подкорректировать историю. И получается, что эту историю он пожелал корректировать моими руками. Хотя кто я такой? Ничего выдающегося во мне не было – обычный боец русского сопротивления, но, как говорится, пути Господни неисповедимы, и когда я оказался в теле своего деда в самый разгар Финской войны, то пришлось буквально вылезать из кожи, чтобы хоть как-то соответствовать возложенной на меня миссии. По-моему, я тогда хорошо справился, ведь по сравнению с прошлой кошмарной реальностью, в той войне моя родина потеряла на сто восемьдесят тысяч человек меньше, а значит, сейчас, в эту страшную годину, страна сможет выставить перед врагом бойцов гораздо больше и, что немаловажно, это будут уже основательно понюхавшие пороха люди; такими, как мои боевые братья, сослуживцы по финской кампании – Шерхан, Якут, Ряба, Бульба, Ося, Валерка Климов и теперешний мой начальник штаба Борис Михайлович Пителин. Всех их мне удалось перетащить к себе в седьмую противотанковую бригаду, командовать которой меня назначили после окончания военной академии. Седьмой ПТАБР – звучало, конечно, грозно, но, если говорить по существу, когда я прибыл в Михалово, где начинала формироваться противотанковая артиллерийская бригада, увидел там печальную картину. Несколько сотен салаг, которых к этому времени успели согнать под знамя бригады, успешно халтурили и свято соблюдали принцип «солдат спит, служба идет». Пришлось засучить рукава и начинать делать из этого сборища пушечного мяса настоящих воинов. Без помощи боевых братьев я бы точно не справился. Ох как было трудно ломать устоявшийся стереотип подготовки вновь создаваемых подразделений. Если бы я не знал, что Германия точно нападет на СССР этим летом, наверное, у меня опустились бы руки, и я сделал бы себе хоть какие-нибудь послабления. Но прошлая реальность не давала возможности даже помыслить об этом, давила, как тысячетонный пресс, заставляла с безумной скоростью гнать вперед не только себя любимого, но и подчиненных мне людей. Ни в коем случае нельзя было допустить повторения сценария той реальности. Понимая, что являюсь всего лишь жалкой пылинкой на пути жесткого катка истории, я все-таки надеялся, вдруг у меня получится хоть самую малость, но изменить траекторию этого чудовищного молоха. Ведь Финская война, в которой я принял активное участие, пошла немного иначе, чем в моей прошлой реальности. Жертв с обеих сторон было гораздо меньше, хотя все это для меня было довольно странно. Казалось бы, в прошлой реальности дед мой был убит снайпером и, соответственно, не мог нанести потери финнам, а я, так неожиданно возникший в его теле, продолжал воевать и уничтожать врагов. И при этом, движимый памятью о прошлой жизни, когда этнический финн Матти зверски запытал до смерти моего друга Пашку, я был беспощаден и пролил море финской крови. По логике вещей, финнов должно было погибнуть больше, а по факту их потери оказались гораздо ниже, чем в моей бывшей реальности. Этот факт сильно поднял мою самооценку и позволял надеяться, что и в предстоящей войне с Германией удастся хоть как-то помочь своему народу. Тем более я теперь не один, я теперь во главе такого подразделения, как бригада, а это более пяти тысяч человек – хорошо вооруженных, обученных по методикам Эскадрона, дисциплинированных бойцов. Все свои силы без остатка отдал на подготовку бригады к предстоящему столкновению с вермахтом. И не только я. Комбриг послужил как бы катализатором для высвобождения талантов практически всех остальных командиров бригады. Народ, можно сказать, горел на службе, показывая такие результаты подготовки новобранцев, что посещавшие нас комиссии, состоящие из опытных военных, только диву давались.

Даже я иногда удивлялся работоспособности и командирским талантам некоторых своих подчиненных. Если боевые способности лейтенанта Курочкина поражали меня еще в Финскую войну, то майор Вихрев был истинным подарком судьбы. Я спал по четыре-пять часов в сутки, а майор отдыхал еще меньше. Вихрев как заводной мотался по подразделениям бригады и, не жалея подчиненных, вдалбливал им сначала азы военного дела, а затем, когда новобранцы немного пообтерлись, отрабатывал с этими салагами методы ведения реальных боев. И такой командир у меня в бригаде был не один, практически все поступившие в формируемую бригаду командиры пахали как пчелки, других я бы и не потерпел. Выявив халтурщика, я гнобил его до посинения, заставляя ночами не спать, но исправлять допущенные недочеты в подготовке красноармейцев. Вот так из сборища зеленых салаг за два месяца адской работы и получилось вполне боеспособное подразделение, показавшее себя в эти первые дни немецкого вторжения. Надо же… Нам удалось совершить, казалось бы, немыслимое – уничтожить одно из самых боеспособных соединений вермахта и захватить в плен командующего Второй танковой группой немцев генерал-полковника Гудериана. Мы заманили в ловушку и устроили огненный мешок 47-му моторизованному корпусу немцев. Разгром был полный – Германия потеряла несколько десятков тысяч отличных солдат. Но это еще не всё. На дороге Береза- Барановичи, недалеко от поселка Ивацевичи мы тоже устроили огненный мешок, весьма сильно потрепав 24-й моторизованный корпус вермахта. Уничтожена была 3-я танковая дивизия немцев и убит ее командир – генерал-лейтенант Модель. Конечно же, все это одна бригада просто физически не могла бы совершить, но вмешалось провидение в лице стратегического гения Пителина и моей отчаянной авантюрности. Начштаба разработал планы стратегических засад, а я, пользуясь возникшей неразберихой и отсутствием устойчивой связи, присвоил себе функции рупора Генштаба и фактически переподчинил командованию бригады десять гаубичных артполков РГК. Но это оказалось самое легкое, все трудности начались потом. Неимоверно сложным было перебросить десять полков (а это кроме людей четыреста восемьдесят многотонных 152-миллиметровых гаубиц) в места организуемых стратегических засад. Во-первых, нужно было обеспечить скрытность их переброски, во-вторых, безопасность с воздуха, и наконец, снабдить гигантское количество артиллерийских орудий достаточным боезапасом для разгрома немцев. В общем-то, все это задачи армейского или даже фронтового калибра, а тут какой-то подполковник затеял грандиозную стратегическую операцию, хотя продвигать ее было ужасно трудно, но управление бригады с этим справилось. И вот теперь мы пожинаем плоды того немыслимого напряжения – Вторая танковая группа немцев наполовину ликвидирована, а я везу ее командующего на допрос к генерал-лейтенанту Болдину. Получившая традиционное военное образование сущность, которая осталась во мне от моего деда, все еще не верила, что такая наглая авантюра увенчалась полным успехом, а тот я, который был воспитан Эскадроном на проведение именно таких импровизированных операций, считал все произошедшее заслуженной наградой за риск.

Эх, жалко будет отдавать эти гаубичные артполки, ведь мы с Пителиным задумали еще одну хитрую комбинацию под Слонимом. Без этих артполков она будет невыполнима. Но что же делать, против прямого приказа командования не попрешь, а воспользоваться той неразберихой, которая возникла двадцать второго июня, уже, наверное, не получится. Ладно, придется крутиться с теми силами, которыми располагает бригада, и бить в самые уязвимые места фашистов, ведь теперь, располагая картой Гудериана и своими прошлыми воспоминаниями о начале великой войны, я уже буду знать, где находятся эти самые слабые места в немецких порядках.

Да, именно так. Одну подробную карту из портфеля Гудериана я нагло присвоил и положил к себе в планшетку. Вышестоящим штабам вполне хватит и тех карт, которые находятся в мешке с секретными немецкими документами, а для нас с Пителиным эта единственная карта, с обозначенными на ней местами дислокации и дальнейших действий всех достаточно крупных немецких частей, была просто необходима для планирования дальнейших действий бригады. Знаю я натуру начальства – хапнут все подчистую, и черта с два у них потом добьешься хоть толики данных, добытых тобой же.

Мои, как всегда пространные, размышления прервались звуком автомобильного клаксона – это наш трофейный трехосник выбрался на дорогу, и Витька Синицын, управляющий им, как обычно, созорничал: вдавил клаксон до упора – мол, вот, это я еду, на вездеходе, а вы тут, салаги, пыль глотаете да с самолетами бьетесь, а нужно всего-то с асфальта съехать и в лесу воздухом свежим подышать, пока тут бомбы кидают. Хитрющим типом был этот красноармеец, но шустер, зараза, и сообразителен, за это я многие шкоды ему прощал. Да, в храбрости и лихости ему не откажешь, а еще парень весьма любознателен и инициативен. Выходец из смоленской глубинки, практически без образования, он легко смог освоить устройство и вождение автомобиля, и при этом без отрыва от обучения основным воинским премудростям. Синицын служил в роте Курочкина, а я знаю, как Ряба гоняет своих подчиненных – пока не добьется нужного результата, с живого не слезет. Для меня было удивительным, когда Курочкин попросил Шерхана позаниматься с красноармейцем Синицыным вождением. По этому поводу у меня был разговор с Рябой, и тот охарактеризовал парня очень положительно. Естественно, после этого я разрешил Наилю позаниматься с бойцом и, оказывается, очень правильно сделал. Вот где бы мы нашли водителя на трофейный грузовик? А тут, пожалуйста, готовый кадр, и учил его не абы кто, а сам Шерхан.

Глава 2

Уже полностью отрешаясь от всех посторонних мыслей и возвращаясь к сиюминутным событиям, я шагнул в сторону тормознувшего метрах в десяти от меня трофейного грузовика. За мной, естественно, последовал и Шерхан. Туда же подошли выбравшиеся из своих броневиков сержанты Ковалев и Брызгалин. У капота «хеншеля» у нас произошло мини-совещание, вернее, это были мои приказы на порядок дальнейших действий, причем сержанту Ковалеву приходилось кричать практически в ухо, чтобы до него дошли распоряжения. Приказы были очень простые: быстро рассаживаемся по автомобилям и в темпе вальса гоним в штаб бригады. Там я ориентируюсь по обстановке, захватываю с собой Пителина, и, пополнив колонну «эмкой» начальника штаба, двигаемся в Волковыск, при этом мы с Шерханом теперь передвигаемся в кабине «хеншеля». Порядок движения бронеавтомобилей остается прежним, задерживаемся только возле стоящих неподалеку танков КВ, чтобы выяснить, кого же все-таки бомбили немцы и оценить последствия этого авиаудара. Дальше двигаемся без остановок до организованного силами бригады пункта сбора бойцов Красной армии, потерявших свои части и бегущих на восток. Этот пункт должен располагаться километрах в пяти от места, где мы попали под авиаудар – на дороге между Зельвой и Слонимом, – и служит своеобразным заслоном. Командиром там был лейтенант госбезопасности Бедин, который до начала войны отвечал за содержание и охрану интернированных поляков, работающих в качестве дорожных рабочих в Белостокском областном Гушосдоре НКВД СССР. Лейтенант после начала немецкого вторжения попал в кошмарную ситуацию – не имея никаких приказов на эвакуацию интернированных поляков, он, вместе с тридцатью семью бойцами, был вынужден сидеть возле своих подопечных и обреченно ожидать появления частей вермахта. У лейтенанта нервы были уже на пределе, когда у него сформировалось решение расстрелять почти пятьсот бывших польских военнослужащих и после этого эвакуироваться со своими бойцами. Спасло поляков, да и самого Бедина, скорее всего, арестованного бы после такого самоуправства, мое появление в лагере интернированных. А там я оказался по просьбе жителя Белостока Ежи Топехи. Он работал водителем рейсового автобуса, был мобилизован вместе со своим транспортным средством после начала немецких бомбардировок и передан в мое распоряжение. Именно на его автобусе мы добирались в место расположения штаба бригады. Так вышло, что по пути в бригаду пришлось вступить в схватку с немецким десантом. В этом бою принял участие Ежи, он тогда спас мне жизнь. После этого я не мог отказать Ежи в помощи по освобождению из лагеря интернированных поляков его родного брата. Направляясь туда, я собирался вытребовать у гушосдоровцев нескольких дорожных рабочих (включая и брата Ежи) в распоряжение седьмой ПТАБР для возведения противотанковых укреплений, а потом, добравшись до своей бригады, распустить этих поляков по домам.

В процессе разговора с лейтенантом госбезопасности я понял, какая опасность нависла над всеми поляками, содержащимися в лагере Гушосдора, и предложил Бедину расформировать лагерь, распустив всех интернированных, а для отчета перед его начальством составить акт, что все они переданы в распоряжение седьмой ПТАБР для возведения противотанковых укреплений. Для лейтенанта это был отличный выход из того кошмарного положения, в котором он оказался, и мое предложение было практически сразу же принято. Более того, Бедин со своими людьми после расформирования лагеря Гушосдора присоединился к бригаде. Вот эту группу бывших охранников, усиленную взводом младшего лейтенанта Анисимова из роты Курочкина, я и направил на организацию своеобразного пункта сбора и фильтрации потерявших командование и пытающихся покинуть зону боевых действий военнослужащих. Прошедшие проверку красноармейцы и командиры направлялись в спешно формируемый лейтенантом Курочкиным сводный батальон. Лиц, не прошедших проверку, а также паникеров и провокаторов я приказал расстреливать на месте. Такое решение сформировалось из собственных наблюдений и рассказов подчиненных о положении, сложившемся на дорогах после начала немецкого вторжения – везде творился форменный бардак: никаких пикетов, заслонов, проверок документов, – одним словом, настоящий рай для диверсантов и провокаторов. Все структуры НКВД сразу куда-то испарились, а большим армейским начальникам было не до того, ведь фронт трещал по швам. Я был не очень большим начальником, но зато имел в этом вопросе личный, даже шкурный интерес. В моей бригаде практически не осталось резервов, а тут – тысячи растерянных, потерявших командование красноармейцев бродят по дорогам. Нельзя было упускать возможность пополнить ряды бригады этими бойцами. Многие из них уже побывали в боях и, как правило, не были трусами; растерявшиеся – да, слегка запаниковавшие – может быть, но если красноармеец, очутившись в такой ситуации, не побежал, выпустив из рук оружие, он однозначно подходит нашей бригаде. Вот таких людей и должен был отбирать заслон Бедина. А подчиненные у него были людьми опытными и врагов в наши ряды не пропустили бы.

Доведя до командиров бронеавтомобилей порядок дальнейших действий, я приказал всем сверить часы. На моих, трофейных, по которым все и установили свои хронометры, было 17:10, так что небольшой резерв времени у нас был. Совещание в Волковыске было назначено на 23:30, а отсюда до этого города было всего-то километров тридцать пять. В мирное время до него можно бы доехать минут за сорок, а сейчас, конечно, трудно было предположить, что творится на дороге, но у меня возникла одна мысль, как пробить путь, если предположить, что все шоссе забито техникой. Возможность это сделать была связана с танками КВ. Издали казалось, что они вроде бы не пострадали от бомбардировки, и, вполне вероятно, что хоть один из них может двигаться, а значит, его можно мобилизовать и использовать как таран для пробития пробок на шоссе. Если танкисты начнут особо кочевряжиться, сошлюсь на приказ Болдина по стягиванию тяжелых танков в Волковыск. Так что никуда эти танкисты не денутся, придется им выполнять приказ генерал-лейтенанта, лишь бы техника у них была работоспособна, а дальше – возьму их в оборот, и как миленькие поедут впереди нашей колонны.

На самом деле причиной, по которой я решил задержаться у разбомбленной колонны, и были, собственно, эти танки, а вовсе не забота о пострадавших в автомобильной колонне. Не до того было – судьба всей страны решалась в эти дни. Проявишь мнимое милосердие, бросишь силы на спасение нескольких человек, а погубишь весь свой народ. Вот тяжелые танки – это да, тем более если они отстали от своей части, тогда их можно и даже нужно попытаться присоединить к бригаде. Скорее всего, бронетехника двигалась отдельно от колонны грузовиков – те в Слоним, а танки в сторону Зельвы. По-видимому, это был всего лишь танковый взвод, ну по крайней мере остатки от роты, полк же, куда входило это подразделение, где-то на западе, а значит, в этом бардаке они его быстро не найдут, только бездарно угробят весь свой оставшийся моторесурс. В бригаде же мы им найдем достойное применение, в крайнем случае, если дизеля этих броневых монстров дышат на ладан, используем танки в качестве дотов. Хлипких мест в нашей обороне полно, и такая техника, введенная в бой в нужном месте, весьма сильно ее укрепит. Воодушевленный открывающимися перспективами, я, подталкивая Шерхана, заставил его забраться в кабину «хеншеля», встал на подножку и, не закрывая двери, скомандовал Синицыну двигаться по направлению к танкам.

Остановились мы метрах в десяти от танка, вокруг которого суетилось несколько человек, несмотря на жару, облаченных в черные комбинезоны и шлемофоны. Ближе подъехать мы не смогли, мешали две воронки от авиабомб, но даже теперь было видно, что танки прилично пострадали от авианалета: корпуса у всех машин были в глубоких бороздах от осколков близких взрывов авиабомб, а кое-где видны даже вмятины в броне. Моя надежда использовать эти стальные горы в интересах бригады почти угасла, особенно когда я увидел немного в стороне двух, по-видимому, серьезно раненных, танкистов. Они лежали на траве полураздетые, одного перебинтовывал не пострадавший товарищ.

«Какой же силы удары испытали эти танки, если члены экипажа, даже защищенные такой толстой броней, пострадали, – подумал я, – судя по бороздам, ребята в танке чувствовали себя, как внутри камнедробилки. Наверное, и механизмы повреждены, хорошо хоть боезапас не сдетонировал».

Уже скорее по инерции, чем надеясь на чудо, что какой-нибудь танк сможет двигаться, я спрыгнул с подножки грузовика и подошел к танкистам. Трое из них занимались поврежденной гусеницей, а стоящий невдалеке лейтенант танковых войск подбадривал своих подчиненных не без помощи матерных выражений. Увидев меня, он осекся, мгновение изучал мои петлицы, потом хриплым, прокуренным голосом представился:

– Лейтенант Быков, командир танкового взвода. Двигаемся согласно поставленной задаче в расположение своего соединения.

Я тоже представился, а потом задал так волнующий меня вопрос:

– Лейтенант, каково состояние вашей техники? Смогут ли после такой бомбардировки танки двигаться?

– Товарищ подполковник, два танка практически не пострадали, а вот у этого повредило трак. Сейчас звено заменим, и примерно через час взвод сможет двигаться дальше. Вот только в одном танке ранено два члена экипажа – одного сильно контузило, а другого посекло окалиной. Обоих требуется доставить в ближайший госпиталь. А еще мы потеряли нашу техничку: прямое попадание бомбы в автомобиль, и четверых человек как корова языком слизнула. Мы только несколько фрагментов тел нашли, и все, – лейтенант кивком показал в сторону ближайшей, непрерывно чадящей едким дымом бесформенной кучи металлолома.

– А что же вы хотели, товарищ Быков? Это война, и немцы с вами не в бирюльки играют! В гибели этих людей ваша вина тоже присутствует. Это надо же, без всякого зенитного прикрытия двигаться средь бела дня по такой магистрали! Идиотизм какой-то! Ясно же, что немцы в первую очередь будут бомбить эту дорогу! Вы, лейтенант, родились под счастливой звездой, если после подобного авианалета остались живы, а ваш взвод понес такие небольшие потери. Слава богу, что у «юнкерсов» осталось так мало бомб, а у КВ мощнейшая броня. Но даже она вряд ли бы спасла от прямого попадания пятидесятикилограммовой авиабомбы. Думаю, впредь вы станете более расчетливы и прекратите полагаться на авось!

– Товарищ комбриг, двигаться в дневное время мы стали не по своей воле, а после получения прямого приказа маршала Кулика, до этого ехали только ночью, а на дневки вставали в лесу рядом с дорогой и маскировали танки. Но сегодня, недалеко от Слонима, маршал нас увидел, остановил свой кортеж, вышел из автомобиля, устроил взбучку и приказал немедленно продолжить марш. Мои слова об опасности авианалетов противника он проигнорировал, зло буркнув в ответ, что пока вы тут, мол, пикник в тенечке устраиваете, там ваши товарищи вынуждены без тяжелой техники отбиваться от немцев.

Лейтенант попытался еще что-то сказать в свое оправдание, но я его перебил, воскликнув:

– Неужели прямо-таки целый маршал появился вблизи зоны боевых действий? Вот это да… Ну, теперь держись, фашист – погоним немчуру поганой метлой прямо в ее привычное стойло!

Я хохотнул, при этом подумав, что маршал, по-видимому, будет присутствовать на совещании в Волковыске, а это значит, что я не зря собираюсь перед таким представительным совещанием, которое проводит генерал-лейтенант Болдин, заехать в штаб бригады: не зная положения дел в большинстве частей бригады, я вполне мог попасть впросак, докладывая высоким чинам, тем более на этом совещании мог присутствовать и маршал Кулик. Но по большому счету достоверные, не раз перепроверенные Пителиным данные нужны были мне только для самоуспокоения. Ведь я прекрасно понимал, какой бедлам творится сейчас на передовой, и можно доложить что угодно, все равно проверить это невозможно.

На всякий случай у меня был заготовлен дежурный рапорт, только подставляй туда номер части, примерное место ее дислокации и тараторь себе об упорном сопротивлении превосходящим силам противника. Судя по настроению высокого начальства, можно кинуть несколько реплик о проведении контратак с большими потерями в рядах немцев. Потери противника при этом для большей достоверности лучше конкретизировать, но указать не более чем сорок процентов от численности своего подразделения. А еще нужно в этот рапорт обязательно вставить нехватку боеприпасов и отсутствие топлива, и после такого доклада ты будешь считаться у начальства хорошим командиром, чье подразделение упорно дерется с врагом. Если же твое подразделение будет разбито, для тебя лично это не будет фатальным обстоятельством, ведь твои бойцы дрались с врагом героически, но боеприпасы у них кончились, сам найти и подвезти ты их не смог, не было топлива, а гужевым транспортом просто не успел. И все получается шито-крыто, а штабные крысы проверить твои слова никак не смогут, ведь для этого им придется оторвать задницу от удобного стула, да еще выбраться на передовую, а там и стреляют, и можно под авианалет попасть. Нет уж, лучше все принять на веру и вставить эти данные в общий доклад для вышестоящего штаба, а то, что на основании этих сводок верховным командованием будут приняты неверные решения, этот факт штабного функционера не волнует – он же человек системы и понимает, что в вышестоящих штабах сидят такие же люди, как он, им лишние рискованные телодвижения тоже ни к чему, поэтому проверять и его никто не будет. А в случае развития негативного сценария всегда найдутся какие-нибудь козлы отпущения.

Я тоже человек и мне не чуждо чувство самосохранения, вот поэтому хорошо и продумал доклад, способный обелить меня как командира бригады. Только при этом я еще знал, в какую яму может провалиться моя страна, если каждый станет докладывать начальству надуманные басни о том, какой он деятельный командир и как полностью контролирует свое подразделение. Произойдет полный коллапс, который похоронит и этого командира, и штабиста, давшего ход такому докладу, и, в конечном счете всю страну. А вот этого я страшно боялся и как мог старался противодействовать течению событий по такому сценарию: как проклятый мотался по узловым точкам нашей обороны, а если не мог этого сделать сам, направлял туда кого-нибудь из руководства бригады, чтобы он на месте мог принять ответственное решение и воплотить его в жизнь. Возможно, именно это и позволило бригаде избежать общей участи быть вовлеченной в то бестолковое броуновское движение, когда мечутся от выполнения одной, поставленной ранее, задачи к другой, казалось бы, более важной, которую получили депешей из вышестоящего штаба. А это означает, что если не окажется рядом старшего командира, управляемость любым мало-мальски удаленным подразделением будет потеряна, и его бойцы легко вольются в катастрофически быстро разрастающуюся обезумевшую от паники толпу одетых в военную форму. Ведь теперь разбор полетов не устроишь, люди не на учениях, перед ними противник настоящий, и убивает он их сослуживцев на самом деле, а связь отсутствует, и командиров с генеральскими звездами в петлицах днем с огнем не сыщешь вблизи передовой.

У немцев же напротив – подразделения сложившиеся, солдаты и офицеры опытные, воюют давно, казалось бы, присутствие генералов вблизи зоны боевых действий совсем не обязательно. Однако эти генералы постоянно выезжают в передовые части, на месте решают постоянно возникающие проблемы по взаимодействию различных родов войск и, если нужно, изменяют задачи, стоящие перед передовыми частями. Конечно, они при этом здорово рискуют (вот как сейчас, когда командующий Второй танковой группой попал к нам в плен), но это оправданный риск: присутствие таких высоких чинов в первой линии частей вермахта весьма сильно повышает исполнительскую дисциплину подразделений, а доклады основываются на реальных результатах. Вдобавок к этому, для передовых частей намного упрощаются вопросы взаимодействия с авиацией и артиллерией больших калибров. Немцы в вопросах войны далеко не профаны, и не зря их «фоны» и «герры» так рискуют своей судьбой, покидая уютные и безопасные штабы.

Далее мои мысли окутал брильянтовый дым. Я представил себе, как буду докладывать Кулику о нашей грандиозной победе, как предъявлю ему пленного Гудериана и как брошу к ногам маршала мешок с секретными немецкими документами. Да много о чем думалось и мечталось, но радужные мечты рассыпались в мгновение ока, когда я практически машинально спросил у танкиста:

– Давно маршал в Волковыск проехал? Каково же было мое удивление, когда тот ответил:

– А он не в Волковыск, он на восток проследовал. Я случайно услышал, когда маршал говорил с одним из своих спутников:

«До Минска двигаться на машинах очень опасно. Как только танки покинут место стоянки, нужно встать здесь лагерем – место очень удобное. Лес маскирует от авиации, в балке родник, и дорога рядом. В ближайшей деревне охрана конфискует несколько подвод с лошадьми, вот на этом гужевом транспорте дальше и будем пробираться в места, где немцами и не пахнет. А уже там найдем транспорт, чтобы добраться до Москвы. Двигаться будем лесными дорогами и в гражданском. Форму, обе „эмки” и броневик, придется сжечь. И тянуть с этим нельзя – фронт трещит по швам, вот-вот передовые немецкие части окажутся здесь. Слава богу, Слоним проскочили, теперь-то уже можно следовать в стороне от трассы».

Танкист замолчал, потом зло сплюнул, и, видимо, решив, что дальше передовой его все равно не пошлют, начал резать правду-матку:

– Так что, товарищ комбриг, крысы бегут с корабля. Я с двадцать второго июня, как разбомбили «железку», двигаюсь со своим взводом в сторону Белостока и повидал уже немало бегущих в тыл чинов, но вот чтобы маршал – это в первый раз. Если прямо сказать, то еще не видел, чтобы старший командир, как вы, пробирался к фронту, а не бежал на восток в панике, как все.

– Где ты тут, лейтенант, фронт увидел? Здесь что ни на есть самый настоящий тыл. Думаешь, если штабные швабры паникуют, то немцы совсем рядом? Да вот хрен тебе по всей деревне, до них еще далеко, вон, даже канонады никакой не слышно. Не боись, лейтенант – прорвемся! Баба с возу… как говорится. Вся шваль свалит, дышать станет легче, соответственно, и немцев сподручнее будет бить. Ты лучше скажи, откуда такой взялся? Почему твой взвод двигается отдельно от своей части, и вообще, к какому соединению вы относитесь? Спрашиваю не просто так. Приказом начальника Генштаба генерала армии Жукова мне предписывается до нормализации обстановки на фронте, брать под свое командование любое подразделение, потерявшее связь со своим соединением. Твой взвод под это распоряжение очень подходит, так что докладывай – откуда, куда и какой приказ имеете.

– Товарищ подполковник, мы следуем из Ленинграда и направляемся в Волковыск в распоряжение 11-го мехкорпуса. Танки совершенно новые, только в начале июня сошли с конвейера Кировского завода. Танковый взвод сформирован неделю назад и по разнарядке Генштаба направлен на доукомплектование 11-го мехкорпуса. Наш эшелон встал на полустанке, не доезжая Барановичей, двадцать второго июня. Железную дорогу бомбили, и по сведениям, полученным начальником эшелона, впереди по ходу движения полотно было повреждено: там немцы разбомбили пассажирский поезд Москва-Белосток. Жертв было кошмарное количество, только ранеными были забиты все станционные постройки; женщины, дети – жуть, одним словом!

Лейтенант на секунду замолк, по-видимому, преодолевая нахлынувшие тяжелые воспоминания, а потом металлическим голосом продолжил:

– Никто не знал, когда восстановят путь, и я принял решение двигаться дальше своим ходом. На этом полустанке мы были как в мышеловке. По приказу взвод должен был прибыть в Сокулки в формирующуюся там 33-ю танковую дивизию, но двигаться через Гродно, по автомобильным дорогам, было гораздо дольше, да к тому же дивизию мы могли там и не застать. Вот я и решил первоначально добраться до Волковыска, где располагается управление 11-го мехкорпуса, а уже оттуда до своей дивизии.

– Понятно, лейтенант. Могу тебя проинформировать, что, по моим данным, управления корпуса в Волковыске уже нет. Полковник Мухин, начальник штаба 11-го мехкорпуса, сообщил моему начштаба, с которым они хорошие приятели, что корпус еще двадцать третьего июня получил приказ выдвинуться в район Гродно. Но ты, лейтенант, не расстраивайся, наверняка сегодня в Волковыске должен появиться командир 11-го мехкорпуса генерал-майор Мостовенко. Так что не волнуйся, ты выполнишь приказ и обязательно попадешь в свой мехкорпус, вот только в 33-ю дивизию или еще какую, этого я не знаю – это Дмитрий Карпович будет решать. Думаю, вцепится он в твой взвод мертвой хваткой. У него в корпусе всего-то три КВ имеется, а тут такой подарок. Ну ладно, это все лирика, а действительность диктует свои законы. Слушай приказ, лейтенант: до того момента, пока мы не добрались до Волковыска, твой взвод поступает в мое распоряжение, а если там не окажется представителей 11-го мехкорпуса, то взвод тяжелых танков до нормализации обстановки вливается в седьмую противотанковую бригаду. Понятно?

– Но, товарищ подполковник!..

– Никаких но! На этот счет имеется распоряжение начальника Генштаба заместителя наркома обороны генерала армии Жукова. Если генерала Мостовенко не окажется в Волковыске, то дальше вы будете выполнять боевые задачи в составе седьмой ПТАБР. А сейчас немедленно начинаем движение, ждать, пока отремонтируют ваш танк, не будем. Вполне вероятен повторный авианалет. Через пять километров располагается одно из моих подразделений, вот там мы часик и подождем подхода вашего танка. Товарищ лейтенант, раненых грузите в кузов грузовика, когда доберемся до нашего заслона у Зельвы, я дам команду, чтобы их отправили в госпиталь. И еще, у вас сейчас на все танки имеются механики-водители?

– Так точно, никто из них не ранен.

– Это хорошо… снимается куча проблем! Но на всякий случай я оставляю в помощь вашим ребятам для ремонта поврежденного танка старшего сержанта Асаенова. Он умеет управлять танком, по крайней мере несколько раз водил Т-34. Также он знает хорошо дорогу до того места, где мы будем этот танк ждать.

Я повернулся к Наилю, стоящему позади меня, и приказал:

– Товарищ старший сержант, остаетесь здесь – помогать ремонтировать танк. И не просто помогать, а возьмете командование в свои руки. Как закончите, следуйте до заслона Бедина, мы там в течение часа вас будем ждать. Если опоздаете и нас там уже не будет, следуйте в Волковыск, в хозяйство Гаврилова, на артсклад, после совещания я туда обязательно загляну. Поняли задачу, старший сержант?

– Так точно, – как обычно на людях, браво выкрикнул Шерхан и даже козырнул по-уставному.

И тогда уже я, повернувшись к танкисту, рявкнул:

– Чего ждем, лейтенант, очередной порции бомб от немчуры? Быстро загружайте раненых в грузовик, оставляйте трех человек для ремонта техники, остальные по танкам – и вперед! Срочно нужно с этого места убираться! Будете следовать впереди нашей колонны, расчищая дорогу. Всю технику, мешающую проезду, – в кювет! Никаких остановок до самого моста через реку Зельву, даже если какие-нибудь другие командиры, находящиеся на дороге, будут этого требовать; пусть хоть сам маршал машет пистолетом перед вашим танком, к черту его, время сейчас важнее самых высоких чинов. Не останавливаться и в том случае, если вам покажется, что нужно оказать кому-то помощь, даже если об этом будут молить женщины или дети. Понятно, лейтенант? Всё, время пошло, отдавайте приказания подчиненным. Да, и еще, командиром ремонтируемого танка до его прибытия в Волковыск назначается старший сержант Асаенов. Доведите это до экипажа танка.

Отдав эти приказания, я повернулся и направился к БА-10, который стоял за трофейным «хеншелем», метрах в двадцати от места нашей беседы с танкистом. Нужно было и до сержанта Ковалева довести новый порядок нашего движения. Командир БА-20 и так все слышал, так как во время моего общения с лейтенантом стоял рядом с Шерханом. В том, что лейтенант Быков будет подчиняться моим приказам, я даже не сомневался. Пусть я не танкист, и он меня в первый раз видит, но чувствовалось, что парень несколько растерян, не уверен в правильности своих действий и вообще нуждается в твердой руке и ясных, конкретных указаниях. Я ему все это обеспечил, и теперь это был мой кадр. Вот хрен я отдам эти КВ в 11-й мехкорпус, не смогут они их правильно использовать – просто не успеют: у корпуса задачи под Гродно, а по пути туда эти танки немецкая авиация просто-напросто раздолбает.

И действительно, не прошел я еще и трех метров, как услышал громкие выкрики лейтенанта. Он отдавал распоряжения своим подчиненным, и первым было – загрузить раненых танкистов в кузов нашего трофейного грузовика. Пока я шел к бронеавтомобилю, в моей голове начал созревать план, как удержать этот танковый взвод под своим крылом, даже если на совещании будет присутствовать командир 11-го мехкорпуса Мостовенко. Решил: не буду рассказывать, что, двигаясь к Волковыску встретил танки, направляющиеся к нему в корпус. Если же Мостовенко сам или кто другой поднимет этот вопрос, то придется, как ни жалко, отправлять этот танковый взвод в 11-й мехкорпус. Если благополучно доберемся до Волковыска, пожалуй, сосредоточу танки в леске рядом с артскладом – место там тихое, можно сказать, потаенное, и в то же время находится недалеко от точки проведения совещания. Как сообщил по рации Пителин, совещание будет происходить в «вотчине капитана Александрова». Для немцев, которые могли прослушивать радиоэфир, такое сообщение было бы совершенно непонятно, ну а мне сразу стало все ясно.

Капитан Александров – это командир 58-го железнодорожного полка НКВД, под его вотчиной подразумевался бронепоезд, относящийся к этой части. Место его стоянки – железнодорожный тупик в трех километрах от окружного артсклада, что практически на окраине Волковыска.

В общем-то логично, что такое совещание будет происходить в бронепоезде. Никакая диверсионная группа не сможет помешать его проведению, с воздуха этот тупик просматривается очень плохо, мешают высокие деревья, растущие вдоль железнодорожного полотна. К тому же бронепоезд хорошо прикрыт имеющимися у него зенитными пушками и пулеметами. И, что еще немаловажно, на бронепоезде имеется мощная радиостанция – РАТ мощностью 1,2 квт, которая позволяет обеспечивать связь по телефону на расстоянии в шестьсот километров, а с помощью телеграфа – до двух тысяч. К тому же схема передатчика предоставляла возможность работать на 381-м фиксированном канале связи с автоподстройкой частоты; то есть принятые на совещании решения можно было сразу довести до практически всех более-менее крупных частей, дислоцированных в «Белостокском выступе». Заглушить такую мощную радиостанцию у немцев вряд ли получится. Подобные радиостанции были только при штабах армий, и вот, по какому-то капризу или расчету энкавэдэшного начальства, ею оснастили 58-й бронепоезд.

Хотелось верить, что командование возьмет всю ситуацию под контроль, и она не покатится, ускоряясь, в бездну тотального поражения. А располагая связью, сведениями, которые я доставлю, и, хоть не очень большим, но отрезком времени, который вырвала у самой судьбы моя бригада, основательно потрепав Вторую танковую группу немцев, нам удастся затормозить беспрерывное движение этого коричневого молоха. Надежда-то у меня была, но рассказ танкиста о действиях маршала Кулика несколько ее поколебал. Уж если сам маршал считает, что «Белостокский выступ» обречен и отсюда нужно сматываться любым способом, что уж тут говорить об обычных красноармейцах – воевать-то им, и вполне естественно, что простые бойцы и командиры смотрят в ту же сторону, куда побежал маршал. Пителин, по моему приказу (чтобы подбодрить другие части), довел до всех мало-мальски крупных штабов сведения о нашей победе, и Кулик наверняка обладал информацией, что Вторая танковая группа немцев остановлена, и этой группе для продолжения наступления требуется перегруппировка и весьма большие подкрепления. Однако маршал все равно предпочел покинуть район фронтовых действий и, в целях большей безопасности, даже хотел переодеться в крестьянскую одежду. Сука. собирается свои маршальские звезды бросить в лесу, сменив форму на грязную, вонючую косоворотку. Господи, кому же верить, и где тот военачальник, на которого можно опереться в эту кошмарную годину?

К генерал-лейтенанту Болдину, который вызвал меня на совещание, я относился довольно настороженно. Во-первых, конечно, это моя память о событиях, произошедших в прошлой реальности. Наш эскадронный преподаватель по тактике, «Змий», рассказывая о событиях начала войны с Германией и основных фигурантах, допустивших поражение Красной армии, упоминал и генерала Болдина. К сожалению, сказал он о нем как-то вскользь и только в связи с фланговым ударом на Гродно, предпринятым Красной армией в первые дни немецкого вторжения. Контрнаступление закончилось весьма плачевно, и именно после этого Западный фронт начал разваливаться. А командовал этим прекрасно задуманным, но совершенно бездарно исполненным контрударом как раз генерал Болдин. Оставалось надеяться, что в этой реальности ситуация будет несколько иной, ведь теперь как минимум пару дней Вторая танковая группа немцев будет приходить в себя, а значит, пока можно не беспокоиться за Слоним и все силы направить на нейтрализацию Третьей танковой группы. Тем более что немцы пока не имеют полного господства в воздухе – авиадивизия Черных их хоть как-то сдерживает. Такой вывод я сделал, основываясь на произошедшем авиаударе немцев, а именно на том факте, какое большое истребительное сопровождение имели четыре «юнкерса». Значит, немцы очень опасаются наших соколов. В прошлой реальности люфтваффе на третий день войны настолько обнаглели, что их бомбардировщики обрабатывали отступающие колонны Красной армии без сопровождения истребителей.

Размышления о действиях немецкой авиации настолько засели у меня в голове, что, добравшись до БА-20, я минут пять втолковывал командиру броневика сержанту Брызгалину порядок его действий при налете авиации на нашу, весьма увеличившуюся, колонну. Теперь бронеавтомобиль Брызгалина замыкает колонну, и при появлении самолетов противника броневик должен сдать немного в кювет и, таким образом несколько увеличив угол возвышения пулеметного ствола, открывать огонь – одним словом, работать по методу Ковалева. Прежний приказ – при появлении самолетов люфтваффе ни в коем случае не останавливаться, только, если колонна успеет замаскироваться в лесу – теряет силу. Сейчас все это будет весьма затруднительно сделать, ведь шоссе, по которому мы двигаемся, забито брошенными танками, сгоревшими автомашинами и разбитыми пушками. Когда дым несколько развеялся, это стало хорошо видно и теперь уже стало окончательно ясно, что без тяжелых танков, пробивающих путь, прямое, а иногда даже и объездное движение на колесном транспорте осуществить невозможно.

Закончив давать указания Брызгалину, я быстрым шагом направился к трофейному грузовику. В его кузов, под тент, уже загрузили раненых танкистов, а их командир стоял у кабины «хеншеля», ожидая меня. Когда я подошел, лейтенант Быков как-то несмело, запинаясь от волнения, спросил:

– Товарищ подполковник, а правду бойцы говорят, что ваша бригада наголову разбила 47-й моторизованный корпус немцев? Я, конечно, видел в кузове пленных фашистов, но все-таки – уничтожить моторизованный корпус. это же уму непостижимо!

– Это почему же непостижимо? Что мы – хуже немцев воевать умеем, что ли? Они, вон, мочат наших с воздуха, – я кивнул на продолжавшие чадить останки автомобилей, – а мы их из засады долбим. Ты еще в пушечный броневик не заглядывал. Если бы узнал, кого мы там везем, вообще бы в осадок выпал. А там сидит связанный не кто-нибудь, а сам командующий Второй танковой группой немцев. Слышал о таком?

– Неужели сам генерал Гудериан?

– Он, родимый! Теплого взяли, только ребята помяли его чуток, а так ничего, живехонький, и мешок с секретными документами при нем! А они ой как нужны сейчас нашему командованию. Теперь, лейтенант, ты понимаешь, почему необходимо спешить и ни в коем случае не останавливаться? Нет у нас времени сейчас даже на жалость и сострадание! Если командование вовремя не получит эти бумаги с секретными планами немцев, прольется русской крови в тысячи, в миллионы раз больше. Ладно, лейтенант… Думаю, ты вник и будешь гнать вперед без остановки. Не тормози, если даже на твоем пути будет лежать раненый человек, который не в состоянии отползти с дороги: вперед, и никаких гвоздей, только это сейчас может нам помочь. А теперь дуй к танкам, командуй заводиться, и начинаем движение, времени на болтологию уже нет. Как договаривались, твои два танка катят первыми, за вами впритык следует моя колонна. Остановка перед мостом через реку Зельву; там, недалеко от дороги, есть небольшая рощица, вот к ней и сворачивай – будем под деревьями маскировать нашу технику. Места для этого дела уже должны быть оборудованы. Мои ребята наверняка между деревьев натянули маскировочные сети. Все, лейтенант, время пошло.

Когда лейтенант трусцой побежал к танкам, я запрыгнул на подножку грузовика и еще раз оглядел панораму окружающей местности. Мой взгляд зацепился за разорванный остов ЗиСа, а вернее, за лежащий недалеко от него практически неповрежденный большой горшок с фикусом. А я еще тогда гадал, что это непонятное вылетело из взорвавшегося лимузина во время налета. Со стороны, наверное, это смотрелось более чем странно, когда из столба огня и дыма вдруг вылетело ядро с зеленым, развевающимся хвостом. Так вот что это было, и нет тут никакой загадки или мистики, а только чудовищный цинизм большого начальства. В такое тяжелое время, вместо того чтобы вывезти из зоны боевых действий хоть кого-нибудь, кроме себя – ребенка, например, или беременную женщину – прихватили, сволочи, любимый фикус. Вот и получили по заслугам.

Про себя матерно выругав этих вечных хозяев жизни, разъезжающих на подобных лимузинах, я перевел взгляд на ремонтирующийся танк. Шерхан там уже вовсю командовал, даже звук работающего двигателя «хеншеля» не мог заглушить его зычных выкриков. Только когда взревели дизеля двух танков, Шерхана не стало слышно; победный их рев и вырвавшиеся вслед за этим черные выхлопы послужили для меня сигналом – пора. Я, забравшись в кабину, скомандовал Синицыну двигаться за крайним танком, сохраняя дистанцию метров в десять.

Эти пять километров до заслона Бедина, наверное, будут мне сниться всю жизнь, в виде самого страшного кошмара. Зрелище, открывающееся из кабины «хеншеля», было чудовищным. Даже в Финскую войну, когда я увидел полностью раздраконенную колонну советской техники, было гораздо легче – все-таки это были военные, такие потери во время боевых действий были неизбежны, к тому же трупы и сгоревшая техника были частично занесены снегом. А тут ничем не прикрытая жуть войны грубо выпирала наружу. Смрадная вонь от чадящей техники и тот невыносимо-сладковатый запах от начинающих разлагаться трупов людей, лежащих вперемешку с тушами убитых домашних животных, так и били в открытые окна «хеншеля». Я старался смотреть в сторону от дороги, но взгляд непроизвольно возвращался на эту жуткую колею, пробитую танками, двигающимися впереди нас, красную от крови людей и животных, раздавленных гусеницами этих боевых машин. Вполне вероятно, что под этими гусеницами завершили свой жизненный путь и люди, просто раненные во время немецких бомбардировок.

Но, слава богу, все когда-нибудь кончается, закончилась и эта адская дорога. Мы наконец добрались до места дислокации заслона Бедина, сползли с дороги смерти и укрылись в рощице под маскировочными сетями, натянутыми между деревьев рядом с полуторками из отряда Бедина.

Глава 3

Только красноармеец Синицын остановил «хеншель» – еще не успел даже заглушить двигатель, – как около трофейного грузовика материализовался знакомый сержант госбезопасности. Я даже вздрогнул от неожиданности – только что рядом никого не было, и вдруг я, распахнув дверь, уперся взглядом прямо в физиономию сержанта госбезопасности Лыкова, как обычно невозмутимую. «Ей-богу, натуральный сторожевой пес, – подумал я, – стоит появиться в расположении подразделения Бедина, как этот цербер уже тут, со своим неизменным каменным выражением лица – ну и нервы у мужика, несмотря на любые катавасии, спокоен, как удав». Нравился мне этот парень не только своим спокойствием, но и тем, что имел необъяснимое чутье, возникать перед командованием тогда, когда было нужно, или если намечались какие-нибудь важные события. Ничего не скажешь, умели энкавэдэшники подбирать кадры в свои подразделения.

Как только я спрыгнул с подножки грузовика, Лыков вытянулся и стал бодро докладывать о положении дел в заградотряде – так энкавэдэшники стали называть созданное по моему приказу формирование. Информация эта была, так сказать, весьма развернутая, пополненная личными наблюдениями сержанта. Конечно, это был необычный для стороннего наблюдателя доклад, но уж именно такой стиль общения с сержантом госбезопасности у меня сложился. Лыков мне полностью доверял и уважал, может быть, даже больше, чем своего непосредственного командира, лейтенанта госбезопасности Бедина. И все после моих действий по расформированию лагеря интернированных польских военнослужащих, но, честно говоря, так, не по-уставному, общаться с Лыковым мы начали довольно давно. Именно этот сержант госбезопасности сначала очень дотошно проверял наши документы, когда я вместе с Шерханом и Якутом направлялся из Москвы в 7-ю ПТАБР, только начинающую формироваться. Тогда, убедившись, что мы именно те, за кого себя выдаем, он очень любезно предложил передохнуть в периметре, охраняемом бойцами НКВД, а утром обеспечил нам безопасный и беспрепятственный проезд до места формирования бригады. Ну как после этого можно относиться к человеку? Естественно, с симпатией.

В процессе службы мне часто приходилось перемещаться по дорогам, обслуживаемым Гушосдором. В местах проведения ремонтных работ я несколько раз встречался как с самим сержантом госбезопасности, так и со своим приятелем Палычем, главным инженером Гушосдора НКВД. Вот Палыч-то мне и рассказал многое о Лыкове, о его роли в их организации. Несмотря на невысокое звание, сержант имел очень большой вес в управлении. Непосредственно отвечающий за охрану поляков, работающих на объектах, лейтенант госбезопасности Бедин по существу занимался только бумажной работой, а практической деятельностью, силовой составляющей управления руководил Лыков. Деятельность эта была весьма напряженной. Пожалуй, именно это структурное подразделение НКВД в Белостокской области чаще всего подвергалось нападениям бандформирований. Буржуйские недобитки пытались всеми силами затруднить движение по автомобильным дорогам. Так что, учитывая все вышеизложенное, информация, полученная от этого опытного, обстрелянного бойца, была для меня более ценна, чем доклад Бедина, весьма формального командира заградотряда.

С первых же фраз рапорта Лыкова я сильно напрягся – маршальские звезды не только подставили под авиаудар танки лейтенанта Быкова, но и сделали хорошую подлянку для действий заградотряда. Истинные чувства бойца выдавали только злые огоньки во взгляде, а сам сержант госбезопасности невозмутимо докладывал:

– Товарищ подполковник, ровно с пятнадцати часов функции заградотряда приказом маршала Советского Союза Кулика прекращены. Он заявил, что заградотряд создает пробку перед мостом через реку Зельва и мешает маневрировать частям Красной армии. Лейтенант Бедин пытался маршалу объяснить, что мы задерживаем только неорганизованные группы красноармейцев и, наоборот, регулируем движение по мосту, не допуская возникновения заторов перед ним; когда техники, повозок и людей становится очень много, направляем их в специальный отстойник – оборудованное в лесу укрытие от самолетов противника. За все время деятельности заградотряда ни разу не было пробки перед мостом. Но на все эти слова маршал только махнул рукой и повторил приказ.

Лыков на мгновение прервал свой монолог, кашлянул и немного более экспрессивно произнес:

– Мы с лейтенантом находились в палатке, я докладывал о положении дел в районе нижнего брода, как вдруг полог откинулся, и в проход ввалился узнанный мной по фотографиям маршал Кулик – солидной величины человек; лицо у него было буро-красное, довольно внушительное по размерам… Речь состояла из каких-то совершенно не связанных между собой бессмысленных фраз. Это была чистейшей воды ахинея, как бред полупьяного. Из всего сказанного понятными были только слова приказа на сворачивание деятельности заградотряда. Печальное это, надо вам сказать, зрелище – паника высшего командного состава! Самое страшное, что перед нами стоял не только маршал, но и заместитель наркома обороны СССР… Что же это такое творится, товарищ подполковник, если даже маршалы теперь неадекватны?

– Что, что… Немцы без разрешения наших бонз взяли и начали войну. Вот если бы фашисты стояли и покорно ждали, когда им надают по сусалам, тогда наши маршалы были бы на коне; герои, блин, перед своими-то горло драть, а как пуля свистнет, так они норовят свалить куда подальше, в уютные кабинеты.

В гражданскую привыкли иметь дело с полупартизанскими соединениями, думали, что и с вермахтом их стратегия прокатит. А у немцев армия совсем другая, не зря же они практически всю Европу на колени поставили. Тут еще и наши агитки свое гнусное дело сделали – внушили красноармейцам и командирам, что фашисты разбегутся от малейшего пролетарского чиха. А в реальности все совсем наоборот – немец так и прет на нас, сметая на своем пути все укрепрайоны, не обращая внимания на контратаки. Да, хорошие у них солдаты, да и генералы не хуже. А у нас что получается? Генералы не на своем месте сидят, коли прохлопали немецкое вторжение.

– А что же товарищ Сталин?.. Он же не мог не знать, что немцы готовят войну?

– Сталин? Да ты хоть представляешь, сколько у него советников и информаторов, и каждый из них, опираясь на факты, талдычит свое! Да я вот лично товарищу Сталину докладывал о том, что немцы обязательно нападут на СССР. И что? Да ничего… У Хозяина была информация, что мои сведения – это деза, подсунутая английскими империалистами, чтобы втянуть нас в войну с Германией. Но все равно он человек умный и предусмотрительный, поэтому и направил меня командовать бригадой на самый передовой рубеж. Наверное, именно для того, чтобы разбавить это застойное самодовольное болото. Ты же сам знаешь, что практически все старшие командиры были уверены – мы немцев шапками закидаем. Поэтому сейчас кровью и умываемся.

– Юрий Филиппович, неужели вы с самим Сталиным разговаривали?

– Было дело… Он мне лично и дал некоторые поручения. Так что, сержант, выполнять нелепые приказы обезумевших от страха и собственной беспомощности маршалов мы не будем. Сейчас, и до нормализации обстановки на фронте, подчиняемся только распоряжениям товарища Сталина и начальника Генштаба генерала армии Жукова.

Именно Жуков в своей радиограмме поручил мне собирать отставших от своих частей военнослужащих, пресекать панические настроения и организовывать заслоны на пути прорвавшихся немецких танков. Вот этим мы и будем заниматься. Понятно, Лыков?

– Так точно, товарищ подполковник!

– Тогда давай, сержант, докладывай, как проходила эта миссия до появления маршала, и сколько бойцов вы направили к лейтенанту Курочкину.

Лыков, перейдя опять на монотонный лад, продолжил подробный рассказ о работе, проведенной заградотрядом за прошедшие двое суток. Я, конечно, слушал и откладывал себе в подкорку основные моменты доклада, но, если прямо сказать, большинство слов сержанта госбезопасности миновали мое сознание: сейчас, опустив пустую, с моей точки зрения, информацию, я позволил себе размышлять о делах, не связанных с сиюминутными проблемами.

Как водится, сначала стал думать о правильности своих действий после того, как появился в заградотряде. А куда деваться? Если бы я себя не контролировал (а именно – перенесенные из прошлой реальности сленг и манеру поведения), то давно спалился бы как чуждый этому обществу элемент еще во время обучения в военной академии. Привычка анализировать действия и слова, произнесенные даже в запале, уже вошла в мою сущность – стала инстинктом, позволяющим выжить в любой ситуации, вот как и теперь, в сверхидеологизированной этой реальности.

Я специально запудривал мозги сержанта информацией о том, что моя деятельность направляется лично товарищем Сталиным, и что мы действуем согласно указаниям, полученным от начальника Генштаба. Что делать, как еще внушить представителю НКВД мысль о безоговорочном подчинении обычному армейскому подполковнику? А информация о том, что тут замешана воля Сталина, заставит этого матерого энкавэдэшника закрыть глаза на многие мои ляпы, в том числе нарушение уставов и инструкций. И не просто закрыть глаза, а еще и стать моим помощником. Он ради выполнения воли Сталина на смерть пойдет, не говоря уже о том, чтобы перегрызть врагу глотку – такие вот кадры воспитывало ведомство Берии.

В том, что Лыков поверит моим словам, я не сомневался – он же ушлый парень и наверняка в курсе слухов, ходивших по Белостокской области о том, что командир 7-й ПТАБР – ставленник самого Сталина. В напичканном войсками Белостокском выступе как в большой деревне – все командиры друг про друга все знают, или думают, что знают. С одной стороны, это хорошо – труднее затесаться врагу в наши ряды, а с другой – способствовало быстрому распространению паники. Одно дело, когда слабость проявляет совсем незнакомый тебе командир, и совершенно другое, когда этим человеком оказывается известная тебе личность. Паника и неверие в собственные силы могли зародиться и по причине тех случаев, когда люди, которых ты знал как мужественных и удачливых командиров, вдруг погибали от бомбы или снаряда тех, кто по канонам нашей пропаганды ждал только случая, чтобы встать под знамена Ленина-Сталина для борьбы с мировым империализмом. Только почему-то эти дети пролетариев и соотечественники Вильгельма Пика и Розы Люксембург уничтожали своих классовых братьев. Крыша от этого несоответствия единственно верным идеям коммунизма и реальной жизнью у народа ехала, а тут еще отцы-командиры старались поскорее свалить подальше от всего этого кошмара. Ну и получался эффект домино: рухнула первая линия обороны – побежали все остальные; кому охота отдавать свою жизнь, когда рушится само представление о кумирах, идеях и мироздании в целом?

Явно людям в такой момент требуется лидер, уверенный в своих силах, доказавший делом свою удачливость и знающий, что делать дальше. Я сам это чувствовал – была очевидная потребность опереться на сильную личность, как о какой-нибудь могучий ствол, а после этого можно и в драку с головой, забыв о ценности собственной жизни. Но, к сожалению, такие мощные фигуры вдруг куда-то испарились. Вот маршал Кулик, например, вполне мог бы стать лидером, консолидирующим всю армию. Звание, всенародная известность, воля и храбрость – все, казалось бы, этому способствовало. Но, вознесенный на олимп, он всерьез начал думать, что уникален и незаменим для всего народа как личность, поэтому, когда у него не получилось своими указаниями быстро нормализовать обстановку на фронте, мгновенно сдулся, как мыльный пузырь, и позорно бежал из грозящего захлопнуться котла.

Хотя Кулик, пожалуй, единственный маршал и заместитель наркома обороны, который хотя бы попытался лично принять участие в организации противодействия фашистскому вторжению.

Остальные маршалы и многозвездные генералы дальше окружных штабов (после начала войны ставших штабами фронтов) и носа не высунули. А если они под напором Хозяина и оказывались все-таки в штабе фронта, то это у них считалось – побывать на передовой. И еще из своей прошлой реальности я помнил информацию из лекции «Змия» о том, что сам Сталин первые дни после вторжения Германии впал в прострацию, полностью ушел в себя и практически не принимал никакого участия в управлении государством именно в это, трагическое для страны время. Великая страна пять дней была словно обезглавлена.

Но эту информацию знал только я, а остальные о таком, дискредитирующем вождя факте даже и помыслить не могли. Это мне приходилось, воя от отчаянья, надеяться только на себя и на Бога, а у остальных были за спиной мудрый Сталин и великая партия. Но зато в моей голове было четкое понимание того, что не имею я права на слабость, на обычный человеческий страх за свою жизнь, надежду на умного дядю, который придет и исправит допущенные мной ошибки. Не придет, и судьба дала мне единственный шанс сделать все, чтобы не повторился сценарий событий из той, кошмарной реальности.

Казалось бы, история сделала сдвиг в нужном направлении – самый ядовитый зуб у коричневого дракона вырван (уничтожен наиболее боеспособный 47-й моторизованный корпус немцев), но, черт возьми, события идут по тому же сценарию, тотальный разгром Красной армии продолжается. Это мне стало ясно сразу, стоило только выехать на шоссе Белосток-Слоним. И даже не трупы людей и загромождавшая дорогу разбомбленная техника приводили меня к такому выводу, а вид стоявших на обочинах брошенных танков, тракторов, с прицепленными к ним орудиями больших калибров – я даже видел две зенитные 85-миллиметровые пушки, находящиеся в транспортном состоянии, с еще не расчехленными стволами. Было ясно: несмотря на достигнутый моей бригадой успех, фронт 10-й армии разваливался; народ, побросав все, что мешало улепетывать, закатив глаза от ужаса, с воплями «спасайся, кто может» дружно ринулся на восток. Пока это были еще первые ласточки, но, как мне теперь стало ясно, до большого коллапса оставались буквально часы. Сейчас малейшая ошибка или промедление командования армии вызовут еще большую волну паники, и народ, в основном далеко не трусливый, сможет опомниться только где-нибудь в районе Смоленска. Тогда мужики будут озадаченно чесать себе репу и думать: «Как же так все получилось, и где были мои мозги, что я пустил немцев в самую сердцевину России?» Но так будут думать только те, кто сумеет добраться – основная же масса сгинет или, в лучшем случае, попадет в плен к гитлеровцам. А в лагерях уже фашисты так прижмут, что долго в их клоповниках не протянешь – уж кто-кто, а я знал по прошлой реальности их отношение к неарийцам. Плохой хозяин лучше относится к своим животным, чем эти хваленые цивилизованные европейцы к побежденным.

Неожиданно мой мозг зацепился за слова продолжавшего бубнить свой доклад Лыкова, и тут же все посторонние мысли куда-то испарились. Информация, подтверждающая печальные выводы, больно резанула по и так уже оголенным нервам. Наряд, дежуривший на дальнем броде, задержал человека, одетого в крестьянскую одежду и утверждающего, что он генерал-майор Зыбин – командир 36-й кавдивизии 6-го кавалерийского корпуса. Слова этого человека подтверждали два его спутника, причем у одного из них были при себе и документы, и оружие.

Эта информация настолько меня заинтересовала, что я, прервал доклад Лыкова, спросил:

– Слушай, Сергей, а сейчас где этот человек? Надеюсь, твои бойцы все-таки задержали эту троицу, а не отпустили их, руководствуясь приказом маршала?

– Никак нет, товарищ подполковник, не отпустили! Хотя привели задержанного Зыбина уже после того, как маршал уехал, но я посчитал, что этот генерал – какая-то мутная фигура, и отправил его вместе со спутником, который не имел документов, под конвоем в штабную палатку. Там лейтенант Бедин с ними разбирается. Сержант Петров, который назвался водителем генерала (документы его слова подтверждают), направлен на сборный пункт. А вообще-то, Юрий Филиппович, раньше видел я Зыбина в генеральской форме, а второй человек – это его ординарец, и звание у него старший лейтенант. А с водителем Петровым я даже как-то раз беседовал, когда их «эмка» стояла в ожидании окончания ремонта моста. Так что Зыбин не врет, он действительно генерал-майор, но отпускать его нельзя. Сволочь он – бросил своих подчиненных и кинулся в бега. Такие вот и предают Родину!

– Ладно, сержант, разберемся. Девятьсот два человека, говоришь, направили к Курочкину?

– Так точно! И это не считая легкораненых – они располагаются сейчас на территории сборного пункта, мы мобилизовали несколько врачей и медицинских сестер, вот они сейчас и занимаются ранеными; сортируют, после чего тяжелых мы отправляем в Слоним. Легкораненые проходят реабилитацию тут: медработники обрабатывают раны, перевязывают, и после этого красноармейцы поступают в распоряжение младшего лейтенанта Анисимова. Его взводные сержанты – это нечто: кого хочешь заставят Родину любить; после нескольких часов общения с ними бойцы забывают про свои раны и мечтают только об одном – сходить в штыковую атаку, и хрен с ним, если даже в боевых порядках немцев движется бронетехника. Вот таких, можно сказать, выздоровевших, сейчас сто двадцать человек. Я недавно беседовал с некоторыми из них, все без исключения желают как можно быстрее оказаться на передовой.

– Интересно получается – раненые, а рвутся в бой. Ну-ка, давай все свои впечатления обрисуй – держится фронт или уже начал трещать по швам? Человек ты опытный, психолог, можно сказать, повидал за эти дни много отступающих красноармейцев и командиров – как настрой-то у них? Могут драться с врагом, или превратились уже в стадо баранов, бегущих от убоя?

– Настроения разные, Юрий Филиппович: кто-то готов уже здесь встать насмерть и, если оружия не хватит, рвать фашиста хоть зубами, но большинство считает, что нужно отступить к старой границе, где наверняка товарищ Сталин подготовил немцам горячую встречу. Там стоят свежие части и, опираясь на старый укрепрайон, Красная армия погонит фашистов обратно, в их вонючее логово. Я лично считаю, что отступать нам нельзя. Не знаю, как насчет свежих частей, но укрепрайона на старой границе, считай, уже нет. Наш Гушосдор помогал инженерным частям в демонтаже укреплений на старой границе. Последняя группа вольнонаемных рабочих вернулась оттуда еще в мае. Технику пригнали всю обратно, а те, кто был в командировке, получили премии за успешное выполнение правительственного задания. У нас просто так премии не дают, значит, сравняли они с землей тамошние доты и дзоты. Так что опереться там уже не на что. Немецкая авиация и здесь нам житья не дает, а уж там, куда прибывают свежие части, она точно висит день и ночь над головами. Не дадут немцы войскам развернуться, и получится, что отступив туда, мы поменяем шило на мыло. Если бы было у нас крепкое командование, и еще немецкую авиацию хоть как-нибудь приструнить, можно было бы отступить на заранее подготовленные позиции, а сейчас это нельзя, потому что если и у старой границы нам не удастся зацепиться, вот тогда начнется настоящая паника.

– Да ты просто стратег, Лыков! Ишь, отступать нельзя! А маршал Кулик тебе не указ, что ли? Видишь, как он быстро умотал из Белостокского выступа и других приказал не тормозить! Не боишься попасть в окружение?

– А что тут бояться – ста смертям не бывать, а одной не миновать! Лучше уж тут задницу рвать фашистам, чем они тебя с воздуха замордуют.

– А про снабжение ты забыл? Если не будет подвоза боеприпасов и горючего, чем ты будешь воевать – пролетарской ненавистью к империалистам?

– Да складов с боеприпасами здесь столько, что немцам их в жизни не разбомбить, да и горючего по всяким занычкам полно. Вон, например, у нашего Гушосдора в придорожных складах тонн сто солярки припасено. Кроме этого, на полустанке, недалеко от Волковыска, стоят в тупике прибывшие в наш адрес четыре железнодорожных цистерны с дизтопливом.

– И откуда ты это все знаешь, Лыков? Твоя же задача – интернированных охранять, а не снабжением заниматься!

– Так я обеспечивал охрану этих объектов. У нас поляками занималось процентов сорок личного состава, остальные несли службу по охране притрассовых складов или входили в состав летучих отрядов – гоняли недобитков.

– Ценный ты кадр, Лыков, и воевать умеешь, и информацией обладаешь уникальной по нынешним временам, к тому же рассуждаешь правильно. Словом, перерос ты свою нынешнюю должность – пора тебе заниматься делами посерьезней, чем паникеров тормозить. Так что готовься, через час отправишься со мной. Пока будешь командовать ротой из выздоравливающих и тех красноармейцев, которых вы еще не успели отправить к Курочкину. У вас сколько сейчас в наличии грузовиков?

– Семнадцать, это вместе с теми, которые конфисковали у подозрительных личностей. Десять ЗиСов и семь полуторок.

– А сами личности эти где?

– Расстреляны как явные паникеры, провокаторы и вражеские агенты! Эти сволочи думали, что у нас на дорогах вообще полный бардак, даже легенд себе нормальных не придумали, а тут их – раз, и за жабры. Мы тут несколько грузовиков останавливали, битком набитых красноармейцами, а из этих бойцов с рязанскими физиономиями практически никто и по-русски-то говорить не умеет. Немцы совсем обнаглели – за дебилов нас держат!

– И что же, эти люди, как желторотые птенцы, из машин с поднятыми лапками вышли?

– Как же, выйдут они!.. Мы их из броневиков пулеметами глушили!

Лыков на мгновение прервался, глянул на идущего к нам лейтенанта Быкова и несколько виноватым тоном добавил:

– Вот только жалко, в процессе этих задержаний и автомобили были уничтожены, а в последний раз диверсанты передвигались на двух ярославских пятитонках.

– Хм, интересно! Расскажи-ка, Сергей, как вам все-таки удавалось вычислить, что это немецкие диверсанты?

– Да это легко. Во-первых, сидят они в кузовах не по-нашему – рядами, не кучкуются, как принято, возле проема в тенте у заднего борта автомобиля. А во-вторых, перед тем как открывать огонь, наш человек беседует с теми, кто сидит в кузове. Командир, который едет в кабине, отлично говорит по-русски, и бумаги у него вроде бы в порядке, а вот бойцы в кузове ни черта нашего языка не понимают.

– И что, немцы такие тупицы, что ваш проверяющий их не насторожит, и они его спокойно отпускают?

– Хм, а это смотря кто их проверяет! У нас этим занимается Танюшка – раньше работала машинисткой, ну а после того как лагерь расформировали, отправилась вместе с нами. Теперь она эксперт по выявлению шпионов. Одета в гражданское, и вид имеет совсем юный, беспомощный. Когда такая девушка подходит к кузову, где сидят молодые парни, и просит взять с собой, то что обычно происходит? Если в кузове сидят наши ребята, то, пускай с шуточками и оглядкой на командира, но постараются взять, чтобы увезти подальше от этого ужаса. А если там сидят враги и по-русски ни бум-бум, они молчат как рыбы, отвечает только один, обученный нашему языку, что у них, мол, приказ – никого не подсаживать, и они выполняют очень важное задание. Ну, Таня тогда безропотно отходит, за ней и ребята, проверяющие документы у командира в кабине. Автомобиль как бы пропускают, а через двести метров его встречают броневики и расстреливают из пулеметов.

– Молодцы чекисты – так и нужно фашистов бить! Чтобы у самих ни царапины, а эти гадины штабелями лежали. Только вот пока наоборот получается – фашист нас с воздуха вовсю мордует, а мы ему можем только дулю показать. Ладно, Сергей, и на нашей улице будет праздник. Как тут немец с воздуха – сильно лютует?

– Да первые два дня они особо не баловали – наши ястребки их от дороги отгоняли, а сегодня как с цепи сорвались: целый день долбят и долбят по дороге, хорошо хоть мост через реку не трогают, наверное, надеются, что он им целым достанется. Вот козлы. Да если мы отсюда уйдем, однозначно все за собой уничтожим. Бригадные саперы этот мост уже заминировали, и все готово для взрыва – только команду дать. Или немцы нас совсем за дураков держат, что мы от их бомбардировок последние мозги потеряли и ошалели так, что за собой стратегические мосты не взрываем? Конечно, народ, побывавший под бомбами, не совсем адекватен, но не настолько же!

К нам подошел лейтенант Быков, и этот своеобразный доклад-беседа прервался. Когда я представлял танкиста Лыкову, появился командир охраны пленных гитлеровцев сержант Доренко и, едва дождавшись окончания моего монолога, гаркнул:

– Товарищ комбриг, какие будут дальнейшие приказания – оставить немцев в кузове автомобиля или куда-нибудь отконвоировать?

По логике, пленных не стоило бы дергать, ведь максимум через час нам опять в дорогу, но в нынешние тяжелые времена эта логика отступила – важно было, чтобы как можно большее количество людей увидело пленных немецких офицеров и генералов; любыми путями нужно было подымать дух народа. А помимо гушосдоровцев я еще заметил несколько групп беженцев, которые держались чуть в отдалении от площадки, где встала под маскировочные сети наша техника. Все эти люди с напряженным вниманием наблюдали за прибывшими военными. Можно быть уверенным, что эта выгрузка пленных и их конвоирование не пройдут незамеченными, и, как у нас водится, скоро данный факт обрастет такими легендами, что эти слухи заменят собой работу сотен пропагандистов, а также многотысячных тиражей газет и листовок. Все это быстро проанализировав, я уверенно скомандовал Доренко:

– Да, сержант, выгружайте пленных и отконвоируйте их в штабную палатку, туда же доставьте и генерала Гудериана. Сопровождающий покажет дорогу, его вам выделит сержант госбезопасности.

Обращаясь уже к Лыкову, я продолжил:

– Давай-ка, сержант госбезопасности, организуй, чтобы нас кто-нибудь сопроводил до штаба, а сам начинай готовиться к убытию из славных рядов гушосдоровцев. Да, и возьми с собой для формируемой роты из взвода Анисимова сержанта, выбирай самого лучшего. Если взводный будет особо бухтеть, сошлись на мой приказ. Из своих бывших подчиненных можешь отобрать пять человек и взять с собой в новую роту. И еще, забирай десять грузовиков – Бедину и семи хватит.

В этот момент сверху донесся нарастающий рокот моторов. Задрав голову, я сквозь маскировочную сеть заметил несколько немецких самолетов, которые пролетали прямо над нами, шли они медленно, уверенно – как хозяева. Объекты, расположенные около моста, их не интересовали – правильно, зачем этим живодерам тратить силы и время на какие-то жалкие несколько повозок с бредущими за ними беженцами, когда дальше, в Слониме, их ждут цели повкуснее. Уж там-то они смогут вволю напиться русской крови. Шестерку Ю-87 опять сопровождали четыре истребителя Ме-109. «Боятся, сволочи, отпускать без истребительного сопровождения бомбардировщики, – сделал я окончательный вывод, – получается, у люфтваффе не все так гладко, и значит, «орлы» Черных продолжают огрызаться».

Вид этих самолетов навеял еще одну мысль: «Колонна наша увеличится на десять грузовиков и станет весьма заманчивой целью для немцев. Да… Придется у Бедина забирать и бригадные броневики – какое-никакое, но зенитное прикрытие: если немецкие самолеты не смогут отогнать, то, по крайней мере, возьмут весь удар на себя, дав возможность людям скрыться в лесу, а самое главное, вездеход с пленными тоже успеет там замаскироваться. Эх, жалко, что энкавэдэшные БА-20 не доводили до ума бригадные умельцы – у броневиков угол возвышения пулемета так и остался в двадцать три градуса, а это значит, что против авиации они бесполезны».

Эта мысль так меня взволновала, что я, не дожидаясь пролета «юнкерсов», перекрикивая их грозный рокот, продолжил отдавать поручения сержанту госбезопасности:

– Лыков, направь к Анисимову нарочного с приказом, что я забираю у него все бронеавтомобили – будут сопровождать нашу колонну. И чтобы через час все красноармейцы, готовые к отправке на формирование к Курочкину, а также выздоравливающие сидели в кузовах грузовиков. Как только увидят нас, пусть эти десять грузовиков пристраиваются в хвост колонны – замыкать ее будут бронеавтомобили. Сам, после того как сделаешь все распоряжения, приходи в штабную палатку – нужно будет Бедину сообщить, что ты покидаешь его подразделение. Это все, сержант госбезопасности, действуй – время пошло.

Лыков козырнул, повернулся и направился выполнять полученные распоряжения. Меньше чем через минуту явился боец, присланный сержантом, – именно он должен был сопроводить нас до штабной палатки. С большим интересом этот бывший гушосдоровец наблюдал за процессом выгрузки пленных немцев. Особенно его впечатлило появление Гудериана, подталкиваемого конвоирующим его Якутом. Судя по всему, этот энкавэдэшник хорошо разбирался в немецких знаках различия.

«Ага, – подумал я, – действует моя задумка! Если уж этот матерый охранник, повидавший множество польских интернированных лиц с высокими воинскими званиями, так впечатлился нашими пленными, остальные будут просто в шоке; в самый драматический момент, когда, казалось бы, непобедимая немецкая военная машина успешно уничтожает нашу армию, вдруг под конвоем гонят самый цвет этого грозного воинства!» Немецкие генералы и старшие офицеры, помятые, с синяками и кровоподтеками, понуро бредут под конвоем бравых, чистеньких, подтянутых красноармейцев. А картина, когда маленький, едва достающий до плеча немецкого генерала сержант по-хозяйски подпихивает его в спину стволом своей винтовки – это вообще смотрится, как кадр из довоенной агитки про великую и могучую Красную армию. Наблюдая все это, люди, еще совсем недавно ощущавшие себя жалкими червяками под прессом неотвратимого немецкого нашествия, воспрянут. Они же поймут, что здесь все происходит на самом деле, это не какой-то постановочный трюк, что немцев можно и нужно бить. Вон, обычные красноармейцы, их сослуживцы, захватили в плен и ведут под конвоем важных гитлеровцев, а почему бы и им не сделать что-нибудь подобное?

Всю дорогу до штабной палатки я внимательно всматривался в лица красноармейцев и людей, одетых в гражданское, и не увидел ни одного равнодушного; все с жадным интересом провожали глазами нашу процессию. Чувствовалось, что вид пленных немцев ломал чувство черной тоски и безнадежной обреченности, которое поселилось с самых первых часов войны в душе каждого из этих людей. С самого начала вероломного нападения гитлеровцев люди ждали пусть редких, но обнадеживающих вестей о том, что хоть кто-то сумел потрепать страшный своей неуязвимостью, проклятый вермахт. Слухи, конечно, ходили разные: что где-то наши обратили в позорное бегство фашистских гадов, что Брестская крепость так и стоит неприступным утесом, о который разбиваются волны коричневой заразы. Но это были только слухи, и они опровергались тем, что каждый видел своими глазами в реальности – циничную в своей безнаказанности бомбежку немецкими самолетами отступающих частей Красной армии. Да что там отступающих – элементарно драпающих, и зачастую уже без всяких командиров. Печальное зрелище, которое хоть у кого вызовет отчаянье. И вдруг, можно сказать, в самый разгар фашистской вакханалии эти люди видят своими глазами пленных немецких генералов и старших офицеров. У людей шок, эйфория, их после такой психологической встряски будет уже очень трудно ввести вновь в прежнее скотское состояние животного, ведомого на бойню. Именно оно является преддверием либо безудержной паники, что свойственно большинству людей, либо всепоглощающей ярости, которая гасит разум и заставляет идти в штыковую атаку на танки, но такие бойцы долго не живут. Они, конечно, герои, только пользы для общего дела от них мало. Я надеялся этим показом пленных немецких офицеров сбить у одних панические мысли, другим вернуть рассудительность и вселить во всех надежду.

В большой штабной палатке было людно. Я знал, что здесь находятся генерал-майор Зыбин и его адъютант, но как раз оба эти, переодетых в гражданское субъекта особо не бросались в глаза – молча сидели в углу под охраной бойца из отряда Бедина. Ощущение шумной толпы создавали майор с эмблемами танкиста на петлицах, старший лейтенант в форме пограничника и капитан-артиллерист. Они обступили Бедина и, перебивая друг друга, возбужденно ему что-то доказывали, периодически размахивая руками и смачно матерясь. Я вошел первым, шумная компания меня даже не заметила, а вот Зыбин увидел сразу. С непонятным возгласом протягивая в мою сторону руки, он подскочил со своего места, но тут же получил хороший тычок в грудь стволом автомата охранника и, скривившись, плюхнулся обратно на лавку. Жарко спорящие командиры и этого не заметили, но когда в палатку начали вваливаться один за другим пленные немцы под охраной наших бойцов, наступила тишина. Незнакомые мне командиры круглыми от удивления глазами таращились на этих помятого вида, одетых в чужую форму людей. Самый громкий спорщик, майор, прервавший на полуслове свои выкрики, теперь стоял с открытым ртом.

Первым очнулся Бедин. Разглядев меня, он протиснулся между окружавшими его командирами, сделал пару шагов, вытянулся и попытался доложиться. Но я его прервал:

– Полно, Сергей Иванович, мне уже Лыков все доложил. Ты лучше скажи, что тут происходит? Что за шум?

– Да вот, товарищ комбриг, эти командиры требуют от меня, чтобы я снабдил их части горючим. Как будто у меня тут склад! Объясняешь им, да все без толку, как об стенку горох.

Неожиданно подал голос майор-танкист:

– Да знаю я, что есть у него где-то склад горючего. Проболтался тут один его человек, что несколько бойцов этого подразделения охраняют цистерны с топливом.

Бедин тут же воскликнул:

– Вот именно что цистерны! А они, к вашему сведению, двигаются по железной дороге и сейчас стоят в тупике на полустанке, а до них тридцать километров. Так что не могу я ничем вам помочь, ищите топливо где-нибудь в другом месте!

– Да где я тебе его найду? А у меня танки стоят – баки совсем сухие! Кто будет с немцами драться – твои, что ли, энкавэдэшники? Так что будь человеком, выдели топлива хотя бы по четверти бака на танк. Я же с тебя живого не слезу, пока не получу хоть немного горючего.

Да. мужики совсем потеряли голову, коль так отчаянно требуют выделения топлива, услышав где-то байки о мифических запасах, на которых сидят как собака на сене подчиненные Берии.

И ведь действительно уверены, что у легендарного НКВД есть всё. «Надо спасать Бедина, а то эти ребята точно с него живого не слезут», – подумал я и громко произнес:

– Товарищи, хватит приставать к лейтенанту госбезопасности. Его подразделение, согласно распоряжению начальника Генштаба генерала армии Жукова, согласованному с товарищем Берией, теперь входит в седьмую артиллерийскую противотанковую бригаду, а я ее командир. Теперь попрошу вас представиться по всей форме. А то стоите здесь, как партизаны – одеты не по форме, помятые все и ведете себя кое-как! – и требовательно посмотрел на этих троих архаровцев.

Глава 4

В палатке на мгновение установилась тишина. Обалдевшие от этих слов командиры изумленно на меня уставились. Наверное, думали: «Что это за чинуша здесь нарисовался? Кругом все горит, разваливается, а он об уставе вспомнил». Первым в себя пришел майор. Он все это время зло смотрел на меня, а теперь, набычась, прошипел:

– Да мы тут кровь проливаем, третьи сутки как проклятые мотаемся, отбиваясь от наседающих немцев, а вам устав подавай! Видите ли, небритые, форма мятая и грязная! А ты попробуй, подполковник, не проверки устраивать на тыловых дорогах, а поучаствовать хотя бы в одном бою. Задержи своей бригадой немецкие танки всего лишь на час, вот тогда я на тебя посмотрю – сразу забудешь свои штабистские замашки.

– Очень умный ты, майор, как я посмотрю! Прямо герой на словах, а почему драпаешь-то? И это грамотно сделать не можешь – даже паршивым горючим не обеспечил свою часть. Мечтаешь, чтобы тебе кто-то сопли вытирал за твой героизм. Не выйдет – няньки остались в прошлом! А мою бригаду не тронь! В отличие от твоей части, она ни шагу назад не сделала и обеспечила таким, как вы, время, чтобы оторваться от немцев. Но и тут наша долбаный русский авось подлянку учиняет – теперь горючего нет, чтобы нормально отойти и занять новые позиции. Тьфу. злости не хватает! Тут из кожи лезешь, чтобы фашистам накостылять, а всякие оболтусы вроде вас опять в тину тянут.

Ты, майор, глаза разуй и посмотри, каких пленных моя бригада захватила, а потом уж вякай про свои геройства. В бригаде пять тысяч человек, а набила она немцев раз в десять больше, чем ее численность, и продолжает держать фронт. И все бойцы хоть и стоят насмерть, но чтут устав, так как знают, что они не сборище биндюжников, а регулярная Красная армия. А немцы, они на то и рассчитывают, что мы забудем про порядок, дисциплину и превратимся в стадо грязных бабуинов. Вот тогда нас можно брать голыми руками, а стоит только навести порядок в собственных рядах, как хваленый вермахт начинает буксовать и перегреваться. Понятно, майор?

В этот момент в палатке появился Гудериан, конвоируемый Якутом и Синицыным. Они, выполняя мой приказ, провели немецкого генерала круговым маршрутом – чтобы больше народу увидело этого увешенного крестами пленного, поэтому и подошли позже, чем остальные. Его появление придало большой вес моим словам и поставило точку в пререканиях со строптивым танкистом. Майор, наверное, целую минуту молча смотрел на пригнанного пленного немецкого генерала. Затянувшуюся паузу нарушил я, требовательно повторив свой вопрос танкисту:

– Товарищ майор, так долго я буду ждать вашего доклада?

Танкист очнулся от своих дум, одернул гимнастерку, зачем-то вытянулся по стойке смирно и слегка надорванным голосом стал рапортовать, как будто перед ним находится большой военачальник:

– Товарищ комбриг, остатки двадцать пятой танковой дивизии тринадцатого мехкорпуса согласно распоряжению, полученному через делегата связи из штаба Десятой армии, двигаются в район города Слоним. Там приказано занять жесткую оборону и обеспечить отход других соединений армии.

Майор на мгновение замолк, тяжело вздохнул и продолжил:

– Только вот чем обеспечить жесткую оборону? Со мной всего семьсот двадцать человек. А из них примерно половина красноармейцев проходила службу в отдельном понтонном батальоне и в роте регулирования. То есть бойцы они никакие, тем более против немецких передовых частей, с которыми я уже сталкивался, – монстры, а не люди: прут, как бешеные, и им мои ребята на один зуб, раздолбят нас в течение тридцати минут, тем более если им авиация поможет. Но приказ есть приказ – ляжем там, но хоть на немного, а этих гадов задержим! Так что помогите, товарищ подполковник – горючего у нас ноль, а задача, сами понимаете, какая!

– Э-э-э, майор… С таким настроем ты фашистов и на десять минут не задержишь. Монстры, видите ли, прут, сладу с ними нет! А вот хрен вам всем! Мочить их можно, и это только от тебя зависит. Самое главное – отдышись немножко, подумай на холодную голову, проанализируй тактику немцев и только потом действуй. На каждый газ есть противогаз, так и на вермахт есть управа. Из засады, с тыла надо бить упырей! Солдаты у немцев подготовлены намного лучше, чем у нас, поэтому лобовое столкновение с ними – смерти подобно. Так что, пока наши ребята не получат такой же боевой опыт, командиры должны быть хитрыми и предусмотрительными – беречь красноармейцев, а не подставлять под лобовой удар фашистов. Тебя как по имени-отчеству?

– Половцев Николай Палыч. Раньше был заместителем командира 49-го танкового полка, а теперь вот, получается, комдив. Все, кто был выше меня по званию в дивизии, или погибли, или отступают с выжившими бойцами другим путем. Немцы дивизию начали прессовать еще в месте нашей дислокации, под поселком Лапы. Уже первыми бомбардировками поубивали кучу народа и повредили много техники. Но это были еще цветочки, ведь дивизия после первых воздушных налетов оставалась еще вполне боеспособной, а вот под Бельском раскатали нас немцы по полной программе; встречные бои с ними на неподготовленных позициях и непрерывные бомбардировки превратили дивизию в тот жалкий огрызок, которым я теперь командую. Но я счастливчиком оказался – два раза горел в танках, а все еще жив!

– Ну и хорошо, что жив, значит, еще сумеешь надрать задницу фашистам! Отомстишь за погибших товарищей! Только теперь нужно быть поумней и не кидаться очертя голову в самое пекло. Вот, например, сейчас – зачем гонишь народ на неподготовленные позиции в совершенно незнакомую местность? Сам же понимаешь, что немецкие передовые части такими силами и с такой подготовкой ты не удержишь – только кур насмешишь, ну и ездовых их обозов. Нужно сначала провести разведку, выявить удобные места для засад и только потом занимать позиции.

– Так ведь приказ – срочно занимать оборону под Слонимом! Если немцы его захватят, то вся Десятая армия попадет в окружение!

– Это ты, Николай Палыч, верно говоришь, но такими силами сделать-то ничего не сможешь! Значит, получается, сдашь ты Слоним, и крышка котла захлопнется. А помощь тебе никто не пошлет, ведь в штабе армии будут уверены, что на том направлении действует целая танковая дивизия, и ей вполне по силам удержать коридор из Белостокского выступа. Выходит, товарищ Половцев, что своим дерганьем ты подставляешь целую армию.

– Так что же делать, немец ведь прет, и других частей, чтобы его удержать, просто нет? Мыто смогли оторваться от них просто чудом. Только благодаря тому, что немцев отсекли у реки Нарев танки из подразделения капитана Сомова. Грамотно действовали ребята – пропустили нас и висящих на хвосте немцев, а потом с тыла раздолбали их танки и бронетранспортеры, пехоту давили гусеницами. Всего-то и было их – три танка и две бронемашины, а разгром немцам учинили знатный. Уцелевшая немчура драпала так, что только пятки сверкали. Мы, конечно, тоже подмогли героическим танкистам, но фактически вся заслуга принадлежит подразделению капитана Сомова. Жалко вот, что я с ним не смог побеседовать, удалось только переброситься несколькими словами с командиром одной из Т-34.

– Вот видишь, значит, можно бить немцев, только требуется выбрать правильную позицию и выдержку иметь. А моторизованный батальон капитана Сомова входит в состав моей бригады. Вот так, майор! А тебе на будущее совет – прежде чем выполнять поставленную задачу, все хорошенько обдумай, произведи разведку и только потом действуй. Списывать свое неумение воевать на нехватку времени, отсутствие топлива, боеприпасов и тому подобное – удел слабых и неудачников. Я никогда не поверю, что в твоей части топливо полностью отсутствует. Наверняка, если слить горючее из баков, то можно обеспечить топливом один танк. Какой-нибудь грамотный командир смог бы на нем добраться до Слонима, осмотреться там, выбрать удобное для обороны место и сообщить тебе по рации, или в крайнем случае, если связь неустойчивая, дождаться вас там и указать, где нужно оборудовать позиции. А вы бы, пока производится эта разведка, пошарили бы по окрестностям – и, больше чем уверен, нашли бы где-нибудь у местных кулаков топливо. Эти куркули, еще когда Польша начала разваливаться, натащили в свои хутора уйму разной техники, ну и горючего к ней, естественно. Вот и поделились бы всем этим добром с освободителями от панского засилья. ха-ха-ха! Шучу, майор, а на самом деле, понюхав, чем несет из ствола ТТ – быстренько снабдили бы они тебя всем необходимым. Этим делом надо было заниматься пока светло, а ночью, когда авиация немцев не летает, спокойно добраться до Слонима, занять уже выбранные места обороны и начинать рыть окопы и капониры. И, поверь моему опыту, все в конечном итоге оказалось бы гораздо быстрее, и ваша оборона была бы намного эффективнее.

– Да… Наверное, вы правы, товарищ подполковник. Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Сейчас пойду и распоряжусь, чтобы прошерстили в поисках топлива все окрестности, и отправлю на разведку в Слоним радиофицированный броневик.

– Во, быстрый какой! Во-первых, бронеавтомобиль до Слонима вряд ли сможет добраться – дорога и обочины забиты брошенной и разбитой техникой, только танком можно пробить себе дорогу. А потом, не нужно тебе пока двигаться в Слоним, можешь успокоиться, мои подразделения, усиленные артиллерией, ночью займут позиции в окрестностях города, перекроют намертво все дороги и танкоопасные места. Позиции для этого уже подготовлены, замаскированы и даже основные ориентиры пристреляны, так что коридор для выхода соединений Десятой армии будет открыт. К тому же немцы в ближайшие пару суток вряд ли сунутся большими силами к Слониму – они крепко получили по мозгам, и теперь, пока не залижут раны, о том направлении можно особо не беспокоиться. Пока достаточно и моих ребят, чтобы тормознуть самых упертых и борзых фашистов. Так что не дергайся – пускай люди приходят в себя, готовят технику, наконец отоспятся и приведут себя в нормальный вид. А с завтрашнего дня твой отряд (дивизией-то это назвать трудно) становится оперативным резервом моей бригады. Понятно?

– Да как же. У меня приказ штаба армии!

– Засунь его в задницу тем, кто допустил такое положение вещей. На третий день войны, практически разбитой дивизией пытаются заткнуть такую дырищу. А в докладах у этих штабистов все тип-топ – 25-я танковая дивизия надежно прикроет тыл Десятой армии, можно отдавать приказ на отступление другим соединениям. Тьфу, вредители прямо какие-то! А тот дурацкий приказ я отменяю – на это у меня есть полномочия от начальника Генштаба генерала армии Жукова. В своем распоряжении он поручил моей бригаде обеспечить фланговое прикрытие 10-й армии, для этого разрешил переподчинять любые воинские формирования и даже дивизии. Положение аховое, и в Москве уже не обращают внимания на звания – если часть боеспособна, то ее командованию переподчиняют другие, менее удачливые подразделения. Смешно сказать – этим же распоряжением моей бригаде придали десять артполков РГК, и они сделали свое дело – знатно потрепали вермахт.

Неожиданно подал голос капитан-артиллерист:

– Товарищ подполковник, а неужели это правдивые слухи ходят, что под Ружанами наши наголову разбили фашистов?

– Все верно, капитан, у Ружан полностью уничтожен 47-й моторизованный корпус немцев, вот там и поработали эти десять артиллерийских полков РГК. Кстати, вот эти пленные генералы и старшие офицеры тоже оттуда. Видишь вон того немецкого генерала с фингалом – так это сам Гудериан, командующий Второй танковой группой немцев. А если по-нашему, то командующий армией вроде Голубева. Вот, можешь судить, какой разгром мы немцам учинили, если таких пленных захватили.

Капитан попытался задать еще какой-то вопрос, но я его прервал на полуслове:

– Все, хватит вопросов, ты лучше объясни, каким ветром попал в эти края? Вот с майором все ясно – человек имеет приказ и в меру своих сил пытается его выполнить.

За капитана ответил танкист:

– Товарищ комбриг, капитан Евсюков из моей дивизии. Раньше он был командиром дивизиона 25-го гаубичного артиллерийского полка, а сейчас отвечает за всю нашу артиллерию. Правда ее даже на две батареи не наберется – осталось всего семь пушек, из них две 85-миллиметровые зенитки, остальная матчасть гаубичного полка и отдельного зенитного дивизиона уничтожена противником. Старший лейтенант Агеев с остатками своей заставы присоединился к нашей дивизии недалеко от Бельска. Большой отваги человек. Все это время именно он командовал нашим арьергардом, а сейчас отвечает за разведку.

– Понятно, товарищ Половцев. Вот ты старлею и поручи проверить все близлежащие хутора на предмет наличия горючего. Пограничники – народ опытный, их кулачье не проведет – они и бывалых контрабандистов раскручивали, хуторяне им не чета. Я, конечно, когда доберусь до Волковыска, постараюсь найти топливо и распоряжусь привезти его сюда, но, сам понимаешь, война, и неизвестно, что может случиться. Один авианалет немцев – и плакало это топливо. А может, я и сам не доберусь до Волковыска. Поэтому вы тут сами постарайтесь изыскать горючее. Кстати, у вас как с боеприпасами?

Майор как-то горестно воскликнул:

– Да даже на один хороший бой не хватит!

– Понятно… хреново, значит! Тогда напишите мне список, какие боеприпасы вам больше всего нужны, только не наглейте сильно – максимум пару полуторок смогу прислать.

Когда я стал давать поручения Бедину, чтобы он своими службами и ресурсами оказал всемерную помощь остаткам 25-й танковой дивизии, в палатку вошел Лыков. Сержант госбезопасности и был мне нужен, уж он-то точно знал все про обеспеченность отряда патронами, продуктами и бензином, Бедин в этом вопросе несколько плавал. Только я начал выпытывать у сержанта о наверняка имеющихся в отряде заначках боеприпасов, раздался громкий выкрик:

– Черкасов! Ты же меня знаешь!

Это подал голос генерал Зыбин, сидящий в углу палатки. Но лучше бы он этого не делал, глядишь, если бы сидел тихо, может быть, в этой горячке я и забыл про него: навалилось столько проблем, а до запланированного выезда в Волковыск оставалось минут двадцать.

Повернув голову, я взглянул в сторону бывших командиров Красной армии, переодетых сейчас в крестьянскую одежду. Поймав мой взгляд, толстомордый вскочил (на этот раз охранник ему не препятствовал) и фальцетом протараторил:

– Помнишь, последний раз мы встречались неделю назад, на совещании у Голубева! Да и раньше несколько раз виделись. Подтверди энкавэдистам, что я генерал Зыбин, командир 36-й кавдивизии.

Дикая злоба захлестнула мой мозг – этот трус, бросивший свою дивизию, в этот момент олицетворял для меня всю ту гниль, которая допустила поражение великой страны. Сволочь, сидит сейчас с лоснящейся физиономией, а там ребята отдают свою жизнь как раз из-за того, что этот гад сбежал и управление дивизией потеряно. К тому же своим поведением он внес панические настроения среди бойцов: как же – комдив исчез, а мы что, дураки здесь гибнуть? Одна надежда, что молодые, отчаянные лейтенанты и капитаны положат свою жизнь, но не дадут этой панике разрастись, хотя бы некоторое количество красноармейцев сумеют удержать на позициях, чтобы притормозить фашистов и ценой своей жизни вырвут время, чтобы запаниковавшие пришли в себя, вспомнили свой воинский долг и начали воевать.

Буквально дрожь прошла по всему телу от ненависти к этим двум хлыщам, одетым в гражданское, однако совершенно спокойным голосом я произнес:

– Я знал командира 36-й кавалерийской дивизии, а трусов, бросивших своих подчиненных, я знать не знаю. Да мне даже говорить противно с такими ублюдками!

Повернувшись к сержанту госбезопасности, я жестким голосом скомандовал:

– Товарищ Лыков, приказываю расстрелять этих двух дезертиров!

Сержант вытянулся, зачем-то козырнул и выкрикнул:

– Есть расстрелять!

Лицо его при этом приобрело выражение тупого служаки, и только глаза выдавали всю остроту ума и ту бурю чувств, которые обуяли теперь этого человека, и в этих глазах читалось полное одобрение моего решения.

Повернувшись к бойцу НКВД, охранявшему задержанных, Лыков кивнул, и тот привычными движениями, тыкая стволом ППШ в спины дезертиров, начал подталкивать их к выходу из палатки. Те было попытались сопротивляться, но опытный охранник быстро их успокоил и под визгливые крики задержанных погнал к занавешенному пологом выходу. При этом он умудрился выбрать такую траекторию, что спокойно прогнал мерзавцев, не задев стоявшую невдалеке группу пленных. Только практически у выхода из палатки произошла заминка – адъютант Зыбина упал, схватился обеими руками за шест каркаса и заверещал:

– Я не хотел переодеваться и закапывать документы – это мне генерал приказал!

Но тут в дело вступил Лыков – ударом сапога по почкам он заставил адъютанта заткнуться, а потом, приподняв того за шиворот, вытолкнул из палатки.

Картина вывода дезертиров из палатки получилась довольно мерзкая и оставила тяжелое впечатление. После того как Зыбин с адъютантом были вытолканы, наступила гнетущая тишина, все молчали, пряча от меня глаза. А лейтенант Быков, который пришел в штаб вместе со мной, вообще стоял столбом, бледный, а по щекам его катились капли пота. Наверное, танкист первый раз столкнулся с тем, как без суда и следствия людей просто берут и ведут расстреливать. Крови-то безвинных людей он повидал много, но такого беспредела – никогда. А я еще подумал: «Эх, танкист, не жил ты в те времена, когда фашисты победили СССР, а если бы хоть на час оказался в той реальности, то жег бы теперь каленым железом всякого, кто способствовал этому».

Чтобы как-то снять тягостное впечатление от этого эпизода и объяснить такое резкое и жесткое решение, я заявил:

– Всю гниль нужно вырывать с корнем именно сейчас, а то потом будет поздно! Даже трибуналы сейчас не функционируют – в армии бардак полный. Все сейчас висит на волоске, и вы об этом знаете. Допустим слабость – немцы уже нас будут к стенке ставить! Генерал Зыбин совершил самое гнусное преступление – он предал своих подчиненных, командовать которыми ему доверила Родина. А значит, предал Родину, своих предков, всех нас, и за это полагается только одно – смертная казнь. Так всегда было, есть и будет! Долг, особенно в такое тяжелое время – превыше всего! Ладно, товарищи, что я вам прописные истины говорю, вы все и так знаете и понимаете, давайте лучше перейдем к планированию наших дальнейших действий.

Сначала скованно, а потом все больше увлекаясь, командиры 25-й танковой дивизии начали перечислять, что им необходимо и без чего воевать совершенно невозможно. А коль остатки дивизии становятся резервом 7-й ПТАБР, то я обязан всем этим их обеспечить. Я, как это обычно бывало, когда у меня пытались что-то безвозмездно получить, хмурился, отнекивался, ругался, однако в душе уже почти любил этих ребят и готов был отдать им последнюю рубашку, но только свою, а не бригадную. И пускай они были грязные, небритые, воняли потом, но свои, и души у них были чистые, светились огнем жертвенности за Родину и своих близких. Настоящие люди, а не та плесень в человеческом обличье, которую только что увел Лыков.

Разговор затягивался, я явно не успевал выехать в запланированное время, но и резко осаживать этих, доверившихся мне, людей тоже не мог. И тут в голову пришла мысль: «Не поеду я в штаб бригады, а лучше сразу двину в Волковыск. Времени сэкономлю море, а с Пителиным свяжусь по рации и вызову его на совещание. Радиосвязь наверняка действует – у Бедина все-таки РСБ, а не то убожество, которое установлено в броневике. Снабжение у НКВД отличное, и наркомат снабдил Гушосдор мощной радиостанцией, которые в армии полагались только корпусам. Ну, и у меня в бригаде тоже была такая – мы, в конце концов, не лыком шиты. Бульба чего хочешь раздобудет и проведет это по документам так, что комар носа не подточит, и все по бумагам будет выглядеть железобетонно – то есть строго официально.

Дождавшись, когда танкист примолк, наконец уяснив для себя, что перед ним не Господь Бог и удовлетворить все его потребности не может, я сказал:

– Ладно, майор, все ясно – аппетиты у тебя громадные, а получишь ты только то, что я смогу раздобыть в Волковыске и переправить сюда. Ну, может быть, что-нибудь в бригаде найдется. Виктор Петрович, у тебя радиосвязь со штабом бригады устойчивая?

Бедин практически сразу ответил:

– Связь с бригадой есть, а вот со штабом армии неустойчивая. Я попытался у них выяснить, что делать с задержанным, называющим себя командиром 36-й кавдивизии, но связь пропала, и ответа я так и не получил, поэтому и держал гражданина Зыбина в штабе, пока не установится радиосвязь. Но тут вы приехали, и у меня вопросов по этому поводу больше нет – проблема снята.

– Да, штаб армии – это просто какая-то неуловимая субстанция. Я тоже пытался с ними связаться, но почему-то не получилось, хотя со штабом бригады связь поддерживал. Пителин тоже за эти три дня всего лишь пару раз с ними связывался – проще с Минском переговорить, чем со штабом 10-й армии. По данным Борис Михалыча, штаб за эти дни уже три места дислокации сменил – наверное, поэтому с ними и связь такая неустойчивая. Они просто как Фигаро – то тут, то там, и все время километров за семьдесят от линии фронта. Вот так, лейтенант госбезопасности, и ведут себя наши штабисты. Поэтому, может быть, и на фронте такой бардак – правая рука не знает, что делает левая. Ладно, искать виноватых в том, что случилось, мы будем потом – сейчас нужно выбираться из той задницы, в которой оказались. Слушай приказ, товарищ Бедин: ты назначаешься командиром Зельвинской группировки. В нее будут входить: твой отряд, остатки 25-й танковой дивизии, а также красноармейцы и командиры, которых твой заградотряд будет продолжать останавливать. Задержанных военнослужащих теперь не нужно будет отправлять в бригаду, оставляй их здесь и направляй на пополнение 25-й дивизии. У майора бойцы и командиры уже обстреляны, думаю, они смогут поднять боевой дух этих красноармейцев. А теперь о задаче для твоей группировки – если немцы все-таки собьют части бригады с позиций в районе Слонима, вы станете второй линией обороны.

– Так если немцы займут Слоним, то вся армия окажется в мешке! – воскликнул майор-танкист.

– Ну и что, – ответил я, – главное, чтобы они не рассекли армию вдоль трассы Слоним-Белосток. Вот если им это удастся, тогда нам точно труба! А так это только теоретически представляется, что армия в котле, на самом-то деле это немцы сейчас подставляют нам задницу. Если вермахт завязнет в горловине Белостокского выступа, то не сможет перенаправить свои ударные соединения на восток, и наши там смогут перегруппироваться и контратаковать. Ну а если немцы в районе Слонима оставят только заслон, чтобы нас удержать в мешке, а основные силы направят в сторону Минска, это для них будет еще хуже. Не забывайте, что Десятая является самой мощной в Красной армии – одних танков у нее больше тысячи, пускай за это время многие уже уничтожены в боях, но все равно создать бронированный кулак возможно, и ему будет вполне по силам сбить этот немецкий заслон. А дальше уже мы оказываемся в тылу у наступающих фашистов. Ох, и повеселимся там от души! Оторвемся по полной программе – за все наши муки, жертвы и бессонные ночи!

Я достал из планшетки немецкую карту, отобранную у Гудериана, разложил ее на столе и, когда все столпились вокруг этой, можно сказать, энциклопедии действий вермахта, продолжил:

– Вот, видите, фашисты бьют исключительно по флангам Десятой армии. При этом Вторая танковая группа нацелена на Слоним и Барановичи.

То есть у них задача – перерезать пуповину Белостокского выступа и гнать дальше на Минск. Мы им, конечно, хорошо дали по морде, но немцы народ предусмотрительный и наверняка имеют мощные резервы на этом направлении. Ведь цели-то у них грандиозные, и подготовились они к их выполнению с немецкой тщательностью. Потеря 47-го моторизованного корпуса их не остановит, и вермахт продолжит выполнять намеченный план. А наша задача – засунуть как можно больше палок в колеса этого плана. А если удастся, то вбить в них такую оглоблю, что даже смазка всеми резервами их чудовищного катка не поможет, адский механизм начнет давать сбои и в конечном итоге рассыплется.

Я оглядел столпившихся вокруг стола командиров и задержал взгляд на Бедине. Решение назначить командиром создающегося оборонительного узла лейтенанта госбезопасности было вынужденным. Как пехотный командир, он, конечно, ноль – ни тактики, ни устава не знает, но не это сейчас было важным. Главным в этот тяжелый момент были исполнительность и твердость, а этими качествами Бедин, несомненно, обладал. Без приказа он ни на шаг не отступит – перестреляет здесь всех на хрен, если начнут паниковать, но не побежит, спасая свою драгоценную жизнь. Может быть, и майор обладает такими качествами, но его я не видел в тяжелых ситуациях, а сейчас полагаться только на опыт и звания никак нельзя – не та ситуация, и перестраховаться не получится. Чтобы хоть как-то снять проблемы и противоречия, которые могут возникнуть между армейскими командирами и всего лишь лейтенантом госбезопасности, я спросил у танкиста:

– Слушай, майор, тебя не ломает, что придется подчиняться командиру из ведомства Берии? Все-таки ты сейчас исполняешь обязанности комдива, можно сказать, это генеральская должность, а придется отчитываться перед командиром, у которого всего лишь по одной шпале в петлицах?

Майор в ответ хмыкнул, уставился на меня своими усталыми, раскрасневшимися глазами и заявил:

– Да какие сейчас могут быть счеты и амбиции – главное остановить фашистов! Да к тому же вы недавно очень хорошо продемонстрировали нынешние реалии – артиллерийский подполковник приказал расстрелять генерал-майора, и не кому-нибудь, а людям, одетым в форму органов госбезопасности. И что интересно, это распоряжение было принято ими к немедленному исполнению. Ведь вы сразу узнали комдива 36-й кавдивизии, но решение было молниеносным, и кстати, с ним я полностью согласен. Сука этот Зыбин – давить таких надо в зародыше. До войны я его тоже видел – важный был генерал, правильные слова говорил, а как хреново стало, так сразу в кусты. Слишком доверчивые мы были – такого гада пригрели!

Убедившись, что дрязг по поводу дележа власти вроде бы не предвидится, я наконец-то высказал мысль о главном, о тех выводах, которые пришли мне в голову, когда мы пробивались после бомбежки по шоссе, раздолбанному авиацией немцев. Еще раз оглядев командиров, я очертил пальцем контуры на карте и начал говорить:

– Четвертая армия немцев, которая давит с южного фланга, по-видимому, имеет цель перерезать шоссе в районе Волковыска, и 25-я танковая дивизия попала, кстати, именно под их каток. Но этот удар не настолько страшен, в отличие от того, который наносила Вторая танковая группа. Весовые параметры у этих армий разные – у Четвертой нет механизированных соединений, а значит, она не в состоянии создать мощный бронированный кулак, и наши части вполне могут с ней бороться. Конечно, если паниковать не будут. Вот скажи, майор, ты участвовал в боях с соединениями из этой армии – много ты видел немецких танков?

Майор задумался, озадаченно почесал затылок и несколько смущенно ответил:

– Да, действительно, не видел я танков, только штурмовые орудия с короткими 75-миллиметровыми пушками и бронетранспортеры «Ганомаг», а также много мотоциклов с пулеметами в колясках. Обычно все эти шавки висят на самом хвосте, а только развернешься, чтобы контратаковать, они врассыпную. Хитрые, гады, обычно в горячке боя кидаешься за ними – и тут же напарываешься на артиллерийский огонь. Хорошо, если ты на Т-34, а если на бэтэшке или на Т-26, пиши пропало – как свечи они горят от огня немецкой артиллерии. Лучше уж лоб в лоб встретить самоходку с «окурком» в башне, чем готовую к бою немецкую «колотушку». А еще у немцев в боевых порядках появились какие-то новые противотанковые пушки. Легкие танки они поджигают на километровой дистанции, а вблизи от их огня даже тридцатьчетверке не поздоровится, особенно если долбанет по борту.

– Да, слышал я о новых германских противотанковых пушках – Пак-38 их название, калибром пятьдесят миллиметров. Орудие, конечно, классное, но немцы начали их производить только в прошлом году, а значит, в войсках их должно быть не очень много. И главное сейчас не качество вооружения, а то, кто им управляет, то есть обученность солдат – бойцы они, или стадо баранов. Даже этой новейшей германской пушке не по зубам КВ или лобовая броня тридцатьчетверки, только вот опыта боевых действий нашим танкистам явно не хватает. Мечутся, как полоумные, а в итоге их жгут, как салаг. Да что там про боевые действия, простейшего опыта обращения с танком мало. А все это по причине мизерного моторесурса дизеля; все тряслись над тяжелыми танками – боялись их лишний раз завести, чтобы потренировать экипажи. Не дай бог начнется война, а танки уже выработали моторесурс, и их нужно отправлять на переборку дизеля или трансмиссии. Вот и доэкономили моторесурсы, так что танки даже до фронта не доезжают – срываются в обрывы, застревают в болотах, не вписываются в пролеты мостов. А все почему? Да потому что механики-водители даже габаритов танка не чувствуют. У них всего-то по несколько часов наезда на этой сложной и тяжелой технике. А немцы не дураки и прекрасно знают о выучке наших солдат, на этом и строится вся их тактика: сначала ошеломят первым ударом, и неопытные наши бойцы начинают нервничать; а когда получают в принципе верный приказ – отойти на более выгодные с точки зрения обороны позиции, то немцы виснут у них на хвосте небольшими мобильными силами и производят много шума, такого, что красноармейцам, да и командирам, кажется, что за спиной у них катят целые полчища фашистов. А тут еще с неба клюют самолеты люфтваффе. В общем-то, потери от этих авианалетов не очень большие, но эффект грандиозный. Взрывы соточек слышны издалека, и это сильно подстегивает воображение, особенно если ты видел последствия хотя бы одного авианалета – несколько разорванных тел, пару сгоревших автомобилей и очумевших от близкого взрыва людей. Начинается мандраж, переходящий в панику, и понеслось – ноги в руки, технику на фиг, чтобы не задерживала, и в леса, подальше от этого ада. Все, тактика немцев сработала – они потом спокойно собирают трофеи, вылавливают не совсем расторопных красноармейцев и пьют шнапс, празднуя победу!

– А что делать, товарищ подполковник, – воскликнул майор-танкист, – реально же контратаки танков, да и пехоты, вязнут в немецкой обороне! Отбиваются с громадными для нас потерями!

– Что делать, ты и так уже должен понять! Ты же видел метод противодействия немцам батальона Сомова: пропускать на живца передовые части противника и бить их с тыла. Непродуманными контратаками немчуру не остановишь – они вояки опытные и на такие безумные наскоки плевать хотели. У них пара батарей «колотушек» с опытными расчетами следуют за передовой моторизованной частью, и как только ее пытаются контратаковать, в дело вступает противотанковая артиллерия, ну и минометы, конечно. А если контратака мощная, то они вызывают авиацию. При таком раскладе остановить немцев можно только из подготовленных заранее засад или если контратаковать будет крупное соединение с артиллерийской поддержкой.

– Вы еще скажите «с подготовленных заранее позиций», – иронически произнес майор, – а если такого нет, и ты уже измотан боями; резервов нет, снабжения нет, а немцы – вот они, рядом, и прут, чтобы тебя уничтожить. Вот тогда что делать?

– Тогда нужно, в первую очередь, взять себя в руки и подумать холодной головой, где подходящий рельеф местности, чтобы за него зацепиться. Если близко нет такого, тупо выставляешь тяжелый танк на перекресток, вдобавок сажаешь под него расчет с ручным пулеметом и отсекаешь преследователей. Немчура замучается пыль глотать, чтобы сбить такой заслон: «колотушки» Т-34, а тем более КВ, не возьмут; минометы этим танкам по хрену; вызывать тяжелую артиллерию – пройдет уйма времени; авиацией – тоже не факт, что смогут быстро уничтожить такого бронированного монстра. Вот тебе и выигрыш во времени. Пока герои, оставшиеся в танке, вызывают огонь на себя, вполне можно оборудовать грамотные позиции, чтобы встретить фашистов.

– Все у вас ладно получается, как по писаному, в реальной же жизни немцы нас имеют как хотят, а мы кутятами в кучу собьемся и сделать ничего не можем.

– Как не можем? А танкисты из батальона капитана Сомова разве не отрубили висевших на ваших плечах немцев, а пленного командующего Второй танковой группой ты разве не видел? И все это результат того, что моя бригада не идет на поводу у немецких стратегов, не дергается, если враги уже в тылу. Это генералы вермахта расписали, что с оголенными флангами и с угрозой попасть в мешок наши соединения будут любыми путями стремиться избежать окружения. Вся наша доктрина построена на том, чтобы соединения чувствовали локоть соседа, и немецкие генералы это прекрасно знают. Но в этом мы не оригинальны – все армии Европы исповедуют такую доктрину. Тактика глубоких фланговых прорывов в глазах немцев единственно верная, ведь именно благодаря этому они одержали все победы в Европе, а мы их как раз на этом и сможем подловить. Пусть бьют, прорываются, гонят хоть до Минска, а мы возьмем и не уйдем из Белостокского выступа. Десятая армия будет висеть над ними как дамоклов меч. А как только самые боеспособные моторизованные части вермахта уйдут вперед, мы обрушим на них, прямо им в спину, наш карающий удар. Или ударить не в спину, а в самый мозжечок – все-таки нам самим будет затруднительно протиснуться сквозь бутылочное горлышко выхода из Белостокского выступа, тем более когда господство в воздухе за немцами, к тому же они самое узкое место постараются плотно заткнуть самыми боеспособными частями, усиленными артиллерией. Но вот на запад дорога открыта – там масса шоссе, проселков, и болот практически нет; немецких воинских контингентов тоже не много, и все они вовсе не дивизии первого эшелона, а значит, отстой, и мы будем среди них, как стая волков в большом стаде травоядных. Где-то в районе Варшавы находится штаб группы армий «Центр»; отрубим голову гидре, и все ее щупальца – в виде ударных армий – начнут конвульсивно дергаться, в конце концов развалятся, тем более мы еще уничтожим склады и перережем линии снабжения. А ходу до бывшей польской столицы от границы СССР всего-то восемьдесят километров. Наши передовые механизированные части могут начать штурм ее предместий уже на следующий день после начала наступления.

Я замолчал и демонстративно посмотрел на часы. График движения в Волковыск уже был нарушен, но если я не буду заезжать в бригаду, то это все терпимо, и время, чтобы явиться вовремя к генерал-лейтенанту Болдину, еще было.

Глава 5

Только я хотел закончить это импровизированное совещание, как опять раздался въедливый, сомневающийся голос майора-танкиста:

– Да… красиво все звучит! Но чем-то мне эти слова напоминают зажигательную речь Остапа Бендера про Нью-Васюки. А вы помните, чем закончился этот эпизод из романа – «великого комбинатора» чуть не забили шахматными досками. А в нашем случае у немцев не шахматные доски, а танки, самолеты и опыт, наработанный в европейских войнах, – опытные они вояки, и не дадут нам возможности сосредоточить силы для такого мощного контрудара. К тому же боезапасов нет, убыль техники и личного состава колоссальная, связь хреновая, плюс над головами постоянно вьются эти сволочные аэропланы. Да сами посудите, что стало с 25-й танковой дивизией – жалкий огрызок когда-то мощного соединения. И даже оставшиеся несколько танков мы не можем обеспечить топливом и снарядами. А вы говорите о каком-то наступлении – тут бы к своим выйти и хоть немножко мускулами обрасти!

«Вот же скептик чертов», – подумал я, начиная заводиться, но внешне это абсолютно никак не проявлялось. Спокойным голосом, хотя внутри меня все клокотало и хотелось долбить кулаком по столу, вбивая в голову Половцеву свои мысли, я начал отвечать на сомнения, высказанные майором:

– Вот ты, Николай Палыч, и рассуждаешь, как предписывает немецкий генштаб, соответственно и действовать будешь, стремясь под угрозой окружения любой ценой вырваться к своим, чтобы там хоть как-то приткнуться к общей линейке обороны. И почему-то совсем не думаешь, что на том месте ты принесешь гораздо меньше пользы, чем если будешь драться с немцами здесь. Посуди сам – вырваться из Белостокского выступа остатки вашей дивизии смогут лишь в том случае, если пойдут лесами, бросив здесь всю оставшуюся технику. Учитывая отсутствие дорог, кроме этого шоссе, и господство немецкой авиации – других вариантов нет. То есть прорваться к старой границе вы сможете только с винтовками, ну, может быть, еще несколько пулеметов на себе дотащите. И что вы там будете делать? В штыковую атаку против танков попрете? А другого оружия никто вам дать не сможет. Вся тяжелая техника здесь останется. Сам знаешь, какое в мирное время было снабжение – каждый танк или нормальное орудие буквально выцарапывали у производителей. А сейчас война – по всем фронтам немец наступает, и вооружение нужно всем, а больших резервов новой техники у страны нет. Ее и раньше ведь гнали исключительно в приграничные армии. А если, не дергаясь, вы будете продолжать грызть фашистов в районе Белостокского выступа, то выполните свою миссию на все сто. Когда самые боеспособные части вермахта, продолжая наступление на восток, отдалятся километров на семьдесят, то те несколько танков, которые остались у двадцать пятой, станут весьма весомым аргументом в боях с гитлеровцами. Один наш танк у них глубоко в тылу заменяет двадцать, дерущихся на передовой. А значит, здесь ваше, весьма потрепанное, соединение соответствует полнокровной танковой дивизии, вступающей в бой где-нибудь в районе Минска.

Половцев молчал, смотря на меня каким-то непонятным, я бы даже сказал восторженным, взглядом. «Ага, проняло мужика – значит, сам желает, чтобы произошло чудо», – подумал я удовлетворенно. Но тут опять раздался скептический возглас. Это капитан-артиллерист не выдержал и высказал то, что его больше всего мучило в это тревожное время:

– Товарищ подполковник, а как же здесь драться с немцами? У меня по два снаряда на орудие осталось, да и у тягачей топлива нет. А вы сами знаете, что эти пушки весят по несколько тонн, и вручную или на конной тяге их не потащишь, да и подвоз снарядов без автотранспорта невозможен. К тому же артсклады и топливохранилища немцы разбомбили. Ума не приложу – где мы здесь сможем найти снаряды и топливо.

– Да уж прямо-таки все разбомбили! У страха глаза велики! Да Белостокский выступ так напичкан запасами, что их невозможно уничтожить даже за месяц плотной бомбардировки. Я точно знаю, что окружной артсклад в Волковыске не пострадал, а там тысячи тонн снарядов, патронов и других нужных вещей. Есть там и бензин, вот только жалко, что дизтоплива нет. Но солярка имеется в других местах – вон лейтенант госбезопасности не даст соврать. У Гушосдора на объектах по всей Белостокской области имеются запасы этого топлива. Чем, спрашивается, они заправляли свои грейдера, скреперы, бульдозеры и экскаваторы?

И, как уже вам говорил товарищ Бедин, на полустанке рядом с Волковыском стоят несколько железнодорожных цистерн с еще не слитой соляркой. Так что с запасами здесь гораздо лучше, чем в тех местах, куда все стремятся вырваться – там чистое поле, а подвоз боеприпасов будет только с железнодорожных станций, и это при полном господстве немцев в воздухе. Здесь же, я больше чем уверен, осталась масса не разбомбленных, оборудованных зачастую под землей складов. Только нужно не ждать манны небесной или героических снабженцев, а самим искать – шевелить, так сказать, булками.

Я на мгновение смолк, а потом, склонившись над картой, начал комментировать нанесенные на нее плановые перемещения немецких частей.

– Вот, видите, стрелки ясно показывают всю задумку немецкого Генштаба. У моторизованных частей задача – только вперед, пехотные же корпуса бьют по флангам 10-й армии. Остановим их и, если не начнем спрямлять фронт, нарушим все планы вермахта. А остановить их можно – сам рельеф местности нам в этом поможет. С северо-запада вермахт может наступать только вдоль шоссе Домброва-Сокулки, больше никак, там нас бережет непролазная Супрасельская пуща. С юго-запада полоса шире, но все равно она ограничена Беловежской пущей, эту полосу наступления 7-го и 9-го пехотных корпусов немцев пересекает замечательная речка Нарев – она является естественным оборонительным рубежом для наших потрепанных частей. Немного усилий, и ее топкие берега станут непреодолимой преградой для любой техники вермахта. Прорвавшаяся пехота не страшна – ее мы укатаем оставшимися танками и бронеавтомобилями. Люфтваффе немецкой пехоте особо не поможет – слишком там много деревьев, под которыми легко замаскировать нашу технику. Эту речку на сегодняшний день немцы еще не успели форсировать в массовом порядке. У мостов и известных нам бродов силами 7-й ПТАБР поставлены заслоны, они пока держатся. И это несмотря на то что у Сурожа наши порядки атаковала целая дивизия немцев. Слава богу, что на эти позиции в первые часы войны мне удалось перебросить бойцов, прибывших в Белосток на воинском эшелоне вместе с их вооружением. Эти ребята сотворили чудо – не просто отразили все атаки немецкой дивизии, а вместе с частями Шестого мехкорпуса, считай, остановили 7-й пехотный корпус вермахта. Неподготовленные бойцы, можно сказать, сборная солянка, дрались против настоящих зубров – немецких солдат, которые прошли с боями пол-Европы – и как дрались!.. Да что там говорить – памятники таким людям надо ставить!

Я прекратил водить пальцем по карте, оглядел внимательно слушавших меня командиров и продолжил свою речь:

– Девятый пехотный корпус вермахта завяз в боях с отступающими от границы частями Красной армии. В их рядах моторизованный батальон капитана Сомова играет роль своеобразной железной палицы: опираясь на заблаговременно оборудованные опорные пункты, он наносит стремительные контрудары по самым борзым немецким частям. А именно – по тем, кто наиболее активен, сильно вклинился в нашу оборону и имеет реальные шансы прорвать ее. Так что южный фланг 10-й армии истекает кровью, но держится. Правда, положение там крайне серьезное, как радировал мне начальник штаба бригады – подразделения держатся из последних сил. Слава богу, что там хотя бы со снарядами и патронами пока все нормально, окружной артсклад в Волковыске выручает. Это все я для того вам рассказываю, чтобы вы поняли – задача остатков 25-й танковой дивизии не только в отражении возможных атак немцев со стороны Слонима. В случае необходимости вы должны быть готовы совершить стремительный марш в район Волковыска для недопущения того, чтобы гитлеровцы перерезали наши главные артерии – шоссе и железную дорогу Белосток-Барановичи. Возможно, придется с марша вступить в бой с немцами. Понимаю, что остаткам дивизии практически невозможно выдержать лобовое столкновение с опытными немецкими вояками, но что же делать; если возникнут такие обстоятельства, нужно постараться и прыгнуть выше головы, а то нам прыгалки оторвут на хрен.

Я коротко хохотнул, сбивая своей незамысловатой шуткой то напряжение, которое накапливалось у командиров в ходе моей невеселой речи. Мужики из танковой дивизии и так были побиты жизнью, а тут им ставятся совсем немыслимые задачи. Чтобы их немного подбодрить, показать, что не все так ужасно беспросветно в нашей жизни, я бодрым тоном продолжил:

– Но это, конечно, маловероятный сценарий. Скорее всего, все будет нормально. На том направлении наступление ведет вовсе не цвет немецкой армии, а обычные пехотные корпуса; элита рвалась к Слониму, но мы ее хорошо осадили. Вот если бы к Волковыску пробивались механизированные корпуса вермахта, тогда они бы уже оседлали и шоссе, и железную дорогу. Но немцы – вояки умные, понимают, что это путь в никуда, что попав в Белостокский коридор, они сразу бы потеряли оперативный простор и были вынуждены двигаться дальше на восток по единственной дороге. А протащить столько техники по такой тонкой ниточке нереально: один взорванный мост – и темп наступления теряется. Так что фланговое наступление немчуры – просто маневр, чтобы держать нас в напряжении и отвлекать резервы. Не зря два немецких корпуса сдерживают столь небольшие силы; так моторизованный батальон Сомова уже больше суток мытарит целый корпус, тяжело, конечно, но, думаю, мне удастся убедить Болдина направить ребятам на помощь какую-нибудь часть из 6-го мехкорпуса.

Неожиданно в разговор вступил самый младший по званию – лейтенант Быков. Он уже отошел от потрясения, которое испытал после моего приказа расстрелять генерал-майора Зыбина. И сейчас, наверное, с присущей ему бесшабашностью, глядя прямо мне в глаза, спросил:

– Товарищ подполковник, а не кажется ли вам, что это просто смешно – разрабатывать стратегические планы, обладая такими незначительными силами, как у нас? Да и званиями мы не блещем! Пусть ваша бригада совершила героические дела, но такие задачи могут ставить только командармы или даже в Генштабе.

– Э-э-э, батенька, ты неправ! Только мы можем поставить себе такие планы. Ибо только наши подразделения находятся в той точке, где все может решиться! Отсюда, обладая даже небольшими силами, можно натворить столько дел, что мама не горюй! Только нужно все правильно рассчитать, а тут никакой Генштаб или командарм не помогут. Вот мы тут и пытаемся разработать, казалось бы, наполеоновские планы, но на самом деле нащупываем единственный путь, который может привести к спасению. Например, твой взвод тяжелых танков, если его грамотно расположить, может перекрыть напрочь Белостокский коридор, и сбить этот заслон для немцев будет архитрудной задачей. Сам знаешь, что авиация против КВ не всегда эффективна, тем более если танки замаскированы. Твои монстры, конечно, будут вполне по зубам корпусной артиллерии немцев, но для этого пушкам больших калибров нужно стрелять прямой наводкой, а это что-то из области фантастики. Применить бронетехнику для фашистов будет большой ошибкой, КВ расщелкают как орешки любые немецкие танки, оставаясь для них неуязвимыми. И значит, получается, что только хорошо обученная пехота может с ними справиться, но на этот вариант мы сами можем выставить пехотное прикрытие. Словом, я хочу сказать – вот что значит оказаться в нужное время в нужной точке. Даже твой взвод способен здесь затормозить немецкую армаду!

– Так что, моему взводу здесь оставаться? – озадаченно воскликнул Быков.

– Нет, двигаемся в Волковыск, именно в том районе сейчас самая угрожающая обстановка. Если у Болдина не окажется под рукой какого-нибудь механизированного подразделения, то твой взвод усилим людьми и бронеавтомобилями из бригады и направим на помощь батальону Сомова. На этом рубеже будут держать оборону группа лейтенанта госбезопасности. Ребята вокруг него боевые, думаю, они смогут остановить фашистов. Если же немцы собьют заслон ПТАБР у Слонима, то в этом направлении они направят небольшие силы, и в основном пехоту. Моторизованные части будут продолжать наступление в сторону Минска. Мы и так сбили им все графики, поэтому немцы будут спешить, и отвлекать главные силы на ликвидацию русских, попавших в котел, вряд ли станут.

Неожиданно в разговор вступил Бедин. До этого он стоял молча, видимо, пораженный важностью внезапно свалившихся на него задач. Разве мог он когда-нибудь подумать, что ему придется командовать войсковой операцией! Мозги-то у него были заточены на аппаратную работу – охрану задержанных, ну в крайнем случае – организацию заслонов и проверку документов, а тут такое. Но за то время, в течение которого я излагал присутствующим свои мысли и знакомил с оперативной обстановкой, лейтенант госбезопасности вполне адаптировался. Он почувствовал себя хозяином, и теперь ему было жалко выпускать из своих цепких рук такую технику, как танки КВ. А еще он ощутил свою особую значимость и ценность военачальника, которого только сейчас, в эти трудные времена, оценили. И был благодарен мне за это – по крайней мере, во взгляде это чувствовалось. «Эх, парень, – подумалось мне, – из тебя стратег, как из меня музыкант, но очень ответственный ты мужик, хоть и буквоед страшный – без инструкции и шага в сторону не сделаешь. Интересно, какую инструкцию сейчас попросишь?»

Но Бедин меня удивил. Прожженный аппаратчик начал издалека, но в конечном итоге все сводилось к тому, что его группу не только нужно усилить, но и взвод тяжелых танков ни в коем случае нельзя забирать. В конце своей пространной речи лейтенант госбезопасности заявил:

– Товарищ подполковник, а если немцы все-таки двинут на нас свои главные силы? Да мы без этих танков тут и несколько часов не продержимся!

– Гм, да-а… Ты, Виктор Петрович, аналитик, однако! Так вот, как аналитик аналитику говорю – если немцы посчитают крайне опасным оставлять у себя в тылу такие большие силы Красной армии, начнут на нас наступление моторизованными корпусами и пехотными дивизиями первой линии, то будем драться до конца. Зубами, когтями – чем угодно вцепимся в землю Белостокского выступа и будем держаться, пока живы. Погибнуть здесь, утащив за собой кучу упырей, гораздо лучше, чем найти смерть в дороге под бомбами, в бессилии матерясь на летящую смерть; или сдохнуть от пули немецких егерей, которые охотятся на тебя, как на дикого зверя, когда пробираешься лесами в надежде выйти к своим. Только объединиться, чтобы противостоять этим частям немецкой армии, не получится – в буреломе большой колонной не пойдешь, а на открытом пространстве одна жалкая танкетка разгонит хоть целый полк, вооруженный одними винтовками. А здесь наша смерть будет не напрасной: за то время, пока мы будем сопротивляться, наши перегруппируются, отмобилизуются, подтянут резервы и создадут мощную линию обороны. Вермахт, подавив нас, в дальнейшем обломает все зубы об эти эшелонированные порядки Красной армии. Вот так, товарищ Бедин… При негативном для нас развитии ситуации будете обороняться на этом рубеже до конца. без тяжелых танков. Они нужны в другом месте – там, где принесут большую пользу. Танки потребуются для организации контратак, а у вас будет оборона статичная, с опорой на реку. Здесь особо с такой бронетехникой не разгуляешься. К тому же если немцы начнут сбивать наш заслон у Слонима, то на эти позиции прибудет несколько полков 152-миллиметровых гаубиц, вот они-то и станут вашей главной ударной силой, если, конечно, этим полкам удастся выскользнуть из Слонима. Но сценарий отхода проработан, и перемещение гаубиц будет прикрывать 681-й артполк. Мои ребята погибнут, но дадут возможность артполкам РГК занять новую позицию. Вот только от люфтваффе бойцы бригады не смогут защитить эти мощные и неповоротливые пушки. Но будем надеяться, что отойти удастся ночью или небеса над нами сжалятся, и в момент отхода установится нелетная погода. Ну все, товарищи, поговорили, отвели душу, а теперь пора непосредственными делами заниматься. Товарищ Бедин, задачи вашей группы ясны?

– Так точно, товарищ комбриг!

– Хорошо! Для того чтобы наметить наилучшие позиции для размещения восьми полков 152-миллиметровых гаубиц, используйте товарища капитана. После того как наметите места размещения артполков РГК, оборудуйте в этих местах площадки, замаскированные с воздуха. Маскировочная сеть у вас еще осталась? Вроде бы два грузовика ею были загружены.

– Мало осталось, ведь мы, кроме всего прочего, перекрыли этой сеткой большую площадку для отдыха и укрытия от немецких самолетов беженцев, отходящих в сторону Барановичей, и частей РККА.

– Ладно, тогда оставшейся сетью перекройте площадку, на которой будет находиться полевой артсклад, куда из Волковыска будут поступать снаряды для этих гаубиц. Склад должен быть оборудован рядом с дорогой, и постарайтесь сделать так, чтобы оттуда было легко доставлять снаряды до позиций артполков. В общем, капитан-артиллерист знает все эти требования – вот ему и поручите оборудовать склад. К тому же стараться он будет и для себя – снаряды к его орудиям будут прибывать туда же. И еще, начинайте рыть окопы и капониры на левом берегу Зельвы, туда же перенесите и пульт подрыва моста. Теперь у нас меняется приоритет обороны – обороняться будем от немцев, наступающих не с запада, а с востока. Меняется и ваша задача, как заградотряда – теперь тормозить будете не только отдельных красноармейцев, но и любую часть, отступающую на восток, каким бы званием ни обладал ее командир. Ссылайтесь на распоряжение генерала армии Жукова Георгия Константиновича и отсылайте сомневающихся ко мне, а я уже с ними сам разберусь. Остановленные подразделения должны занимать оборону на левом берегу реки. Основное внимание при расположении этих частей уделите бродам – там сосредотачивайте основные силы. И штаб свой перенесите на другой берег реки. Всю эту работу стройте из того расчета, что передовые немецкие части могут появиться завтра во второй половине дня.

Отдавая эти распоряжения, про себя я думал: «Не много ли на себя берешь, парень? Может ведь так случиться, что тебя будут судить за самоуправство. Присвоил, понимаешь ли, функции командарма, а сам только-только Академию закончил. Пителин бы назвал такое поведение мальчишеским авантюризмом».

А еще в моей голове сидела мысль: как все сейчас быстро меняется. Еще несколько часов назад я и не помышлял вести борьбу с немцами в окружении. Мне казалось, вот мы остановили наступление Второй танковой группы немцев, и угроза молниеносного окружения 10-й армии отступила, теперь можно спокойно отвести войска в район старой границы и там занять жесткую оборону. Но проехав по шоссе от Слонима, я понял, что все не так-то просто. По этой тонкой ниточке уже сейчас забитого разбомбленной техникой шоссе, такая масса людей и техники просто физически не сможет пробиться. Даже если повезет, и несколько дней будет нелетная погода.

Вспомнился мне и Полевой устав (ПУ-39), а именно – параграф 423, который вдалбливал в наши головы преподаватель по тактике в академии: «Отход является одним из наиболее сложных видов маневра, отход требует строжайшей дисциплины, непрерывного и твердого управления войсками, устойчивой связи. Походная колонна представляет собой идеальную мишень для авиации противника, поэтому решиться на отход можно только в условиях обеспечения хотя бы местного и временного превосходства советской авиации в воздухе. Сам факт отхода неизбежно деморализует войска, превращая солдата из бойца на поле боя в беззащитный объект для нападения с воздуха и обстрела вражеской артиллерией». Если судить по канонам преподавателя Академии, человека опытного и умного (он еще при царе носил полковничьи погоны), таких условий в Белостокском выступе нет и отступать отсюда нельзя. Увиденная картинка творящегося на шоссе кошмара и полученные в Академии знания в корне изменили мое мнение о необходимости отойти, чтобы выровнять линию фронта. Не дадут немцы нам это спокойно сделать.

Приняв внутреннее решение стоять в Белостокском выступе до конца, я и начал действовать соответственно, попав в расположение Бедина. Пришлось менять все планы и импровизировать прямо на ходу – буквально на живую нитку сшивать оборонительный рубеж по берегу реки Зельва. Хоть я и говорил стоящим вокруг меня командирам, что в этот район прибудут восемь артполков РГК и что для этого уже разработаны планы, но это было далеко не так. Планы-то по выводу артполков больших калибров разработаны, конечно, были, но они заключались в том, что при выходе из боя у Слонима гаубицы будут передислоцированы под Барановичи, где мы с Пителиным запланировали создать мощный оборонительный рубеж.

Территориально это было недалеко от бывшего места дислокации артполков РГК, а в этих летних лагерях еще оставались снаряды для 152-миллиметровых гаубиц и другое имущество артполков. Кроме этого, в том районе силами местного населения должны были быть вырыты окопы и капониры для частей бригады. Об этом договорился с партийными властями комиссар бригады Фролов, когда мобилизовал технику в районной МТС для переброски гаубиц в районы организации наших засад.

Да. Мог получиться целый укрепрайон, к которому подтянулись бы и остальные силы бригады. Теперь все эти планы были коту под хвост, а иначе нельзя. Бригада-то в состоянии со своей техникой туда отойти, а вот другие соединения 10-й армии – нет. Хозяйство огромное, чего стоит только танковый парк 6-го мехкорпуса, и завозились эти танки в Белостокскую область по железной дороге в течение нескольких месяцев. А ниточка этой ЖД проложена сквозь вековые леса, рядом с непроходимыми болотами, и теперь наверняка разбомблена и потеряна для армейских коммуникаций. Шоссе сейчас и для обычного колесного транспорта недоступно, а танков и орудийных тягачей может пропустить едва ли десятую часть имеющихся в наличии, да и то если немцы не будут бомбить. Так что из Белостокского выступа выехать своим ходом мехкорпуса 10-й армии могут только в одну сторону – на запад, по шоссе на Варшаву. Вот и нужно идти по пути наименьшего сопротивления – нехрен преодолевать лишние трудности. При отступлении кроме брошенной техники куча народа поляжет от воздушных налетов и стычек с моторизованными частями вермахта, так лучше напоследок погулять от души, как следует попугать тыловые части немцев. А там, глядишь, так их пуганем, что это аукнется в соединениях первого эшелона.

Срочно – срочно! – нужно связываться с Пителиным, Осиповым, Фроловым и ставить перед ними новые задачи. А на этом участке Бедин теперь хрен пропустит кого на восток – пусть во главе колонны будет ехать даже маршал. Лейтенант госбезопасности уяснил для себя, что стоять здесь насмерть – воля самого Сталина. Пора на вооружение брать старый добрый лозунг – даешь Варшаву! К черту все трудности – вперед, и никаких гвоздей! Пусть профессора и академики в будущем, повизгивая от нашего непрофессионализма, недоумевают, какого черта мы ринулись вперед, а не стали бить по флангам наступающих немецких частей. Им не понять, не видя того, что теперь все к черту разваливается – управление войсками нарушено, старшие командиры бегут из зоны боевых действий в первых рядах, инфраструктура армии рухнула. Сейчас растерянных красноармейцев и младших командиров можно зацепить только одним – простым и понятным кличем, который овеян романтикой гражданской войны: «Даешь Варшаву!»

Все эти мысли буквально галопом проскакали по моему сознанию, оставив после себя жгучее желание оказаться как можно быстрее у рации и срочно начинать действовать любым доступным путем; отсюда попытаться запустить механизм будущей безумной атаки на Варшаву, а уже когда я попаду на совещание у Болдина, то опять любыми путями, вплоть до подлога и ссылками на особые полномочия, которыми меня наделил Сталин, заставить собравшихся командиров принять те решения, которые меня устроят.

Этому безумию берсеркера, которое готово было уже мною овладеть, начала сопротивляться иная сущность, доставшаяся от деда. Не то чтобы она была совсем против такой авантюрной мысли, нет – эта осторожная и расчетливая составляющая моей личности понимала, что положение наше аховое, что требуются неординарные действия. Только нельзя позволить себе броситься в такое дело с бухты-барахты – требуется серьезная подготовка. В первую очередь начинать надо с восстановления армейской инфраструктуры, а то, вон, даже помыться и постирать белье негде – этак через пару дней все мысли красноармейцев будут не о взятии Варшавы, а о том, как бы избавиться от зуда и вшей.

Во-вторых, и что совсем плохо – отремонтировать поврежденную технику невозможно, простейших техничек нет. Техника – она внимания и ухода требует, а то встанет на середине пути, и плакала тогда наша Варшава. В общем, эта насквозь заземленная моя натура думала о сугубо практических вещах, не позволяя основной сущности Юрки Черкасова кинуться с головой в его авантюрную затею.

Наверное, целую минуту шла безмолвная борьба за лидерство между двумя сущностями. В итоге никто не победил, зато было достигнуто согласие, что инфраструктуру для предстоящих боев восстанавливать обязательно нужно и предпринять некоторые действия требуется немедленно, а для этого весьма подходит именно Бедин. В качестве строевого командира он, конечно, долго не потянет такой воз, как создающаяся группировка, – подготовка не та. Но как организатору тыла армии этому лейтенанту госбезопасности цены не было – так грамотно организовать быт бойцов заградотряда и остановленных красноармейцев не каждый сможет. Как докладывал Лыков, даже прообраз госпиталя у них имелся. Кроме этого, в близлежащем хуторе организовано что-то типа банно-прачечного отряда, большая кухня, а также небольшая мастерская по ремонту техники – все было создано на пустом месте всего лишь за двое суток. Конечно, в этом большая заслуга и прибывающих под крыло Бедина гражданских сотрудников Гушосдора (их за эти дни собралось с разных строительных объектов управления уже сто двадцать человек), но организовал-то все именно лейтенант госбезопасности! Пусть он аппаратчик, не очень инициативен и неукоснительно соблюдает инструкции, но при этом – мужик хозяйственный, чего не отнять. Вот бы его свести с Бульбой – получился бы идеальный тандем по решению вопросов снабжения и организации тыла в самой критической ситуации, похоже, что именно в такую мы сейчас и попадаем.

А еще в голову начали закрадываться сомнения – правильным ли было мое решение забрать из заградотряда сержанта госбезопасности Лыкова. В общем-то, он очень хорошо дополнял Бедина – у аппаратчика оставался бы в распоряжении настоящий боец, к тому же весьма умный, опытный и предусмотрительный. Я с легкостью задавил ненужные сомнения – уж очень был мне самому нужен этот сержант. И вовсе не как командир роты, сформированной из легкораненых красноармейцев, а как специалист-контрразведчик. У Лыкова была феноменальным образом развита интуиция – он практически мгновенно вычислял, кто перед ним, враг или просто растерявшийся военнослужащий. Куда там до него бригадным особистам – они полагались на запросы, на документальную проверку, одним словом, на стандартную практику, а сержант госбезопасности только на свой жизненный опыт, и как правило, безошибочно. При нынешнем же бардаке, когда ничего ни у кого не запросишь, а полиграфия и подделка документов у немцев поставлена, напротив, отлично – можно было полагаться в деле выявления шпионов именно на интуицию; будешь верить бумажкам или словам разных, по виду очень симпатичных, людей – умоешься кровью. Этот опыт вбит в меня еще в Эскадроне – там провалы случались в основном в результате деятельности информаторов гестапо.

В настоящее время требуется включать в свои ряды тысячи незнакомых людей, а времени на их проверку делом – нет. Вполне вероятно, и даже наверняка, среди них имеются вражеские агенты и диверсанты; чуть зазеваешься, и все твои планы уже известны немцам. В самый решающий момент взрывается вдруг склад боеприпасов, например, или загорается хранилище топлива. Вот чтобы этого не происходило, мне и нужен был Лыков. Ну, а Бедин обойдется как-нибудь без сержанта госбезопасности, тем более на самом деле в ближайшее время я не ожидал, что немцы выйдут к рубежу реки Зельвы. Была надежда, что мои ребята совместно с артполками РГК остановят фашистов у Слонима. Гаубичные артполки – это же силища неимоверная, и это доказано результатами нашей засады. Если пушки будут замаскированы с воздуха и у них будет пехотное прикрытие, то немцам у Слонима ловить нечего – гаубицы в очередной раз перемешают всю немецкую технику, включая пехоту, с землей. К сожалению, боезапас, что мы успели завезти к позициям под Слонимом, был маловат, но все равно по четыре десятка снарядов к каждой гаубице имелось. Для хорошей встречи немцев хватит. Ну а дальше, если снарядов подвезти не удастся, придется сваливать оттуда по-быстрому, чтобы не попасть под авиаудар. При этом, естественно, когда артполки РГК перебазируются на берега реки Зельва, общее командование всем контингентом перейдет к Осипову. Мой заместитель – настоящий зубр, и уж постарается организовать здесь непробиваемый заслон. Так что по большому счету Бедину воевать вряд ли придется, поэтому обойдется без сержанта Лыкова. Пусть он и дальше занимается хозяйством, ибо, если войска все-таки попадут в Белостокский котел, то инфраструктура, созданная лейтенантом госбезопасности, ой как пригодится.

Пока я так размышлял и строил планы на будущее, командиры общались между собой, согласовывали ближайшие действия – кто чем конкретно займется. Чувствовалось, что эта бодяга у них затянется надолго, а время между тем неумолимо тикало, и я не мог ждать, когда они обо всем договорятся. Пришлось прервать разгоревшуюся дискуссию:

– Все, товарищи командиры, о взаимодействии договоритесь без меня, времени хватит, а я срочно в Волковыск, к генерал-лейтенанту Болдину. Приказано прибыть не позднее двадцати трех часов, а еще нужно связаться со штабом и автономно действующими частями бригады. Виктор Петрович, пойдем к твоим радистам, а товарищи командиры скопируют пока на свои карты все данные с трофея.

Я кивнул на немецкую карту, разложенную на столе, и добавил:

– На все про все у вас максимум тридцать минут. И еще сделайте копию для лейтенанта госбезопасности.

Обернувшись к Бедину, спросил:

– У тебя есть пустые бланки карт Белостокской области?

Естественно, у хозяйственного лейтенанта они были, и он не без гордости заявил:

– Конечно, имеются, и даже с нанесенными на них малопроходимыми тропинками. Мы же все-таки какие-никакие, а дорожники, с картами работать умеем.

– Вот и хорошо, тогда выдай товарищам по экземпляру, чтобы свои карты не перегружали лишним массивом данных. Я тебя снаружи подожду, хоть перекурю спокойно.

Перед тем как выйти из палатки, я приказал командиру охраны пленных:

– Товарищ Доренко, немцев отконвоируйте обратно. Гудериана тоже сажайте в кузов «хеншеля» – хватит, поездил в броневике, как король с персональной охраной, пора и честь знать!

Сказав это, я направился к выходу из этой громадной палатки. Наверное, в период активного ремонта участков дорог в подобных шатрах ночевали всем коллективом стройки.

Только я подошел к пологу, закрывающему выход из палатки, как он был откинут чьей-то сильной рукой, и в помещение шагнул сержант госбезопасности Лыков. Столкнувшись со мной нос к носу, он вытянулся и громко, чтобы услышали стоявшие у стола командиры, выкрикнул:

– Ваше приказание выполнено – дезертиры расстреляны!

«Вот психолог чертов, даже меня ошарашил», – подумал я, но вслух совершенно обычным тоном произнес:

– Товарищ Лыков, объявляю вам благодарность!

После этих слов, повернувшись к притихшим командирам, я, обратился к лейтенанту госбезопасности:

– Виктор Петрович, я забираю у вас Лыкова и еще пятерых бойцов.

Бедин попытался было возмутиться, но я перебил его:

– Военная необходимость, Виктор Петрович. Сами понимаете, только Лыков сможет быстро и без проблем добраться до запасов топлива Гушосдора – ведь ему охрана притрассовых складов подчинится безоговорочно.

– А зачем вам тогда еще пять человек? – фыркнул Бедин.

– Я же сказал – военная необходимость! Вы сами знаете, какое количество шпионов и диверсантов обезврежено только на ваших блокпостах, поэтому можете представить, сколько их сейчас находится в других местах, особо важных для обороны Белостокского выступа, а бороться с ними практически некому. Не могу же я вас взять отсюда, теперь задачи, поставленные перед заградотрядом, приобретают поистине стратегическое значение, и ваше присутствие здесь совершенно необходимо. Я беру по минимуму – только на шесть человек уменьшаю ваше подразделение.

Неприкрытая лесть в адрес Бедина была специально мной задумана, все-таки лейтенант госбезопасности относился к другому ведомству – вполне мог взбрыкнуть и не выполнить моих приказаний. Положение-то положением, но иногда личные амбиции возобладают в человеке, даже когда он стоит на краю пропасти. А теперь Бедин вполне может преисполниться важности от сознания предстоящей особой роли, не будет особо упираться, когда его подразделение немного пощиплют. Чтобы еще больше закрепить намечающийся успех в деле безоговорочного выполнения лейтенантом госбезопасности моего распоряжения (а это было видно по выражению его лица), я добавил:

– К тому же я знаю, что заградотряд уже значительно вырос за эти дни: кроме ста двадцати гражданских работников Гушосдора к вам вышли и семнадцать бойцов НКВД, так что кадры добавились, и убытие пятерых бойцов и сержанта особо ваше подразделение не ослабит. Все, Виктор Петрович, выдавайте командирам карты, а я вас жду снаружи.

Сказав это, я кивком показал Лыкову, чтобы он следовал за мной, и вышел из палатки.

Глава 6

Курить хотелось страшно, желание еще больше усилилось, когда я вышел из штаба, но дело – прежде всего. Пришлось мне, задавив все потуги организма, хоть немного расслабиться, продолжить разговор с сержантом госбезопасности. О его дальнейшей деятельности, и что ему необходимо захватить в хозяйстве Бедина, прежде чем мы направимся в Волковыск. В конце своего инструктажа я спросил:

– Ну, ты отобрал людей, которых забираешь из отряда?

– Да, товарищ комбриг, они уже должны были собраться у автомобилей. Я правильно понял, что кроме пятерых бойцов забираем и водителей на эти десять грузовиков?

– Естественно, Сергей! Кто-то же должен управлять этим транспортом. Самое главное, чтобы ты был уверен и в этих водителях. Наверное, уже понял – командовать ротой выздоравливающих бойцов придется тебе недолго, основная твоя задача – организация контрразведки. Поэтому все люди вокруг тебя должны быть надежны на сто процентов, включая и водителей – им придется доверять очень важные вещи. Я не знаю, в каком состоянии сейчас автобат бригады, вполне вероятно, что убыль машин там большая, и этим десяти грузовикам придется взять на свои плечи снабжение наших секретных операций. А сейчас, сам понимаешь, кругом масса вражеских глаз и ушей. Не дай бог, окажется какой-нибудь разговорчивый парень среди этих водителей, тогда пиши пропало – все наши усилия по организации засад окажутся напрасными. Сболтнет такой парень что-нибудь при одном каком-нибудь душевном мужичке или красивой девушке, и эти сведения через несколько часов лягут на стол немецкого командования.

– Да не волнуйтесь, Юрий Филиппович, эти водители – люди проверенные, бывшие гражданские работники Гушосдора, а туда ребят набирало НКВД, так что у всех есть допуск на ведение секретных работ.

– Ладно, ты человек в этих делах опытный, в людях разбираешься хорошо, будем считать, что кадры подобрал надежные. Грузовики уже направлены в лагерь, где располагаются выздоравливающие?

– Конечно, сразу же после того, как получил ваше распоряжение об изъятии грузовиков у заградотряда. Туда же отправил и пятерых своих ребят. Бойцу Иванцову поручил передать младшему лейтенанту Анисимову ваш приказ откомандировать из своего взвода сержанта Родичева в новую роту, а также, что все бригадные бронеавтомобили будут сопровождать формирующуюся колонну.

– Хорошо, товарищ Лыков, вам тоже стоит сейчас направиться к формируемой колонне. За то время, пока я буду тут, у рации, вы на месте окончательно определитесь с командирами взводов и отделений, проведите инструктаж с ними, и особо это дело не затягивайте – будьте готовы минут через сорок начинать движение. Думаю, мне этого времени хватит, чтобы связаться по рации с нужными людьми. Кстати, в расположение заградотряда не прибыл еще один танк КВ?

– Никак нет, товарищ подполковник!

– Странно, мы уже здесь полтора часа торчим, а ребята обещали отремонтировать гусеницу танка за час. Что-то они задерживаются… Вроде бы не слышно было звуков бомбежки. Уж ты-то услышал бы отдаленные звуки взрывов авиабомб.

– Да, должен бы! Кстати, за теми «юнкерсами», которые недавно пролетали, я наблюдал в бинокль – они точно близко от нас не пикировали. А танк, как вы говорили, ремонтируют от моста километрах в семи, если бы самолеты его начали бомбить, я бы не только это услышал, но и увидел, как «юнкерсы» делают «горку». Задерживаются ребята наверняка из-за самолетов – услышали, как те летят, ну и бросили работать. От греха подальше укрылись в какой-нибудь щели. Старший сержант Асаенов – боец добрый, издали чует опасность, напрасно на рожон не полезет.

– Ну ладно, Сергей, давай, двигай к формирующейся колонне, а танк, надеюсь, появится, пока я буду в радиоузле.

Как только Лыков ушел, я, прислонившись спиной к массивному стволу высокой березы, росшей рядом с входом в палатку, достал папиросу и нервно стал покручивать ее в своих пальцах. На сердце было тревожно – волновался я за Шерхана. Давно такого не было, чтобы Наиль находился так далеко от меня, и я чувствовал неприкрытой свою спину. Только закурил папиросу, как немного в отдалении раздался рев мощного двигателя, сразу успокоивший меня, – звук дизеля тяжелого танка ни с чем не спутаешь. Мысли вернулись к тому, какие задачи ставить Осипову, Фролову и Пителину. Свобода маневра оставалась только ночью, вот и нужно было все так организовать, чтобы ни в коем случае не ошибиться.

По нынешним временам, самая трудная задача предстояла группе Фролова: входящему в бригаду 724-му артполку совместно с двумя гаубичными артполками РГК нужно было совершить ночной марш от позиций, расположенных под местечком Ивановичи. И дело было даже не в расстоянии, а в том, что им предстояло совершить незапланированный заранее маршрут. Одно дело – занятие уже подготовленных позиций под Барановичами, и совершенно другое – движение в неизвестность. До войны такого сценария действий командиры бригады не отрабатывали. Но я верил в организационный талант Фролова, как и в профессионализм командиров артполков. А еще в то, что на эйфории после недавней победы люди способны горы свернуть, не говоря уже о том, чтобы успешно и вовремя добраться до новых позиций. Сейчас красноармейцы были настолько воодушевлены, что способны вручную тащить тяжеленные гаубицы. Вот я и надеялся, что группа Фролова, несмотря на все трудности и забитые дороги, сможет пробиться к рубежу, создаваемому у реки Зельва.

Эх, я бы ни капли не сомневался в том, что все артполки РГК смогут в течение одной ночи занять новые позиции, если бы не одно но – тракторов катастрофически не хватало, один тягач приходился на две гаубицы. В наших планах предусматривалось перебрасывать гаубицы челночным методом. И даже на случай форс-мажорных обстоятельств, если отступать придется в светлое время суток, было подготовлено по пути движения колонн несколько замаскированных с воздуха площадок. Только сейчас я по достоинству оценил проявленную Пителиным осторожность, когда в разработанных планах он предусмотрел оборудование промежуточных стоянок, с натянутыми между деревьев маскировочными сетями. Хотя раньше, когда эти планы только разрабатывались, я легкомысленно вещал своему мудрому начальнику штаба, что «это совершенно излишне», что «отходить будем ночью, поэтому не следует зря переводить маскировочную сеть». Но Пителин сумел меня переубедить, к тому же Бульба раздобыл этих маскировочных сетей в несколько раз больше положенного по нормам на бригаду. Теперь это обстоятельство позволяло начинать перевозить гаубицы из группы Фролова в светлое время, и я сейчас собирался дать команду своему комиссару начинать переброску артполков РГК немедленно – пускай тягачи перетаскивают гаубицы до замаскированных площадок и возвращаются за следующей партией. В конце концов, эта железная гусеница вполне сможет к утру доползти до Зельвы.

Если все-таки гаубицы попадут под удар люфтваффе и большинство тракторов будет уничтожено, тогда ребятам Фролова придется принимать бой в том месте, куда успеют дотащить гаубицы. Фролову нужно будет организовать доставку боеприпасов до этих новых позиций из полевого артсклада, расположенного под Барановичами. Грузовиков у него много, за ночь можно будет перебросить весь складированный там боезапас. Но было у меня ощущение, что все обойдется, и группа Фролова сможет без боя и потерь добраться до Зельвы. Строилось это ощущение на анализе поведения немецкой авиации после учиненного нами разгрома 47-го моторизованного корпуса. Немецких самолетов над тем районом не наблюдалось – вызывать и ставить перед ними задачу уже было некому. А люфтваффе самостоятельно проявлять рвение не будет. На кой черт летчикам по своей инициативе контролировать еще одну дорогу – у них и так забот сейчас выше крыши: что бомбят дорогу Белосток-Слоним, это было понятно – нельзя же просто так выпускать дислоцированные в Белостокском выступе соединения. А вот по дорогам Пружаны-Ружаны-Слоним и Береза-Ивацевичи-Барановичи немецкая авиация работала по заявкам 2-й танковой группы.

Не успел еще додумать, какие задачи буду ставить Пителину, как из палатки вышел Бедин – пора было направляться в радиоузел, но я притормозил лейтенанта госбезопасности:

– Подожди минутку, Виктор Петрович, сейчас переговорю еще с танкистами, и пойдем заниматься делом.

У меня было жгучее желание ощущать присутствие Шерхана рядом с собой. Мне нужно было чутье Наиля о приближении опасности. В предстоящем движении по открытой с воздуха дороге было совершенно необходимо его присутствие рядом со мной. Кто, кроме Шерхана, своевременно предупредит о появлении авиации противника? Я надеялся на парня.

У майора имелись экипажи, лишившиеся танков, вот пускай он из них, посоветовавшись с Быковым, доукомплектует людьми взвод КВ. А Шерхан поедет со мной, и как только он почувствует приближение опасности, сразу же будем съезжать с шоссе и прятать грузовик под деревьями. Вот с такими мыслями я вновь вошел в палатку и безапелляционным тоном приказал майору Половцеву выделить трех опытных танкистов в распоряжение лейтенанта Быкова. Танкисты должны занять свои новые боевые места к тому моменту, когда я закончу сеансы радиосвязи, то есть через сорок минут. Не слушая пытающегося что-то сказать майора, я повернулся и вышел из палатки, а когда выходил, еще и выкрикнул вдобавок:

– Время пошло, майор, через сорок минут танки начинают движение, и экипажи этих боевых машин должны быть полностью укомплектованы.

Выйдя из палатки, кивнул Бедину, и мы быстрым шагом направились к стоявшему неподалеку ЗиСу с большой будкой вместо кузова. Через пару минут я уже влез в этот передвижной радиоузел и продиктовал дежурному радисту, кого нужно вызывать и на какой частоте. Естественно, в первую очередь приказал соединяться с 724-м артполком. Фролов в это время должен был находиться неподалеку от штабной радиостанции, в чем я смог убедиться буквально через пять минут – именно столько времени понадобилось, чтобы через эту мощную радиостанцию соединиться со штабом полка, и к аппарату подозвали комиссара бригады.

Михаил Алексеевич первоначально был озадачен столь радикальными изменениями планов, зная, как я не люблю дергаться и на ходу менять поставленные ранее задачи. Но после пяти минут разговора вник в ситуацию, а когда я намекнул, что после подхода его группы и занятия позиций полками РГК, вполне вероятен мощный контрудар силами 10-й армии и перенос военных действий на территорию противника, комиссар просто загорелся этой идеей. Еще бы, это именно то, к чему его готовила партия, и он сам всегда внушал подчиненным: «Если враг нарушит священные границы Советского Союза, то Красная армия могучим ударом опрокинет его и будет громить наймитов империалистов на их же территории». Такими словами он даже мне пытался привить военную доктрину партии. Почувствовав, что старший батальонный комиссар разобьется в лепешку, но сделает все, чтобы артполки прибыли вовремя к месту новой дислокации, я еще минуты три обсуждал задачу с Михаилом Алексеевичем, конкретизируя детали.

Наконец мы договорились, что передовой отряд, который будет пробивать дорогу и одновременно служить передовым боевым охранением, выступит через сорок минут. В общем-то полки были уже готовы к маршу и ожидали только наступления темноты, чтобы тронуться в путь сразу же после получения приказа. Задержка в сорок минут была вызвана только тем, что нужно было подготовить передовой отряд, а именно – его таран. Да, вот именно таран, его роль должны были выполнять два бульдозера ЧТЗ и грейдер. Алексеич был мужик деятельный, и он быстро мобилизовал бригаду дорожников, повстречавшуюся на шоссе недалеко от Ивановичей. Теперь они стали его саперами, вдобавок с бульдозеров были сняты отвалы – таким образом переоборудовали их в артиллерийские тягачи. Но после полученной информации о забитых разбомбленной и брошенной техникой дорогах было решено на трактора вновь навесить отвалы. Эти ЧТЗ будут в деле очистки пути, пожалуй, поэффективнее, чем тяжелые танки.

Кстати, немецкая авиация над шоссе Ивацевичи-Барановичи практически не летала. И если самолеты люфтваффе все-таки появлялись, то шли высоко – видно, цели их были совершенно в других местах. Единственный раз над шоссе, по которому поработали гаубицы, был замечен самолет в низком полете, но и тот был наш МиГ. Так что моя идея, что отрезок шоссе до Барановичей можно проскочить и в светлое время, была, пожалуй, здравой и вполне могла увенчаться успехом.

Я бы еще долго беседовал по рации со своим комиссаром (связь была прекрасная, помех практически не было), но время поджимало. Согласовав все вопросы по конкретной задаче, я попрощался с Фроловым, и радист сразу же начал устанавливать связь со штабом 681-го артполка. Радиоэфир нас явно баловал, связь установилась практически сразу, вот что значит мощная радиостанция, а не форменное убожество, установленное на БА-10.

Осипов был недалеко от рации, поэтому я потерял не больше трех минут, ожидая его. Да и говорил со своим заместителем гораздо меньше, чем с Фроловым, – этому профессиональному военному не нужно было долго объяснять, отчего возникла потребность в дальнейшем отходе его группы именно на позиции у реки Зельва, а не к Барановичам. Львиную долю разговора заняли вопросы: в какой момент отводить артполки РГК с позиций у Слонима, нужно ли присылать ему своих людей для оборудования нового рубежа обороны, ну и, конечно, как будем снабжаться боеприпасами.

Немецкая авиация над шоссе Ружаны-Слоним тоже низко не летала. Один раз, где-то через полтора часа после завершения артиллерийской операции, над шоссе кружили лишь два наших самолета. Они помахали крыльями бригадным трофейщикам, ковырявшимся в разбитой немецкой технике, и улетели. «Ага, зашевелились, – подумал я, – наверняка это командование высылало авиаразведку, чтобы проверить правдивость рапортов Пителина. Хороший знак – значит, все еще не совсем развалилось».

Удовлетворение сложившимся положением дел в группе Осипова еще усилилось, когда мой заместитель доложил, что он уже выслал разведывательную группу в район Слонима, и дорога до позиций, подготовленных бригадными саперами еще до войны, свободна. Никаких затруднений для движения в ночное время не должно было возникнуть.

Одним словом, все вроде бы было хорошо – потерь практически не было, немецкая авиация не прессовала, проблем в предстоящей передислокации не предвиделось.

С хорошим боевым настроем я попрощался с Осиповым, и радист начал устанавливать связь со штабом бригады. Связь-то установилась быстро, но Пителина в штабе не оказалось. Да и вообще никого там не было, кроме дежурного радиста. Как тот заявил, все направились отражать немецкую атаку. Фашисты уже прорвались практически к штабу, поэтому в окопы вышли все, включая людей из пищеблока, писарей и медработников. Даже начфин бригады вместе с кассиром взяли ручной пулемет и пошли занимать позицию. Эта информация меня буквально придавила. Все вроде бы до этого времени было хорошо, а тут такое.

В голове началась полная катавасия. Мысли мелькали разные, но из них ни одной не было хорошей. Я думал: «Если немцы уже вышли к штабу – дело пахнет керосином. Для таких солдат, которые у вермахта находятся в передовых частях, мои штабисты не преграда – сомнут в течение десяти минут. А позади штабной группы других наших частей нет. Получается, путь к Волковыску открыт. А заняв его, немцы рассекают группировку, сконцентрированную в Белостокском выступе, на две части. А это значит полный трындец! Вот же черт, а я, как дурак, здесь сижу, планы какие-то мудрю! Идиот! У тебя же такой противник, собаку съел на войне, думаешь, поймал его в ловушку один раз, так и дальше все пойдет как по писаному? Это же профессионалы, они все ставки на одну лошадь не делают, у них в загашнике куча различных комбинаций; не получается в одном месте, в другом тебя додавят».

Я нервно достал папиросу и прямо в этом крошечном радиоузле ее закурил, хотя обычно старался в помещениях не курить. Однако куревом мозги не прочистило, да и на душе было так же тяжело: к беспокойству о судьбе Пителина примешивались и другие черные мысли. Полный отчаянья, я начал продумывать дальнейшие действия остатков бригады. Хотелось, наплевав на все, объявить тревогу и всеми наличными силами ринуться на помощь своим ребятам. Если бы не выучка, полученная в Академии, и не длительное общение с Пителиным, я именно так бы и сделал, хоть и понимал, что такими силами во встречном лобовом столкновении с немцами у нас нет шансов победить. Так что же делать? Похоже, войска 10-й армии обречены. Им не выбраться из этого котла, если даже бригада до полного своего истощения будет держать Слоним. Они не смогут пробиться через барьер, поставленный вермахтом у Волковыска. После того как 7-ю ПТАБР немцы уничтожат, у них на пути не останется никаких преград, а история поражения России может повториться уже и в этой реальности – такого я, пока жив, допустить не мог. Получается, что нужно действовать, как планировалось раньше. Нечего пальцы гнуть и считать себя умнее противника. Пока мы слабее, придется приноравливаться к его темпу – тормознем немцев у Слонима и будем улепетывать, пока целы, на подготовленные позиции у Барановичей. То есть нужно опять связываться с Фроловым и Осиповым с приказом действовать по нашим старым планам.

Я уже хотел было приказать радисту соединяться опять с 681-м и 724-м артполками, но потом подумал, что с этим можно минут тридцать и подождать. Сначала нужно переговорить со штабом 10-й армии, вдруг у них в том районе все-таки имеется какая-нибудь моторизованная часть. Стоило связаться и с бронепоездом: во-первых, предупредить, что к Волковыску в ближайшие часы могут прорваться вражеские части, а во-вторых, может быть, Болдин уже там, и ему гораздо проще подтянуть войска для ликвидации прорыва немцев. По-любому требовалось связаться с батальоном Сомова. Конечно, требовать от него идти на помощь Пителину нельзя, ведь оголить участки обороны по реке Нарев – это крайняя мера безумия, но посоветовать объединиться с мехгруппой майора Вихрева, совершающей рейд по тылам немцев, а затем попытаться совместными силами прорваться к Барановичам, я был обязан. Вот с установления связи с батальоном Сомова, а затем с мехгруппой Вихрева, я и решил начинать свою арьергардную борьбу.

Минут пятнадцать радист пытался соединиться с батальоном Сомова и мехгруппой Вихрева, но все было безрезультатно, впрочем, связи со штабом 10-й армии тоже не было. В конце концов нам все-таки улыбнулась удача – получилось соединиться с 58-м бронепоездом. Радист бронепоезда был несказанно рад, что комбриг 7-й ПТАБР сам вышел на связь. Оказывается, он уже более часа пытается меня найти через штаб бригады и через рацию бронеавтомобиля, но все безрезультатно. Мой разговор с радистом прервал командир бронепоезда, которому понадобилось менее минуты, чтобы добраться до радиоузла, как только со мной установилась связь. Даже не отдышавшись, он передал приказ генерал-лейтенанта Болдина:

– В связи с угрожающей обстановкой, складывающейся в районе Волковыска, совещание отменяется. Подполковнику Черкасову вместе с пленными и захваченными документами немедленно следовать на аэродром, возле которого раньше дислоцировался штаб 11-й САД. Там ждет самолет для вылета в Москву.

Эта информация меня даже обрадовала. Значит, командованию известно положение дел под Волковыском, и там, наверху, наверняка приняли меры, чтобы немцам не удалось перерезать автомобильную и железную дороги. Ну а то, что захваченных немцев собираются эвакуировать в центр, это понятно – не каждый день в плен попадаются такие важные господа, наверняка лично Сталин пожелал побеседовать с плененным командующим танковой группой.

Поговорив еще несколько минут с командиром бронепоезда о том, что ему известно о прорыве немцев к Волковыску, и каким образом бронепоезд собираются использовать в обороне города, я распрощался со старшим лейтенантом. Нужно было спешить – появилась возможность помочь Пителину и не допустить прорыва немцев к Волковыску. Пришлось скорректировать свои планы и все-таки бросить часть сил в район Волковыска, хотя до этого я собирался начинать отход всей группы к Слониму, в общем-то, поставив крест на войсках, сконцентрированных в Белостокском выступе, – хотел организовывать жесткую оборону под Барановичами, чтобы помешать немцам с ходу прорваться к Минску. Но командир бронепоезда меня обнадежил, сообщив, что Болдин связался все-таки с Голубевым и приказал направить в район Волковыска резервные части 10-й армии. Так что появилась надежда, что если я, пусть небольшими силами (три тяжелых танка, пять бронеавтомобилей, рота пехоты), ударю с востока, а другие части начнут атаку с запада, нам удастся опрокинуть прорвавшихся немцев, тем более что со стороны Волковыска эти атаки артиллерией поддержит бронепоезд, об этом я со старшим лейтенантом договорился. К сожалению, невозможно было использовать остатки 25-й танковой дивизии: у них, как мне все-таки признался Половцев, топлива оставалось километров на двадцать максимум, да и люди были вымотаны до невозможности. Бойцов Бедина брать с собой не имело смысла – как пехота они полные нули, пусть лучше сидят здесь и охраняют тыл. Так что на помощь Пителину придется направить только те силы, которые уже и так были подготовлены к маршу.

Единственное, чем еще можно усилить формирующуюся группу, так это взять у Бедина два бронеавтомобиля из четырех, имевшихся у гушосдоровцев. Хватит им и двух БА-20, тем более у Половцева имеется бронетехника. Бронеавтомобили, сопровождающие машину с пленными, я отправить на помощь Пителину не мог – эти пленные и секретные немецкие документы были, может быть, важнее, чем судьба штаба моей бригады. Да и сам возглавить атаку я тоже не мог – нужно было выполнять приказ генерал-лейтенанта по доставке пленных на аэродром. Придется поручить командование предстоящей операцией Лыкову. А больше некому, других вариантов нет. Доберемся общей колонной до пересечения шоссе с дорогой, ведущей к базовому аэродрому 11-й САД, а дальше разделимся: я на грузовике с пленными, под охраной двух броневиков, налево, а остальная колонна прямо, в сторону Волковыска. Наверняка по проселочной дороге, ведущей к аэродрому, проедем и без танков, пробивающих путь. Сдам пленных, отчитаюсь перед Болдиным, который, по информации командира бронепоезда, ожидал меня на аэродроме, а дальше можно и самому повоевать. И, как я надеялся, может быть, удастся разжиться у генерал-лейтенанта какими-нибудь резервными частями: все-таки он – первый заместитель командующего округа, а теперь фронта, и резервы у него должны быть, или не резервы, а право приказать любой воинской части выполнять распоряжения подполковника Черкасова, а уж как распорядиться этим подразделением, я разберусь.

На этом все мои размышления по предстоящей операции закончились, и я уже собирался выбраться из мобильного радиоузла к Бедину, который стоял около будки, как поступил радиовызов из штаба бригады. Когда же радиосвязь была установлена, я испытал очередной за последние полчаса удар по психике, только на этот раз положительный – на связь вышел мой начальник штаба.

Даже не поздоровавшись с Пителиным и не произнеся кодовых цифр (так было принято у нас в бригаде, и эти коды менялись в зависимости от времени и должности, чтобы немцы не могли подставить кого-нибудь другого человека), я воскликнул:

– Михалыч, ты как? Неужели тебе с писарями и поварами удалось отбить немецкую атаку?

Мой начштаба хмыкнул, потом произнес кодовые цифры и умолк, ожидая моей реакции. «Вот, педант… Зануда чертов», – выругался я про себя, но делать было нечего, пришлось говорить свой код. Я хорошо знал Пителина – пока формально не убедится, что с ним говорит комбриг, хрен что-нибудь ответит, хотя по хмыканью, с которого он начал разговор, чувствовалось, что прекрасно узнал мой голос. Услышав этот своеобразный цифровой пароль, Борис Михайлович поздоровался, а потом меня весьма удивил последующим сообщением, вернее не удивил даже, а просто поразил, заставив мозг бешено работать. Пителин совершенно спокойно, обычным своим ворчливым тоном заявил:

– А никакой атаки и не было. Сначала вроде бы намечалось что-то, а потом их мобильные силы и артиллерия быстро собрались и умотали к себе в тыл. Сейчас только минометы беспокоят, а так тихо. Хотя наш наблюдатель по рации и передал, что немцы большой колонной, включающей в себя все штурмовые орудия и бронетранспортеры, ранее выдвинутые против нас, направились в сторону Сурожа, но я штабных пока с позиций не снимаю. Мало ли что германцу придет в голову, может, они одной пехотой, даже без артподготовки полезут в атаку.

– Да, дела… – произнес я озадаченно, – что-то эти гады мудрят! Не могут они вот так взять и просто отказаться оседлать шоссе! Может, на них так наши операции под Ружанами и Ивацевичами подействовали? Узнали, что в этом месте сидит самый главный наш стратег, организовавший те засады, ну и свалили от греха подальше. Шучу, Михалыч, шучу! Но все-таки странно все это!

– Да ничего странного, Юра. Я, кажется, догадываюсь о причинах поспешного отвода ими артиллерии и моторизованных подразделений. Перед тем как соединиться с вами, мне удалось связаться с майором Вихревым. Хотя связь была неустойчивая, помехи глушили и здорово искажали слова майора, но основное я понял – он там не на шутку разошелся в тылах вермахта. Его мехгруппа полностью разгромила несколько автоколонн. Немцы в панике – бросают технику, захваченные ранее населенные пункты и улепетывают налегке на запад. Сейчас его группа двигается в сторону Сурожа – вот туда немцы и стягивают самые боеспособные части и артиллерию. Наверное, там и хотят остановить и уничтожить группу Вихрева. Надо бы как-нибудь помочь майору. Я пытался связаться с батальоном Сомова, может быть, он сможет организовать контратаку в направлении Сурожа, но связи нет. И сделать-то я больше ничего не могу – сил нет.

– Не можешь? А сформированный Курочкиным из отступающих красноармейцев батальон – это что, не сила? Да Ряба наверняка из этих растерянных, лишившихся командования людей слепил пусть не идеальное, но более-менее боеспособное подразделение. Вот этот батальон и отправь в распоряжение Сомова, пусть они совместными усилиями и организуют контратаку на Сурож. Я, в свою очередь, тоже кое-чем помогу. На тебя немчура сегодня вряд ли полезет – так что обойдешься артдивизионом, саперами да штабными вместо пехоты.

– Хм, батальон!.. Да батальон Курочкина я еще днем направил к Сомову. Немцы так жали, что Валера просто молил о помощи. Думаешь, почему его мехгруппа еще сдерживает немцев по реке Нарев? Вот поэтому и держатся, что ребята Курочкина пришли им на подмогу. Да если бы этот батальон был здесь, я бы ни за что не отправил опытных штабистов в окопы!

– Вот незадача!.. Ладно, Михалыч, я что-нибудь придумаю. Есть у меня в наличии небольшое моторизованное подразделение. Бойцов, конечно, в нем мало, но зато имеется три танка КВ.

– Откуда, комбриг? Ну, Филиппыч, ты меня поражаешь!

– Места надо знать, товарищ начштаба! Больше двигаться по фронтовым дорогам и держать глаза открытыми. Тут теперь много чего можно найти, если, конечно, паника мозги не затуманила. Да шучу я, Михалыч! А если серьезно, то бойцов – правда, из них много легкораненых – останавливала группа Бедина, танки же двигались в распоряжение 13-го мехкорпуса, но я их тормознул и в связи с боевой обстановкой переподчинил 7-й ПТАБР. Ты же знаешь доведенный до меня приказ генерала армии Жукова – вот я и действовал согласно его распоряжению. Га-га-га… Вовремя, не правда ли, подвернулись эти танки? К тому же я переподчинил штабу 7-й ПТАБР и остатки 25-й танковой дивизии, которая отходила к Слониму. Так что, Михалыч, их тоже можешь учитывать в своих планах. Правда, они сейчас полностью обескровлены и не способны на активные действия: сил у них не больше, чем у моторизованного батальона, а горючего и боеприпасов практически нет. Так что прежде чем планировать операции с их участием, придется тебе обеспечить эту дивизию-батальон необходимыми ресурсами. Скажи-ка, Михалыч, в резерве у Жигунова еще осталось горючее?

– Да вроде есть немного.

– А сколько грузовиков сейчас в штабной группе?

– На данный момент три ЗиСа, да и те не наши. А все грузовики автобата, не задействованные в операциях артполков, были направлены на переброску батальона Курочкина, и пока об их судьбе ничего не известно. Если бы не грузовики, пригнанные откуда-то интендантом Стативко, то сидели бы мы вообще без колес, ведь вся техника, включая и бронеавтомобили, передана батальону лейтенанта Курочкина. Я даже свою «эмку» им отдал.

Но я уже не слушал причитаний Пителина – радость переполняла мое сердце. Бульба жив и, как обычно согласно своей манере, уже где-то захомячил грузовики. Вот черт, как чувствует, что теперь важнее всего для бригады. А зная Тараса, можно предположить, что и грузовики он пригнал не пустые. Я почувствовал громадное облегчение – еще бы, теперь всю глыбу забот о материальном обеспечении своих задумок можно переложить на плечи другого, и Бульба выполнит эти задачи оперативно, гораздо лучше меня – отменный нюх у мужика на нужные вещи.

Разговор с Пителиным пора было заканчивать, мы и так уже слишком долго общаемся по рации, а это чревато. Одно дело, когда связь длится минут пять, и совсем другое, когда одна и та же рация задействована длительное время. Немцы не дураки, и такие длинные сеансы связи наверняка будут прослушивать, на другие у них сил не хватает – слишком много раций в эфире, так что постоянно прослушиваются только те диапазоны, на которых работают рации штабов армий и корпусов. Мы для них слишком мелкая рыбешка, но если долго будем занимать эфир, то и нами заинтересуются.

А между тем Михалыч разошелся, как будто забыл нашу договоренность – держать связь по рации не более семи минут. Видно, сильно переживал за судьбу подразделения Курочкина, а слова, что он отдал свою «эмку» Рябе, явились своеобразным катализатором, после чего он решил выложить мне все недочеты организации обороны Десятой армии. Пришлось мне эти, в общем-то, справедливые претензии к работе штаба 10-й армии прервать словами:

– Время, Михалыч, время – мы уже в эфире семь минут. Еще максимум две минуты, и связь заканчиваем.

Услышав это, он сразу же прервал подробный анализ действий армейского штаба и перешел к конкретике, заявив:

– Да, ты прав, комбриг, нечего обсуждать это в эфире. А по наличию транспорта хочу сказать, что техслужба автобата через пару часов отремонтирует еще один грузовик. Капитан Жигунов обещал, что к вечеру они одну полуторку точно подготовят, а еще, может быть, заменят поврежденные части в ярославской пятитонке: его ребята прошерстили тут одну автоколонну, разбитую немецкой авиацией, и набрали нужные детали.

– Вот это по-нашему, по-бригадному! Ладно, Михалыч, теперь слушай приказ: грузовики, которые пригнал Бульба, срочно загрузить бочками с бензином, выстрелами к 75-миллиметровым и 45-миллиметровым танковым пушкам и патронами 7,62. Все это требуется доставить в расположение группы Бедина. Эх, жалко, что у нас дизтоплива нет! Ты Бульбу нацель, чтобы он любой ценой достал соляру и тоже привез ее в расположение Бедина.

– Гм, солярки, говоришь, нет. Да есть она, родимая! Двадцать бочек привез на этих грузовиках Стативко. А еще машины эти доверху забиты маскировочными сетями, консервами и патронами нужного тебе калибра, словом, загружены так, что рессоры чуть ли не прямыми стали. Мы ничего еще не разгружали – не до этого было, я всех людей в окопы загнал, даже тех, которые с интендантом приехали.

– Ну, Бульба, молодец! Надо же, сколько необходимых вещей раздобыл. Ты тогда эти грузовики и не разгружай – сразу отправляй их к Бедину, и те машины, которые отремонтируют ребята Жигунова, загружайте бензином, выстрелами к танковым пушкам – и тоже к Бедину. Вот когда весь этот груз попадет к танкистам, тогда и можешь включать в свои планы силы полнокровного моторизованного батальона. С исполняющим обязанности командира 25-й танковой дивизии майором Половцевым Николаем Павловичем переговоришь позднее. Я его предупрежу, и он, где-то через полчаса, сам с тобой свяжется по этой рации. Кстати, узнаешь у него позывные и на каких частотах работают их рации. Все, Михалыч, конец связи. Как говорится – будем живы!

Закончив сеанс связи, я тут же выбрался из тесной будки радиоузла к Бедину, который стоял на свежем воздухе. Лейтенант госбезопасности вопросительно на меня посмотрел – он же думал, что все это время я общался с командованием 10-й армии и с генерал-лейтенантом Болдиным, и теперь ждал, какие приказы вышестоящего командования я до него доведу. Я и довел, но только не вышестоящего командования, а те, которые сформировались в моей голове, и начал с того приказа, который болезненней всего воспринял бы Бедин. А так как он пока что думал, что я только озвучиваю то, что идет сверху, то вполне вероятно, обойдется без того, чтобы начать доказывать мне, что НКВД имеет свое командование, и только добрая воля лейтенанта госбезопасности в такое трудное время – залог тесного сотрудничества армии и НКВД. Но только все имеет границы, тем более когда из подразделения НКВД забирают людей и технику – и прочая, и прочая. Потому что я хотел забрать у гушосдоровцев два бронеавтомобиля.

На самом деле действительно так и произошло – мой приказ выделить для формирующегося моторизованного подразделения два бронеавтомобиля прошел без всяких возражений. Так, только слегка перекосило физиономию лейтенанту госбезопасности, и все. Психология, мля! Все-таки не зря я был одним из лучших в Эскадроне на занятиях по практической психологии. Еще один раз лицо Бедина поменяло свое выражение, когда я довел до него приказ – при выходе на рубеж реки Зельма артполков РГК и подразделений бригады передать командование группировкой моему заместителю подполковнику Осипову. Но значительно пониженное этим эго лейтенанта госбезопасности я тут же восстановил словами:

– Виктор Петрович, после выхода Осипова на этот рубеж, тебе предстоит очень большая работа.

Вся инфраструктура 10-й армии нарушена, и ее придется воссоздавать заново. По-видимому, мы попадаем в окружение, но это ничего не значит – армия ведь существовать будет, значит, и тыловая служба ей совершенно необходима; вот ты и будешь отвечать за тыловое обеспечение окруженных войск. Ответственность громадная, но думаю, ты с этим справишься – вон как грамотно организовал быт своего заградотряда, значит, и более крупные задачи тебе по силам.

По лицу Бедина я понял, что мои слова попали в самую точку, и теперь он мои приказания будет выполнять так же незамедлительно, как и вышестоящего командования НКВД. Раньше лейтенант госбезопасности немного кочевряжился передо мной, показывая свою независимость, но теперь это был мой человек, и я мог полностью полагаться на его исполнительность.

Удовлетворенный достигнутым результатом, я фамильярно улыбнулся лейтенанту и произнес:

– Ну что, Виктор Петрович, время прощаться – пора мне двигать к генерал-лейтенанту Болдину. Ты знаешь, что делать, и теперь я спокоен за свои тылы. Пойдем, я еще переговорю с майором Половцевым, и, как говорится, по коням.

В штабной палатке, куда мы снова зашли, стояла рабочая атмосфера. Командиры, склонясь над картами, на которые они перенесли данные с трофейных, обсуждали выполнение немцами намеченных на этих картах целей, с возможными их действиями на нашем участке фронта. Послушать их было, конечно, интересно и полезно, но обстановка не позволяла заниматься углубленным анализом действий противника. Пришлось прервать это довольно полезное занятие по приведению мозгов в порядок.

Мой инструктаж остающимся командирам был недолгим и касался в основном взаимодействия со штабом бригады. Чуть больше времени заняла постановка задачи лейтенанту Быкову. Взводу тяжелых танков отводилась одна из основных ролей в задуманном рейде в район расположения батальона Сомова. Наспех сформированная группа должна была с ходу контратаковать немцев, наверняка обложивших позиции батальонов Сомова и Курочкина. После того как Быков уяснил задачи танкового взвода, я тепло попрощался с остающимися командирами, и мы с танкистом вышли из штабной палатки.

Глава 7

Я еще не успел дойти до грузовика с пленными, как услышал голос Шерхана. А когда «хеншель-33» оказался в поле зрения, увидел старшего сержанта, который, как обычно, времени зря не терял. Сидя на бревне рядом с грузовиком и пристроив туда же котелок, он размахивал рукой с зажатой в ней ложкой и что-то громко втолковывал водителю «хеншеля» Синицыну. Красноармеец стоял перед ним чуть ли не по стойке смирно. Пленные и их охрана тоже были при деле – рассевшись на траве в тени фургона, мои ребята наперегонки с немцами дружно работали ложками. Я уже хотел было прервать это безобразие – что за дела, пленные, считай, без охраны, ведь их конвоиры, положив оружие на траву, всецело поглощены содержимым своих котелков. Один бросок, и в руках любого из фашистов могла оказаться винтовка сидевшего с ним рядом бойца.

На всякий случай расстегнув кобуру, я набрал в легкие воздух, чтобы как можно громче гаркнуть слова приказа, но тут мой взор зацепился за фигуры двух бойцов Бедина. Они стояли невдалеке, в тени разлапистой березы, и внимательно наблюдали за процессом принятия пищи немецкими офицерами, при этом автоматы у обоих были наизготовку. «Да, – подумал я, – под надзором таких волкодавов у немцев ни на мгновение не может возникнуть мысли, чтобы хотя бы попытаться вырваться из плена». Так что все было под контролем, мои ребята могли спокойно отдохнуть и поесть.

Я, надо признаться, тоже вдруг ощутил зверский голод. Еще бы, с самого утра во рту ни маковой росинки. Судя по всему, такое мое состояние каким-то образом передалось Шерхану на расстоянии, ведь мы с Быковым подошли совсем тихо, и он нас не мог видеть, но только Наиль на полуслове вдруг смолк, подскочил, повернулся ко мне и воскликнул:

– Товарищ подполковник, а ваша порция еще горячая в термосе дожидается, там и товарищу лейтенанту хватит. Сейчас красноармеец Синицын достанет из кабины чистые котелки, и можно приступать к обеду.

Он только глянул на Синицына, а тот уже метнутся к кабине. Я смолчал, лейтенант Быков попытался было отказаться, ссылаясь на нехватку времени и то, что нужно спешить выполнять боевую задачу. Но старший сержант – калач тертый, и в эту тираду умело ввернул свое:

– Война войной, а питаться нужно, а то всю дорогу будем думать, где бы урвать хоть какую-нибудь крошку, а не о том, как лучше накостылять фашистам. Вон, немцы – вояки грамотные и злые, а обедают всегда по расписанию, поэтому, может, все и успевают, да и откровенных ляпов не делают. К тому же, товарищ лейтенант, ваши танкисты тоже сейчас обедают, не стоит лишать их такой вкуснотищи, как горячий борщ, тем более перед предстоящими тяжелыми боями. Неизвестно, когда еще придется. А поварихи, надо сказать, здесь замечательные. Товарищ лейтенант госбезопасности такие кадры привлек, даже нэпманы такого борща наверняка не пробовали.

Говоря все это, Шерхан внимательно поглядывал на меня – ждал, какая будет реакция. У меня первоначальное желание было такое же, как у танкиста – гнать быстрее вперед, чтобы выручать своих братьев. Однако монолог хитреца попал на очень благодатную почву – голодный желудок горячо поддерживал слова Наиля, а обоняние жадно впитывало аромат, исходивший из котелка старшего сержанта. Потом и рассудок сдался, ведь несколько минут задержки для поддержания физической формы в дальнейшем могли спасти ситуацию. Одно дело идти в бой сытым и отдохнувшим, и совсем другое – изможденным и голодным. Первое предполагает психологию победителя, второе тоже допустимо, только уже когда кидаешься в последний бой, когда уже на все наплевать, лишь бы остановить врага. А немец – это не тот противник, которого можно взять одним отчаянным, на пределе физических сил, наскоком. Борьба нам предстояла долгая и тяжелая.

Все эти мысли за долю секунды пронеслись в голове, и я одобрительно кивнул Шерхану. А тот, увидев такую реакцию, соловьем запел, описывая качество борща и крепчайшего чая с выпечкой, которые приготовили работники бединского пищеблока. Под эти возбуждающие аппетит слова мы с лейтенантом Быковым взяли уже наполненные котелки, которые протянул нам красноармеец Синицын, и примостились на то же бревнышко, где до этого сидел старший сержант. Сам Шерхан, чтобы не мешать командирам, отошел к бойцам охраны и продолжил обед. Наступила тишина, прерываемая только дробью ложек о металл котелков.

В недолгие десять минут блаженный праздник желудков окончился, сменившись на бешеную суету: Быков убежал к своим танкистам, конвоиры громкими криками загоняли пленных в кузов «хеншеля», при активном участии Якута и Шерхана, ну а я в очередной раз проводил инструктаж нашего водителя, красноармейца Синицына. Задача у него оставалась прежней – держаться метрах в десяти-пятнадцати от замыкающего танка, а при появлении немецких самолетов, немедленно сворачивать с дороги и загонять грузовик под деревья. Наконец пленные были загружены, Шерхан пристроился рядом со мной в кабине и, как только мы услышали рев танковых дизелей, я дал команду начинать движение.

Первоначально наша колонна была не очень длинной, немногим более ста метров, но, когда мы переехали мост и к нам присоединилась остальная техника, стала напоминать своим видом гигантскую гусеницу, медленно ползущую по асфальтовому шоссе. Скорость движения диктовали танки, прогрызающие путь сквозь месиво частично сгоревшей, а в основном брошенной военной и гражданской техники. Иногда я встречал взгляды выживших в этом аду и не убежавших подальше в леса людей. Их понурые фигуры изредка возникали недалеко от обочин, в перелесках, протянувшихся вдоль шоссе. В глазах некоторых вспыхивала надежда, когда они смотрели на нашу колонну, но в основном – полное равнодушие и обреченность. Люди уже ни во что не верили, по всему было видно, что они полны боли и жалости к нам, которых гонят, по их мнению, на верную смерть. Наверняка все эти люди думали, что на фронт выдвигается свежая воинская часть из резерва, бойцов которой накачали политическими лозунгами и бросили затыкать дыру в обороне, и что вряд ли эта колонна доберется до фронта – раздолбят ее немцы с воздуха еще в пути, а выжившие красноармейцы пополнят неуправляемое стадо беженцев. Знали бы они, какие люди сейчас идут в этой колонне к фронту! Среди них нет ни одного политработника, и средних командиров всего два, а командует всем этим воинством бывший служака Гушосдора.

Казалось бы, смешно, и кажется, что при первом же столкновении с противником эта, так сказать, сборная солянка неминуемо разбежится. Но это далеко не так – были бы у этих ребят такие слабые душонки, давно бы уже все разбежались, возможностей для этого было масса. У раненых военнослужащих люди Бедина даже документы не изымали – думали, что их будут эвакуировать в тыловые госпиталя. Кто же знал, что сложится такая обстановка, и легкораненых придется ставить снова в строй. И они встали, никто не пытался симулировать слабость после полученного совсем недавно ранения. То есть это были добровольцы – обстрелянные, испытавшие все тяготы недавнего разгрома и чудом избежавшие гибели, словом – настоящие воины, которые готовы были умереть, но выполнить поставленные задачи. Я был уверен, что теперь эти люди будут биться до последнего вздоха, и уже никакая паника их не зацепит. Все, отпаниковали свое – теперь это закаленные, стойкие бойцы.

Я не сомневался, что вновь сформированное подразделение сможет достойно вступить в бой с фашистами, но до них нужно было еще добраться, а в этом нам здорово могло помешать люфтваффе. Эти стервятники чуяли, где можно напиться настоящей, здоровой русской крови. Пускай бойцы были проинструктированы в том, как себя вести при команде «воздух», а в колонне двигалась техника, способная вести огонь по самолетам противника, но опасения последствий воздушного налета оставались. Кроме бригадных бронеавтомобилей, доработанных для ведения зенитного огня, в колонне шли два ЗиСа с установленными в кузовах счетверенными пулеметами «максим». Именно на их огонь при отражении воздушного нападения я надеялся больше всего. Пулеметы эти я снял с зенитного прикрытия моста – было понятно, что немцы не собираются его бомбить, хотят захватить мост неповрежденным. Таким образом, мы были далеко не беззащитны перед самолетами люфтваффе, но все же Синицын получил приказ при их появлении сразу сворачивать с дороги и укрываться под деревьями. Уж слишком важный груз мы везли, нельзя было оставаться на дороге, даже плотно прикрытой зенитным огнем.

За изгибом дороги показался ЗиС, он стоял прямо поперек шоссе, из кузова выпрыгнули несколько человек и бросились в сторону обочины. У двоих из них были в руках какие-то пакеты и, судя по всему, достаточно тяжелые. «У, сволочи, мародеры проклятые, – подумал я, – пули на вас не хватает! Польские кровопийцы, живоглоты долбаные!» Наверняка за добычей выползли поляки. А кто же еще? Только местные куркули, которые пользуются нашим тяжелым положением, и грабят беззащитных беженцев. Услышали, гады, звуки подходящей к ним военной техники и бросились в сторону леса. А там у них наверняка подготовлены подводы, чтобы увозить в свои норы награбленный груз.

Видимо, такие мысли возникли не только у меня; нервы у командира БА-20 сержанта Брызгалина, который ехал за нами, не выдержали, раздалась пулеметная очередь, и два мародера, навьюченные тяжелыми пакетами, упали, остальные залегли и ползком все-таки скрылись в небольшой рощице. Передовой КВ, не задерживаясь на такую мелочь, как стоящий поперек шоссе грузовик, с ходу снес его, и колонна, не притормаживая, поползла дальше.

Мы отъехали от протараненного танком грузовика, наверное, метров триста, как раздался вопль Шерхана:

– Воздух!

У меня от этого крика сердце ухнуло вниз, и я внутренне сжался. Предпринять ничего не успел, события закрутились так стремительно, что мне в них выпало исполнять только роль бессловесной тряпичной куклы.

Красноармеец Синицын, услышав вопль Шерхана, тут же нажал клаксон, вывернул руль, и мы, с ходу миновав кювет, поскакали по буеракам в сторону находящейся невдалеке рощицы. Болтало неимоверно, держаться приходилось за старшего сержанта, сидящего у окна, а это получалось плохо, вернее, у меня-то хорошо, а вот сам Шерхан что-то некрепко держался за поручень, что был рядом с ним. Мельком глянув на его физиономию, я понял почему. Лицо у Наиля было все окровавлено, взгляд слегка расфокусировался, челюсть отвисла – парень получил болевой шок. Слишком рьяно он, бедолага, высовывался из окна, высматривая в небе немецкие самолеты, а у Синицына молниеносная реакция – услышал команду «воздух» и мгновенно начал выполнять предписанный маневр, уводить грузовик с дороги в ближайший лесок. Шерхан при этом не успел выдернуть голову из открытого окна и при начавшейся болтанке боднул головой железную раму.

Через минуту этого родео я почувствовал, что моя опора стала тверда, как скала – старший сержант, наконец, очухался, и теперь намертво держался за поручень обеими руками, а еще через минуту мы вкатили в спасительную рощу. Как только грузовик встал под пышную крону громадного клена, Шерхан распахнул дверцу кабины и выпрыгнул в густую траву. Следом и я вылез из кабины, но предварительно приказал Синицыну достать аптечку и заняться обработкой раны на голове старшего сержанта.

Выбравшись из кабины «хеншеля», я понял, что поспешил с приказом «оказать старшему сержанту медицинскую помощь». Шерхан сам с этим прекрасно справился. У этого хозяйственного мужика в необъятных карманах быстро нашлись и маленькая плоская фляжка, и упаковка чистого бинта. Увидев эту серебряную фляжку, я про себя усмехнулся – знакомая вещь, еще совсем недавно она принадлежала диверсанту, которого мы обезвредили на артскладе Гаврилова. Принюхавшись, я уловил и аромат коньяка, которым она была заправлена. «У, зараза, – подумал я о Шерхане, – меня-то после бомбежки обрабатывал спиртягой, а сам, вон, коньячком пользуется». Но вслух я это говорить, естественно, не стал, да и вообще было не до разговоров – стали уже отчетливо слышны звуки подлетающих самолетов.

Не обращая больше внимания на Шерхана и красноармейца Синицына с аптечкой в руке, я бросился по следам «хеншеля» к прогалине среди деревьев этой небольшой рощи, откуда было хорошо видно нашу растянувшуюся по шоссе колонну. Плюхнувшись в небольшую канавку на краю прогалины, я стал наблюдать за действиями людей в преддверии воздушного налета. Все было как по писаному, так, как я и инструктировал своих подчиненных, никакой суеты, а тем более паники: грузовики уже стояли пустые, я увидел только последних отбегающих в придорожные заросли красноармейцев. Бронеавтомобили, по методу Ковалева сползшие слегка в кювет, чтобы увеличить угол возвышения пулеметных стволов, были готовы к отражению воздушной атаки. Даже гушосдоровские броневики, также воспользовавшиеся этим методом, имели теперь угол возвышения пулеметного ствола градусов тридцать пять, а может, и больше. Теперь людей в колонне можно было увидеть только в кузовах двух ЗиСов, с установленными там счетверенными пулеметами. Да и то расчеты этих зенитных установок были неподвижны – напряженно ожидали подлета воздушных целей. Как мы и договаривались с Быковым, танки сползли с шоссе и забрались в гущу придорожных зарослей. Конечно, маскировка была плохая, башни виднелись из этих кустов, но все же сверху они будут не так бросаться в глаза. Так что колонна была готова к воздушному нападению, и, даст бог, мы потеряем не так много людей и техники.

Наконец я перевел взгляд на небо, выискивая самолеты противника. Хотя что их выискивать, они уже висели чуть ли не над головой. А когда я их пересчитал, мне стало совсем тоскливо. Еще бы, целая эскадрилья Ю-87 готовилась нас бомбить. Вот же черт, а у меня была надежда отбиться от этих воздушных убийц. А тут разве отобьешься, тут просто море пикировщиков. Плакала наша техника, смешают ее с асфальтом, и не помогут тут наши пулеметики.

Эх… невезуха! Нет, чтобы этим гадам появиться на полчаса позже. Мы бы за это время уже добрались до мест, где большие деревья стоят вплотную к дороге, и их кроны отлично маскируют от наблюдения с воздуха все то, что происходит на шоссе. А теперь дело труба – эти двенадцать напичканных бомбами «юнкерсов» раскатают в блин все наши автомобили и броневики. Эх, жалко ребят, оставшихся отстреливаться от летающей смерти. Было бы бомбардировщиков поменьше – самолета четыре или максимум шесть – смогли бы отбиться, а так вариантов нет – уничтожат они всю нашу технику, стоящую прямо на шоссе. Лишь бы, гады, танков не заметили, а если, не дай бог, их зацепят и повредят, то пиши пропало, тогда мы ничем не сможем помочь батальонам Сомова и Курочкина, истекающим кровью.

Вот же гадство какое! Бьют, суки, по последней надежде нашей обороны. Вот что бы этим сволочугам пролететь, но нет, фашисты как чувствуют, что эти несколько десятков автомобилей и броневиков могут стать большой проблемой в их победном шествии.

Вот так я лежал и матерился, в полном бессилии и понимании своей ничтожности перед неизбежностью сползания России в ту мою бывшую, кошмарную реальность. Все было зря – историю не изменить напрасным дерганьем какой-то жалкой молекулы под именем Юрка Черкасов.

А между тем «юнкерсы», в ясном понимании своей силы, неторопливо стали набирать высоту, чтобы оттуда начать ужасающее пике, раскручивая неотвратимую карусель смерти. Передовой бомбардировщик практически добрался до точки начала пике, когда из находящегося невдалеке облачка вырвалось два серебристых силуэта, и мое сердце чуть не лопнуло от восторга. Два МиГа, как палица Немезиды, обрушились на этих стервятников. Мгновение – и два объятых пламенем пикировщика вывалились из строя и камнем стали падать к земле. Еще мгновение – и строй «юнкерсов» распался, теперь он стал напоминать большой клубок, в котором мелькали две стремительные черточки. Вот из этого клубка вывалился еще один окутанный дымом пикировщик, а через секунду он разлетелся на части – по-видимому, сдетонировали бомбы. Наверное, один из осколков зацепил ближайший «юнкерс», а тот, накренившись, вывалился из клубка и стал спешно избавляться от бомб. Остальные немецкие летчики были смелыми и опытными вояками, они не разлетелись в панике в разные стороны, а каким-то образом выдавили из своего змеиного клубка наши истребители. Как только это произошло, из того же облака, откуда появились МиГи, вылетело шесть «мессершмитов-109». Они, разъяренные своей промашкой (как же, пропустили к опекаемым ими бомбардировщикам русские истребители), издали начали стрелять по МиГам. А те, не отвечая на тявканье этих шавок, приставленных к пикировщикам, устремились ввысь и скрылись в небольшом облаке.

Немецкие истребители не погнались за наглецами, а заняв позицию выше бомбардировщиков, стали барражировать над ними. «Юнкерсы» опять начали выстраиваться змейкой, чтобы закончить свое черное дело. И снова я в бессилии матерился – вражеская воля была сильнее любых случайностей и отчаянных наскоков русских героев.

Но что это? Из облака, в котором скрылись наши истребители, опять вылетели две искрящиеся на солнце точки и понеслись, все увеличиваясь в размерах, в сторону строя пикировщиков, который стал приобретать форму кобры, готовящейся к нападению. Два «мессера» встали на пути разогнавшихся МиГов, казалось, столкновение неминуемо – наши пилоты явно шли на таран. Нервы у немецких асов не выдержали, и они попытались отвернуть в сторону. Во время этого маневра «мессершмиты» подставили свое брюхо МиГам и получили по самое не могу. Раздались короткие пулеметные очереди, и эти бывшие грозные боевые машины, кувыркаясь, понеслись на встречу с Богом и землей. Никто из пилотов не успел выпрыгнуть.

МиГи же, не отвлекаясь на другие истребители, продолжали движение в сторону «юнкерсов». И меньше чем через минуту строй пикировщиков снова превратился в громадный, неправильной формы клубок, в котором скрылись не только наши МиГи, но и два подоспевших на помощь своим «мессера». Беспорядочное мелькание железных птиц продолжалось пару минут, потом раздался мощный взрыв в середине этого клубка, и на землю начали планировать части фюзеляжа «юнкерса», и не только – в этих обломках, как мне показалось, присутствовало и крыло «мессершмита».

Вот после этого взрыва немцы запаниковали – на землю, в сторону от шоссе посыпались бомбы, а затем «юнкерсы» на бреющем полете, врассыпную, начали разлетаться. МиГи не могли их преследовать, они были заняты другим – пытались ослабить бульдожью хватку трех «мессершмитов». Но не тут-то было – немцы вцепились намертво. Закрутилась такая карусель, что у меня, при взгляде на эту стремительную круговерть, глаза чуть не вылезли из орбит, и голова закружилась. Но я продолжал наблюдать за этим смертельным боем – еще бы, я такого никогда не видел. К тому же очень переживал за наших ребят. Впервые за все время с начала войны я видел такое воздушное сражение.

Обычно немецкие истребители неизменно выходили победителями в боях, а тут борьба шла в нашу пользу, несмотря на численное превосходство «мессеров». Наши летчики выглядели теперь не просто героями, отчаянно бросающимися в последний смертный бой, они сражались, как настоящие асы, наголову превосходящие немецких пилотов. В подтверждение этого еще один из «мессершмитов» начал буквально разваливаться в воздухе, так что пилот из него снова не смог выпрыгнуть.

Однако мое торжество было недолгим. Вот один из МиГов задымил и отвалил в сторону. Ближайший к нему «мессершмитт» резко сменил курс, пытаясь его добить. Но лучше бы он это не делал – второй МиГ, совершив невообразимую петлю, ушел от своего визави, мгновенно оказался в хвосте преследователя уже подбитого МиГа и щедрой порцией свинца угостил немецкого шакала. Это случилось практически надо мной, и было хорошо видно, как от кабины «мессера» отлетают куски плексигласа. Пилот подбитого МиГа как будто увидел, что его преследователь уничтожен, и выпрыгнул из самолета, уже начинающего гореть открытым огнем. Парашют раскрылся практически сразу, и наш герой медленно стал планировать в поле, как раз за той рощицей, в которой мы и прятались от немецких самолетов. А второй МиГ, когда его пилот убедился, что товарищ жив, снова совершил свою замысловатую петлю, вернулся на то место, где сражался с последним «мессершмиттом». Но тот к этому времени уже почти исчез из видимости, позорно сбежав, так сказать, с поля боя, и только вдалеке, на западе, виднелась еще некоторое время черная черточка, которая скоро скрылась в облаках.

Русский витязь, по-другому я его и назвать не мог, не погнался за врагом; вместо этого он заложил вираж и совершил круг, облетая своего товарища, который спускался на парашюте. Тот помахал рукой своему напарнику. По-видимому, это был какой-то сигнал, так как МиГ перестал кружиться вокруг парашютиста, опять заложил вираж и унесся в сторону аэродрома, возле которого раньше располагался штаб 11-й САД.

Как только это произошло, я вскочил на ноги, чтобы бежать к грузовику. Нужно было быстрее подбирать пилота-героя, а кроме «хеншеля» по этим буеракам не смог бы проехать ни один другой автомобиль. Не посылать же за сбитым летчиком танк. Только я повернулся, как тут же встретился со взглядом Шерхана, который стоял метрах в семи от меня, а прямо за ним маячила довольная физиономия красноармейца Синицына. Ребята тоже выбрали это место, чтобы наблюдать за воздушной схваткой, и сейчас стояли в эйфории от только что увиденной столь впечатляющей картины воздушного боя. Из этого состояния их вывел мой возбужденный возглас:

– Ну что встали, рты раззявив! Быстро в машину, и едем подбирать героя.

Ни слова не говоря, ребята повернулись и побежали к грузовику, я кинулся вслед за ними.

Из рощицы мы выехали, когда парашют был еще в воздухе, а к пилоту подъехали практически в тот момент, когда его ноги коснулись земли. Военлет еще гасил парашют, когда я, расставив руки, бросился к герою. За мной не отставая несся Шерхан. Когда летчик обернулся ко мне, я резко остановился от неожиданности, чуть не упав в объятия командира 11-й САД генерала Черных. При этом только и смог произнести:

– Петрович, ты!..

Вот чего-чего, а такой встречи я никак не ожидал. Это был мой товарищ, в прошлом великолепный охотник, прекрасный собеседник и веселый собутыльник, а еще командир мощной авиадивизии, но что при этом он еще пилот от бога – это не укладывалось ни в какие каноны. Несомненный факт, что генерал Черных отличный стратег, прекрасный организатор и хозяйственник, мудрый руководитель (эти понятия прочно сидели в моей голове). Но что он воздушный боец такого класса! Однако потом я вспомнил, что Черных – герой Советского Союза, и заработал свою звездочку не сидя в кабинетах, а воюя в Испании, за сбитые немецкие самолеты. Сам Петрович об этом не распространялся, но ходили слухи, что только под Мадридом он вогнал в землю двенадцать «мессеров». Да, мастерство не пропьешь, а в данном случае – не просидишь в мягких креслах, тем более я помнил, что Черных довольно часто делал тренировочные вылеты. Тогда мне казалось, что это очередная блажь генерала, так же как и охота, но сегодняшний воздушный бой показал, как я ошибался, и что Петрович – мужик еще о-го-го какой, несмотря на свои сорок два года.

Все эти мысли вылетели прочь из головы, как только он отстранил меня и произнес:

– Привет, Юрка! А ты как думал? Конечно, я! Не все же Черкасову спасать авиадивизию, мы тоже кое-что можем! А если серьезно, Юра, я очень рад, что именно твоя колонна сейчас стоит на шоссе. Все-таки мы не ошиблись и рисковали так не зря!

Я удивленно глянул на Черных – с каких это пор он стал делить людей по важности – к кому бросаться на помощь, а кого можно бросить на произвол судьбы? Он же всегда был правильный человек, и ему по большому счету было наплевать на чины, звания и регалии. Любой красноармеец, находящийся в затруднительном положении, мог рассчитывать, что генерал Черных протянет ему руку поддержки. Конечно, если при этом не будет приказа, что нельзя распылять силы и нужно сосредоточиться на жизненно важном деле. Если дело, к примеру, будет касаться судьбы страны – Петрович по трупам пойдет, но задачу выполнит. Именно на этой почве мы с ним и сошлись, а охота – она что, она просто поспособствовала, чтобы притерлись наши характеры.

Почувствовав мое удивление, Черных пояснил:

– Понимаешь, Юра, я получил приказ генерал-лейтенанта Болдина – любыми средствами обеспечить прикрытие с воздуха колонны Черкасова. Сейчас в дивизии и двух эскадрилий истребителей не наберется, и все они в бою. Пришлось тряхнуть стариной и самому вылетать на твои поиски. Примерное время, когда вы должны проследовать по шоссе, я знал, и что в колонне будет два броневика, грузовик и легковая машина, тоже был проинформирован. Задание не предполагало отвлечение сил на другие колонны: истребителей больше нет, и приказ был однозначен – обеспечить воздушное прикрытие только этой колонны, состоящей из четырех единиц техники. А тут по дороге двигается довольно большая по нынешним временам колонна и нагло так ползет, танками пробивая себе путь. Тут-то я и вспомнил про тебя – только психи в такое время могут двигаться по центральной трассе Белостокского выступа. Ну, или люди из 7-й ПТАБР, которым все нипочем, и они играючи надрали жопу 2-й танковой группе вермахта. Что им люфтваффе – они одними плевками отгонят целый бомбардировочный полк. Ха-ха-ха!..

Я охотно поддержал смех генерала, и тут же услышал хихиканье Шерхана, раздавшееся за моей спиной, – непривычно интеллигентное и тихое такое хихиканье, а не его обычное, фирменное, так сказать, ржание Асаенова. Уважал старший сержант генерала, ничего не скажешь, и при нем вел себя тихо, как пай-мальчик. Петрович, услышав этот раболепный смешок, глянул, кто стоит за моей спиной, улыбнулся своим мыслям и уже привычным, командирским тоном рявкнул:

– А ты что, старший сержант, стоишь столбом – не видишь разве, что генерал парашют собирает и ему помочь нужно?

Шерхан с готовностью выскочил из-за моей спины и суетливо стал собирать расстилающийся по стерне парашют. А Черных легонько подтолкнул меня к грузовику, как бы намекая – хватит тут лясы точить, нужно делом заняться, – что сразу и подтвердил словами:

– Давай, Юра, быстрее в дивизию, там тебя Болдин заждался. Да и из Москвы постоянно радируют – когда к ним отправим самолет с пленными фашистами. Важный ты теперь стал человек, вон, даже генерала отправляют, чтобы обеспечить тебе беспрепятственный проезд.

Черных опять хохотнул и продолжил, высказав, по-видимому, давно терзавшую его мысль:

– Знаешь, я до последнего момента сомневался, что твои машины находятся в этой колонне. Ведь я же в курсе, что подразделения бригады стягиваются к Слониму, и такое количество народа не может быть с тобой, но слава богу, я тебя хорошо знаю – Черкасов из-под земли раздобудет людей и технику, чтобы помочь своим людям, зубами вцепившимися в берега реки Нарев. Им там сейчас действительно тяжело – фронт на юго-западном направлении, считай, рухнул; немцев сдерживают, пожалуй, только узлы обороны, занятые подразделениями 7-й ПТАБР. Я же – летун, и обстановку на фронте знаю хорошо. Все держится на волоске. В укрепрайонах только отдельные доты еще сопротивляются и сдерживают напор немцев. Сверху хорошо видно, какие громадные потери несут немецкие части в районе Семятичи, недалеко от моста через реку Буг. Ну и твои орлы у переправ через реку Нарев постарались – знатно покрошили фашистов. Особенно сверху впечатляет поле боя у Сурожа. Так что если бы не эти очаги сопротивления, уже сегодня наступил бы полный коллапс.

Остановившись у кабины «хеншеля», Черных перешел на полушепот, наклонился ко мне и произнес:

– Знаешь, Юр, на что все это больше всего похоже? На хорошо спланированное предательство высшего командования. Представляешь, когда я оборудовал два запасных полевых аэродрома, меня чуть под трибунал не отдали. Если бы не война, точно бы с командования дивизией сняли. А сколько раз я докладывал, что на немецких аэродромах, расположенных рядом с границей, количество самолетов увеличилось на порядок – на них только взлетные полосы и рулежные дорожки свободны, а остальная территория забита самолетами. И опять только один лай из Минска и приказ – ни в коем случае не перелетать границу и не делать аэросъемок. Как я узнал после начала войны, штаб фронта днем двадцать второго июня получил Директиву № 3 из Москвы, которая предписывала нанести механизированными силами концентрированные удары по противнику на сопредельной территории и овладеть городами Сокулки и Люблин. И как же Павлов и его штаб начали выполнять эту Директиву? Да они ее только полностью исказили и сделали совершенно невыполнимой. Во-первых, наспех сформированную КМГ бросали в бой разрозненно и без единого командования – Болдин, номинальный командир КМГ, все это время просидел в штабе 10-й армии и в части подведомственной ему группы ни разу не выезжал. Во-вторых, самый мощный 6-й мехкорпус, включенный в эту группу, сначала погоняли по Белостокскому выступу в поисках мифической немецкой танковой дивизии, а когда его танки израсходовали моторесурс, а многие вообще застряли в болотах, пришло время отправлять его под Гродно. Тоже, знаешь, не близко, да еще по этим хреновым дорогам, забитым разбомбленной техникой. А я несколько раз докладывал в штаб 10-й армии, что с воздуха не видно никаких прорвавшихся немецких танковых дивизий, и за это получил очередной втык от Голубева. И в-третьих, в Директиве ясно указано, что удар нужно наносить по территории Польши, в основание немецкого клина. То есть прорываться к Сокулкам, а не лезть под удар самых боеспособных немецких дивизий Третьей танковой группы Гота, которые нацелены на Гродно. И дураку ведь ясно, что если мы перережем единственную железную дорогу, по которой снабжается 3-я танковая группа, то Готу крышка. Он в том болотисто-медвежьем углу без этой самой железной дороги даже банку тушенки для себя не протащит, не говоря уже о том, чтобы обеспечить группу топливом и боеприпасами.

Петрович смолк и внимательно на меня посмотрел – хотел для себя уяснить, как я воспринимаю его информацию. А я был весь во внимании и со многими его словами был полностью согласен, и даже прихлопнул дверь грузовика, которую предупредительно приоткрыл Синицын, чтобы командиры, не утруждая себя, могли забраться в кабину. Не нужно, чтобы слова генерала достигли ушей красноармейца. То ли дело Шерхан, он почувствовал, что командиры ведут важный разговор, и молча, не подходя к нам, забросил в кузов парашют и забрался туда сам. Черных тем временем, прозондировав выражение моего лица, удовлетворенно хмыкнул и продолжил:

– Знаешь, Юр, крепость Осовец еще держится, и можно было бы под ее прикрытием, спокойно, без боев, добраться до Августина, а оттуда до Сокулок, двадцать шесть километров по дороге. Но даже если ее плотно перекроют немцы, можно двигаться другим путем – от границы до железной дороги на Сокулки по межозерному дефиле – всего-то двадцать километров. А если перерезать железную дорогу, то удерживать ее за собой в той местности можно и малыми силами. Один из твоих полков мог бы поставить на колени всю Третью танковую группу немцев. Но все эти планы какой-то группе наших генералов очень не нравятся. Полное впечатление, что вымотанные бессмысленными маршами соединения специально подставляют под удары самых боеспособных частей вермахта. Твоей бригаде повезло, что она является резервом Главного командования и подчиняется практически только приказам из Москвы. Если бы не это, то хрен бы вам дали возможность устроить баню 2-й танковой группе немцев: сидели бы сейчас в своем Михалово и утирали кровавые слезы. А сейчас, конечно, все хотят примазаться к твоей победе – что именно их распоряжения ты выполнял. Вон, в штабе Голубева сразу связь наладилась, как только твой Пителин разослал радиограммы в Москву и Минск «о грандиозных успехах, достигнутых бригадой». Сразу связались со мной с приказом провести аэрофотосъемку последствий ваших засад у Ружан и Ивацевичей. Почему-то у этих штабных крыс раньше не возникала мысль использовать авиацию в поисках следов якобы прорвавшейся в тылы армии целой немецкой танковой дивизии. Даже в этой ситуации они бы замылили все полученные данные, но поступил грозный приказ – немедленно самолетом отправить полученные фотографии и саму фотопленку в Москву. Я, естественно, сразу же отправил в Москву СБ с дополнительными навесными топливными баками, который без дозаправки способен достичь столицы.

«Хм, в Москву – это хорошо!» – В отличие от Петровича, который только теперь начал прозревать, я знал по своей прошлой жизни, что в руководстве армии, да и страны, есть люди, которые всеми фибрами души ненавидят Советский Союз и всячески способствуют его проигрышу в этой войне. Вот, только, к сожалению, я не знал, кто именно – эти сволочи так замаскировали свои действия, что даже через много лет наш эскадронный специалист по истории не мог нам конкретно назвать их имена. Он рассказывал, что только небольшая часть врагов попала под сталинские чистки и, наоборот, все эти чистки прошлись в первую очередь по честным людям, настоящим патриотам своей страны. Умные и хитрые враги использовали эти репрессии, чтобы убрать с важных постов энергичных, опытных профессионалов и заменить их на зеленых, безбашенных мальчишек, которые не задают лишних вопросов, а не задумываясь выполняют любые, даже самые странные, с любой точки зрения, распоряжения.

Эти мысли пронеслись в голове буквально за те секунды, пока Петрович молчал, глядя на меня печальными и усталыми глазами. Я, чтобы как-то прервать это гнетущее молчание, даже перед ним играя привычную роль тупого служаки, которому только что открыли глаза на существующее положение дел, воскликнул:

– Так это что получается, никому из командования нельзя верить? Эти гады, генералы, нас на убой тащат?

Черных усмехнулся, хлопнул меня рукой по плечу и уже более веселым тоном произнес:

– Почему же это всем не верить? Вот я – тоже генерал, но мне-то ты веришь?

– Тебе верю, а вот другим теперь – не знаю!

– Да ладно, Юр, нельзя так! Подавляющее число генералов и штабных командиров – нормальные честные люди. Только единицы из них враги. А может быть, враг и вовсе всего лишь один, но сидит он в высоком кабинете, и мозги у этого злого гения работают, как арифмометр, а эти единичные генералы у него, как марионетки в ловких руках.

Да… Не зря я все-таки в Эскадроне был одним из лучших по методам конспирации – даже у хорошо меня знающего человека не вызвала и тени сомнения искренность моих слов. Именно такой реакции Черных от меня и ожидал. Но уже через секунду от самовлюбленных ощущений, что я хитрый и прожженный конспиратор, не осталось и следа, потому что неожиданно для самого себя в одно мгновение я превратился из крутого конспиратора в изумленного мальчишку, которому вдруг дали вкусную конфету. А причиной этому стал всего один возглас Петровича, который меня просто ошарашил своей абсурдностью. Генерал неожиданно строгим, командирским голосом спросил:

– Черкасов, ты почему не по форме одет?

Я, изумленно на него глядя, промямлил:

– Как это не по форме? Все строго по уставу, ну, может быть, только гимнастерка и галифе слегка помяты.

Но Черных настаивал:

– Да нет, товарищ командир, петлицы у тебя не те! В них должны быть не скрещенные стволы пушек, а танки.

Глядя на меня такого, стоявшего открыв рот и изумленно хлопающего глазами, Петрович не выдержал, расхохотался и сквозь смех произнес:

– Да и шпалы в петлицах у тебя не по форме – звезды там должны быть. Понимаешь? По две звезды в каждой петлице. Генерал ты теперь, Юрка, – ге-не-рал!

Мое неподдельное изумление веселило Петровича еще некоторое время, но потом он перестал смеяться и уже совершенно серьезным тоном сообщил:

– О присвоении тебе внеочередного звания я узнал перед самым вылетом на задание. Пришла радиограмма из Москвы за подписью самого Сталина, в ней еще много фамилий людей из твоей бригады, кому присвоено внеочередное звание, из них я запомнил только Пителина – теперь он полковник. В той же радиограмме ты назначен командиром 6-го мехкорпуса.

У меня непроизвольно вырвался возглас:

– А как же Хацкилевич?

Черных изменившимся, слегка дрожащим голосом ответил на этот, как оказалось, нелепый вопрос:

– Погиб Михаил Георгиевич! Пал геройской смертью непосредственно в боевых порядках мехкорпуса. Не прятался он за спинами подчиненных, как некоторые наши генералы. До конца выполнил свой долг!

В интонации Черных теперь уже отчетливо зазвучали металлические нотки, и он, как истинный комдив, гаркнул:

– Все, Черкасов, время не ждет, нужно двигать отсюда!

Потом, осознав, что говорит не с подчиненным, а с другом, к тому же теперь ставшим генералом, смягчился:

– Уезжать нужно, Юра, отсюда, не дай бог, немцы повторят авианалет, и теперь уже будет некому прийти на помощь. К тому же в штаб моей дивизии должен прибыть один из заместителей Хацкилевича, чтобы хотя бы вкратце ввести тебя в курс дела и сопроводить в штаб 6-го мехкорпуса. Я сам слышал, находясь в нашем радиоузле, как Болдин по рации давал такое распоряжение начальнику отдела связи мехкорпуса майору Скворцову.

Хотя я и был несколько невменяем по понятной причине, но доводы Петровича не прошли мимо моего несколько затуманенного состоянием эйфории сознания. Я послушно влез следом за Черных в кабину «хеншеля» и скомандовал Синицыну двигаться обратно на шоссе, к нашей колонне.

Глава 8

Мы уже подъехали к стоявшей на шоссе колонне, и я выпрыгнул из кабины, чтобы проверить, готова ли она двигаться дальше. Эйфория продолжала мной владеть. С непривычной отстраненностью раздавал поручения и выслушивал доклады, а когда снова забрался в кабину, то и вовсе провалился в нирвану, нырнув в облака счастья, и купался в них. А чудилось мне, что я, в генеральской форме, при параде, подъезжаю на шикарном авто к нашему дому. Дверь лимузина предупредительно открывает до боли знакомый дворник и тут же замирает по стойке смирно, с метлой на плече. Только выбираюсь из роскошной кабины, как мне в объятия прыгает Ниночка. Повиснув на генеральской шее, она жарко целует меня в губы; потом почему-то оказываемся с ней в общежитии, и церберы вахтерши и технички со швабрами стоят по стойке смирно, а подруги ее стоят раскрыв рты, с завистью глядя на нас; и вот мы уже у нас в квартире, и ее маленькая ручка расстегивает пуговицы на генеральском кителе… но все эти чудесные грезы как-то вдруг скомкались, испарились. В сознание мгновенно ворвалась суровая военная реальность, с жесткой четкостью явив моему взгляду обгорелый, чадящий вонючим смрадом автобус и трупы, лежащие вокруг него. Сплошь женщин и детей.

Мы стояли напротив этого автобуса смерти. Я уже выбрался на подножку, чтобы осмотреться и понять, почему стоим, но непреодолимая сила заставила снова плюхнуться на сиденье и захлопнуть дверь. Я увидел практически под передними колесами «хеншеля» раздавленное гусеницей танка тело девочки. Собственно, тела-то и не было, одна кровавая каша, только головка с трогательными светло-русыми косичками.

Пришел в себя, только когда увидел в боковое зеркало приближающуюся фигуру Лыкова. Тогда я, преодолев первоначальный шок и стараясь не смотреть на раздавленное тело девочки, вылез из кабины и встретил сержанта госбезопасности, стоя на асфальте. Тот подошел к нам, доложил, что во вверенном ему подразделении никаких происшествий за время марша не случилось, и попросил дальнейших указаний. Оказывается, мы уже добрались до Т-образного перекрестка, и теперь пришло время разделяться. Закончив говорить, Лыков перевел взгляд на кабину «хеншеля», и его лицо приобрело донельзя глупое выражение: и выпученные глаза, и отвисшая челюсть – словом, передо мной стоял уже не матерый боец, а какой-то растерянный деревенский дурачок. Сержант госбезопасности увидел в кабине незнакомого человека в летном комбинезоне, и это был генерал. Дрему Черных прервал громкий доклад Лыкова, и он повернулся, чтобы понять, что его пробудило от сна, при этом край комбинезона сполз, оголив звездную петлицу.

Падающий в июне снег не так поразил бы сержанта госбезопасности, как незафиксированное им появление в колонне незнакомого человека, к тому же в таком звании. Он справедливо полагал, что мимо него и мышь не проскочит незамеченной, а тут такой облом. Я, конечно, понимал, что Лыков просто физически не мог видеть, как мы подобрали Черных, но сейчас втайне злорадствовал, видя его растерянность. Все-таки я военный и не чужд присущим всем армейским командирам, мягко говоря, особым чувствам к энкавэдистам. Но злорадство злорадством, а своего теперешнего подчиненного нужно было как-то выручать из создавшейся нелепой ситуации. И я, обращаясь к Черных, подчеркнуто официальным тоном произнес:

– Товарищ генерал, разрешите представить вам командира подразделения, направляющегося на помощь частям бригады, которая сдерживает сейчас противника в районе Заблудово.

Петрович благосклонно кивнул, а я, оттесняя Лыкова подальше от дверей, тихим голосом ему объяснил появление генерала в кабине грузовика. Парень он был сообразительный, быстро все уяснил. А потом было прощание и мои напутственные слова:

– Знаешь, Сергей, я на тебя надеюсь. Думаю, ты – калач тертый, не бросишься очертя голову выручать ребят Сомова и Курочкина. Если там дело труба, радируй сразу Бедину, чтобы он высылал тебе на помощь отряд Половцева. Думаю, раздобудут они к этому времени топливо. Если же наши батальоны уничтожены, задача во много раз усложняется. Твой отряд становится единственной силой на пути фашистов. Нужно будет кровь из носа, но задержать немцев до подхода Половцева. Нельзя немчуре позволить оседлать шоссе Белосток-Волковыск, потом их оттуда не собьешь.

Когда я сдам пленных генералу Болдину, заскочу в Волковыск и уже оттуда постараюсь вам помочь. По крайней мере, там еще остались люди и техника из 58-го полка 9-й железнодорожной дивизии НКВД. Все, Сергей, пора по коням!

Я еще раз пожал Лыкову руку, повернулся и в два шага оказался у кабины, сел в машину и скомандовал Синицыну трогаться. Когда мы повернули на дорогу, ведущую к аэродрому, то приостановились и пропустили вперед БА-10 сержанта Ковалева. После этого наша теперь уже совсем крошечная колонна, состоящая всего из трех единиц техники, резво попылила по проселочной дороге, двигаться по которой было одно удовольствие – никаких тебе трупов и разбитой техники. И вот, казалось бы, всего мгновение прошло, как закрыл глаза, убаюканный мерным покачиванием автомобиля, а мы уже подкатили к землянкам штаба 11-й САД. Они были вырыты метрах в пятистах от полуразрушенных зданий, в которых раньше располагался штаб и службы авиадивизии.

На поляне перед землянками стояло довольно много народа, наверное, все находившиеся в тот момент в штабе выскочили встречать комдива, счастливо избежавшего гибели в воздушном бою. О его появлении в дивизии наверняка предупредили с КПП, которое мы должны были проезжать, но эта мысль пришла в голову потом, а сначала, очнувшись от тычка Петровича, я решил, что это продолжение сна, в котором народ восторженно приветствовал генерала, победителя и просто – хорошего человека.

Быстро сообразив, что все эти люди вышли приветствовать вовсе не меня, а Черных, я выскользнул из кабины и скромно поплелся за Петровичем к входу в самый большой блиндаж. Никаких восторженных криков не было, просто командиры, мимо которых мы проходили, тепло улыбались Черных. А стояли там одни командиры, ни одного рядового я не заметил.

Неожиданно один подполковник бросился с объятиями к генералу. Наверное, целую минуту они обнимались, хлопая друг друга по плечам и что-то выкрикивая. Наконец, когда бурные проявления чувств закончились, Черных повернулся ко мне и сказал:

– Черкасов, ты, наверное, знаешь этого командира одного из моих истребительных полков – это подполковник Покровский, но вряд ли тебе известно, что именно он был пилотом второго МиГа во время боя, которому ты был свидетелем. Он – пилот от бога, и твоим людям чертовски повезло, что Покровский принял участие в той схватке. А вообще, мы с ним старые друзья еще с Испании – Саша был у меня ведомым. Может быть, и последний бой так удачно закончился потому, что мы с ним прекрасно слетались еще в небе Мадрида.

Неведомая сила бросила меня вперед, чтобы поприветствовать героя. Я так увлекся, что не замечал ничего вокруг. Только тихий возглас Петровича: «Юрка, цель», – вывел меня из восторженно-благодарного состояния. Таким возгласом Петрович предупреждал на охоте, что заметил крупного зверя и нужно быть наготове. Я напрягся и первым делом глянул на Петровича, а потом перевел взгляд в сторону, куда он смотрел.

У землянки, которая располагалась рядом со штабной, стоял генерал-лейтенант Болдин и с кривой усмешкой наблюдал этот ажиотаж, вызванный нашим приездом. Поняв, что его заметили, Болдин напрягся, усмешка сошла с лица, и он сделал шаг вперед. Естественно, мы с Черных поспешили к генерал-лейтенанту, по пути перешагивая пучки проводов, которые стелились по земле из ближайшей землянки – в ней и размещался узел связи. Впереди шел Черных, и конечно, он первым доложил о выполнении задания. Потом подошел мой черед рапортовать.

Я еще не дошел и до трети своего доклада о действиях бригады, как был остановлен возгласом генерал-лейтенанта:

– Достаточно, Черкасов, все свершения бригады давно мне известны. И не только мне – твой начальник штаба уже раззвонил об успехах бригады по всей 10-й армии, и штаб фронта в курсе, и даже Генштаб. Не знаю, как у него рация-то выдержала, рассылая такое количество радиограмм. Штаб фронта очень доволен действиями бригады, тем, как она выполняла распоряжения командующего фронта по недопущению флангового прорыва немцев. Я только что разговаривал с Павловым, он лично попросил меня объявить благодарность командиру 7-й ПТАБР. От себя скажу – не зря я тебя представлял в мае как командира бригады, оправдал ты мое доверие.

Болдин как-то требовательно на меня посмотрел. Ничего не оставалось, как вытянуться и гаркнуть:

– Служу трудовому народу!

Генерал-лейтенант удовлетворенно хмыкнул и доверительно-дружеским тоном произнес:

– Поздравляю, Юрий Филиппович, с присвоением тебе внеочередного звания генерал-майора! Приказ пришел сегодня.

Пришлось еще раз гаркнуть:

– Служу трудовому народу!

На этом, так сказать, раздача бубликов завершилась, и пошел вполне конкретный разговор. Во-первых, о том, что я назначен командиром 6-го мехкорпуса вместо геройски погибшего Хацкилевича. Во-вторых, что именно мне поручается координировать действия конно-механизированной группы вместо срочно вылетающего в Москву Болдина, и наконец, что приказ о фланговом ударе по 3-й танковой группе немцев никто не отменял, несмотря на тяжелое положение, сложившееся в соединениях группы. Приказ есть приказ, и его нужно выполнять.

Весь этот набор сладких пряников из слов о долге перед Родиной и партией, мог вскружить голову разве что какому-нибудь салаге-выдвиженцу, которому предложили высокий пост, но только не мне. Я дрался не за свое карьерное будущее, а за Родину, чтобы не повторился тот кошмарный сценарий, что царил в моей прошлой реальности. Я не хотел идти на поводу у тех людей, которые, собственно, и допустили возможность существования такой реальности. Поэтому на все напыщенные слова Болдина, убеждающие меня в необходимости продолжения наступления на Гродно, ответил сухой цитатой из Полевого устава Красной армии за 1939 год, заявив:

– Товарищ генерал-лейтенант, без серьезной подготовки ни в коем случае нельзя наступать на Гродно. Вы сами знаете ПУ-39, который категорически требует: «Атака танками переднего края должна быть во всех случаях обеспечена артиллерийской поддержкой и не допускается без нее». Но взаимодействия с одной только артиллерией тоже недостаточно: нужна разведка, нужна устойчивая связь, требуется поддержка с воздуха. Ничего этого нет и в помине. Такое наступление обречено на провал. Если вы теперь повторите приказ, я буду оспаривать его в Генштабе.

Да. Такого развития событий генерал-лейтенант никак не ожидал. Чтобы подполковник, которого только что произвели в генералы, еще смел о чем-то вякать кроме слов благодарности и признательности родной коммунистической партии – это было выше всех его представлений о жизни. Но это произошло, и он ничего с этим не мог поделать. Решение о назначении меня командиром 6-го мехкорпуса было уже принято на самом верху, а ему самому, судя по всему, нужно было срочно улетать, чтобы как можно скорее выбраться из этого капкана. Пришлось генерал-лейтенанту смазать свой первоначально звучавший совершенно однозначно приказ о наступлении на Гродно, и он гневно парировал:

– А никто вас и не заставляет без артподготовки наступать на Гродно. Вам еще в бытность комбрига переподчинены десять артполков РГК, вот их и используйте.

Вспомнив науку старого лиса Пителина о том, что у начальства, для подстраховки, нужно брать письменные приказы и распоряжения, я, нагло глядя в глаза Болдину, сказал:

– Товарищ генерал-лейтенант, у меня, кроме радиограмм из Генштаба, нет никакого другого подтверждения, что эти полки подчиняются приказам штаба бригады. По координации действий соединений, входящих в конно-механизированную группу, тоже не ясно. Приказа нет, и на каком же основании командиры 11-го мехкорпуса и 6-го кавкорпуса будут выполнять мои распоряжения? Чтобы не было пререканий, требуется письменный приказ.

Деваться генерал-лейтенанту было некуда, поэтому, глухо бухча что-то о «глупом формализме даже в такой тяжелый период», Болдин все же внял моим словам, и мы отправились в штаб САК для оформления нужных приказов. Перед самым входом в блиндаж Болдин остановился, повернулся ко мне и спросил:

– А где твой трофей, где пленные гитлеровцы?

Я без заминки доложил:

– Пленные находятся под усиленной охраной и ждут своей участи в кузове грузовика, на котором мы и прибыли. Там же лежат подготовленные для передачи в вышестоящие штабы секретные немецкие документы.

Генерал лейтенант кивнул и, обращаясь уже к Черных, который стоял позади меня, спросил:

– Товарищ генерал, как обстоят дела с самолетом, которым должны перебросить трофеи в Москву?

– Транспортник готов, ждет приказа на вылет, только вот сопровождать его сможет всего один МиГ – больше истребителей на этом аэродроме нет. Подготовленная для сопровождения транспортника пара МиГов была, по вашему приказу, задействована в обеспечении проезда конвоя. В результате отражения атаки немецких самолетов на конвой генерала Черкасова один из этих истребителей потерян.

– Хм, а что, нельзя использовать для сопровождения истребители с ваших полевых аэродромов?

– Никак нет! Все они в настоящее время в воздухе, ведут бои, и отозвать их сейчас невозможно. Неизвестно, сколько самолетов вернется на аэродромы, а те истребители, которые вернутся из боя более-менее неповрежденные, нельзя сразу поднимать в воздух – требуется их заправить, перезарядить оружие, провести необходимые регламентные работы, а это время – и раньше, чем часа через два – три они не смогут подняться в воздух.

– Ладно, будем обходиться тем, что есть! Приказываю: выдать ЛПС полетное задание и пусть начинают загружать в транспортник пленных и документы. Скоро начнет темнеть, немцы снизят авиационную активность, вот тогда мы и вылетим. Пилоты транспортника и МиГа обучены ночным полетам?

– Так точно! Люди опытные.

– Хорошо!

Обращаясь уже ко мне, Болдин заявил:

– Товарищ Черкасов, сейчас оформим приказы, и вы незамедлительно выезжайте в штаб мехкорпуса. К сожалению, генерал Петров, которого я вызвал сюда, застрял недалеко от Волковыска. Как он оттуда радировал, шоссе забито, колесной технике не пробиться. Хорошо, что у тебя есть трофейный вездеход, на нем можно объехать эти пробки. Бронеавтомобили лучше оставь здесь, они там не пройдут. Петров, вон, тоже отправился сюда на бронеавтомобиле и смог доехать только до Волковыска. В штабе 6-го мехкорпуса уже знают, что ты назначен вместо погибшего Хацкилевича, поэтому никаких проблем, даже и без письменного приказа, у тебя с представлением не будет. К тому же ты известный в корпусе человек, да и погибший Михаил Георгиевич тебя очень уважал.

Болдин начал вспоминать, каким грамотным и ответственным товарищем был бывший командир 6-го мехкорпуса. Слова были стандартные и особо не цепляли меня. Я и без генерал-лейтенанта знал все сильные и слабые стороны Михаила Георгиевича. Он, например, наверняка бы воспользовался советом Болдина и оставил здесь свои броневики, ну а я вот ни за что не отпущу от себя две боевые машины. А заместитель по строевой части мехкорпуса генерал-майор Петров, которого я тоже очень хорошо знал, просто не дождался моей колонны с пробивающими путь танками КВ. Его броневик встал еще до их подхода. Ну, а я поеду до Волковыска по следам колонны Лыкова и, может быть, как раз и встречусь с бронеавтомобилем Петрова. Вот Михаил Петрович удивится, что Черкасов, которого он должен вводить в курс дела и сопровождать в штаб мехкорпуса, не сидит, дожидаясь манны небесной, а уже на полпути к новому месту службы. А еще больше он удивится, когда узнает, что именно люди Черкасова проторили дорогу сквозь эти, казалось бы, непробиваемые заторы.

Между тем Болдин закончил пространные рассуждения о человеческих достоинствах Хацкилевича, сменив их на тему о том тяжелом положении, в котором сейчас находятся соединения корпуса. Главная проблема, по его словам, заключалась в нехватке горючего и боеприпасов в танковых дивизиях. Также он сообщил, что в последнем их разговоре по рации, Хацкилевич даже просил разрешение на уничтожение танков, у которых закончилось топливо. Одним словом, удар на Гродно застопорился – дивизии корпуса завязли в боях по линии Кузницы-Подлипки-Старое Дубово, тяжелый встречный бой с немцами усугубляется практически непрерывными бомбардировками. Против мехкорпуса и 6-го кавкорпуса был брошен 8-й авиакорпус пикирующих бомбардировщиков люфтваффе, при этом кроме авиабомб немецкие самолеты применяют специальную фосфорную смесь. А еще меня неприятно резанули слова генерал-лейтенанта, что связь с 11-м мехкорпусом установить все еще не удалось. Потом, чтобы хоть как-то обелить свои недоработки, он заметил:

– Я очень надеюсь, что посланные нами делегаты все-таки свяжутся со штабом 11-го мехкорпуса, и на перспективу совместных с ним действий приказал расположить в районе Крынки 36-ю кавалерийскую дивизию. Но на всякий случай ты считай, что 11-й мехкорпус числится в КМГ чисто номинально.

После этих слов Болдин прервал монолог. Опытный аппаратчик наконец понял, что выставляет себя в не очень выгодном свете. Получается, что он оставляет меня капитаном терпящего бедствие корабля, а сам в такой отчаянный момент улетает в Москву. Генерал-лейтенант даже и не мог предположить, что меня это обстоятельство очень даже устраивало. Конечно, не само положение с критичным состоянием нашей обороны, а то, что именно мне предстояло выправить его; ясным было только одно – способы ведения обороны стандартными методами здесь не пройдут. И это совершенно очевидный факт: резервы на нуле, централизованное материально-техническое снабжение отсутствует, связь неустойчивая или ее вообще нет, управление развалено, морально-психологическое состояние военнослужащих ниже плинтуса… Генералам, доведшим армию до такого состояния, впору стреляться, а не бежать, как вот теперь – подальше от проблем.

Но это только для генералов академической школы теперешняя ситуация на фронте представлялась катастрофой, но никак не для меня, прошедшего в иной реальности обучение в особом Эскадроне. В том моем прежнем мире бойцы русского сопротивления действовали и в гораздо худшей обстановке, когда вокруг одни враги – умные, хорошо подготовленные, к тому же вооруженные до зубов; и ты против них, практически безоружный, обязан выполнить поставленные задачи. Только один-единственный плюс был у нас в той реальности – никто не капал на мозг тупыми руководящими циркулярами, не было над нами никаких генералов, и могли мы надеяться только на свое чутье. Вот и я сейчас не нуждался в этих, никаких, генералах. Улетают – и скатертью дорога; теперь я сам генерал, а от Болдина мне нужны только письменные подтверждения моего нового статуса.

Радиограммы радиограммами, но только правильно оформленная бумажка имеет большую власть над людьми и в конечном итоге здорово сэкономит мне время; без нее пришлось бы ломать или нагло обманывать некоторых людей, особенно одного со мной звания, а так – мандат под нос, и аллюр три креста, бегом выполнять приказ.

Пользуясь молчанием генерал-лейтенанта, можно было, не прерывая его монолог, уточнить кое-какие детали. Командир 9-й САД спросил:

– Так, товарищ генерал, можно, значит, не вызывать дополнительно истребители сопровождения?

– Нет, не нужно, полетим ночью! Вот ты, товарищ Черных, как опытный авиатор, скажи, может, нам вообще без истребительного сопровождения вылететь? Ночью вроде бы «мессеры» не летают, а твой последний МиГ в темноте нас наверняка потеряет.

– Ну, потерять-то он не потеряет – слишком пилот опытный, но ночью истребительное прикрытие действительно излишне. Даже если у немцев и будут действовать «ночные охотники», транспортнику гораздо проще уйти от них на бреющем полете, за одиночной целью они вряд ли погонятся.

– Вот так и решим. Транспортник полетит один, а пилот твоего МиГа пускай отдыхает после трудного боя.

– Понятно! Тогда разрешите, я пойду распоряжусь, чтобы подготовили самолет к ночному вылету. Ведь я не нужен вам сейчас в штабе?

– Да, товарищ Черных, идите. И ты, Юрий Филиппович, ступай. Распорядись, чтобы пленных и документы передали моим людям. Суханов, – позвал Болдин стоящего неподалеку капитана и, когда тот подошел, генерал-лейтенант приказал: – Вместе с тремя бойцами охраны принимай под акт у генерал-майора Черкасова пленных и трофейные документы. Потом загружайте все это в транспортник и ждите меня. В Москву полетим, как только стемнеет. Людей, которые будут охранять пленных, отберешь сам. Остальные теперь подчиняются генерал-майору, и как быть с нашей техникой, теперь решать Черкасову.

Вот это было дело! Я, конечно, не знал, какая охрана у Болдина, но сейчас был рад каждому лишнему человеку и даже самому паршивому броневику. А у Болдина в охране наверняка настоящие бойцы-волкодавы, да и техника, думаю, не самая худшая.

Глянув на мое довольное лицо, генерал-лейтенант усмехнулся:

– Чему ты так радуешься, Черкасов? Я тебе говорил уже, что на колесной технике сейчас не добраться до штаба мехкорпуса, проехать к нему можно будет только на трофейном трехоснике; так что придется тебе оба моих бронеавтомобиля и пятитонку оставлять здесь, в авиадивизии, да и свои броневики тоже. Ты вот лучше поменяй знаки различия в петлицах. А то, вон, даже Суханов косится на твои петлицы. Не соответствуют они обращению к тебе – «товарищ генерал-майор». Возьми этот пакетик, в нем твои новые петлицы. Это я приготовил для тебя такой подарок, а мой адъютант даже откопал для них где-то эмблемы танковых войск.

Болдин достал из кармана и протянул мне неприметный маленький пакетик, завернутый в бумагу. Я взял его и от души гаркнул:

– Служу Советскому Союзу!

Весьма развеселил этим генерал-лейтенанта. Тот, едва сдерживая смех, хлопнул меня по плечу и произнес:

– Давай-давай, Черкасов, иди, занимайся делом! В штабе ты пока не нужен – приказы и без тебя подготовят. Потом зайдешь, возьмешь их – и сразу же в мехкорпус.

После этих слов Болдин повернулся и вошел в штаб 9-й САК.

Мой неуместный выкрик развеселил не только Болдина. Вот и Черных как-то странно закашлял, и на лице капитана промелькнула тень улыбки, но это была только тень, и она мгновенно исчезла, уступив место его обычному, серьезному выражению. Я, как бы не заметив такой реакции, воскликнул:

– Ну что, товарищ капитан, пора заниматься делом! Время не ждет, нужно быстрее выезжать в штаб мехкорпуса. Давай, Суханов, двигай за своими – пускай все подъезжают к «хеншелю», там и представишь меня бойцам, остающимся здесь. Затем загрузишься с теми, кто улетает, в трехосник, и он довезет вас до самого трапа самолета.

Капитан козырнул, повернулся и быстрым шагом пошел выполнять мое поручение. А мы с Черных, не торопясь, направились к «хеншелю», стоявшему неподалеку; вокруг него по-деловому, периодически наклоняясь и осматривая колеса, расхаживали Шерхан и красноармеец Синицын.

Я не зря придерживал Черных, была у меня корыстная мысль – выманить у САД кое-какие материально-технические ресурсы. Я не стал плести перед другом хитрую паутину, а с ходу, прямо в лоб, заявил:

– Слушай, Петрович, мне необходимы грузовики и топливозаправщики. Сколько ты можешь выделить 6-му мехкорпусу? Обещаю, что всю эту технику верну, и даже с прибытком. У тебя же все равно самолетов здесь практически нет, а обслуживающей техники наверняка по полному штату. Так пускай она на общее дело поработает. Сам понимаешь, если мехкорпус окончательно разобьют, то вся эта техника пропадет – придется вам собственными руками ее сжигать, чтобы не досталась немцам.

Черных даже остановился, пораженный такой неожиданной просьбой. Он внимательно на меня посмотрел и только после этого ответил:

– Да ты что, Юр? Пускай сейчас самолетов здесь немного, но это только мясо – кости-то остались целы. Многие пилоты потеряли в бою самолеты, но сами выпрыгнули с парашютами и остались целы. У меня таких безлошадных в дивизии сейчас больше ста человек. Только поступят новые самолеты, и дивизия возродится, как феникс из пепла. А отдам я тебе, допустим, топливозаправщики, и что? Поступят новые самолеты, а подготовить их к вылету я не смогу! Хоть ты и говоришь, что вернешь обратно, но использовать-то их будешь, заправляя наземную технику, и, не дай бог, еще соляркой к тому же. Представляешь, что будет с двигателем самолета, когда в него зальют бензин из такого топливозаправщика? Да тогда полностью можно будет забыть о господстве в воздухе, хотя бы и на локальном уровне. К тому же мы собираемся перебрасывать отсюда все службы на один из полевых аэродромов. А для того чтобы перебросить только зенитный дивизион, мне потребуется весь наличный автотранспорт. Так что, Юра, извини, но ничем не могу тебе помочь!

– Послушай, Петрович, говоришь ты все теоретически правильно, но не учитываешь нынешних реалий. А они таковы, что не получишь ты в ближайшее время никаких новых самолетов. Сам же знаешь – немцы разбомбили практически все аэродромы, уничтожив на земле большую часть нашей авиации. Из всех авиадивизий только твоя среагировала вовремя и правильно, за что тебе громадное спасибо от всех нас, воюющих на земле. Но без подкреплений невозможно бороться со всей мощью люфтваффе, а ждать их неоткуда. Вспомни, ты сам говорил, что по приказу Павлова отправил эскадрилью истребителей в Минск, значит, положение там совсем хреновое, если вынуждены снимать истребители с передовой. Так что в первую очередь новые самолеты будут отправлять на укрепление ПВО наших крупных городов. Получается, что твоя дивизия в ближайшие пару месяцев не получит с заводов ни одного самолета; а в теперешнем положении нас здесь раздавят в течение недели максимум, и всем твоим уцелевшим пилотам придется брать автоматы в руки и идти в окопы, а много они не навоюют. Я думаю, одна атака немецкого пехотного батальона – и от вашей авиационной дивизии останется только пшик. А у меня есть одно верное средство, как приструнить авиацию немцев, и ты в этом должен мне помочь.

– Интересно, что это за средство такое, про которое не знает никто в руководстве ВВС, зато знает один бывший подполковник-артиллерист?

– А это, дорогой мой генерал-майор, наши танки на аэродромах противника. Как говорится, против лома нет приема, окромя другого лома! Все немецкие бронетанковые силы сосредоточены на флангах Белостокского выступа, а по фронту вдоль границы, где и расположены аэродромы люфтваффе, продвигаются с черепашьей скоростью десять пехотных дивизий вермахта. Они тонкой ниткой растянуты по фронту на сто пятьдесят километров, думаю, мы даже небольшими мобильными подразделениями можем прорвать эту нитку и покататься на танках по взлетным полосам немецких аэродромов. Только вот беда – танки есть, а заправлять их нечем! У меня на трассе у моста через Зельву стоят семнадцать таких боевых машин с пустыми баками, из них девять Т-34. Экипажи всех танков уже побывали в боях, а там, сам знаешь, выживают только лучшие. Словом, экипажи опытные, им под силу совершить рейд по тылам противника. Имеется там и пехота, которую нужно только посадить на грузовики, и получится мощное мобильное подразделение. Оно способно будет с ходу прорвать жидкие немецкие порядки и зачистить пусть пару-тройку аэродромов, но так, что там ни одного живого фашиста не останется, а уж самолеты точно превратят в груды металлолома. Потери немцев будут невосполнимы: самолеты-то они могут наклепать, а вот где найдут опытных пилотов и техников – вопрос. Так что, Петрович, во имя будущего своей дивизии ты просто обязан сейчас мне помочь.

– Хорошо говоришь ты, Юрка! Увлекательно, даже на сердце полегчало, только вот в чем вопрос – предположим, отдам я тебе свои грузовики с заправщиками, а где ты топливо для них найдешь? Бензину-то я смогу немного выделить, а вот солярки – нет. Ее даже Болдин со всеми своими полномочиями не смог достать для своей группы, все топливохранилища разбомблены и сгорели. Вроде бы триста тонн Минск отправил по железной дороге, но где-то в районе Барановичей солярка сгинула. Наверное, немцы разбомбили и этот эшелон с топливом. Так что все твои слова – это одни мечты и пустые прожекты!

– Петрович, ты же меня знаешь, разве Черкасов когда-нибудь что-то не сделал, о чем говорил?

Это Болдин не мог найти топлива, а я найду! Даже уже нашел – под Волковыском на полустанке стоят пришедшие в адрес Гушосдора три железнодорожные цистерны с дизтопливом. Про него не знает не только армейское начальство, но и немецкие диверсанты. Остается перебросить это топливо к танкам, и можно начинать охоту на аэродромы люфтваффе. Решение задачи снабжения моих танков только на пользу ВВС, поэтому ты обязан принять в этом участие.

– Ну ты и змей, ну искуситель! Ладно, выделю я тебе половину своих грузовиков и топливозаправщиков, но побереги их там – знай, они нам просто необходимы.

– О чем разговор, Петрович, – естественно, сберегу! Еще и с прибытком верну – поручу ребятам пригнать топливозаправщики и грузовики с немецких аэродромов. А если еще дашь мне пилотов, то они и трофейные самолеты тебе сюда пригонят.

Этими словами я совсем добил Черных. Он стал мягким, как воск, и теперь уже практически всю свою технику и людей готов был бросить на выполнение этой заманчивой операции. Я не замедлил воспользоваться этим обстоятельством, так что когда мы дошли до «хеншеля», у меня уже было согласие Черных выделить: шестнадцать грузовиков ЗиС-5, три аэродромных топливозаправщика, две зенитные пулеметные установки на базе полуторок и четыре 37-миллиметровые зенитные пушки, буксируемые ярославскими пятитонками. Кроме этого, в поход за трофейными самолетами Черных отправлял тридцать шесть безлошадных летчиков, находившихся сейчас на этом аэродроме, двенадцать техников и два полностью укомплектованных взвода из батальона охраны. Этим взводам было придано три радиофицированных броневика БА-20 и мотоциклетное отделение. А еще Черных решил ради такого дела хорошо потрясти свои склады, в результате чего два ЗиСа должны были быть загружены бочками с бензином класса А, а еще три – выстрелами к 37-миллиметровым зенитным пушкам, патронами, снарядами к 85-миллиметровым зенитным орудиям и другими видами боеприпасов. И, что довольно странно, среди них были даже снаряды к 45-миллиметровым танковым пушкам. Оказывается, в батальоне охраны имелись два БА-20, которые в настоящий момент дислоцировались на полевом аэродроме, а центральные склады с боезапасом располагались здесь, рядом со штабом 9-й САД. Одним словом, Черных отдавал почти все, что имел на этом аэродроме, и в довершение всего пообещал, что колонну, перебрасывающую все это добро к мосту через Зельму, прикроет с воздуха своим единственным МиГом, так что – сказочный мужик этот Петрович!

Я хотел отправлять колонну сразу же, как только загрузят ЗиСы. Нужно было, чтобы груз прибыл к остаткам 25-й танковой дивизии еще засветло, чтобы они, пополнив свой боезапас и заправив баки, могли выступить, когда стемнеет. Сейчас проехать по дороге, протраленной танками Быкова, можно было быстро, и прибыть туда ЗиСы должны были не позднее двадцати двух часов. А в 23:00 отряд Томанцева должен был начинать марш, выполняя который требовалось пройти по шоссе семьдесят километров, потом с ходу проколоть позиции передовой части вермахта, форсировать Буг, воспользовавшись немецким понтонным мостом, и выйти на рокадную дорогу, которая вела к немецким аэродромам. Там колонна должна была разделиться на две группы и, продвигаясь дальше в разные стороны, обрушиться на ближайшие аэродромы. По моим расчетам, это – если, конечно, все пойдет гладко – должно было произойти часа в три ночи. Полного бака танку хватит на сто восемьдесят километров, поэтому, разгромив аэродромы, танки смогут заправиться и уже в светлое время начать гулять по тылам гитлеровцев, имея целью, в первую очередь, другие объекты люфтваффе. Пока они с броневиками и небольшим количеством мотопехоты будут продолжать там буянить, остальные займутся мародерством на захваченных аэродромах. Ну а потом, к вечеру, вся группа объединяется, захватывает бетонный капитальный мост через Буг, перебирается на нашу сторону и в ночном бою атакует позиции немцев у Сурожа. А там недалеко Заблудов, и ребята батальонов Сомова и Курочкина. Если их уже сбили с позиций, и напор немцев сдерживает только отряд Лыкова, то удар отряда Половцева по фашистам с тыла будет очень даже кстати; а если мои батальоны еще целы и боеспособны, то и они поддержат этот удар, об этом я позабочусь, любым способом свяжусь с ними. Думаю, такого совместного броска на них немцы не выдержат, и об опасности, грозящей всей группировке в Белостокском выступе со стороны Сурожа, можно будет забыть. Первоначально я думал распорядиться, чтобы после себя группа взрывала мосты, но потом хорошо поразмыслил и решил – пусть уходят, не трогая переправ через Буг, так как эти мосты нам потом могут пригодиться: идея наступления на Варшаву так и не покидала меня.

Весь этот план я, сидя в кабине «хеншеля», подробно излагал на бумаге в записке, которую собирался с колонной отправить Половцеву. Записка-приказ прилагалась к карте, которую отдал мне Черных. Он вытащил карту из своего планшета и презентовал мне перед тем, как отправиться отдавать приказы на сбор колонны и подготовку транспортника, вылетающего в Москву. На этой карте были отмечены места расположения немецких аэродромов. Пока я писал приказ, рядом на водительском месте сидел Шерхан и занимался портняжным делом, пришивая на мою запасную гимнастерку новые петлицы. Парень все еще был в шоке от свалившегося на него известия, что теперь он персональный водитель генерал-майора, командира 6-го мехкорпуса, поэтому работал медленно, очень боялся испортить генеральскую гимнастерку. Красноармеец Синицын был не менее поражен, подслушав мой разговор с Шерханом, это чувствовалось по его взглядам. А после того как мы с Наилем забрались в кабину, он недолго покрутился для порядка перед стеклом с моей стороны кабины и шмыгнул под тент кузова к ребятам, охранявших пленных. Наверняка там сейчас делится полученной информацией.

Я закончил с приказом быстрее, чем Шерхан с петлицами, даже успел докурить папиросу, прежде чем он протянул мне обновленную, генеральскую гимнастерку. Но вот надеть ее помешал капитан Суханов. Я его заметил, когда выбрасывал бычок папиросы в окно. Он деликатно стоял немного в отдалении от «хеншеля», дожидаясь момента, когда я его смогу увидеть. Сколько он там стоял, не знаю. Распахнув дверь кабины, я крикнул:

– Капитан, отправляйтесь к своим людям, я тоже сейчас подойду. Можете приказать им немного отдохнуть, все равно нам придется дождаться генерала Черных.

Когда Суханов исчез из поля зрения, я быстро переодел гимнастерку и, уже генералом, степенно выбрался из кабины и так же степенно направился к группе бойцов, собравшейся позади «хеншеля». Там же стояли два БА-20, ярославская пятитонка с тентом, «эмка» и три мотоцикла с колясками. А также стояли красноармейцы, человек пятнадцать, и травили, по-видимому, какие-то анекдоты, судя по раскатистому смеху в их рядах. Капитан Суханов стоял рядом с первым броневиком, и о чем-то разговаривал с молоденьким лейтенантом. Этот лейтенант увидел меня первым, шепнул что-то капитану, при этом вытягиваясь в полный рост, а потом громко и звонко выкрикнул:

– Взвод, смирна-а-а!

После этой команды взводного командира началась суета – красноармейцы, стоящие до этого кучкой, спешно стали строиться в две шеренги и никак не могли сформироваться – добавлялись новые люди, вылезающие то из тентованного кузова пятитонки, то из броневиков. Наконец строй замер, после этого лейтенант, приблизившись ко мне, начал отдавать рапорт, а я грозно оглядывал бойцов. Нужно было сразу внушить этим, по всему видать, не нюхавшим пороха красноармейцам, страх и почтение к генералу, под команду которого они поступают.

После рапорта обошел строй, дав нагоняй некоторым разгильдяям. Добавил страха, покричав на одного не по форме одетого красноармейца. А затем строгим голосом объявил, что взводу предстоит участие в очень ответственной ночной операции, настолько важной, что она может повернуть ход всей войны с фашистами; что во время этих ночных боев недопустимо разгильдяйство и задержка в выполнении приказов. Одним словом, я провел с этими салагами экспресс-курс молодого бойца, как сделал бы всякий нормальный сержант. Поняв, что теперь те запуганы мной больше, чем самими фашистами, со всеми их танками и самолетами, я отошел в сторонку с лейтенантом, чтобы и тому дать накачку.

Все это время капитан Суханов стоял в отдалении, с интересом наблюдая, как я беру командование над этим взводом в свои руки. Рядом с ним торчали фигуры трех бугаев, одетых в красноармейскую форму. По-видимому, отбирая людей для сопровождения пленных, он руководствовался прежде всего физическими кондициями будущих охранников. «Ну и зря, – подумалось мне, – не это главное! Вон, Якут в два раза меньше любого из этих парней, а по эффективности заменит десяток». Кстати, сам Якут, вместе с Шерханом и Синицыным, тоже наблюдали, прислонясь спинами к заднему борту «хеншеля», как их командир воспитывает салажат. Увлекшись, я бы охотно продолжил это занятие, но в перелеске показалось несколько автомобилей, первыми были три бензовоза.

Глава 9

Беседа с молоденьким лейтенантом, наверное, была последней задержкой в той мирной жизни, когда я, будучи комбригом, ежедневно занимался обучением военному делу подобных ребят, готовя из них настоящих бойцов. При появлении первых автомобилей показавшейся из-за пригорка довольно длинной колонны, я с сожалением скомкал воспитательную беседу и приступил к раздаче конкретных приказов, касающихся действий взвода в предстоящем рейде по немецким тылам. К тому времени, когда машины приблизились к нам, инструктаж был закончен.

Недавняя моя ностальгия по спокойной и размеренной жизни была вполне оправданна, ведь как только колонна машин остановилась и из недр ее явился Черных, начался форменный бедлам. Время как будто остановилось, а действия людей, наоборот, ускорились: невероятное количество народа бегало, кричало, и в этом броуновском движении самое активное участие принимали я, а также Шерхан, вовремя подоспевший мне на помощь. Виновник суеты только перебросился со мной несколькими фразами и укатил на «хеншеле» вместе с нашими трофеями, капитаном Сухановым и новой охраной – перегружать пленных в транспортный самолет. А я, приняв бразды правления над бывшими подчиненными Черных, формировал колонны, каждой из которых предстояло совершить свой маршрут. Приходилось по несколько раз разъяснять задачу командирам и личному составу.

Особенно меня достали пилоты авиадивизии, а именно – их вопросы: что да как, и каков процент успеха задуманной операции. Что я, Господь Бог? То ли дело дивизионные зенитчики – под козырек, и все, вопросы только по конкретным действиям. Зенитчики – они, пожалуй, оказались самыми дисциплинированными бойцами, которых переподчинил мне Черных. Несмотря на то что зенитная батарея приехала последней, ее командир быстрее всех уяснил поставленные перед ним задачи.

А в общем-то я был поражен, как быстро Черных организовал переброску обещанной техники, материальных ресурсов и личного состава: не прошло и получаса после нашего разговора, а грузовики и бензовозы уже стояли передо мной, готовые к маршу. Я думал, что только загружать их топливом и боеприпасами будут не менее часа. С этим вопросом я обратился к Черных, как только колонна подъехала. Оказалось все очень просто: грузовики и так были загружены, еще утром, и ожидали команды об эвакуации этих ресурсов на полевой аэродром. Петрович начинал потихоньку переводить эту, самую большую, авиабазу на запасной полевой аэродром. Да, умный мужик и предусмотрительный – ничего не скажешь!

К той сумасшедшей деятельности добавилось еще одно обстоятельство – мне пришлось оторваться от дела, поручив подготовку колонн к маршу на завершающем этапе Шерхану, и явиться в штаб САД. Болдин прислал вестового с известием, что можно забирать приказы. Сначала я с досадой воспринял это сообщение, однако когда дело было завершено и я вышел из штаба, от прежнего настроения не осталось и следа.

Я очень даже продуктивно потратил время, ведь мне удалось невозможное – добиться у генерал-лейтенанта согласия, более того – письменного приказа о назначении на некоторые командные посты в 6-м мехкорпусе нужных мне людей. Ну, во-первых, это, конечно, Пителин. Приказом Болдина он был назначен на пост начальника штаба 6-го мехкорпуса взамен полковника Коваля, который не очень хорошо проявил себя после начала войны. К тому же он в должности начштаба был всего полгода, еще не успел обрасти связями на самом верху, и некому было сказать в его защиту веского слова. Во-вторых, меня не устраивала деятельность разведывательного отдела мехкорпуса. Скажу больше, я считал полностью провальными действия разведки, взять хотя бы один факт – бессмысленное сжигание моторесурса в поисках якобы прорвавшейся в тылы 10-й армии мифической танковой дивизии немцев. Поэтому я потребовал назначить вместо майора Баринова капитана Курочкина. Болдин на это возразил, что начальник разведки недавно заменен на Бейлиса, и не время сейчас напрасно дергать людей. Но я отвоевал назначение Курочкина на пост начальника разведки.

Да, уже на четвертый день войны Ряба стал капитанам, не зря я ему предрекал, что скоро он и по званию будет соответствовать командиру батальона. Меня наконец ознакомили с приказом, в котором произвели в генерал-майоры, а некоторых других командиров повысили в звании. И что интересно, некоторые из них перепрыгнули ступеньку – чувствовалась в этом деле опытная рука Пителина, сумевшего на гребне волны успеха протолкнуть в списки нужных ему людей, непосредственно не участвовавших в боях со 2-й танковой группой вермахта. Так Сомов и Курочкин были повышены на два звания, и теперь они были соответственно подполковник и капитан. Это обстоятельство и дало мне возможность просить об их переводе в 6-й мехкорпус на высокие должности. Полковник Вихрев стал одним из заместителей командира мехкорпуса, а полковник Осипов остался в 7-й ПТАБР командовать бригадой.

Что меня больше всего поразило и заставило задуматься – с какой легкостью удалось протащить на должность заместителя по политической части Фролова, вместо бригадного комиссара Эйтингона. Получалось, что за минуту разговора мне удалось добиться невозможного – залезть в кадровую политику ведомства Мехлиса. А это значит, что Болдин получил указания с самого верха – удовлетворить все предложения нового командира мехкорпуса. В это критическое время, когда оборона разваливалась, подполковник, сумевший дать по морде фашистам, получил карт-бланш и, может, от самого Сталина. А что? Ведь мое предложение о назначении лейтенанта госбезопасности Бедина замом по тылу мехкорпуса без разговоров было утверждено. И это окончательно меня убедило в том, что только Сталин мог распорядиться дать неограниченную свободу действиям генерал-майора Черкасова.

Может, даже руководитель государства наконец понял, что стандартными методами остановить немцев не удастся. Все его генералы и маршалы обломались по полной программе, вместе с их глубокомысленными расчетами и планами, а только один борзый мальчишка – Черкасов – сумел силами всего лишь бригады крепко дать по носу передовым, самым боеспособным дивизиям вермахта. Так давайте дадим парню корпус и не будем мешать воевать, как он может – глядишь, из этого что-нибудь получится. Главное – хуже не будет, невозможно хуже.

Именно таким я представлял ход мыслей Сталина, когда он подписывал приказ о произведении меня в генерал-майоры и назначении командиром 6-го мехкорпуса, а по существу – всей КМГ. Болдина же вызвали в Москву, чтобы не мешал претворять в жизнь все задумки новоявленного стратега. Попрощавшись с генерал-лейтенантом и лелея ощущение своей особой значимости, я медленно проследовал по штабному блиндажу. Штабные работники, как будто чувствуя мое состояние, жались в сторонке, освобождая прямую дорогу к выходу из этой огромной землянки. Однако вся моя важность куда-то в один миг испарилась, как только вышел на улицу. Я припустил бегом к еще не сформированным автоколоннам. Добравшись до места, с ходу ринулся в броуновское движение; опять суетился, кричал, ругался – одним словом, все мое существо жило одним, теперешним моментом, без остатка отдаваясь решению предстоящей задачи, и мечтой хоть как-то обуздать немецких стервятников.

Всего формировалось четыре автоколонны. Первой отправилась в дорогу колонна, состоящая из пяти груженых и четырех пустых ЗиСов, под охраной двух полуторок, в кузовах которых были установлены зенитные пулеметы. Ее цель – мост у реки Зельва, в дальнейшем колонна должна быть переподчинена майору Половцеву. Мой приказ, с приложенной к нему картой и дополнительными указаниями на словах, должен был передать майору капитан Свиридов – командир этой колонны.

Вторая группа машин отправилась в путь, как только «хеншель», благополучно доставив пленных и конвой до транспортного самолета, возвратился обратно. Трехосник тоже вошел в эту колонну. Кроме него выехали к полустанку, где стояли железнодорожные цистерны с дизтопливом, три бензовоза и два ЗиСа, груженные пустыми бочками. Эта автоколонна под командованием Шерхана отправилась на осуществление снабженческой операции по обеспечению предстоящего рейда дизтопливом. В помощь старшему сержанту я отправил ребят, охранявших ранее пленных. Засиделись мужики, пускай сменят род деятельности и поработают грузчиками. Шерхана я снабдил приказом с печатью Гушосдора и подписанным Бединым. Там было указание охране «обеспечить заправку соляркой всех емкостей, представленных подателями этого приказа». Был там и еще один приказ о том, что теперь службы Гушосдора входят в состав 7-й ПТАБР, и все служащие обязаны подчиняться командованию бригады. Так что никаких проблем с бойцами из охраны цистерн с драгоценным топливом не должно было возникнуть. В первую очередь солярку требовалось залить в один из бензовозов и бочки, которые повезут ЗиСы – это топливо предназначалось для танков Половцева. Солярку, залитую в два бензовоза и в бочки, перевозимые «хеншелем», Шерхан должен был доставить в Волковыск, к тому тупику, где стоял бронепоезд. Там их должен был ожидать я, а солярка предназначалась для танков мехкорпуса – именно к этому бронепоезду собирался передислоцировать все управление мехкорпуса.

В Волковыск я отправился следом за колонной Шерхана и теперь ехал на БА-20 сержанта Брызгалина. Следом за нами двигались зенитные пушки, буксируемые ярославскими пятитонками, замыкал колонну БА-10 сержанта Ковалева. Зенитки я буквально вымолил у Черных. Ведь они не должны были принимать участие в рейде на аэродромы противника, но были очень нужны в качестве противотанковых орудий. После слов Болдина, что он расположил 36-ю кавдивизию на стыке частей 6-го и 11-го мехкорпусов, я очень опасался, что через ее позиции немецкие танки могут ударить во фланг теперь уже моего мехкорпуса. Для себя я уже списал 36-ю как боевую часть. А как не списать, если сам приказал расстрелять командира этой дивизии как дезертира? Можно себе представить боеспособность соединения, командир которого кинулся в бега, спешно выбросив и документы, и оружие. Так что мне позарез теперь нужны были зенитные пушки, чтобы хотя бы временно заткнуть танкоопасное направление. Славу богу, в той лесистой местности была всего лишь одна дорога, выходящая в тылы мехкорпуса; именно ее и должны были перекрыть мои броневики при поддержке зенитной батареи.

Остающиеся пока в авиадивизии остальные ЗиСы и взвод лейтенанта Мишина (бывшая охрана генерал-лейтенанта Болдина) должны были выехать последними. Еще когда я находился в месте формирования этой колонны, по грузовикам начали рассаживаться летчики и техники, отправляющиеся в этот рейд. Вид у этих вояк был не ахти – вооружены чем попало, форма разномастная, дисциплины никакой. Банды Махно и то, наверное, гляделись более грозными, чем это сборище, состоящее сплошь из пилотов и техников. Потом я успокоился на мысли, что этим людям не придется вести бой с пехотными подразделениями вермахта, их задача – помародерить на вражеских аэродромах. Поэтому и одеты они соответственно, чтобы ничто не стесняло движений в деле освоения малознакомых немецких самолетов. Зато, вон, ребята лейтенанта Мишина выглядят грозно – все вооружены автоматами ППШ, на колясках мотоциклов установлены пулеметы, да и два броневика в колонне с этими мотоциклами смотрятся очень солидно.

Задача у последней колонны на этом этапе рейда была самая простая. Ей всего-то и нужно было – добраться до шоссе Белосток-Слоним и там ожидать подхода отряда Половцева. А дальше уже майор должен был определить задачи приданных ему подразделений и порядок их движения в общей колонне. Я бы на его месте задействовал этих ребят только на этапе разгона охраны аэродромов, до этого момента они у меня бы сидели в машинах, чтобы не мешали работать опытным бойцам. Количеством людей, как и техники, в этом рейде ничего не решить; только неожиданность, только быстрота и нестандартность действий – вот залог успеха этой, в общем-то, авантюрной операции.

Езда в БА-10 быстро выбила из моей головы мысли о возможных осложнениях в ходе рейда отряда Половцева по немецким тылам, как и все остальные мысли – тут бы увернуться от ног сержанта Брызгалина, который сидел на месте командира бронеавтомобиля, расположенном на своеобразном насесте, гораздо выше меня. Я же расположился на импровизированном сиденье – пустой патронный ящик и телогрейка, небрежно брошенная на него. Это пассажирское кресло все время норовило выползти из-под меня, двигаясь по днищу броневика. Было тесно, душно, шумно, плюс ко всему неимоверная злость на собственную глупость: «Какого черта я решил ехать в этой консервной банке? Почему бы не сесть в БА-10, это же был мой, проверенный, мобильный командный пункт». А все эта дурацкая спешка – пушечный бронеавтомобиль находился еще в мастерских авиадивизии, когда я решил ехать в БА-20. Однако мучение мое было недолгим. Стоило нам выехать на асфальтовое шоссе, как пришлось остановиться: из-за поворота выехал бронеавтомобиль. В этом месте разъехаться было затруднительно, и я вышел из БА-20, чтобы контролировать процесс проведения такой ювелирной операции двумя водителями. Из второго броневика тоже стал выбираться человек, и, когда он повернулся ко мне, я узнал в нем генерал-майора танковых войск Петрова, заместителя Хацкилевича, а теперь, получалось, моего. Петров тоже узнал меня и, улыбаясь, пошел навстречу. Надо же, я был прав, считая, что как только танки Быкова пробьют дорогу до Волковыска, Петров, дождавшийся этого момента, несмотря на задержку, все-таки поедет в штаб 9-й САД. Это радовало – значит, мужик упорный, и его в вопросе обязательности выполнения приказа не остановить никакими, казалось бы, непреодолимыми трудностями. С Петровым я был знаком шапочно, в отличие от Хацкилевича и других командиров танковых дивизий, и было приятно открывать в своем заместителе такие редкие для нынешних времен черты характера.

Мы поздоровались. Затем генерал-майор стал извиняться за то, что так задержался. На что я ответил:

– Полно, Михаил Петрович, я знаю, что по дорогам сейчас без сопровождения тяжелого танка проехать невозможно. Ты лучше мне доложи, хотя бы схематично, какое в настоящий момент положение в корпусе? Какие, по твоему мнению, у него сейчас трудности, и где узкие места?

Петров мгновенно перестроился на деловой лад и начал излагать наболевшие проблемы. Он ничего не скрывал и резал правду-матку в глаза. Я был свой, и нельзя было перед командиром корпуса приукрашивать положение дел. Однако все было гораздо хуже, чем я предполагал, намного хуже, чем описывал Болдин. Мехкорпус практически полностью потерял боеспособность, а руководство – оставшиеся рычаги управления. Именно это я вынес из слов Петрова, выслушивать дальше такую горькую правду не имело смысла – словами делу не поможешь. Сейчас требовались срочные действия, и я прервал монолог своего заместителя:

– Ладно, Михаил Петрович, все понятно! Положение хреновое и, что самое неприятное, без всяких просветов. В такой ситуации полезно вспомнить историю – когда-то нашим предкам было еще хуже, однако все преодолели и отстояли Родину. Так что, товарищ генерал-майор, – двум смертям не бывать, а одной не миновать! А теперь надо ехать, поспешим, может, удастся спасти то, что еще подлежит реанимации.

Петров стоял с вытянувшимся лицом и глядел на меня круглыми от удивления глазами – не привык он слышать подобные слова в генеральской среде, а тут будто не генерал говорит, командир мехкорпуса, а простой сержант, хорошо обстрелянный в окопах на передовой. Так я и чувствовал себя, как боец в окопе под огнем противника. Считал, что сейчас не время для интеллигентских замашек с привычкой затуманивать простые вещи вуалью высокоумных слов. От этого положение не улучшится. И в конечном итоге этих закончивших академии, где их учили воевать по правилам и по науке, высокообразованных военных людей поставят к стенке простые мюнхенские ребята, которые умеют только хорошо нажимать на курки. Сейчас только один принцип должен работать на нас – обмани врага и убей его. Сейчас с людьми лучше разговаривать лозунгами – быстрее поймут. Даже в мирное время уж чего-чего, а лозунгов понабивали в головы красноармейцев и командиров предостаточное количество. Нет, чтобы боевые навыки тренировать, как немцы делали, так нет, у нас все по-особенному… А сейчас эту историческую и идеологическую наивность не знаем, как расхлебать.

Все эти мысли возникали в голове даже во время разговора с Петровым. Голова очистилась от посторонних мыслей, только когда я достал из планшетки трофейную карту и, помахивая ею, заявил:

– Не стоит бить тревогу, есть у нас еще порох в пороховницах! Немцы в ближайшее время не смогут уничтожить наши танки, стоящие без топлива. У них нет на том направлении танковых частей. Наступление мехкорпуса остановила грамотно организованная противотанковая оборона всего лишь одной пехотной дивизии вермахта. Вот, посмотрите на трофейную немецкую карту – данные на ней свежие, им можно доверять.

Я протянул Петрову карту и, пока он ее рассматривал, продолжил:

– Вот, видите, на том направлении находится только 256-я пехотная дивизия. Правда, сегодня на помощь ей немцы могут подтянуть части 162-й и 87-й пехотных дивизий. Но это все, на что они способны, так что никакого давления превосходящих сил противника там быть не может. Это управлению корпуса вешают лапшу некомпетентные командиры. Их поганой метлой нужно гнать с занимаемых должностей. Полное бессилие в командовании своими подразделениями они списывают на превосходящие силы противника. Единственное, в чем нас там немцы превосходят, так это самолеты. На земле наша группировка гораздо мощней, чем все три немецкие пехотные дивизии, вместе взятые. Конечно, это только на земле – факта господства их самолетов в воздухе никто не отрицает. Значит, получается, что нашим дивизиям ни в коем случае нельзя сейчас дергаться. Нужно замаскировать танки, чтобы не были заметны с воздуха, и ждать, когда мы их сможем обеспечить топливом и боеприпасами. Боезапаса у них вполне хватит, чтобы слегка попугивать пехотные части гитлеровцев, а как только дивизии получат топливо, им следует отступить в район Сокулок. Там привести себя в порядок и только после этого можно будет начинать наступление, но уже в другом направлении. Предыдущий приказ о наступлении на Липск-Гродно я отменяю.

Петров как-то горестно вздохнул и воскликнул:

– В штаб корпуса, уже после гибели Хацкилевича, по аппарату Бодо пришел приказ командующего фронтом Павлова: отступать за Свислочь с целью сосредоточить дивизии в районе Слонима и не дать немцам его захватить.

Генерал-майор передал карту обратно, а сам начал копаться в своей полевой сумке, что-то там отыскивая. Я уже успел положить карту к другим важным бумагам в планшетку, когда Петров нашел искомое и протянул мне свернутый кусок телетайпной ленты. Я ее развернул и прочитал следующее: «Командиру 6-го механизированного корпуса. Немедленно прервите бой и форсированным маршем, следуя ночью и днем, сосредоточьтесь Слоним. Свяжитесь радио Голубевым и непосредственно мною, о начале движения, утром двадцать шестого, и об окончании марша донесите. Радируйте состоянии горючего и боеприпасов».

Текст этого распоряжения Павлова резанул меня прямо по сердцу. Опять нелепые, непоследовательные приказы штаба фронта, руководство которого абсолютно не знает обстановку на местах и состояние соединений, которым рассылались эти филькины грамоты. Неужели штаб корпуса уже довел этот приказ до своих соединений? Вот же черт, только они дернутся в светлое время суток, немецкая авиация их с говном смешает. Абсолютно ничем не выдавая своего волнения, я спросил у генерал-майора:

– Штаб корпуса уже разослал приказ об отступлении к Слониму?

– Никак нет, но он подготовлен, и в штабе ждут только моей радиограммы. Я ее должен отправить из авиадивизии, как только переговорю с Болдиным, ну и с вами, естественно.

– Слава богу! Этот приказ я отменяю. Приказом, подписанным лично Сталиным, я назначен командиром не только 6-го мехкорпуса, но и всех соединений, входящих в конно-механизированную группу. А это значит – Москва считает, что мне, на месте, виднее, как поступать, чем из штаба фронта. Павлов уже и так намудрил со своими приказами: сначала наступление в юго-западном направлении на Браньск, а на следующий день – на север к Гродно, и с задачей не просто сдержать наступающих немцев, а разгромить их и выйти к Меркине. А на Гродно, между прочим, наступает 3-я танковая группа вермахта, и это вам не хухры-мухры, ее шапками не закидаешь. Теперь новая задача – марш на восток к Слониму. В штабе фронта даже не знают, что передовые соединения 2-й танковой группы немцев разгромлены, а под Слоним уже выдвигаются 7-я ПТАБР и десять артполков РГК. Так что забудем об этом нелепом приказе, тем более он невыполним, и вы об этом прекрасно знаете. Наверное, поэтому и тянули с его доведением до подразделений, за что хвалю все управление корпуса.

Петров оживился. Похоже, то обстоятельство, что ему пришлось самостоятельно принять решение задержать выполнение приказа командующего фронтом, очень на него давило. Повеселевшим голосом он произнес:

– Да, выполнение этого приказа поставило бы крест на существовании мехкорпуса. Для такого марша топлива хватило бы только на несколько танков – остальные пришлось бы сжечь. Красноармейцы и сейчас нервничают, а если бы были поставлены перед вопросом об уничтожении собственных танков и орудий, наверняка разбежались бы во время марша при первом же налете немецкой авиации. Так что вы правы, сейчас делать резких движений нельзя – можем и вовсе лишиться армии.

– Вот и ладно, Михаил Петрович, значит, мы поняли друг друга. Впредь управление корпуса выполняет только мои приказы. И вот первый: сегодня ночью поменять дислокацию всех служб управления корпуса. Второе: как вы видели по трофейной карте, основная опасность, грозящая дивизиям корпуса, сейчас может исходить со стороны стыка 10-й и 3-й армий с правого фланга. Там, где, судя по нашим картам, должна наступать 36-я кавдивизия. Так вот, по моим данным, дивизия разбита, а в той полосе, где она была дислоцирована, вполне вероятно наступление немецких танковых частей во фланг мехкорпуса. В отличие от 256-й пехотной дивизии немцев, в оборонительные узлы которой уперся наш корпус, с правого фланга ему может грозить реальная опасность. В связи с этим приказываю прекратить наступательные операции, оттянуть все дивизии в район Сокулок, а на шоссе Белосток-Гродно, перед пересечением с дорогой на Августин, организовать оборонительный узел. Думаю, на то, чтобы совершить этот марш, топлива в дивизиях еще хватит. Да и авиация противника в этом нам не сможет помешать, сама природа будет в помощь – деревья Супрасельской пущи в тех местах стоят вплотную к шоссе, сквозь их листву немцы с воздуха хрен что увидят. Для насыщения этого узла обороны противотанковыми средствами и для борьбы с авиацией противника я направляю туда зенитную батарею 37-миллиметровых автоматических пушек.

Я повернулся и кивнул в сторону пятитонок, стоящих за моим броневиком, которые буксировали зенитные орудия. А затем, взглянув на генерал-майора, жадно осматривающего зенитки, закончил:

– Эти пушки использовать только для той задачи, которую обозначил, никакого отвлечения батареи на цели противовоздушной обороны передислоцирующихся дивизий корпуса. Если люфтваффе загнало наши части в укрытия и невозможно даже носа оттуда высунуть из-за барражирующих немецких самолетов, то пускай лучше отсиживаются там до темноты. Зенитчикам помощь не нужна – в месте, куда они передислоцируются, уже имеются необходимые оборонительные сооружения, остается их только обжить. Ладно, Михаил Петрович, нужно двигаться. Пойдем в пушечный броневик, там хоть можно расположиться посвободнее, чем в наших консервных банках, вот и поговорим подробно о других вопросах. Командуй своему водителю разворачиваться и следовать в Волковыск. Знаешь тупик, где стоит бронепоезд?

– Конечно!

– Вот пускай туда и рулит. В лесочке, рядом со стоянкой бронепоезда, и будет пока располагаться управление мехкорпуса.

Я подождал, пока Петров переговорит с водителем своего броневика, а потом, когда мы уже шли к БА-10, высказал сожаление, что с подразделениями корпуса я смогу связаться, только когда штаб переберется в Волковыск. У радистов бронепоезда не было кодов и таблиц для связи со всеми частями корпуса – только со штабом. Уже находясь перед самым бронеавтомобилем, я сказал:

– Так что, Михаил Петрович, придется тебе сегодня помотаться – поработать делегатом связи. Сначала со мной, к бронепоезду. Думаю, по его мощной рации мы свяжемся со штабом корпуса, и ты скажешь, что приказ об отступлении к Слониму отменяется. Затем тебе нужно будет ехать в штабы дивизий, чтобы продублировать доведение до их штабов нового приказа. Боюсь, что немцы глушат волны дивизий и штаба корпуса, тут, кроме РАТ, никакая другая радиостанция эти помехи не пробьет. Немцы не дураки и прекрасно осознают, что такое 6-й мехкорпус. Думаю, они все свои ресурсы бросили на то, чтобы нарушить радиосвязь между подразделениями корпуса. Вот если бы мы все время работали на РАТ, то они замучились бы пыль глотать в попытках заглушить такую мощную радиостанцию. Эх, жалко, что все коды и таблицы так далеко, а то мы бы уже из бронепоезда смогли связаться с подразделениями корпуса!

Я уже начал забираться в бронеавтомобиль через дверцу, предупредительно распахнутую сержантом Ковалевым, как услышал возглас Петрова:

– У моего радиста в броневике имеются все коды и таблицы для связи с подразделениями мехкорпуса, вплоть до полковых радиостанций.

Я от неожиданности выпрямился и головой ощутимо приложился о край бронеплиты. В глазах слегка помутнело, я матюкнулся от боли, а затем повернулся к Петрову и выдохнул:

– Неужели!

Генерал-майор был деликатен, будто не замечая моего искаженного лица, он заявил:

– Да, все имеется в наличии! Это ведь не простой броневик, а командирский! Мой, можно сказать, передвижной штаб.

Боль отпустила, я уже мог адекватно мыслить и откровенно ликовать, неожиданно получив такой подарок судьбы. Но я сдержался:

– Ну, порадовал ты меня, Михаил Петрович, ничего не скажешь – порадовал! Значит, у нас может получиться перегруппировать корпус за одну эту ночь. Десять тонн солярки подвезут часа через два-три прямо к бронепоезду, там же, думаю, найдем у Александрова несколько грузовиков, загрузим их бензином и боеприпасами. У Гаврилова на окружном артскладе имеется запас бензина, ну а боеприпасов, сам понимаешь – хоть задом ешь. Этот артсклад немцы не бомбили, там все цело, по крайней мере, на 16:00, когда я связывался с командиром бронепоезда, а он стоит в тупике, километрах в пяти от артсклада, и наверняка было бы слышно, если бы со стороны складов раздались взрывы. Все, товарищ генерал, давай – садимся в броневик и двигаем в Волковыск. Дел невпроворот, и кровь из носу нужно все успеть!

Я повернулся и быстро забрался в бронеавтомобиль, следом за мной туда влез Петров. Сержант Ковалев задраил дверь и крикнул водителю давать гудок к началу движения. Двоим сидеть на моем командирском месте было тесновато, но ничего, зато собеседник интересный. Как только броневик тронулся, мы возобновили разговор. Тема все та же – наши действия после того, как доберемся до Волковыска. Решили, если удастся установить связь с дивизиями, Петров никуда не едет, а остается у рации и будет координировать выполнение приказа об отводе частей к городку Сокулки. Я в это время, мобилизовав какой-нибудь автотранспорт, займусь снабженческой операцией. Это в настоящее время было гораздо более важным делом, чем разработка стратегических планов и голословных приказов. Без топлива и снарядов вся эта пустая болтовня только дезорганизует подчиненных.

Зенитная батарея вместе с нами должна была следовать до бронепоезда. Отправлять ее сразу занимать позиции на дороге Сокулки-Гродно было опасно: немецкая авиация над тем районом висела практически постоянно, и совершенно недопустимо было лишаться последнего противотанкового резерва. Ничего страшного, доберется наша драгоценная батарея до места, где будет располагаться опорный пункт, и ночью. Тем более там не нужно будет вести особо больших земляных работ: окопы, блиндажи и капониры для противотанковых орудий уже имеются.

Я знал, где расположить опорный противотанковый рубеж. В свое время, его начали возводить бойцы 6-й ПТАБР. Юрьеву именно я посоветовал выбрать это место и еще обещал прислать танки, чтобы они обкатали бойцов по методу 7-й ПАБР. Но так все это и осталось в планах, и полигон не доделали. Когда я там был в последний раз, только начинали эскарпировать холм, где должны были располагаться противотанковые пушки. Но сейчас уже и существование этого недоделанного опорного узла можно было считать большим счастьем – подвернулся, так сказать, в нужное время и в нужном месте. А позиции для отражения танковых атак были просто идеальные. Этот пункт, как пробка, запечатывал движение по шоссе Сокулки-Гродно. Вот только занять его нужно было вовремя и более-менее адекватными силами. По плану прикрытия 6-й ПТАБР, там должен быть сидеть в обороне противотанковый полк. Но где же его взять? Оставалось надеяться, что в Волковыске мне удастся уговорить командира 58-го полка 9-й железнодорожной дивизии НКВД капитана Александрова выделить хотя бы небольшое пехотное прикрытие для зенитной батареи.

Конечно, можно было просто приказать выдвинуть на этот опорный пункт какое-нибудь подразделение мехкорпуса. Но я считал это излишним. Части и так были дезорганизованы, ослаблены, им нужно было дать время, чтобы прийти в себя, а не заставлять действовать снова, как пожарная команда. Да и совсем не дело мехкорпуса выполнять задачи такого рода. К тому же скорее рак на горе свистнет, чем немцы развернут группу Гота для ликвидации остатков 6-го мехкорпуса. Им это надо, залезать в такую мясорубку, особенно когда для этого есть авиация? У немцев там, впереди, простор – масса дезорганизованных и, если честно сказать, откровенно драпающих частей Красной армии, – зачем им давить загнанных в капкан – от отчаянья могут и укусить больно.

Так что по большому счету можно было и не создавать никакого опорного узла – так, на всякий случай, выдвинуть туда зенитную батарею и успокоиться. Может быть, так бы я и сделал, если бы не запавшие в мозг слова Черных о реальности удара на Суколки. А вот если нам удастся оседлать единственную железную дорогу, по которой осуществляется снабжение 3-й танковой группы всем необходимым, тогда Гот действительно разъярится.

С разорванной артерией не до наступлений, поэтому немецкое командование все силы бросит, чтобы уничтожить безумцев, посмевших нарушить планы великого вермахта. Вот тогда мощный оборонительный узел будет нам ох как нужен. Поэтому ради его насыщения боеспособными частями я и готов сдать немцам Слоним: перебросить части 7-й ПТАБР и несколько артполков РГК к Сокулкам – черт с ним, этим Слонимом, пускай фашисты его захватывают и радуются, что им так легко удалось захлопнуть крышку Белостокского котла. А нам и в окружении хорошо, особенно удобно будет грызть вермахт за лодыжки; перережем сухожилие, и этот гигант сам свалится, тогда мы ударим по Варшаве и уничтожим собственно его мозг – штаб ГА «Центр». Вот после этого начнется настоящее веселье: немцы наконец на деле ощутят, каково в нашей шкуре – без командования, без связи, с разорванными коммуникациями. Тогда и посмотрим, чей солдат лучше и дух крепче.

Так я, мысль за мыслью, плел свою паутину, плотно опутывая мозг моего теперешнего заместителя. Когда мы закончили обсуждать, кто чем будет заниматься в Волковыске, и добрались до железнодорожного тупика, где стоял бронепоезд, от нескончаемого потока моих слов Петров совсем осоловел – взор его помутнел и приобрел явно мечтательное выражение. Конечно – еще совсем недавно он находился в атмосфере чудовищной безнадежности и полного развала, а тут ему рисуют такую оптимистичную картину! У кого угодно голова пойдет кругом. Но все-таки Петров был прежде всего профессионалом, и как только мы остановились, очень скоро привел себя в рабочее состояние. Только теперь это уже был не пассивный службист, который живет только долгом и старыми привычками – теперь его настрой был близок к тому агрессивному возбуждению жеребца, который всеми силами стремится прийти к финишу первым. Словом, поверил генерал-майор, что мы сможем победить в этой борьбе! Стоит только упереться рогом и не обращать внимания на неимоверные трудности, которые, несомненно, будут нас еще долго преследовать в таком грандиозном деле, как остановка немецкого колосса.

Надо сказать, и сам я выбрался из бронеавтомобиля, чувствуя себя на подъеме, как хорошо отдохнувший человек; будто не говорил битый час, напрягая все свои чувства, память и мыслительные способности, а безмятежно спал в мягком удобном кресле. Такое положение вещей оказалось очень кстати, так как мы с Петровым с ходу очутились в обстановке, похожей на ту, что происходила совсем недавно в авиадивизии – опять беготня, крики, уговоры, угрозы. А как еще заставить людей, которые тебе напрямую не подчиняются, быстро выполнять отданные тобой приказы? Хотя командира 58-го полка 9-й железнодорожной дивизии НКВД капитана Александрова я знал очень давно, и был с ним в прекрасных отношениях, но простые человеческие отношения – это одно, а когда армейский командир, пускай и генерал, начинает тебе приказывать – совершенно другое. Затем он еще кладет, так сказать, лапу на твой бронепоезд, отменяет отданные тобой ранее распоряжения, да еще требует выделить людей для выполнения совершенно чуждой им задачи. Однако волшебными словами «прямой приказ Сталина» и таким козырем, как пачка приказов, подписанных Болдиным, мне удалось сломить сопротивление упрямца энкавэдэшника. Дело завершило мое заявление:

– Слушай, Вась, что ты все вертишь хвостом? Сам же знаешь обстановку и то, что единое командование срочно нужно налаживать. Еще сутки такого положения, и все полетит в тартарары. Ты уже и сейчас даже по железной дороге не сможешь вырваться из Белостокского выступа, хоть и сформировал рабочие бригады из деповцев – они не смогут расчистить железнодорожные пути по всей трассе, чтобы твой бронепоезд смог прорваться; разбомбят твоих деповцев на втором же завале. У немцев здесь везде уши и глаза, и они наверняка получат сообщение по рации, что бронепоезд пытается улизнуть из котла. Да они его ночью с воздуха достанут – всего пара диверсантов с сигнальными ракетами, и немцы будут бомбить прицельнее, чем днем. Если хочешь знать мое мнение, то бронепоезд не уничтожают только по одной причине – стоите вы больно смирно, не дергаетесь, так что у немцев имеется надежда захватить его как трофей, а если бы не это, раздолбили бы его в два счета, не помогли бы ни зенитки, ни маскировка – слишком статичная мишень. И вообще, что мы ведем себя, как две худые бабы, делящие грядку, – у тебя радиостанция мощная, свяжись со своим наркоматом, пускай они подтвердят мои полномочия.

На этом споры с Александровым закончились. Он внял наконец и моим словам, и своему разуму. Хотя я думал, что капитан все же пошлет радиограмму в свой наркомат, но это меня особо не беспокоило. Коль, как я ранее решил, Сталин дал Черкасову карт-бланш своим приказом, то и это дело решится в мою пользу.

Пока мы с Александровым решали вопрос о подчиненности его полка, Петров занимался рассылкой радиограмм. Я, не без трепета, проследовал в радиорубку – боялся, что немцы так плотно обложили помехами радиостанции подразделений корпуса, что не удастся с ними установить связь. Но все мои опасения мгновенно улетучились, когда я увидел довольное лицо генерал-майора. Его глаза сияли. Петров, как только меня увидел, закричал на весь бронеотсек:

– Получилось! Юрий Филиппович, все вышло! Эта радиостанция – просто чудо, удалось переговорить практически со всеми командирами дивизий и полков. Вот только командира четвертой танковой дивизии не было на месте. И вообще, непонятно, что с Потатурчевым случилось. Я говорил с заместителем по строевой части полковником Кузнецовым, так тот просто в растерянности: Андрей Герасимович, вместе с начальником оперативного отделения Бабицким, еще в двенадцать часов дня отправился в 8-й танковый полк. Добрались они благополучно, в штабе полка взяли в качестве сопровождающего начальника 5-й части старшего лейтенанта Протащика и направились на рекогносцировку. После этого пропали, не появлялись ни в штабе полка, ни в дивизии. Я своим приказом назначил временно исполнять обязанности командира дивизии полковника Кузнецова.

И Петров вопрошающе на меня посмотрел. Я знал Кузнецова, на меня он в свое время произвел впечатление не совсем решительного человека. И, не дай бог, если с Потатурчевым что-то случилось, я бы не хотел оставлять дивизию на такого человека. Как заместитель – он золотой человек, но как первое лицо – явно не катит. Но всего этого я объяснять Петрову не стал и ответил:

– Пускай пока будет так, но если с Андреем Герасимовичем что-то случилось, командиром дивизии станет полковник Вихрев. Думаю, он сможет благополучно закончить рейд по тылам гитлеровцев. Вихрев – человек ответственный и смелый, сейчас он командует механизированной группой, за счет геройских действий которой Волковыск еще наш. Представляешь, седьмой и девятый пехотные корпуса немцев сняли все свои моторизованные части с фронта, лишь бы сдержать группу Вихрева. В районе Сурожа готовят капкан, но полковник наш не промах и в немецкую ловушку не попадет – обманет гитлеровцев, обойдет, разгромит и выйдет у Заблудова на соединение с группой подполковника Сомова. Да, и еще: когда группа Вихрева прорвется, она целиком вольется в четвертую танковую дивизию, потерявшую более пятидесяти процентов своих танков. После этого пополнения, а также снабжения топливом и боеприпасами, она, совместно с 29-й моторизованной дивизией, и станет основой того железного кулака, которым мы с вами планировали ударить в сторону Варшавы. Ну а 7-я танковая дивизия Борзилова должна выйти к Августину и дальше, как мы с вами обговаривали, – удар на Сокулки. Сам город можно и не брать, главное – перерезать железную дорогу и занять в ее полосе жесткую оборону.

Глянув на притихшего генерал-майора, я закончил:

– Ладно, Михаил Петрович, пока это все планы, но их необходимо реализовать, и сегодняшняя ночь будет решающей для продвижения этих наших задумок. Как вы понимаете, если удар на Сокулки будет успешным, то реакция со стороны группы Гота последует незамедлительно. Как, по вашему мнению, мы будем отражать контратаку немцев, и в каком направлении она последует?

Петров немного подумал и ответил:

– Естественно, они будут деблокировать железную дорогу; ударят либо по Сокулкам, если мы их займем, либо вдоль железной дороги, если ее просто перережем. И, естественно, все это при мощной поддержке авиации.

– А вот и нет! Рельеф местности там таков, что танки не пройдут, движение возможно только по полотну железной дороги. А это легко пресекается. Действия авиации тоже будут малоэффективны – слишком леса густые, и деревья стоят у самого полотна. Остается пехота, но если в операции будут задействованы наши танки, то и хваленая их пехота окажется в большой заднице. То есть если железную дорогу оседлает хотя бы один танковый полк, усиленный пехотой и противотанковой артиллерией, то этот барьер станет практически непробиваем, даже для всей мощи группы Гота. Следовательно, немцы, получив там по носу, будут действовать в обход, через Сокулки и Августин. Вот перед Сокулками, как я вам уже и говорил, и нужно создавать мощный оборонительный узел.

И мы с генерал-майором приступили к обсуждению вариантов действий немцев после того, как их танки упрутся в жесткую оборону. Но потом я опомнился – чтобы все это планировать, нужно сначала создать такой оборонительный рубеж, насытить его боеспособными частями, а потом уж разрабатывать планы противодействия немецким танковым колоннам. Я же и шел в радиорубку с тем, чтобы не только узнать, установлена ли связь с частями мехкорпуса, но и связаться с подразделениями 7-й ПТАБР, чтобы отменить для них задачу обороны Слонима. Теперь им следовало, не останавливаясь, двигаться к району моста через реку Зельва. Штабной батарее, 681-му артполку и двум гаубичным полкам следовать дальше, в район Сокулок; остальным частям занимать оборону по левому берегу реки Зельва.

Связаться с моими бывшими подразделениями требовалось срочно, ведь, например, 681-му артполку предстояло преодолеть почти сто пятьдесят километров, то есть для этого потребуются сутки, не меньше. Ведь пушки транспортировались конной тягой, а грузовиков для перевозки боеприпасов и пехоты было не очень много, так что часть этого гигантского марша предстояло осуществить в светлое время суток. Единственная мысль вселяла надежду на успех при переброске частей к Сокулкам – то, что немецкой авиации будет не до бомбежек дорог. Если рейд отряда Половцева к немецким аэродромам хотя бы частично будет успешен, то это дезорганизует люфтваффе, и пока в ее рядах не наведут порядок, контроль за движением по шоссе не будет осуществляться. К тому же немецкое командование уверено, что дороги разбомблены и проезд по ним невозможен, а чтобы восстановить движение, потребуется много времени и сил. Они же не знают, что у нас есть такие монстры, как КВ, и что мы не станем деликатничать, а прямо по телам погибших братьев протараним все эти завалы и пробки.

Надежда на то, что даже при не очень удачном исходе рейда отряда Половцева немцы опешат от неожиданности и срочно начнут заниматься рассредоточением своих самолетов с переполненных аэродромов, при этом бросят решать второстепенные, с их точки зрения, задачи, строилась на одном, но весьма значительном факте – нашем беспрепятственном проезде до Волковыска. Потеряв кучу самолетов в воздушном бою над шоссе, командование люфтваффе явно растерялось и вообще прекратило полеты над трассой Волковыск-Слоним. Конечно, может быть, у немцев просто все самолеты расписаны по определенным целям и задачам, поэтому на тот момент, когда они понесли большие потери, не нашлось машин, чтобы продолжать контролировать шоссе. Но все же хотелось верить, что в штабе люфтваффе уже царит растерянность, и она перерастет в полную дезорганизацию именно этой ночью, когда Половцев ударит по аэродромам.

Сомнительно, конечно, что Половцеву удастся легко и беспрепятственно добраться до аэродромов. Я боялся больше всего, что опытные вояки-немцы заминируют на ночь дороги перед своими передовыми позициями, и тогда внезапный прокол позиций их обороны будет невозможен. Придется ввязываться в полномасштабный ночной бой – тогда пиши пропало, вся операция пойдет насмарку. Даже в том случае, если ребятам Половцева и удастся сбить передовую немецкую часть, у моста им устроят настоящую трепку. Все это так, но надежда все же была, и стоило хотя бы попытаться обуздать люфтваффе, пусть локально и временно, но все же это здорово облегчило бы всем нам жизнь, поскольку совершенно невозможно было воевать под таким воздушным прессингом.

Все эти мысли не мешали мне заниматься делом – я односложно отвечал на вопросы Петрова, в то время пока радист бронепоезда устанавливал связь с подразделениями по списку, который я ему передал. Радиостанция бронепоезда действительно была чудом: со всеми удалось установить связь. Говорил я со своими бывшими и нынешними подчиненными конкретно и быстро. Времени в обрез – нужно было, как только стемнеет, срочно отправлять колонну в Сокулки, поэтому требовалось успеть доехать до артсклада, чтобы загрузиться боеприпасами и бензином. Без снабжения мехкорпуса всем необходимым можно распрощаться с моими планами и мечтами. Осознавая важность задачи обеспечения ресурсами соединений корпуса, я сам решил отправиться на этот артсклад; уж передо мной-то Гаврилов, надеюсь, вертеть хвостом не будет – быстренько откроет настежь все свои закрома.

Переговорив по рации с Бединым, стоящим последним в моем списке, я повернулся к Петрову и заявил:

– Ну что, товарищ генерал-майор, я на артсклад, а твоя задача здесь, на месте контролировать процесс организации колонны. Если что, дави на капитана Александрова, чтобы не зажимал автомобили и людей выделил достаточно для роты пехотной поддержки нашей зенитно-противотанковой батареи. Количественно он, конечно, не нарушит приказа, но вполне может вместо самых подготовленных бойцов подсунуть желторотых птенцов. Так что бди, Петрович, не дай себя провести!

Я улыбнулся Петрову и быстрым шагом вышел из радиорубки. Кстати сказать, капитан Александров, если с ним договориться, очень исполнительный и обязательный человек. Только вот договориться, вернее, обломать его было чрезвычайно тяжелым делом даже для меня, человека, который его давно и хорошо знает.

Глава 10

У бронепоезда уже стояли четыре ЗиС-5. Я спустился с лесенки бронепоезда и подошел к кабине первого грузовика – в ней сидели два красноармейца. Да, и в этом Александров держал слово – обещал, что выделит здоровых ребят для погрузочных работ, и выполнил. Проверять, загружены ли пустые бочки, я не стал – ясно, что в кузове одного из этих грузовиков они имелись. Водитель прошел инструктаж капитана и знал, куда ехать, оставалось только махнуть рукой сержанту Брызгалину, чтобы подъезжал к нам, и можно было отправляться в вотчину Гаврилова. Я так и сделал, и уже через минуту наша небольшая колонна выехала в сторону окружного артсклада, а через пять я уже мог наблюдать охранные вышки, расположенные по периметру его территории. Заметил я и два грузовика, которые выезжали из ворот склада.

Факт, что хозяйство Гаврилова действовало, а армия продолжала жить, коль имелись силы посылать снабженцев на склад, расположенный довольно далеко от передовой, меня очень обрадовал. Я начал размышлять, какая это еще часть дышит, посылая за боеприпасами машины. Размышления прервал выкрик сержанта Брызгалина, сидевшего на командирском месте, с которого был самый лучший обзор:

– Товарищ генерал, это наши грузовики, бригадные! Первой едет полуторка Нечипоренко. Вон, правая сторона у нее ободрана – это Чепур шаркнул боком мой броневик.

– Уверен, Сергей?

– Да на сто процентов! Наши это, автобатовские!

– Тогда, когда они к нам будут подъезжать, перегороди дорогу – нужно переговорить с ребятами.

Сержант дал команду водителю, через несколько секунд бронеавтомобиль начал тормозить и встал поперек дороги. Я выбрался из броневика и уткнулся взглядом в подбегающего ко мне человека. Он что-то гневно орал, громко матерясь, был невероятно грязен, голова перебинтована. Я еле узнал в этом увальне с искаженным лицом водителя автобата сержанта Нечипоренко. Тот, увидев меня, осекся на полуслове, затормозил свой неистовый бег и, двигаясь теперь почти гусиным шагом, приблизился к нам. Остановившись метрах в двух, он вытянулся и уже собирался было рапортовать, но я его опередил:

– Товарищ сержант, куда так спешим?

Припомнив, что сержант этот раньше выглядел всегда весьма щеголевато, я быстро сообразил: «Если сейчас он находится в таком состоянии, у него реально нет времени, чтобы привести себя в порядок. Ко всему прочему еще и голова перебинтована, что ж, можно только похвалить – продолжает выполнять свой долг боец, а не отлеживается в санчасти». Нечипоренко тем временем напрягся, подбирая слова, и с некоторой заминкой выдал:

– Так это… товарищ… комбриг, боеприпасы срочно нужны, вот нас с Митрохиным и послали. Немец прет как оголтелый, еле сдерживаем! Комбат слезно просил, чтобы привезли быстрее, а тут еще до позиций больше тридцати верст мотать. Да и что привезем-то, сущие крохи – машин больше нет, разбиты.

– Комбат – это Сомов, что ли?

– Так точно, он! Сам раненый, а из окопов не вылезает! Сейчас батальон последнюю оборону держит. Все, даже раненые, на позициях. Если срочно не подвезем боеприпасы, собьют их, и дальше уже никого в обороне нет, до самого Волковыска. Спешить нужно, товарищ по. генерал!

– Гм, давай, сержант, в машину, сейчас дорогу освободим. Передай Сомову, что помощь будет, пускай держится!

Я махнул рукой Брызгалину, который выглядывал из броневика; тот все слышал и правильно понял мой жест. Нечипоренко еще усаживался в свою кабину, а бронеавтомобиль уже успел освободить ему проезд.

Я не стал расспрашивать Нечипоренко о положении дел в группе Сомова: почему нет связи, и подошел ли батальон Курочкина на подмогу – не мог он этого знать. Конечно, по косвенным фактам, полученным от сержанта, можно было получить представление о состоянии дел. Но время. Этот чертов цейтнот! Каждая минута промедления сейчас действительно могла решить судьбу батальона, а главное теперь мне известно – Сомов жив, батальон держится!

Надо сказать, что вид территории окружного артсклада абсолютно не изменился, ничто не говорило о том, что началась война, что в небе хозяйничают немецкие стервятники, а на земле полно вражеских агентов и диверсантов; ни одного повреждения или хотя бы маленькой воронки. Единственная еще прежняя деталь в этой мирной картине, говорящая, что где-то идет бойня, оставалась на том же месте – это два обгоревших остова грузовиков, те самые, что за несколько часов до войны забросал гранатами Шерхан. На первый взгляд не изменился и сам хозяин этого армейского эльдорадо. Гаврилов был, как и прежде, подтянут, сиял чистотой, одет по уставу, вот только глаза его были нездорово красны, и рука подрагивала, когда он протянул ее для рукопожатия, хотя последнее, конечно, можно было списать на волнение, ведь ему теперь пришлось рапортовать генералу, а не подполковнику. Но глаза… Глаза выдавали, что человек в последнее время практически не спит. Сильно волнуется, значит, о своем будущем.

О его нервном срыве говорило и то, что он стоял и нервно курил у входа в контору, когда мы подъехали, а не находился, как это бывало прежде в мирное время, в своем уютном кабинете. Небывалое дело, чтобы интендант 1-го ранга встречал посетителей склада на улице. Раньше, бывало, народ валил на склад косяком, грузовики в ожидании своей очереди стояли рядами перед конторой, а теперь кругом пусто; желающих получать боеприпасы, что-то нигде не было видно. Вот поэтому Гаврилов теперь и нервничал, ночами не спал и встречал каждого, столь редкого теперь снабженца у самого порога и наверняка выпытывал у него, что сейчас творится на фронте.

Я не стал его обнадеживать, рисуя благостные картины наших побед, но постарался некоторым образом поддержать его уверенность в своем будущем, заявив:

– Ты молодец, Гаврилов, содержишь склады в такое тяжелое время в работоспособном состоянии. Да и тогда, перед самой войной, помню, очень помог нашей бригаде. Считай, одними твоими снарядами, полученными сверх лимита, хорошо мы дали по шапке этой немчуре. Вон, видишь, за это дело мне генерала дали.

Сам Сталин приказ подписал. Подожди немного, вот расхлебаем эту кашу, и тебя отметят – я лично представление напишу.

Гаврилов несколько оживился и в унисон моим словам произнес:

– Я, товарищ генерал, как вы и приказывали, теперь выдаю боеприпасы по первому требованию представителей частей, без всяких лимитов и нарядов: вот, только что отгрузили патроны и снаряды вашим ребятам из бригады, а из документов у них была только записка командира батальона со штампом.

– Правильно сделал, товарищ интендант первого ранга, только так теперь и можно воевать. Если будем разводить бумажную волокиту по инструкциям, то уже завтра немцы войдут в Волковыск. Ты, кстати, подготовился к такому развитию ситуации, мои саперы поработали на твоем складе?

– Так точно, склады заминированы! Пункт подрыва вынесен за пятьсот метров, там постоянно дежурит мой заместитель с нарядом.

– Хорошо! Только я вижу, у тебя остались пулеметы на вышках! Ты что же, их тоже собираешься взрывать, вместе с людьми? Если сюда прорвутся немцы, то это будет моторизованное подразделение. Вы и глазом моргнуть не успеете, они уже будут здесь; физически не успеть снять пулеметы с вышек, а тем более занять с ними подходящую позицию подальше от склада, готового к взрыву. Так что придется рвать склады вместе со своими же людьми. Понял, Гаврилов? Немедленно снимай людей и пулеметы с вышек!

Побледневший интендант вытянулся и коротко ответил:

– Разрешите выполнять!

Я помедлил, обдумывая пришедшую в голову мысль, а когда она полностью сформировалась, ответил, но совершенно не то, что ожидал услышать Гаврилов:

– Слушай, интендант, сколько у тебя сейчас в наличии грузовиков?

– Только два ЗиСа. Те, что я выделил вашей бригаде, так и не вернулись назад.

– Это война, интендант! Бригада тоже потеряла много техники, а главное, людей. Но ради победы ничего не жаль. И ты, Гаврилов, не жалей! Вот и сейчас я забираю у тебя два этих ЗиСа и не только их: немцы прорываются к Волковыску, и сил 7-й ПТАБР уже не хватает, чтобы их сдерживать; нужны срочно подкрепления, но взять их сейчас неоткуда, поэтому пулеметы, вместе с расчетами, я у тебя тоже забираю.

Гаврилов попытался возразить, но я его прервал, продолжив:

– И две зенитные пушки прицепляй к этим грузовикам, будем их использовать как противотанковые орудия. Расчеты обучались ведению огня по наземным целям?

– Не з-з-знаю, – промямлил интендант, – они относятся к 4-й белостокской бригаде ПВО и мне напрямую не подчиняются. Я не могу им приказать поступить в ваше распоряжение!

– Зато я могу приказать это командиру зенитчиков, приданных твоему хозяйству. К сведению, я назначен приказом из Москвы замещать генерал-лейтенанта Болдина, и все военнослужащие Красной армии, а также представители местной власти и госучреждений обязаны подчиняться моим распоряжениям. Понятно, Гаврилов?

– Так точно!

– Тогда давай, командуй, чтобы снимали пулеметы с вышек; назначишь командира этого, так сказать, пулеметного взвода и направишь его ко мне, сюда же вызывай и командира зенитчиков. Да, и еще, вот тебе список того, что необходимо загрузить в мои четыре ЗиСа. Оформляй все эти боеприпасы на 6-й мехкорпус, я назначен командиром и этого корпуса. Да смотри, Гаврилов, не тормози. Время сейчас очень дорого!

Взяв бумаги, интендант несколько замялся, а потом негромко произнес:

– У зенитчиков четыре пятитонки имеются, так что, может, вы не будете забирать мои последние грузовики?

Это известие обрадовало, ведь теперь можно было направить Сомову более солидное подкрепление и взять эти дополнительные ресурсы у того же Гаврилова. Ничего, выдержит интендант, ему же, с оставшимися здесь людьми, не оборону держать придется, а только взорвать объект, если немцы сомнут группу Сомова. В довершение всего у меня промелькнула мысль: «Ну и хитрец, думает выполнить притязания начальства за счет других, а вот на-ка, выкуси!» Естественно, вслух я ничего подобного не сказал, а, по-доброму глядя на Гаврилова, заявил:

– Это хорошо, товарищ интендант, тогда загружайте свои ЗиСы боеприпасами в том же ассортименте, что увезли машины Сомова. Пулеметчики, я думаю, поместятся к зенитчикам в пятитонки. Кстати, на ваши склады хотя бы один авианалет был?

– Да нет, бог миловал! Как вы перед самой войной приказали – при приближении немецких самолетов запускать зеленую и красную сигнальные ракеты – так мы и делали. И ни разу немцы нас не бомбили; не соврал пойманный вами диверсант – немцы все еще думают, что склады под контролем их людей.

– Вот видишь, интендант, как полезно прислушиваться к моим словам и неукоснительно выполнять приказы. Вот и сейчас такой момент – если будешь держаться за довоенные инструкции, придется тебе собственной рукой нажимать кнопку взрывмашинки, уничтожая все так любовно опекаемые тобой боеприпасы. Ну ладно, это все лирика, главное то, что этим складом самолеты люфтваффе не интересуются, значит, вполне можно оголить зенитную оборону объекта. Вот что, Гаврилов, я у тебя все четыре зенитные пушки забираю. В случае чего – пулеметами ДШК обойдетесь.

Не слушая протестующего бормотания интенданта, я закончил:

– Все, Гаврилов, давай действуй, время пошло! – И направился к сержанту Брызгалину, стоявшему возле своего броневика, нужно было и с ним переговорить.

Использование броневика входило в мой, уже сформировавшийся, план оказания помощи Сомову. Таким образом вырисовывалась довольно-таки неплохая группа поддержки, которую можно было направить на правый фланг (как я уже считал – моего) участка фронта. А что? Батарея 37-миллиметровых зенитных автоматических пушек, пулеметный взвод, усиленный пехотой, и бронеавтомобиль БА-10 – по нынешним временам, неплохой резерв будет направлен в помощь батальону. В качестве пехотной поддержки пулеметного взвода я собирался использовать восемь красноармейцев железнодорожного полка, выделенных мне только для погрузки боеприпасов. Конечно, этим фактом капитан Александров будет обижен, но тут уж ничего не попишешь – военная необходимость. Ситуация так складывается, что решения приходится принимать молниеносно, не учитывая мнения командиров (у которых ты вырываешь, может быть, им крайне необходимых людей), а также степень подготовки бойцов, психологическое их состояние и прочая, и прочая.

Инструктаж сержанта Брызгалина занял не больше трех минут, и в основном касался выяснения того факта, помнит ли он, где находится тот скрытый лесной подъезд, что ведет прямо к расположению штаба Сомова. Оказалось, что помнит – он как-то, еще перед войной, сопровождал колонну, направленную с грузом боеприпасов в хозяйство Сомова.

Удовлетворенный тем, что колонну поведет знающий дорогу человек, я подошел к красноармейцам из 58-го железнодорожного полка, стоящим возле ЗиСов. Теперь нужно было из них сформировать отделение, которое вольется в пулеметный взвод. Какие из них бойцы, я не знал, вот и хотел выяснить это в процессе разговора. Все оказалось не так уж и плохо – каждый из них побывал в стычках с бандитами и белополяками. Кроме этого, все они участвовали в ликвидации немецкого десанта, сброшенного в первый день войны для захвата именно этого артсклада. Бойцы были вооружены автоматами ППШ и, по их словам, неплохо ими владели. Капитан Александров даже вот на такие погрузочные работы отправлял людей с оружием и готовых, в случае чего, его применить. Служба на таком участке, как охрана железнодорожных объектов, приучила капитана и его красноармейцев к готовности немедленно отражать любые попытки врагов совершить диверсию или захватить охраняемый объект. Все это было мне на руку, не пришлось долго объяснять бойцам важность их новой миссии. В процессе разговора я определился с командиром нового отделения и, когда появился Гаврилов со старшим лейтенантом, который шел немного позади него, мне осталось только озвучить приказ о назначении командира отделения и направления его бойцов на боевую операцию в составе пулеметного взвода.

Потом Гаврилов представил мне командира зенитчиков старшего лейтенанта Калюжного. Долгие разговоры я с ним вести не стал, коротко ознакомил с обстановкой, складывающейся на фронте, и приказал:

– Товарищ старший лейтенант, поднимайте людей по тревоге. Батарее предстоит сделать марш-бросок на помощь отражающему немецкие атаки моторизованному батальону. Сдерживает немцев этот батальон из последних сил, и если противник его собьет, придется сдать Волковыск и, естественно, взорвать эти склады. Поэтому надо спешить. Срочно загружайте свои грузовики выстрелами к 37-миллиметровым пушкам, оставьте место не только для расчетов орудия, но и пяти человек с пулеметом – это будут люди Гаврилова. Ваши зенитные пулеметы останутся здесь – теперь только они будут прикрывать небо над артскладом. Как только все загрузите и прицепите пушки, сразу же сюда; здесь будет находиться место формирования колонны. Вы назначаетесь командиром этой колонны, в нее будут входить: ваши грузовики, два ЗиСа, загруженные боеприпасами для батальона и БА-20.

Я повернулся и подозвал к нам сержанта Брызгалина. Тот подошел, я представил их друг другу, а затем продолжил свои пояснения к приказу:

– Броневик будет в голове колонны, сержант хорошо знает дорогу в хозяйство Сомова. Если, не дай бог, немцы прорвались, он вступает с ними в бой, давая вам возможность отступить. Тогда срочно следуете в район Михалово и занимаете оборону на юго-западной окраине этого поселка. Там имеется холм, с которого очень хорошо контролируется дорога. Несколько окопов и капониров на этом месте уже вырыто, так что с ходу немцы вас не сковырнут. Как займете оборону, высылаете делегата связи на грузовике к месту стоянки бронепоезда. Все, товарищ старший лейтенант, действуйте!

Когда старший лейтенант убежал выполнять приказ, на площадке перед административным зданием остались только мы с Брызгалиным и бронеавтомобиль, стоящий невдалеке. Остальную технику и людей уже увел ставший вдруг очень деятельным Гаврилов. Наконец-то появилась минутка, чтобы немного передохнуть от всей этой нервотрепки. Отпустив сержанта готовить броневик к предстоящему маршу, я, первый раз за долгое время, спокойно достал пачку «Казбека» и со смаком закурил папироску.

Я успел даже подремать на лавочке, стоящей под ветвистым каштаном, прежде чем появился первый грузовик. Вместе с ним приехал и Гаврилов. Доложив, что погрузка боеприпасов идет полным ходом, он направился в контору готовить документы, которые я должен был подписывать. Это дало мне возможность еще чуть-чуть вздремнуть. Нужно было хоть немного поддержать измученный организм, который без нормального сна существовал с самого начала войны. Но этот безмятежный сон продлился недолго – сначала прибыли зенитчики, а затем, один за другим, грузовики, доверху забитые боеприпасами. Началась неизбежная в такой ситуации суета. Все немного стихло, только когда сводная группа, направляемая на помощь батальону Сомова, тронулась в путь. Тогда я попрощался с Гавриловым, забрался в кабину ЗиСа, головного в колонне из четырех грузовиков, и мы тронулись к бронепоезду.

Когда подъехали, я с облегчением заметил, что в перелеске, рядом с железнодорожным тупиком, стоят под маскировочными сетями бензовозы и столь полюбившийся мне трофейный трехосник. «Слава богу, Шерхан все-таки доставил солярку, – подумал я, – теперь ждем темноты, и можно отправлять этот караван». А ждать оставалось совсем не долго: солнце уже ощутимо склонилось к закату и вот-вот собиралось скрыться за горизонтом. Тогда и наступит наше время – время, когда наконец можно будет, не опасаясь авиации противника, маневрировать оставшимися частями.

Не успел я поставить точку в череде своих стратегических размышлений, как ощутил в груди предательский холодок сомнения. Вдруг накатило ощущение, что я делаю все не так, и мои планы являются простым авантюрным мальчишеством. Мне явно не хватало поддержки авторитетного товарища, а именно – присутствия Пителина, с его опытом и рассудительной осторожностью, так что я мысленно воскликнул: «Эх, напортачу тут без деда, все дело загублю, нужно срочно вызывать Михалыча сюда, тем более он теперь начштаба мехкорпуса».

Эта мысль настолько мной завладела, что как только соскочил с подножки ЗиСа, сразу же поспешил к бронепоезду – мне срочно нужно было добраться до радиорубки. Хотя первоначально, увидев бензовозы, хотел пойти именно туда, чтобы найти Шерхана и узнать, действительно ли на полустанке стоят полные дизтоплива железнодорожные цистерны. Неужели при таком бедственном положении с соляркой, которое сложилось в Белостокском выступе, ни одна военная часть не воспользовалась этим богатством? Неужели идеологическими штампами и ГПУ начисто убита в командирах всякая хозяйственная жилка? Неужели настолько придавила система, что и помыслить не могут, как самим себя обеспечить без централизованных поставок? Все необходимое есть в округе, и не только на воинских складах, только нужно проявить инициативу, прошерстить близлежащие гражданские предприятия, да и хутора зажиточных крестьян – в поисках нужных материальных ресурсов.

В бронепоезде мне не удалось сразу же попасть в радиоузел. Он был расположен в штабном вагоне, а там находились Петров и Александров; пришлось с ними пообщаться – выслушать рапорты о проделанной работе. Все шло вроде бы по намеченному плану: Петров занимался делами корпуса, контролируя ход подготовки к ночной передислокации соединений и управления мехкорпуса; Александров уже сформировал роту, которая направится в Сокулки, – оставалось только поблагодарить командиров за проделанную большую работу и поспешить к вожделенной радиостанции.

Мне необходимо было переговорить с командирами многих подразделений, и, хотя очень хотелось услышать голос Пителина первым, я превозмог себя и поручил радисту установить связь сначала с батальонами Сомова и Курочкина. Но, как и в прошлый раз, несмотря на мощную радиостанцию, связь установить не удалось. Непонятно. Ведь я теперь знал, что по крайней мере батальон Сомова немцы не разбили. Что же такое случилось в обоих батальонах со связью? Ладно, пускай у Курочкина во вновь сформированном батальоне была всего лишь одна маломощная рация – она могла элементарно сломаться, и все, связи нет; но в группе Сомова радиостанций было несколько, и одна из них весьма мощная – целую полуторку отдали для ее перевозки. Все эти мысли мучили меня вплоть до того момента, когда радист соединился со штабом бригады. Однако связь пришлось быстро прервать, пока за Пителиным бегал вестовой – в блиндаже штаба его не было. Нельзя было светиться, занимая слишком долго штабную волну радиоэфира. За то время, пока, по моим предположениям, Пителин доберется до радиостанции, я решил связаться с другими подразделениями моей бывшей бригады. Ребята еще не знали, что я теперь генерал и командир 6-го мехкорпуса, как и о собственных повышениях в званиях и других должностях.

Мне удалось связаться со всеми, поздравить с повышениями в звании; не отказал я себе и в удовольствии с ходу озадачить коллег более масштабными планами, ну и, естественно, поторопить всех с прибытием в штаб корпуса, кроме Осипова, который становился теперь командиром бригады и координатором всей нашей обороны на восточном направлении. Конечно, координатор – это громко сказано, по существу, координировать-то было нечего. Сил на том направлении я ему оставлял мало – три дивизиона 724-го артполка с пехотным прикрытием; группу Бедина, правда, без ее командира, который тоже должен был явиться в Волковыск; ну и те гаубичные полки РГК, которые мы не успеем из-за нехватки тягачей перетащить под Сокулки и в район Сурожа. В первую очередь передислокации подлежало два артполка РГК, которые запланировано было сосредоточить для усиления узла обороны, создающегося под Сокулками. Они также должны были поддержать рейд 4-й танковой дивизии к Августину, а если удастся передислоцировать гаубицы, то и удар на Сокулки. Кроме этого, очень хотел перебросить в район Сурожа не менее четырех гаубичных полков – мечта о фронтальном ударе при общем направлении на Варшаву прочно сидела в голове. Конечно, я понимал, что с наличным парком тягачей, господством в небе немецкой авиации, а также небольшим запасом снарядов к 152-миллиметровым гаубицам на артскладе Гаврилова, такая задача была чем-то из области фантастики. Но мне очень уж хотелось хотя бы начать это наступление классически – с мощной артподготовкой и подавлением возможных узлов обороны гитлеровцев. Ну а если и не выйдет подтянуть к месту удара достаточное количество артиллерийских стволов, то наступлению все равно быть, просто придется моторизованным подразделениям обтекать эти узлы обороны и выходить на оперативный простор.

Казалось бы, все эти прожектерские планы выглядели смешным фарсом перед фактом того катастрофического положения, в котором находились части Красной армии. Но это казалось так только на первый взгляд – люди и техника еще имелись, вот только командиры в большинстве своем были поражены губительной бациллой бессилия перед жестким камнепадом обстоятельств. Не было единого твердого стержня, о который могли бы опереться люди в такой страшный час: армейские политорганы практически самоустранились, идея державности была выбита из людских голов и заменена искусственным понятием интернационального долга. А долг перед Родиной, близкими и памятью предков – не менее аморфным понятием о братстве трудящихся. Религиозность, мягко говоря, тоже не приветствовалась, так как мешала строительству светлого коммунистического завтра. Одним словом, души людей были здорово подчищены, и такой выхолощенный, новый человек остался один на один с неожиданным настоящим – тем ужасом, который на него валился с неба, бил прямо в лоб на родной земле, окружал со всех сторон слухами о несметных полчищах врагов, с которыми бесполезно биться. Слава богу, оставались еще единицы людей, крепких духом, на которых только и можно было опереться. Остальным же необходима была опора, и лучше всего – в виде невероятной идеи, бьющей по воображению и оголенным нервам. А больше всего необходим был лидер, демонстрирующий полную уверенность в победе, твердость, граничащую с жестокостью и, несомненно, прозорливый ум полководца. Злодейка-судьба так все перекрутила, что мне ничего не оставалось, как стать таким лидером. А куда деваться? Ведь я знал, к чему приведут малодушие, скромность и игра в прятки за спинами более достойных людей. Пришлось брать себя в ежовые рукавицы и демонстрировать полную уверенность в победе, хоть это было нелегко, ведь в моей прошлой реальности этой уверенности и в помине не было, там проще всего было проявлять твердость и жестокое отношение к предателям – вот этому нас хорошо учили в Эскадроне. Теперь же более всего я боялся опростоволоситься в главном для лидера вопросе – грамотном и прозорливом руководстве воинскими соединениями. Вот если бы командовать ротой или батальоном – там бы я был на своем месте, а не парился, как сейчас, над решением стратегических вопросов. Там было так: увидел врага – убей; нужно поднять цепь в атаку – ТТ из кобуры, пару пинков под зад струсившим красноармейцам и «ура-а-а!..», и вон все мысли из головы, мешающие уничтожить врага. А тут – думай, да не просто думай, а так, как будто я, мать его, Спиноза. Или еще хуже – говори до мозоля на языке, только чтобы внушить людям уверенность в победе – чистый, мля, Цицерон. Нет, срочно сюда Пителина! Пускай он думает, а я лучше буду у него на подхвате. Тяжела, блин, шапка Мономаха!

Так я сидел и думал, выжидая отмеренный мною же срок, когда повторно можно будет связываться со штабом бригады. Уже пять минут прошло, как я говорил с Бединым, последним командиром из моего списка, с которым поручал связаться радисту. Оставалось еще три минуты, и можно связываться со штабом бригады. «Вот же черт, как медленно текут проклятые секунды! Ну давай же, давай», – уговаривал я свой хронометр. Как бы вняв моим мольбам, поступил вызов на нашу радиостанцию из штаба бригады. У радиостанции был сам Пителин. Надо думать, с какой радостью я воскликнул:

– Михалыч, можешь не волноваться, я направил помощь Сомову! У вас-то самих как дела?

В ответ сухим тоном голос начштаба произнес набор цифр. «Вот жертва инструкций, – подумал я, – опять нужно отвечать этому педанту кодовыми цифрами!» Однако эта самая задержка, а именно – расчет своего кода на данный момент времени, меня приличным образом отрезвила, сменив эмоциональный и нервный настрой на деловой. Я коротко произнес этот своеобразный пароль и потребовал доклада о положении дел в бригадной группе.

Однако Пителин, будто названный мною код прорвал, наконец, плотину сдержанности, напротив, вдруг слишком взволнованно заговорил; возбужденная речь его, переходящая на крик, была весьма спутана – логика прослеживалась только в первых фразах о том, что положение нормальное, что немцы сидят, не рыпаются, только изредка постреливают и иногда кидают мины. Потом он начал нести полный, на мой взгляд, бред, через который рассудок с трудом пробирался; а Михалыч продолжал возбужденно кричать:

– Филиппыч, представляешь, поляки хотят нам помочь! Больше трехсот человек пришло в расположение бригады! Требуют оружие и указать позиции, где им занимать оборону! Это же невероятно, чтобы шляхтичи помогали русским! Я все еще не верю и боюсь им выдавать оружие – вдруг ударят в спину и откроют дорогу немцам! Прямо не знаю, что делать? Их командир требует, чтобы связались с тобой, говорит – ты их знаешь и поверишь! Он служил раньше в польской армии, звание – полковник.

– Михалыч, подожди, не тараторь! Какой еще полковник? Не знаю я никаких польских полковников и никогда с польской армией не сталкивался! Он что, тебе сам обо мне говорил?

– Да нет, по-русски он ни бельмеса, через переводчика общались. Ежи его зовут, он тоже утверждал, что ты его хорошо знаешь и полностью доверяешь ему.

Конечно, я сразу вспомнил Ежи и понял, о чем речь; тут же нахлынули теплые чувства к поляку: «Ну, шляхтич дает, уже не только сам, но и народ сагитировал воевать с тевтонами. Безусловно, доверять Ежи можно и даже нужно, а тем более в такой ситуации, когда каждый опытный боец на вес золота. А эти поляки наверняка бывшие военные, и им не надо объяснять, с какой стороны заряжается винтовка». Пителину я не стал ничего рассказывать и объяснять, кем для меня однажды явился Ежи, а просто переспросил:

– А фамилия у переводчика не Топеха ли?

Михалыч подтвердил этот факт и добавил:

– Я документы у него проверял, все соответствует бумагам. А вот у других поляков нет никаких документов, только справки со штампом Гушосдора, выписанные от руки!

– Ладно, Михалыч, сейчас это не важно, если у Ежи Топехи имеется путевка на мою «эмку» с надписью, сделанной моей рукой, можешь полностью доверять этому человеку и тем людям, за которых он поручится. Так что проверь этот факт, а потом начинай выдавать полякам оружие из наших запасов. Там вроде бы винтовок сейчас много; когда привезли от Гаврилова двести ППШ, то после перевооружения ребят Курочкина все самозарядки были сданы на склад автобата. Там же хранятся еще не распределенные по нашим подразделениям остатки бывшего польского вооружения, его бригада получила на Белостокском артскладе. Вот и передай это все полякам.

– Ха, передай! Было бы что! Чем мы, по-вашему, вооружили вновь сформированный батальон Курочкина? Чуть ли не половина красноармейцев, прибывших к нему, была без оружия; так что все СВТ, пулеметы и бронебойные ружья переданы в этот батальон; на складе автобата остались только штук пятьдесят трехлинеек и четыре бывшие польские 37-миллиметровые противотанковые пушки.

– Хм… Ну ладно! Тогда предавай все, что осталось. И скажи командиру поляков, чтобы другое оружие сами себе добывали – пускай прямо этой ночью организует налет на позиции немцев: и самим будет польза – раздобудут трофейное оружие; и нам окажут помощь, лишат этих гадов отдыха. А там, глядишь, так растревожат змеиный клубок, что командование вермахта будет вынуждено направить им подкрепления. А вообще, это хорошо, что поляки появились, теперь тебе спокойно можно оставить вместо себя командира артдивизиона капитана Борисова, а самому срочно прибыть в Волковыск.

– Как прибыть? Я не могу оставить штаб бригады! Командование все в частях, должен же кто-то координировать действия подразделений, размазанных по всему фронту. Начальник штаба бригады я, или кто?

– Ну, насмешил, Михалыч – «кто» он, понимаешь ли! Только писать это «Кто» уже нужно с большой буквы. Поздравляю, товарищ Пителин – вам присвоено внеочередное звание полковника. А прибыть в Волковыск вы обязаны на новое место службы. Приказом заместителя командующего Западным фронтом генерал-лейтенанта Болдина ты назначен начальником штаба 6-го мехкорпуса.

– Что?.. Да как же так? Я не могу, Юра, тебя оставить! Положение бригады сейчас очень тяжелое, и все может полететь к черту без опытного начальника штаба. Я отказываюсь, Юра, сейчас покидать бригаду, а Болдину скажи – не смог, мол, связаться с Пителиным!

– Ну ты даешь, дед! А думаешь, в мехкорпусе сейчас положение лучше? Управление мехкорпуса сидит себе в курортном месте, в пятнадцати километрах от Белостока, а его соединения в это самое время кровью исходят – да, к твоему сведению, здесь все вообще разваливается! Дивизии практически потеряли всю свою былую мощь, боеспособности в подразделениях ноль; паршивая пехотная дивизия немцев остановила мощнейший в Красной армии механизированный корпус и сейчас делает с ним, что хочет. И, кстати, хочу тебе представиться – генерал-майор Черкасов, командир 6-го мехкорпуса и не только; Болдин улетел в Москву и передал мне под командование всю конно-механизированную группу. Представляешь, каково мне сейчас? Все кругом разваливается, а я мечусь как оглашенный, пытаясь заткнуть дырки в обороне; чувствую, что не успеваю и делаю все как-то не так. Вот, например: Сомову уже третий раз направляю военные части на подмогу, а по-другому не могу; ну нет у меня стратегического мышления, не знаю я, на какие более важные направления нужно направить эти части. Может быть, Сомову, чтобы стабилизировать положение, хватило бы и одного батальона Рябы, а я, дурак, все гоню и гоню туда последние резервы, с трудом выцарапанные отовсюду благодаря разным обстоятельствам. Тут твой опыт необходим, Михалыч!

В моем голосе были слышны уже совсем мальчишески просительные нотки, когда я воскликнул:

– Позарез нужен ты мне, Михалыч! Люди кровью умоются, если кто-то другой, а не ты, будет планировать ход всех операций! Ты же меня знаешь – я как слон в посудной лавке: там, где можно обойтись малой кровью за счет хитрого маневра, я пру, как танк; могу загубить и людей, и дело! Так что давай, назначай нового начальника штаба бригады и быстрей двигай в Волковыск. Кстати, бригада теперь тоже входит в КМГ, так что планировать ее операции тебе тоже придется.

На весь этот довольно длинный монолог Пителин произнес только:

– Юр, неужели тебе дали генерал-майора? А кого же назначили командиром бригады?

– Полковника Осипова, его тоже повысили в звании. Так что не беспокойся, бригада попала в надежные руки.

– Слушай, Филиппыч, я никак не смогу быстро попасть в Волковыск – автомобилей нет, а лошадьми долго. Не раньше чем к утру смогу добраться; сам же приказал все грузовики забить боеприпасами и отправлять к Бедину. А ты знаешь нашего Бульбу: он как это узнал, за полчаса все организовал и уже, наверное, прибыл к мосту через Зельву.

– Ерунда! У тебя там Ежи Топеха, а у него наверняка автобус есть. Назначай по своему усмотрению начальника штаба бригады, собирай все, что тебе необходимо, и на этот автобус – Топеха доставит тебя в Волковыск в лучшем виде, доедешь быстро и с комфортом. Управление корпуса будет располагаться недалеко от хозяйства Александрова: сам знаешь, какая у него радиостанция, а нормальная связь сейчас – самое главное. Бери из своих штабных пару человек, которые могут работать в экстремальной ситуации и аллюр три креста в Волковыск, принимать дела штаба корпуса. Да, и еще, если меня здесь вдруг не будет, на замену останется генерал Петров, ну, ты его знаешь. Я его предупрежу, он и будет представлять тебя служащим штаба, да и другим командирам управления мехкорпуса.

– Слушай, Филиппыч, а как же прежнее командование мехкорпуса? Неужели их репрессировали за неудачи в первые дни войны? Как же бывший их начштаба, полковник Коваль?

– Да нет, никого не репрессировали. Хацкилевич погиб, а полковник Коваль пока побудет твоим заместителем, не тянет он начальником штаба в такой ситуации. Все управление дивизиями штабные развалили своим бездействием; не штаб мехкорпуса, а дом отдыха какой-то: сидят на своей живописной поляне, все вожжи управления выпустили и не знают даже, чем в дивизиях дышат. Ох, Михалыч, не завидую я тебе – там болото еще то. Ты не церемонься, если что, под трибунал сразу же всех халтурщиков – некогда их воспитывать; для пользы дела и как наука другим – к стенке эту плесень! И если Коваль начнет тебе палки в колеса ставить, его тоже к стенке: миндальничать не будем, несмотря на прошлые заслуги; я его уже по рации об этом предупредил, теперь посмотрим, как полковник себя поведет и как быстро выполнит приказ о передислокации штаба. Ты в Волковыск кроме штабных командиров привези еще отделение Харламова из взвода охраны штаба. Он мужик решительный, исполнительный, поможет навести порядок в этом штабном раю – по одному твоему кивку головы поставит к стенке любую штабную крысу.

Пителин в обычной своей манере начал было брюзжать, что в штабах работают нормальные люди, а не какие-нибудь саботажники. Но я его прервал на полуслове:

– Может, и так, но если бы ты только знал, во что превратился теперь лучший мехкорпус Красной армии, ужаснулся бы. А довели его до такого состояния и штабные работники тоже, так что порядок нужно наводить немедленно – никаких раскачек и воспитательных бесед: если почувствуешь, что твои распоряжения не достаточно быстро исполняются, немедленно отстраняй такого командира от должности, а дело в трибунал с формулировкой «саботаж во время боевых действий». А если уж будет явное противодействие твоим приказам, хотя и со ссылкой на объективные причины, тут никакого трибунала не надо – один кивок Харламову, и расстрелять мерзавца за саботаж. Харламов для тебя – очень нужный человек, так как в разговорах и поисках людей, которые послушно воспримут твой приказ как закон, завязнешь ты по уши, засосет тебя эта трясина… А результаты работы штаба нужны уже завтра утром; ну, в крайнем случае днем. Требуется хотя бы вчерне разработать план операции по наступлению Седьмой танковой дивизии на Сокулки; директивой № 3 это предписывалось сделать еще двадцать третьего, но почему-то удар всей КМГ был направлен на Липск и Гродно. Здесь явный просчет Болдина, но у него-то штаба в КМГ не было, и он пользовался работой и разведданными управления мехкорпуса, а теперь видно, к чему эта работа привела. Жесткость, только жесткость сейчас может остановить полный развал мехкорпуса, а для этого нужны не рассуждающие, исполнительные подчиненные. Кроме Харламова, я таких людей в штабе бригады не знаю.

Пителин в общем-то согласился со мной, но начал жаловаться на нехватку людей и то, что отделение Харламова, как самое боеспособное, сейчас занимает ответственнейшую позицию в обороне. Я опять прервал моего начальника штаба:

– Что ты мне мажешь про нехватку людей? У тебя теперь есть, считай, целый батальон поляков, так что не прибедняйся. Я бы тебе, конечно, оставил кого-нибудь из ребят, что сейчас со мной, но они мне и самому нужны; как только стемнеет, я отправляюсь в Сокулки. К этому городку должны отойти наступающие на Гродно дивизии мехкорпуса. Подозреваю, что состояние дел в их штабах и настрой людей еще хуже, чем в управлении мехкорпуса; придется и там наводить порядок, а для этого и у тебя, и у меня осталось очень мало времени. В теперешнем состоянии армия может потрепыхаться еще максимум дня два, а потом наступит коллапс; тут уже никакими жесткими или даже очень жестокими мерами ничего нельзя будет сделать – хоть пачками расстреливай дезертиров и саботажников, паника будет только разрастаться.

Пителин на мои слова ответил коротко:

– Все понятно, командир! Но так как я тебя не встречу в Волковыске, а время нашей связи в радиоэфире уже заканчивается, хотя бы в двух словах очерти, какие операции кроме наступления на Сокулки разрабатывать штабу корпуса?

– В двух словах невозможно – засмеешь! Опять скажешь, что я неразумный пацан и дилетант. ну да ладно – требуется разработать план наступления на Варшаву.

Из динамика раздалось подозрительное покашливание Пителина, наверняка хитрый старик таким способом пытался скрыть смех. Я в ответ съехидничал:

– Михалыч, ты смотри там, не подавись! – и, не давая Пителину вставить ни слова, продолжил: – Понимаешь, какое дело, дед, только неординарными действиями можно заставить забуксовать вермахт. Стандартную нашу реакцию на случай внезапного нападения их специалисты уже давно просчитали, и соответственно, их соединения к ней готовы. Может быть, поэтому и не удался удар на Гродно. Вполне вероятно, что мы встретим такое же ожесточенное сопротивление и при подходе к Августину – то есть я сомневаюсь, что 7-й танковой дивизии удастся прорваться к Сокулкам, зато она отвлечет на себя внимание немцев. Тогда, может быть, небольшой рейдовой группе удастся проскочить мимо их вездесущего носа и по межозерному дефиле прорваться к железной дороге. Если эта группа оседлает железную дорогу, задачу 7-й танковой дивизии можно считать выполненной. Кроме всего прочего, этот удар создаст впечатление у немецкого командования, что русские бросили на это направление все силы; они еще больше ослабят свои фронтальные соединения, изымая из них последние моторизованные и артиллерийские подразделения. Думаю, чтобы бороться с нашими тяжелыми танками, немцы стянут к Августину все, имеющиеся у 4-й и 9-й армий, 88-миллиметровые зенитные орудия. Ведь наша авиация, прямо скажем, в заднице, а удара тяжелых танков по фронту они вряд ли ожидают; вот этим мы и воспользуемся, начав наступление от Сурожа в сторону Варшавы. Если не будет 88-миллиметровых зениток, наши КВ и Т-34 немцы остановить не смогут. А когда мы собьем их передовые части, то и люфтваффе станет малоэффективным: там все перемешается – и наши, и немцы, так что сверху самолеты хрен определят, по кому наносить бомбовый удар. Я уверен – активные наступательные действия – единственный гарант того, что панические настроения в нашей армии постепенно сойдут на нет. Даже если будем нести большие потери, солдаты это поймут, а если топтаться и ковырять в носу, то, как я уже говорил, через два дня армии не будет. Да, и еще: захвати с собой двоих поляков, которые хорошо знают местность в районе Сокулок. Когда доберешься до Волковыска, их отправишь на автобусе Ежи на новое место дислокации 7-й танковой дивизии. Все, Михалыч, уже на две минуты говорим дольше, чем нужно. Давай быстрее выезжай в Волковыск. Будем живы – до встречи!

На этом связь с бригадой завершилась. Теперь, когда я в основном выполнил одно дело, поставив задачи для штаба в Волковыске, нужно было заниматься непосредственно работой в дивизиях. Со штабом разберется Пителин, я знал этого старика, он и не таких аппаратчиков обламывал – тихо, тихо, а построит любых борзых и блатных в одну шеренгу; будут у него работать эти штабные крысы как проклятые! Теперь только с Петровым переговорить, и можно в дорогу.

Я дал последние наставления своему заместителю, выбрался из бронепоезда и направился к колонне, ожидавшей отправления; при этом непроизвольно оглянулся и еще раз посмотрел на броневагоны. В голову опять поползли тревожные мысли: «А правильно ли я делаю, что приказал передислоцировать управление мехкорпуса в Волковыск? Может, не нужно так торопиться?» – однако сам себя снова стал убеждать, что это единственно верное решение.

Во-первых, в бронепоезде, рядом с которым я планировал разместить штаб мехкорпуса, имелась мощная радиостанция. Конечно, это не панацея от всех бед, что могут приключиться со связью. Немцы далеко не дураки, быстро поймут, какой вред им может нанести мощная радиостанция бронепоезда. Командование вермахта уже не будет рассматривать бронепоезд как трофей, а просто прикажет люфтваффе его уничтожить. От обычной бомбардировки бронепоезд, конечно, отобьется, тем более если не будет статичной мишенью, но от массированного авиаудара – вряд ли. Однако время – самый главный аргумент; у нас оставалось максимум пару дней для активного маневрирования, а потом немцы начнут усиленно прессовать войска, оставшиеся в Белостокском выступе. Как мне думалось, именно тогда они всерьез займутся бронепоездом и штабом управления мехкорпуса; а учитывая мощную агентурную сеть, его дислокация долго секретом для них не будет. Прежнее месторасположение штаба мехкорпуса и КМГ немцам было хорошо известно, однако его деятельность, вернее сказать, бездействие, немцев полностью устраивало, они даже не пытались нарушить его функционирование ни десантом, ни бомбежкой. Вот именно на инертность мышления немцев я и рассчитывал – пока поймут, что управление мехкорпуса вдруг начало собой что-то представлять, пока то да се, а мы уже, как говорится, в дамках: успеем перегруппироваться и занять исходные позиции для наступления. В дальнейшем, если даже и разбомбят немцы наш бронепоезд, до штаба им просто так не добраться; люди смогут укрыться в довольно мощных блиндажах. Это было второй причиной, по которой я решил управление мехкорпуса разместить недалеко от стоянки бронепоезда: в лесу, метрах в трехстах от тупика, располагался полевой лагерь 58-го железнодорожного полка НКВД; его бойцы создали там целый укрепрайон, с мощными блиндажами в три наката, к тому же армированными рельсами. В таком блиндаже спокойно можно было пережить любую бомбардировку, а используя имеющиеся укрепления, и от десанта легко отбиться. Я еще в мирное время, когда побывал в этой прекрасно оборудованной вотчине Александрова, от души восхищался работой его подчиненных.

Так что самое удобное место для размещения управления мехкорпуса именно здесь; конечно, не в таком живописном месте, как раньше (о котором мне взахлеб рассказывал Болдин), зато весьма функциональном – управление будет дислоцировано вблизи стратегических дорог.

Что касается вполне разумной мысли о руководстве действиями соединений мехкорпуса и других составляющих КМГ из штаба, где пока была хорошая связь и другие преимущества расположения в точке пересечения стратегических дорог и центра снабжения, то этот вопрос я тоже рассматривал. Но проанализировав все, пришел к выводу, что сейчас руководство из штаба осуществлять нельзя. Сейчас нужно было непосредственно в войсках подымать дух бойцов – никаких циркуляров и ругани по рации, только личное участие в боевых действиях может поменять настрой людей. Вон, Болдин – командовал КМГ посредством делегатов связи, а сам безвылазно сидел в том злополучном лесочке, и что? Ни черта не вышло, вот что! Даже связь с 11-м мехкорпусом не смог установить, а поехал бы туда сам, вставил фитиль командирам – глядишь, и не закончилось бы столь плачевно наступление КМГ. Оно, конечно, из штаба перспектива действий соединений корпуса и КМГ видней, но это только когда подчиненные твои смелы и инициативны, и бои ведутся успешно.

Окончательно решив, что я все делаю правильно и по-другому в этой ситуации поступить нельзя, я повернулся и уверенным шагом ни в чем не сомневающегося человека направился к грузовикам, которые стояли под маскировочной сетью.

Глава 11

Движение мы начали, когда солнце уже скрывалось за горизонтом, и сумрак окутывал землю, а когда добрались до поворота на Михалово, стало совсем темно, и скорость передвижения колонны упала до черепашьей. Теперь не было танков, пробивающих коридор, нам приходилось своими силами таранить препятствия, преграждающие путь. Слава богу, не было того кошмарного затора, как на перегоне между Волковыском и Слонимом. Разбомбленная и брошенная техника, конечно, встречалась, но на этом участке шоссе сквозь нее хотя бы можно было протиснуться. Теперь тараном, пробивающим путь всей колонне, служил трофейный «хеншель». Тяжелогруженый, с усиленным бампером и мощным двигателем, он показал себя в этом деле гораздо эффективней, чем бронеавтомобиль БА-10, который первоначально шел в голове колонны. До шоссе, ведущего к Гродно, мы двигались более двух часов, а это всего-то каких-то тридцать километров. Зато потом, уже после объезда Белостока, дорога стала почти свободной, и скорость движения резко увеличилась. Разрушительных последствий бомбежек больше не наблюдалось, только иногда встречалась брошенная военная техника; шоссе прорезало Супрасельскую пущу, и кроны мощных деревьев надежно маскировали асфальтовое полотно, значительно затрудняя наблюдение с воздуха.

К месту сосредоточения дивизий мехкорпуса под Сокулками колонна прибыла в 01:25, а через десять минут я уже свирепствовал в штабе 4-й танковой дивизии: раздавал фитили направо и налево; отстранил от должности некоторых командиров, а двоих и вовсе арестовал, отправив с охраной на нашу передвижную гауптвахту, которой стал «хеншель». Арестованных мною начальников разведывательного отделения и снабжения ГСМ в дальнейшем ждал трибунал. Через полтора часа похожая картина наблюдалась уже в 7-й танковой дивизии, а в четыре тридцать утра я добрался и до штаба 29-й моторизованной. Уже почти шепотом (голос был совсем сорван) принялся распекать командиров, но по всему было видно, что для них такое злобное шипение звучало еще зловещей; еще бы, когда в один миг четверо снято с должностей и арестовано двое. Так что командиры почувствовали немалое облегчение, когда я приступил, наконец, к деловой части беседы, при этом, как прежде в танковых дивизиях, задачи ставил конкретные и вполне достижимые. Теперь уже командиры не могли ссылаться на полное отсутствие ГСМ и недостаток боеприпасов.

Из штаба 29-й моторизованной дивизии вышел совершенно вымотанный, только звенящая пустота внутри и полное равнодушие к окружающему миру. Казалось, меня уже ничто не могло тронуть, я выжал из себя все, что мог, отдал всю энергию другим людям, только чтобы они верили в победу. Однако уже через минуту, по привычке оглядев небо, про себя отметил, что немецких самолетов не видно, и поинтересовался у ожидавшего меня Шерхана – не появлялась ли после восхода солнца немецкая авиация? Он сказал, что не заметил ни одного самолета, а я с небывалым равнодушием констатировал про себя: «Надо же, получается, что рейд отряда Половцева получился вполне удачным; видно, ребята ошеломили люфтваффе, коль оно оставило без внимания столь опасную для правого фланга группы Гота русскую группировку».

Приняв это для себя как факт, я тем временем, вместе с Шерханом, который шел позади, приблизился к «хеншелю» (нашей мобильной гауптвахте) и приказал охране выгружать заключенных. Даже Шерхан напрягся, решив, что я сейчас же велю расстрелять этих людей. Только зря он воспринял мое теперешнее состояние как крайнее ожесточение и снял автомат, чтобы исполнить соответствующий приказ; я всего лишь дал указание командиру охраны отконвоировать арестованных в сарай, который стоял неподалеку и, назначив часового, остальным бойцам разрешил отдыхать. Потом, повернувшись к Шерхану, приказал:

– Наиль, дуй к Якуту, пускай он лошадей возвращает, продолжаем движение на «хеншеле»; коли немецкая авиация отсутствует, поедем на трехоснике, нечего время терять на конные поездки.

Так что, несмотря на весьма аморфное состояние, я продолжал выполнять программу, заложенную еще до поездки в моторизованную дивизию. Было запланировано проинспектировать создающийся оборонительный узел, вот я и собирался это сделать, только раньше больше думал о безопасности и собирался эту поездку совершить по лесу верхом на лошадях, а сейчас думалось – а плевать, проскочим и на автомобиле.

Пока Шерхан бегал за Якутом, я объяснил Синицыну, куда едем, и вскоре ощутил себя в каком-то непонятном состоянии – то ли сон, то ли что-то промежуточное. Окружающий мир вдруг как бы исчез, а мозг продолжал четко работать, подробно анализируя то, что происходило в штабах дивизий, и в конце концов зациклился на вопросе организации узла обороны, куда я и собирался сейчас ехать. Надо было еще раз собственными глазами взглянуть на то место и проверить, верные ли позиции выберут для обороны зенитная батарея, пулеметный взвод и сводная рота 58-го железнодорожного полка. Эта сборная солянка должна была прибыть на позиции еще в 02:00. Ничего страшного, что бойцы нахватаны из разных подразделений, ведь они являются только передовой группой, можно сказать, боевым охранением более мощного подразделения, которое и займет укрепления, созданные 6-й ПТАБР.

Бригадный 681-й артполк, штабная батарея и два гаубичных полка РГК были уже в пути, об этом мне доложил начальник отделения связи 29-й дивизии майор Крылов. Как только прибыл я в моторизованную дивизию, поручил ему срочно наладить связь с группой Бедина, и, пока я давал разносы командованию дивизии и присутствующим на совещании командирам полков, Крылову удалось связаться, но не с Бединым, а с уже прибывшим на место новым командиром Зельванской группировки полковником Осиповым. Виктор Александрович начал обживаться на новом месте обороны: артполки РГК уже занимали огневые позиции в глубине обороны; противотанковые дивизионы организовывали узлы обороны на самых танкоопасных направлениях – одним словом, все шло по обговоренному со мной плану. Именно это полковник и попросил Крылова до меня донести. И еще то, что намеченные к переброске под Сокулки подразделения, не задерживаясь у моста через Зельву, проследовали дальше по шоссе. В каком месте они сейчас, полковник не знал, связь с колоннами наладить пока не удалось.

Тогда эта обнадеживающая информация меня весьма обрадовала и послужила смягчающим обстоятельством к решениям, которые я принимал по судьбе некоторых командиров 29-й механизированной дивизии. А сейчас воспринимал это как данность и абсолютно не беспокоился о том, в каком состоянии прибудут подразделения и не попадут ли они под воздушный удар немцев – решил, что вражеские самолеты больше не летают, и все, и нечего забивать себе всякой ерундой голову. Я бы и на осмотр будущего узла обороны не поехал, но тут в действие вступила сила инерции – слишком лениво было отупевшему мозгу сейчас планировать хоть какие-нибудь новые дела и принимать иные решения, вот он и следовал ранее принятым.

Как только Шерхан вместе с Якутом появились возле грузовика, я приказал им забираться в кузов, кивнул головой Синицыну, чтобы тот трогался, и провалился теперь уже в самый настоящий сон. То, что даже не смог дать водителю голосовой приказ трогаться, говорило о крайней степени усталости. В те полчаса, пока мы добирались до позиций узла обороны, я находился между небом и землей, полностью выпав из реальности. Очнулся неожиданно, вследствие резкого изменения своего состояния – апатия в один миг улетучилась, и мной овладела привычная тревога за судьбу доверившихся мне людей. Перед глазами четко возникла картина, которая еще совсем недавно безжалостно рвала мое сердце на части, когда осматривал позиции бывшего узла обороны перед местом организации засады на шоссе Пружаны-Ружаны. Тот заслон немцы сбили с ходу, затратив на нейтрализацию его защитников не более сорока пяти минут. А подготавливали мы тот рубеж почти две недели. Бойцы, которые его обороняли, были в общем-то неплохо подготовлены и должны были продержаться, по моим прикидкам, часа два-три. Значит, хреновый из меня тактик, коль я не смог даже предположить, что немецкие солдаты обладают такими боевыми качествами. Не наступаю ли я и теперь на те же грабли, вновь переоценивая своих ребят? Пусть здесь в обороне будет стоять мой лучший противотанковый полк, но и вражеские солдаты остались прежними. И, если действительно удастся перерезать пути снабжения 3-й танковой группе немцев, надо понимать, что фон Гот бросит самые боеспособные дивизии, чтобы уничтожить эту преграду. Боюсь, против таких профессионалов мои ребята, осваивающие военную премудрость менее двух месяцев, являются жалкими любителями. Это тебе не неожиданный удар из-за угла, это лобовое столкновение, одна из сторон которого по существу состоит почти исключительно из сосунков, правда, страстно желающих победить, зато вторая – ярые профессионалы, уже поставившие все армии Европы на колени. И каков же будет итог такого противостояния, если с одной стороны есть только явная готовность умереть, а с другой – огромный военный опыт с отличным умением безжалостно убивать, тем более превосходящими силами и при поддержке авиации. Да… Совершенно необходимо усилить узел обороны! Но где взять резервы? Откуда возьмутся свежие части с хорошо подготовленными бойцами? Нету… ну нету их, черт возьми – прямо безвыходная ситуация, мля! Танками не укрепишь оборону, их и так осталось мало – нечем будет прорываться к Августину. Забирать боевые машины у 4-й танковой дивизии? А чем тогда прогрызать оборону немцев у Сурожа? Похерить идею о наступлении на Варшаву? Нет… и еще раз – нет! Это единственный вариант поднять дух армии. Единственная возможность тормознуть немчуру в их прыжке к Минску, а в конечном итоге – прямо к сердцу страны и ее мозгу: возьмут Ленинград с Москвой, и воцарится тогда кошмар моей прошлой реальности уже в этом мире. Что делать?

Вопрос сидел занозой в голове, когда я слушал доклад командира зенитной батареи, продолжал мучить мой воспаленный мозг и во время осмотра позиций, занятых его группой; только когда мы дошли до еще недоделанных 6-й ПТАБР сооружений оборонительной полосы, у меня в голове прояснилось. А именно – стало ясно, как хоть немного укрепить оборону на этом участке. Решение пришло, когда старший лейтенант стал рассказывать о том, что приданный его группе бронеавтомобиль сержанта Ковалева потерял ход, что пришлось его буксировать, и теперь, мол, боевое охранение у него не мобильное – его роль выполняет пулеметное отделение, окопавшееся в километре от этого места. Сам БА-10 занимает сейчас оборону рядом с шоссе – его еле удалось оттащить в небольшую ложбину, которая хотя бы немного может служить защитой от авиации.

Потом старлей начал оправдываться, почему его группа еще не закончила обустраиваться на новом для них месте. Основную вину за это торможение он перекладывал на злосчастный бригадный броневик; ведь его первоначально оставили на дороге, а потом, когда были доставлены пушки на позиции, двум грузовикам пришлось возвращаться, чтобы буксировать этот тяжеленный бронеавтомобиль; порвали один трос, пока его довезли, и еще два, когда затаскивали в ложбину. Кроме водителей грузовиков этим делом занимались бойцы еще двух отделений, вместо того чтобы спешно подготавливать позиции для обороны.

Я не осудил старшего лейтенанта за это, такие вещи – обычное дело в нашей службе. Наоборот, ему стоило бы объявить благодарность за то, что, несмотря на все трудности, группа вышла на позиции вовремя и, в принципе, была вполне готова отразить первый наскок гитлеровцев, но я не стал отвечать лейтенанту, так как всем моим существом теперь владело только одно желание – быстрее обратно, в дивизию, к рации. Я вдруг резко оборвал речь старшего лейтенанта:

– Все ясно, товарищ старший лейтенант! Понятно – вы выложились по полной, но кому сейчас легко? Продолжайте укреплять оборону, а мне нужно срочно уезжать в дивизию, подгонять другие подразделения, чтобы вам здесь не одним держать оборону. Делать ты знаешь что – учить не нужно.

Я пожал руку старшему лейтенанту, крикнул лазившим по недоделанному противотанковому рву Шерхану и Якуту, чтобы срочно бежали к «хеншелю», и быстрым шагом направился к грузовику. Через час уже нервно курил возле входа в палатку радиоузла моторизованной дивизии – связь отсутствовала. Весь радиоэфир был засорен настолько, что не удавалось связаться не только с расположенными недалеко штабами танковых дивизий, но даже со сверхмощной радиостанцией бронепоезда. Немцы как с цепи сорвались, казалось, что все имеющиеся у них радиостанции разом вышли в эфир. По-видимому, у них со связью тоже было не все в порядке, и всегдашняя немецкая аккуратность сменилась бардаком: масса радиостанций работала без всяких шифров – открытым текстом; в эфире стояла ругань и требование оказать срочную поддержку с воздуха, одним словом, чувствовалось, что вермахт начал буксовать, и не только на нашем направлении. Например, когда радист стал по моей просьбе сканировать диапазон, на котором могла работать радиостанция бронепоезда, мы наткнулись на передачу 6-й немецкой танковой дивизии. Она велась открытым текстом, и какой-то полковник Раус просто умолял прислать бомбардировщики: его дивизия, входящая в 3-ю танковую группу, не могла больше продолжать наступление, а затормозил ее в районе литовского города Рассеняй всего лишь один тяжелый русский танк. Из истерических криков по рации можно было понять, что все артиллерийские системы дивизии оказались бессильны перед этим бронированным монстром. Какой-то чин из вышестоящего штаба приказал полковнику уничтожить этот танк 88-миллиметровыми зенитками, заявив, что у авиации сейчас есть более важные задачи. Услышав эти слова, полковник буквально вскипел и стал кричать, что они уже и так потеряли одно 88-миллиметровое орудие, вместе с расчетом, в схватке с этим голиафом, и всё без толку; что его можно поразить только с воздуха. Потом он заявил, что потери дивизии колоссальны, что артиллерия против этого монстра бессильна; что он легко уничтожил батарею новейших 50-миллиметровых противотанковых пушек лейтенанта Венгенрота, и даже атака танкового батальона майора Шенка не принесла никаких результатов, только местность вся задымлена от горящих немецких танков.

– Авиация, только авиация даст возможность дивизии наступать дальше, – твердил, как заклинание, этот полковник Раус.

В ответ прозвучали совершенно неожиданные для меня слова – ну никак я не мог предположить, что профессиональные вояки могут так легко выбалтывать подобные сведения в открытом эфире, потому что собеседник Рауса, вдруг совершенно изменив выдержке прусского офицера, прокричал:

– Полковник, да вы хоть представляете, что случилось? Весь план «Барбаросса» находится под угрозой! Сегодня ночью люфтваффе потеряло колоссальное количество самолетов вместе с пилотами. На прифронтовых аэродромах в результате нападения русских танков и моторизованной пехоты практически полностью уничтожен 8-й авиакорпус пикирующих бомбардировщиков, потери в истребительной авиации тоже колоссальны: три крупнейших аэродрома буквально залиты кровью наших солдат, завалены грудами металлолома и обгоревшими остатками самолетов. Эти варвары – настоящие садисты: летчиков и техников не убивали, а простреливали им суставы, чтобы дольше мучились. Сейчас все госпитали забиты тяжелоранеными, потери невосполнимы; больше эти раненые никогда не смогут вернуться на службу. Майн гот… Лучше бы они всех расстреляли, чем такое! Персонала всех госпиталей не хватает; поступающим с фронта раненым делать операции просто некому. Тыловые службы в панике, бросают всё – автомобили, повозки – и покидают места дислокации, как только услышат близкий выстрел или громкий шум двигателей. Кошмар, что творится! А вы тут с одним танком справиться не можете! Самолеты ему подавай! Не будет в ближайшее время авиационной поддержки, так и можете передать своему командиру дивизии.

Полковник Раус озадаченно помолчал, а потом воскликнул:

– Как же такое возможно?! – и сам себе и ответил: – Да… от этих иванов чего угодно можно ожидать. Они, наверное, смертников направили на такую операцию, такие же находятся и в танке, что стоит у нас на пути. Против таких фанатиков любая демонстрация мощи и выучка солдат малоэффективны, вариант только один – обмануть и уничтожить. Нельзя давать им возможности выскользнуть, нанеся нам такой вред! Надеюсь, русские, напавшие на аэродромы, все ликвидированы?

– Эх, если бы это было так легко сделать! Мы заблокировали эту группу на левом берегу Буга, в районе бетонного моста, но пока ничего не можем с ней сделать, как и вы со своим танком. Девятый пехотный корпус почти всю свою артиллерию больших калибров туда стянул, но все безрезультатно. Эти тяжелые русские танки можно подбить только прямой наводкой, что на деле оказалось невозможным – танковые пушки иванов жгут наши штурмовые орудия на километровой дистанции, не говоря уже об артиллерийских тягачах. Люфтваффе даже нашло возможность послать туда авиацию с дальних аэродромов, но и ее действия малоэффективны – прямое попадание бомбой в такую маленькую цель практически невозможно, а взрывы, происходящие рядом с тяжелым танком, ему – что слону дробинки. Запасы горючей смеси, так хорошо себя показавшей, когда ее раньше сбрасывали на таких монстров, иваны уничтожили еще на аэродромах; так что положение крайне тяжелое. Ждем прибытия артиллерии больших калибров из 7-го пехотного корпуса и тяжелых танков из 46-го механизированного корпуса, и тогда, даст бог, мы раздавим этих фанатиков. Вот только с танками может получиться заминка. Рейдовая моторизованная группа русских рвется к Сурожу, а далее, скорее всего, будет пробиваться к Бельску. Возможно, конечная ее цель – перерезать тыловые коммуникации 2-й танковой группы, а это гораздо хуже, чем уничтожение самолетов на наших аэродромах. В моторизованной группе русских тоже много тяжелых танков, и остановить их на неподготовленных позициях средствами пехотного корпуса будет практически невозможно. Так что подразделения 46-го моторизованного корпуса, оставленные в резерве, мы просто вынуждены будем направить на нейтрализацию этой рейдовой группы русских. К сожалению, резерв небольшой, быстро рассеять русских вряд ли удастся; но делать нечего, ведь две дивизии 46-го моторизованного корпуса сейчас заняли место сорок седьмого, который эти проклятые иваны заманили в ловушку и полностью уничтожили. Азиаты коварны, ты там смотри, Эрхард, не поддавайся на уловки этих фанатиков!

Это были последние слова, которые нам удалось расслышать; дальнейшее шипение и писк в радиоэфире полностью забили немецкую речь. Впрочем, если бы не отличное мое знание немецкого языка, и прежнюю тарабарщину разобрать было почти невозможно. Эх, если бы у раций сидели люди, владеющие немецким языком, скольких ляпов мы смогли бы избежать! Сколько жизней сэкономили, если бы была грамотно поставлена служба радиоперехватов и дешифровки. Вот как сейчас, когда я прослушал перехваченный нами разговор, и все мои замыслы в корне поменялись: не суть, конечно, а сроки начала задуманных операций и место удара на западном направлении. Начинать выдвижение подразделений нужно было немедленно, не дожидаясь темного времени суток; а прорывать оборону и форсировать Буг не в районе Цехановечей, где был наведенный немцами понтонный мост, двигаться надо прямо по асфальтовому шоссе, этому парадному ходу на Варшаву.

Казалось бы, мне нужно было срочно ехать в танковые дивизии и давать команду на выступление, а я стоял, курил и все никак не мог успокоиться от той части информации, что отряд Половцева заблокировали у моста, на той стороне Буга. «Эх, майор. больно увлекся ты, парень, безжалостно громя немецкие аэродромы! Теперь от этих бульдогов хрен оторвешься, хватка у них смертельная – пока не изведут всех, кто принимал участие в налетах на аэродромы, не успокоятся, сволочи! И никак я тебе не смогу помочь, майор, – просто не успею подтянуть дивизии на западное направление, чтобы ударить в тыл фашистам, окружившим твой отряд». Эти печальные мысли немного смягчал тот факт, что ценой своей гибели ребята из отряда Половцева обеспечат успех намечающегося наступления на Варшаву.

Во-первых, тем, что они решили, казалось бы, нереальную задачу – теперь марши стало возможным проводить в дневное время, не опасаясь атаки немецких самолетов. Во-вторых, если немцы действительно перебросят корпусную артиллерию для уничтожения тяжелых танков Половцева, это будет просто фантастической удачей, так как уже ничто не сможет остановить наши танки в их рывке на Варшаву. Именно на такой ход событий я рассчитывал, и теперь только одна – мстительная, злобная – мысль владела мной: «Погодите, гады, когда мои танки будут под Варшавой, вы узнаете, почем фунт лиха. Последствия нападения на аэродромы покажутся вам просто детской шалостью разбаловавшихся пацанов! За одного погибшего парня из группы Половцева вы отдадите мне десять истинных арийцев, суки!»

Ярость быстро привела меня в работоспособное состояние; печаль и самобичевание уступили место немедленному желанию действовать, чтобы как можно скорее наказать убийц моих братьев. Я буквально сорвался с места и в несколько прыжков оказался около «хеншеля». Как это обычно бывало, когда выдавалась свободная минутка, мои орлы преспокойно дрыхли, и устроились они, надо сказать, весьма комфортно – в тенечке, под тентом кузова. Однако, надо отдать им должное, готовность к немедленным действиям у ребят всегда была на высоком уровне, впрочем, как и бдительность. Я, чтобы у часового, ходившего невдалеке, не создалось впечатления слишком спешного отъезда генерала из дивизии, заглянул в кузов и негромко произнес:

– Подъем. Синицын, в кабину. Выезжаем немедленно!

Практически мгновенно ребята вскочили, в руках у них было оружие. Автоматы-то я видел, они лежали у каждого под рукой, но вот откуда Якут сумел достать свою винтовку, для меня так и осталось загадкой. Пока Синицын выбирался из кузова, остальным я объявил:

– Ребята, вы пока отдыхайте. Ничего экстраординарного, просто сейчас заедем в четвертую танковую дивизию минут на десять, а потом в седьмую. А тебе, Шерхан, в седьмой нужно будет подсуетиться насчет перекусить. В дивизиях моего прибытия ждите у машины, далеко от нее не отходить!

В расположении 4-й танковой дивизии творился сущий бедлам: все бегали туда-сюда, кричали, суетились. Одним словом, чувствовалось – готовятся к большому маршу. Генерал Потатурчев так и не объявился – по-видимому, погиб Герасимович, когда проводил рекогносцировку. Его заместитель полковник Кузнецов отсутствовал в штабе, он находился сейчас в 8-м танковом полку, одном из тех, по которым проводил инспекционную поездку. Полевую телефонную связь еще не свернули, собирались это сделать ближе к вечеру, перед самым началом марша. Я переговорил с Кузнецовым по телефону и приказал срочно сворачивать связь и выступать через два часа; такой перенос сроков начала марша особо не напряг службы дивизии, ведь основная подготовка уже была проведена; только крики, доносившиеся до меня, усилились, а суета перешла в стадию броуновского движения. Было даже хорошо, что Кузнецов сейчас находился именно в 8-м полку, танкам которого по плану предстояло выступать первыми.

Кроме сроков выступления я внес еще некоторые изменения в процесс подготовки к выступлению, можно сказать, упростил предстоящую задачу, приказав все танки, у которых моторесурс подошел к критической отметке, снять с марша: им предстояло решить другую задачу – следовать к вновь создающемуся узлу обороны и занимать там стационарные позиции. Танки должны были превратиться в неприступные доты и усилить этот оборонительный рубеж.

Таких тяжелых танков КВ набралось восемь единиц, это я выяснил у помощника по технической части дивизии военинженера 2-го ранга Чирина. В нашей беседе Александр Константинович раскрыл мне глаза на один вопрос, долго мучивший меня, – почему в дивизиях мехкорпуса такое плачевное положение дел с ГСМ, ведь на двадцать второе июня, по всем бумагам и отчетам, непосредственно в дивизиях запас топлива для танков составлял две заправки. Пусть корпус кружил по Белостокскому выступу в поисках мифической немецкой танковой дивизии, но в этих дерганьях было пройдено всего-то сто километров. Пускай марш до Сокулок и попытка прорваться к Гродно – это еще сто километров, значит, максимум танки после начала войны прошли двести. Судя по документам, в среднем на одной заправке танки должны были преодолеть сто восемьдесят километров, тогда возникал вопрос – если баки танков сейчас пусты, то где же остальное топливо дивизий, что хранилось в бочках и бензовозах? Не вражеские ли тут происки? Все оказалось гораздо прозаичнее – никаких врагов, только технические проблемы. Оказывается, танки, у которых моторесурс выработан более чем на пятьдесят процентов, потребляют гораздо больше топлива, чем положено по паспортным данным. А когда этот злосчастный моторесурс подходит к концу, то расход топлива начинает расти в геометрической прогрессии и может до времени полного обездвиживания танка в десять раз превышать паспортные данные. Например, по танкам, отобранным для использования их в качестве дотов, которым предстояло проползти всего-то десять километров, Чирин подсчитал, что солярки потребуется не меньше, чем остальным пятидесяти пяти для преодоления целых семидесяти километров до места сосредоточения перед броском на Варшаву. Кроме двадцати КВ, тридцати пяти Т-34, в боевых порядках 4-й танковой дивизии оставалось: восемьдесят три БТ-7, тридцать четыре Т-26; из них двадцать три специальных, с химзащитой; кроме этого, двадцать девять БА-10, восемнадцать БА-20 и четырнадцать танкеток Т-27. Немецкая авиация и длинные марши, сопровождаемые стычками с противотанковыми силами немцев, уполовинили количество танков в дивизии, однако она и теперь представляла собой силу гораздо более мощную, чем немецкая танковая дивизия, а, совместно с 29-й, пускай и поредевшей, моторизованной дивизией, мощнее, чем моторизованные корпуса танковых групп немцев. Все было у дивизий в формируемой мной ударной группировке, вот только военного счастья пока не было. Позарез нужна была удача, которую, как я думал, и вырвала у самой судьбы группа майора Половцева. К тому же топливом и боеприпасами предстоящие операции должны были быть обеспечены с избытком: еще ночью я распорядился направить в Волковыск все уцелевшие автоцистерны и несколько десятков трехтонок ЗиС. Подобные распоряжения отдал во всех соединениях, где проводил совещания. По моим прикидкам, одними средствами мехкорпуса мы сможем за раз вывезти весь бензин, имеющийся в наличии у Гаврилова, а также солярку со склада Гушосдора. Сто сорок восемь автоцистерн и почти двести грузовиков должно было принять участие в этой грандиозной снабженческой операции; и все отправляемые нами колонны будут сопровождаться уцелевшими БА-20, а впереди каждой, в качестве разведки и боевого охранения, будет двигаться танкетка и мотоциклетное отделение.

Убедившись, что дело пошло, и четвертая танковая встает на магистральные рельсы, я решил, что пора отправляться в седьмую дивизию. Ждать полковника Кузнецова уже не было времени, и без меня разберется, не маленький; необходимые указания я ему дал по телефону, да и ночью, после совещания, накачал основательно – и так я пробыл здесь почти полчаса, вместо запланированных десяти минут. Попрощавшись с командирами, находящимися в штабе, я спешно направился к трехосному грузовику, теперешнему моему персональному автомобилю. Нравился мне этот трофейный вездеход – проходимость на порядок выше, чем у бронеавтомобилей или «эмки»; охрана рядом, в кузове; в нем же, в случае чего, можно устроить и походный штаб, или гауптвахту.

Обстановка в 7-й танковой дивизии была такой же, что и в четвертой, где я был двадцать минут назад. Та же суета, крики и беготня, только командир дивизии генерал-майор Борзилов был на месте. Мы с Семеном Васильевичем сразу же уединились в одной из комнат в штабе и без свидетелей беседовали минут двадцать. Обсудили всё: и трудности, которые могут встретиться в передвижении колонн к Августину, и как их будем преодолевать, и, наконец, какое счастье, что немецкая авиация бездействует. Чтобы не упускать короткое время этого самого счастья, я и поторопил комдива словами:

– Семен Васильевич, немцы не вечно будут находиться в шоке после нападения на их аэродромы. Можешь быть уверен, у них здесь везде есть глаза и уши, а рации этих немецких агентов могут, в конце концов, пробить помехи в радиоэфире, и тогда на наши головы люфтваффе пришлет авиацию уже с дальних аэродромов. Вот чтобы этого не произошло, выступить нужно немедленно. По крайней мере разведку на мотоциклах, танкетках и пушечных броневиках сейчас же вышли в сторону Августина. К Домброву наверняка уже вышли части 20-го пехотного корпуса немцев, а твоя дивизия уже сталкивалась в боях под Кузнецой с подразделениями этого корпуса. Вон, все еще твои ребята опомниться не могут от эффективности, так сказать, их противотанковой обороны. Наверняка и у Домброва они создали такой же противотанковый рубеж. Атаковать его в лоб значит похерить все планы по прорыву к Сокулкам. Помни, никаких танковых атак и попыток захватить поселок: Домброва нам на фиг не нужен, впрочем, как Августин и даже Сокулки; нам необходимо одно – оседлать железную дорогу, и не просто оседлать, а плотно закупорить ее непробиваемой танковой пробкой, да так, чтобы немцы подавились, пытаясь ее продавить.

– Да понимаю я всё! Попытаемся обойти те узлы обороны немцев, которые обнаружит боевое охранение. Ясно же, что за столь короткое время они физически не смогут перекрыть все пути к нашей границе. Кстати, на площадке для стоянки техники вас ожидают поляки, прибывшие на гражданском автобусе. Начальник штаба корпуса полковник Пителин по рации нас предупредил, что прибудут польские проводники, однако я поставил рядом с этим автобусом броневик, мало ли что, тем более эти поляки вооружены.

– Что. радиосвязь у вас действует?

– Да нет, сейчас радиоэфир непробиваем! Полковник еще ночью, как раз после вашего отъезда, с нами связывался.

– А-а-а, понятно! Вот видишь, Семен Васильевич, само провидение в лице Пителина говорит – не лезьте в лоб на немцев, обойдите, для этого, вон, и проводники прибыли. Ладно, товарищ генерал-майор, думаю, ты все понял и сделаешь, как надо. Не зря же говорится – за одного битого двух небитых дают! Давай, командуй тут, а я пойду с проводниками переговорю.

Я вышел на улицу и направился к «хеншелю», стоящему недалеко от штаба. Экипаж моей боевой машины четко выполнял мимоходом кинутое их командиром распоряжение – мирно сидел на травке в тени грузовика и с завидной скоростью поглощал нечто весьма вкусно пахнущее, орудуя ложками в своих котелках. Очень хотелось к ним присоединиться, но дело – прежде всего. Я, оставаясь верным своей привычке, подошел к грузовику незаметно; даже пес, вертящийся рядом с обедающими ребятами, не прореагировал на мое приближение. Чтобы никого не испугать, не дай бог, подавятся, я не очень громко произнес:

– Все, ребята, садитесь в кузов доедать. А ты, Синицын, отдай котелок кому-нибудь – и в кабину. Отсюда нужно переехать вон на ту площадку, что под маскировочной сетью, рули прямо к тому броневику, – и я показал рукой в сторону находящейся метрах в ста пятидесяти небольшой рощицы. Потом, глянув на Шерхана, спросил у него: – Наиль, у тебя хоть запасец-то остался этой вкуснотищи?

– А то! Вон, в кузове стоят два термоса – один с кулешом, другой с крепким чаем. Теперь запас штабной столовой весь у нас – не все же штабным крысам пировать, пускай теперь, как простые бойцы, из полевой кухни гороховой каши покушают!

Старший сержант коротко хохотнул при этом, вопросительно на меня посмотрел. Я знал Шерхана как облупленного, а тем более выражение, с которым он на меня посмотрел. Его взгляд говорил – может, вообще передумаешь уезжать с такого уютного, насиженного места? Тут свежий воздух, птички поют, колодец рядом, а на той площадке полно людей, вонь от техники, одним словом, и не отдохнешь по-человечески, по-генеральски. Но я, хмыкнув в ответ на его вопрошающий взгляд, заявил:

– Давай, давай, Шерхан, забирайся в кузов. На площадке в лесу нас ждут хорошие люди, и их нужно будет накормить. Кстати, там ты встретишься с Ежи.

– Неужели шляхтич здесь нарисовался? Вот это да! Я думал, он сейчас в объятьях жены сливовицу попивает, а парень-то – настоящий солдат!

– Хватит балаболить! Наговоришься с ним, когда встретимся. Скорее залезай в кузов, пустомеля!

Подъехав ближе к роще я наконец увидел автобус, он стоял за бронеавтомобилем, и приказал Синицыну рулить прямо к нему. Как только мы подъехали, из открытой двери автобуса показалась голова Ежи, и не успел я выбраться из кабины грузовика, он уже стоял у двери автобуса. На глазах изумленного часового, который выглядывал из верхнего люка бронеавтомобиля, я бросился обнимать поляка. А часовой раскрыв рот за этим наблюдал. Еще бы не изумиться красноармейцу. Генерал, о котором в дивизии начали ходить легенды, как о строгом и требовательном комкоре, сейчас запросто обнимается с гражданским, а тем более поляком. А ведь перед этим генералом заискивает сам комдив, не говоря уже о других командирах.

Выплеснув эмоциональную радость от встречи с когда-то спасшим меня человеком, я приступил наконец к общению с ним – начался серьезный разговор. Во-первых, я выяснил, по какой причине поляки решили помогать Рабоче-крестьянской Красной армии – может быть, все дело в классовой солидарности, и все прибывшие в бригаду в душе убежденные коммунисты? Оказалось это далеко не так, больше половины прибывших поляков – это или бывшие офицеры, или дети крепких хозяев-кулаков. С точки зрения классовых чувств это были наши враги. Но все классовые чувства разом смели происходившие реалии – нашествие тевтонов и тот факт, что единственной силой, способной их остановить, была Красная армия. Все прибывшие в бригаду раньше служили в Польской армии и принимали участие в боях с немцами. Решение оказать помощь русским – их осознанный выбор перед угрозой порабощения Польши тевтонами и, как сказал Ежи, «коммунисты-безбожники приходят и уходят, а русский народ остается. Поляки жили с этим народом много веков вместе и, несмотря на обиды и противоречия, он всегда остается братским, славянским народом, с властными представителями которого всегда можно договориться. А из недавней истории, которая еще жива в памяти народа, известно, когда власть была у русских царей, полякам жилось не так уж и плохо.

Мотивация поляков стала мне понятна, и я был не против принять руку помощи от таких опытных бойцов, о чем я тут же и сообщил Ежи, а этот хитрец как будто только этого и ждал, вызвал из автобуса еще одного поляка и представил его мне – это был полковник польской армии Тадеуш Коссинский, командир поляков, которые пожелали примкнуть к Красной армии. Вот с ним-то у нас как раз и завязался предметный разговор о том, каким я себе представляю участие польских добровольцев в нашей общей борьбе против зарвавшихся немецких оккупантов.

Договорились, что поляки примут на себя обязанности проводников для наших подразделений, а также возьмутся за агентурную работу по выявлению шпионов и пособников фашистов среди местного населения. Из особо подготовленных бойцов Тадеуш пообещал сформировать роту, которая примет участие в нашем рейде на Варшаву. Когда мной было произнесено заветное слово «Варшава», полковник буквально засветился от радости, разом обрушив на меня целый водопад польских слов. Даже Ежи замялся и стал путаться в переводе. Но я понял главное – полковник высокопарно клялся в верности, благодарил за оказанное полякам доверие и уверял, что его польские львы костьми лягут, но исполнят любое приказание пана генерала.

Терпеливо выслушав эту довольно длинную и эмоциональную речь Коссинского, я ответил коротко и сухо (не обучен всяким там дипломатическим политесам):

– Все понятно, пан полковник, но время пошло – пора действовать! Скоро сюда подойдут грузовики для переброски сформированной вами роты к месту сосредоточения группы прорыва к Варшаве. Эта рота будет подчиняться непосредственно командиру четвертой танковой дивизии, и именно он поставит перед ней конкретную задачу. А пока, до прибытия грузовиков, прошу панов отобедать, чем бог послал.

Я повернулся к нашему грузовику, где стояла вся моя охрана, и приказал:

– Синицын, двигай обратно на опорный пункт, там передашь мой приказ старшему лейтенанту – немедленно отправлять все грузовики к штабу седьмой танковой дивизии. Дождешься, когда они соберутся, и поедешь впереди этой колонны, сюда ты дорогу знаешь. Понял, боец?

– Так точно, товарищ генерал! Разрешите выполнять?

– Давай, красноармеец, поспеши! Только термосы из кузова выгрузите, – и, обращаясь уже к Шерхану, я произнес: – Старший сержант, ты будешь главным распорядителем интернационального обеда; организовывай тут дипломатический прием по высшему классу.

Когда «хеншель» отъехал, Шерхан развернулся по полной программе: отослал куда-то троих бойцов охраны, потом вместе с Якутом подошел к броневику и стал беседовать с его командиром. Через две минуты этой беседы броневик уехал, захватив с собой Якута, а Шерхан на том месте, где только что стояла боевая машина, начал разводить костер. Все это время мы беседовали с польским полковником. Разговор шел на темы, святые для любого военного: мы обсуждали достоинства и недостатки некоторых видов вооружений. Чтобы было удобнее беседовать, прошли в автобус, где дискуссия разгорелась в полную силу.

В автобусе сидели три человека, одетые в робу, которую им выдали в лагере Гушосдора. Они ненадолго отвлекли меня от разговора с паном полковником. Ответив на интересующие меня вопросы, те в дальнейшем разговоре никакого участия не принимали. Поляки постарались стать как можно более незаметными, чтобы не мешать беседе командиров. Они сидели молча, хотя хорошо понимали, о чем идет речь, и сами могли разговаривать по-русски. Это были проводники, затребованные мной у Пителина. Михалыч расстарался и вместо двоих прислал трех человек. Эти поляки до войны жили здесь, им была отлично знакома вся местность вокруг Сокулок, как и скрытые подходы к железнодорожной трассе. По их словам, они могли спокойно провести колонну автомашин прямо к железной дороге, ни разу не выезжая на шоссе Сокулки-Августин. Этот путь мало кто знал, и все из-за того, что дорога была проходима только в такое жаркое, сухое лето, как сейчас. Единственное затруднение могло возникнуть на границе, на которой, как с нашей, так и с немецкой стороны, были возведены укрепления. Я, естественно, поинтересовался, что это за укрепления, и попросил нарисовать схему всего укрепрайона. Но никаких схем рисовать не понадобилось; все было гораздо проще – и с той, и с другой стороны были вырыты неглубокие окопы, с нашей стороны кроме этого был возведен небольшой дзот, а у немцев и того не было. Одним словом, любой танк и даже танкетка могли подавить этот, так называемый поляками, оборонительный рубеж в один чих; ведь там даже артиллерийских капониров не было, одни открытые пулеметные гнезда.

Так, внимательно выслушав проводников, я узнал про все проблемные места на пути к железной дороге, и нитью разговора опять завладел польский полковник, снова вступив со мной в дискуссию о преимуществах русского оружия перед западным. За разговором время летело незаметно, но вскоре эту увлекательную беседу прервал Шерхан. Он неожиданно возник в дверях автобуса и громко объявил:

– Все готово, прошу к столу, дзенькую, пани!

Я чуть не расхохотался – вот же метрдотель чертов, полиглот челябинский! Другие тоже, как бы не заметив несуразности его фразы, дружно встали и поспешили на улицу.

Там нас ожидало роскошное зрелище – длинный стол, сварганенный из трех широких досок, около него такие же импровизированные лавки из бревен и, что немаловажно – почти весь стол был застелен довольно приличного вида материей. На скатерти красовались самые настоящие фарфоровые тарелки и чашки из старинного чайного сервиза. И совсем я обалдел, когда попробовал содержимое своей тарелки – прекрасно приготовленное мясо и картошка с добавлением какой-то травки были вкусноты необыкновенной. Еда исчезала с пугающей быстротой, но Якут, исполняющий роль официанта, был начеку; он как заведенный мотался вдоль стола, половником накладывая добавку. В подручных у него было два бойца из моей охраны, они таскали за сержантом большой термос.

После этого великолепного обеда я с поляками на их автобусе поехал в штаб дивизии. Штаб к тому времени практически свернулся; все имущество было загружено в машины, а у дома, где он раньше размещался, стояло несколько командиров, они о чем-то беседовали. В центре этой группы находился комдив генерал Борзилов. Я пригласил Семена Васильевича в автобус, где и познакомил с поляками. Там же мы, при участии будущих проводников, наметили маршрут движения колонн 7-й танковой дивизии.

Очень своевременно появились эти проводники, с ними стало возможным без боев добраться до границы, а может даже до самой железной дороги. По шоссе этого сделать сейчас было никак нельзя, это показала разведка. Шоссе в районе Домброво было плотно перекрыто немцами, которые уже создали там мощный узел обороны, нашпигованный противотанковыми пушками. Все это выяснилось, когда приданные разведке два БА-10 и танкетка предприняли ложную атаку на только что начавших окапываться (как им ошибочно показалось) немецких пехотинцев. Тогда с фланга по нашей бронетехнике открыла огонь целая батарея 50-миллиметровых противотанковых пушек, в результате этого один бронеавтомобиль и танкетка были подбиты.

Кроме этого, к разведчикам вышел лейтенант пограничник с двумя бойцами, которые целые сутки наблюдали за немцами в районах Августина и Домброва. Так вот, этот лейтенант сообщил, что кроме нескольких батарей противотанковых пушек он наблюдал на шоссе перемещение десяти «Панцерягер-1» и шести САУ на базе R-35. Подобные сведения ставили жирный крест на возможности пробиться по шоссе к Сокулкам. Бог с ними, с «Панцерягерами-1», с 47-миллиметровыми чешскими противотанковыми пушками, но вот САУ на базе R-35, как я знал, оснащались 105- и даже 150-миллиметровыми гаубицами, а это уже очень серьезно. Даже броня КВ не выдержала бы попадания снарядов этих пушек. Немцам теперь даже поддержка авиации была не нужна, чтобы остановить 7-ю танковую дивизию; тем более что у нее пять КВ почти исчерпали свой моторесурс. Без них осталось всего восемнадцать тяжелых танков КВ, а маневренных Т-34 не было вообще. Так что единственный вариант прорваться к железной дороге был только тот, который мы могли осуществить, воспользовавшись услугой польских проводников.

Борзилов находился в автобусе не долго. Познакомившись с проводниками и переговорив со мной, он вместе с тремя поляками поспешил к командирам, которые стояли около здания. Там были все командиры полков, они собрались на совещание, последнее перед предстоящим маршем. Теперь оно уже закончилось, и все ожидали только прибытия проводников, чтобы начать движение вслед за передовой колонной. Я тоже собирался отправиться вместе с дивизией – слишком многое от этого похода зависело, чтобы доверить все одному генерал-майору. Мужик он смелый и решительный, но тактик из него, надо сказать, весьма хреновый. Вот и в недавнее свое наступление на Гродно пер как бык, не сделав ни одного обходного маневра перед немцами, которые уже встали в оборону. И как результат, дивизия была остановлена всего лишь одним пехотным батальоном и зенитным дивизионом гитлеровцев. А остановка эта дала отличную возможность немцам подтянуть резервы и с еще большим остервенением продолжить бомбить замешкавшихся русских. Конечно, КВ от этих бомбардировок пострадали незначительно, но количество других бронемашин уменьшилось в два раза; и сейчас в дивизии насчитывалось, кроме восемнадцати КВ, сборная солянка из ста двадцати семи боеспособных танков различных модификаций и сорок два бронеавтомобиля.

В общем-то, следуя букве директивы Наркомата обороны, я должен был бы на Сокулки бросить весь мехкорпус, в полном составе. Но жизнь диктовала другое – не было смысла тараном сбивать подготовившегося к обороне противника, только всех бойцов положишь, а до Сокулок все равно не позволят добраться, также как не позволили КМГ выйти к Липску. Только хитрым маневром можно обмануть генералов вермахта, маневром и наглостью, граничащей с безумием – по лесам и болотам вывести танковую дивизию к железной дороге, или еще безумнее – самим наступать из грозящего вот-вот захлопнуться котла. Такие, граничащие с абсурдом, планы противника немецкий генералитет даже и не рассматривает – не по науке это, не по правилам.

Интересно, как эти важные фоны прореагируют, когда железная дорога, снабжающая 3-ю танковую группу, будет перерезана? Наверняка попытаются со стороны Августина ее деблокировать. Но для этого они смогут сейчас бросить только части 20-го пехотного корпуса, а это просто смешно! Обороняться на подготовленных позициях – это одно, а наступать на танковую дивизию противотанковыми дивизионами – совершенно другое. Значит, им остается – развернуть хотя бы один моторизованный корпус и, вместо того чтобы наступать вглубь моей страны, попытаться ликвидировать эту угрозу снабжению своей армии всем необходимым. А тут на их пути стоит узел обороны; совсем озвереет немчура – по трупам своих пойдут, лишь бы сбить этот заслон. И ведь собьют, сил для этого у них хватит, и закопанные, превращенные в доты, тяжелые танки не спасут заслон, единственное, что помогут подольше продержаться бойцам. Может быть, узел обороны простоит дольше и благодаря осуществлению плана, который я разработал вместе с Борзиловым. А именно следующее: когда дивизия выйдет к железной дороге, не успокаиваться на этом, а оставив в обороне 7-й гаубичный артиллерийский полк и все тяжелые танки, остальными полками ударить вдоль железной дороги на Сокулки. Там имеются многочисленные склады и, судя по данным аэрофотосъемок, как мне говорил Черных, рядом со станцией – громадный топливный терминал. Вот если мы его уничтожим, немецкие танки встанут и не смогут уже прессовать моих ребят. Удар этот будет нанесен в самое сердце врага, мы, как Ахиллеса, достанем его через пятку.

Когда командир дивизии вышел с поляками из автобуса, я скомандовал Ежи возвращаться на площадку в лес. Синицын уже должен был вернуться. И действительно, полянка, где раньше стоял автобус, была уже забита грузовиками, среди которых особо выделялся «хеншель». Всё, мой персональный грузовой вездеход подан, теперь можно двигаться в составе передовой колонны танковой дивизии, только для этого следует поспешить, а то можно оказаться и в хвосте. С поляками все уже было обговорено, оставалось только дать последние указания водителям грузовиков, и можно ехать в 13-й танковый полк; этому полку предстояло быть головным, и с его командиром майором Тяпкиным я лично проводил инструктаж по действиям на этом марше. Общение с водителями грузовиков, отправлявшихся с поляками, заняло не более трех минут, после чего Синицын, игнорируя наезженные колеи, прямо по полю, напрямик, погнал вездеход в расположение 13-го танкового полка.

Глава 12

Мы успели прибыть в расположение полка перед самым началом движения основной колонны. Боевое охранение с проводником уже выдвинулось, а танки и грузовики только собирались начинать движение. Колонна эта, вытянутая змеей, оказалась весьма внушительного размера; в ее хвосте находились даже пароконные повозки. Одним словом, все службы полка перебрасывались на новое место боев, включая и автоцистерны – первый конвой с топливом и боеприпасами уже прибыл из Волковыска на технике 13-го танкового полка. По этой причине полк первым и отправлялся в путь. Немцы вполне могли отрезать дивизию от основных сил и склада в Волковыске, поэтому и было принято решение увозить с собой все, чтобы к тому времени, когда дивизия оседлает железную дорогу, быть готовыми драться с гитлеровцами в окружении. Нужно было несмотря ни на что нарушить снабжение 3-й танковой группы вермахта.

Подразделения дивизии, кроме понтонно-мостового батальона, остатки которого были приданы 4-й танковой дивизии, должны были выдвигаться на польскую территорию к железной дороге. В районе Сокулок оставался только батальон из 7-го мотострелкового полка под командованием капитана Рекунова, который совместно с пятью танками КВ (моторесурс их был почти выработан), четырьмя трехбашенными Т-28 и пятью БА-10 должны будут имитировать наступление дивизии вдоль трассы Сокулки-Августин; а к тому времени, когда немцы начнут штурмовать наш опорный узел на дороге Сокулки-Гродно, этот батальон с бронетехникой должен отойти к пересечению двух дорог и занять там позиции. Это будет последний рубеж обороны, если гитлеровцам все-таки удастся уничтожить части 7-й ПТАБР, удерживающие опорный пункт. Конечно, позиции, которые они должны занять, были, мягко говоря, весьма слабо подготовлены к обороне, но окопы на них, во всяком случае, имелись. На час-два ребята немцев смогут задержать, ну а дальше – как карты лягут. Может быть, немецкие танки встанут без топлива; или на западном направлении мы так ударим, что сможем выловить весь генералитет, заседающий в штабе армий «Центр», в то время, пока немцы занимаются этим нашим последним рубежом обороны. А что?.. От границы до Варшавы по асфальтовому шоссе на Т-34 два часа ходу! Моторесурс танков, двигающихся в этом направлении, вполне достаточен для осуществления такого марша; топливом и боеприпасами техника обеспечена; ко всему прочему, бойцы после серии неудачных боев озлоблены до невозможности – сметут на раз-два слабые заслоны фашистов. Лишь бы люфтваффе не опомнились к тому моменту. Да если даже и опомнятся, хрен тогда немецкие летчики разберутся, где тут, в глубоком тылу, русские, а где свои. К тому же дивизии будут действовать по разработанному плану: четвертая танковая дивизия, не отвлекаясь ни на что, будет двигаться к Варшаве, а 29-я моторизованная начнет наводить шорох в ближнем тылу у немцев, и в первую очередь – на аэродромах. Командиру ее генерал-майору Бикжанову я вручил карту, полученную от Черных, где были отмечены все аэродромы люфтваффе. С мыслями о самолетах этого злосчастного люфтваффе я и уснул, убаюканный мерным покачиванием «хеншеля», который тихонечко полз по проселку вслед за передовой бронегруппой 13-го танкового полка.

Несмотря на чуткий сон (я несколько раз просыпался, обеспокоенный то остановками, то сменой режимов работы двигателя), когда мы остановились действительно по делу, я этого как раз и не почувствовал. Открыл глаза, только когда Синицын, покашливая, дотронулся до моей руки, и увидел, что возле самых дверей стоит лейтенант Панов, который командовал передовым боевым охранением.

Оказывается, мы уже добрались до государственной границы, и более того – бойцам разведки удалось без единого выстрела захватить двадцать восемь немецких солдат. Эти раззявы решили устроить пикник на территории бывшей нашей погранзаставы: изловили несколько свиней из подсобного хозяйства пограничников и только приступили к пиршеству, как их взяли за жабры наши ребята. Наверное, это был взвод из какого-нибудь пятого или десятого состава тыловой части; даже часового поставили всего одного, да и тот дремал, объевшись парной свининкой.

Командовал этой ватагой обер-лейтенант. Естественно, я тут же приказал привести его для допроса. Пока саперы, следующие за нашей машиной, прокладывали путь через приграничные заграждения и окопы, я допрашивал этого, прости господи, обер-лейтенанта. Он и не пытался ничего скрывать, отвечал на все вопросы как на духу, но вот, к сожалению, знать ничего не знал. Из всего массива заданных вопросов, четко смог ответить только на один, о полученном приказе – взять под охрану пять километров бывшей границы, и все. Бесполезный был «язык» этот лейтенант, но я нашел ему применение – пусть под контролем нашего человека сидит здесь, около трубки полевого телефона, и отвечает своему начальству, что все хорошо и служба по охране полосы границы идет нормально. Политрук Давидович отлично знал немецкий язык, вот его я и решил вместе с несколькими бойцами оставить здесь – охранять пленных и, в случае чего, передавать немцам нужную дезинформацию.

Наконец саперы проложили дорогу через приграничные ограждения и окопы – кое-где сняли мины, порезали колючую проволоку и завалили траншеи бревнами, сверху присыпав их землей. Дорога получилась сносная – проехать было можно даже на пикапах. А когда мы выехали на межозерное дефиле, то и вовсе покатили, как по асфальту – никаких тебе ухабов, рытвин, поваленных деревьев. Тридцать две минуты заняла дорога до железнодорожной насыпи в лесу, у которой мы и остановились. Поляна, находящаяся метрах в ста от железнодорожного полотна, начала буквально впитывать в себя всю ту массу техники, что двигалась в нашей колонне. Естественно, до того времени как первый грузовик въехал на поляну, в обе стороны железной дороги была направлена пешая разведка. Все шло по плану. Неукоснительно соблюдая этот план, люди быстро маскировались, как только в пределах видимости оказывался немецкий эшелон или дрезина. А в течение часа, пока на место прибывали все подразделения полка, по пути прошло два эшелона и дрезина.

Я не стал дожидаться прибытия связных от разведчиков, а решил сам, на «хеншеле», доехать до интересующего меня места; оно находилось в четырех километрах от места сосредоточения полка. По данным аэрофотосъемок железная дорога там шла по насыпи длиной более километра, с одной стороны которой располагалось озеро, а с другой стоял густой лес – идеальное место для организации оборонительного рубежа: один, вкопанный в землю, тяжелый танк смог бы некоторое время сдерживать там целую немецкую дивизию. А если в лесной массив, через высокую железнодорожную насыпь, перебросить гаубицы (там они будут хорошо замаскированы от авиации противника), то оборудованные на том перешейке позиции при поддержке крупнокалиберной (сто двадцать миллиметров) артиллерии, становились и вовсе непробиваемыми. Сформироваться идеям, как быстрее всего преодолеть насыпь, помогли те же данные аэрофотосъемки. В озеро впадал ручей, вытекающий из леса; он в дождливое время превращался в полноценную реку, поэтому через него был сооружен небольшой мост. Вот и нужно было проверить, сможет ли под этим мостом, прямо по руслу ручья, проехать артиллерийский тягач.

Почему я сам поехал? На это было две причины: первая та же, почему я, собственно, не доверяя Борзилову, самолично выехал на эту операцию; а вторая заключалась в том, что трофейный «хеншель», если его даже заметят немцы, не вызовет у них никакого подозрения. Если все-таки и тормознет какой-нибудь патруль, для моих орлов нейтрализация его явится легкой разминкой минуты на две. Даже Шерхан с Якутом смогут спокойно это сделать, а кроме них в кузове еще трое ловких ребят, ну и я на что-то еще гожусь, чай, не кабинетный генерал! И еще одно интересное место я хотел проверить, оно находилось рядом с эстакадой через ручей; там стояли железнодорожные стрелки, так у одноколейной железной дороги образовывался карман для разъезда встречных поездов. А еще там находилось два тупика с горами бревен, которые были навалены вдоль них.

Мы уже отбыли на рекогносцировку, когда замыкающее подразделение танкового полка только показалось, а у эстакады через ручей оказались быстрее, чем последние танки той колонны начали въезжать в лес, к месту сосредоточения техники. Эстакада была хороша, может быть, не очень широкая, всего метра четыре, зато наш «хеншель», с его весьма высокой колесной базой, перебрался на другую сторону железной дороги, даже не чиркнув тентом о бетонные перекрытия. Железнодорожные тупики, предназначенные для погрузки леса, мне тоже очень понравились. Во-первых, массой материала, пригодного для перекрытий блиндажей, оборудования капониров и дзотов. Кроме того, при виде их мне в голову пришла сумасшедшая мысль – захватить вражеский железнодорожный состав, загрузить в него танки, пехоту и с ветерком прокатиться до Сокулок.

Условия для загрузки танков и бронеавтомобилей на платформы были, даже сами платформы в количестве двенадцати единиц стояли на железнодорожных путях. Не было только паровоза, но это дело поправимое – остановим состав, отцепим ненужные вагоны и сформируем свой поезд, который свалится немцам как снег на голову. Эти вояки, в худшем для них раскладе, ждут нас со стороны Августина, а тут – бац, вторая смена: танки уже на станции, начинают уничтожать терминал нефтепродуктов и запасы боеприпасов. Вот эти хитрожопые фоны взовьются – в один миг свои монокли от злости поглотают. А незачем к нам лезть – мы вам не оболваненные поляки и не какие-нибудь там изнеженные лягушатники.

Пока я, встав на капот «хеншеля», оглядывал перспективу этого притрассового склада деловой древесины, моя охрана занималась делом – зачищала этот объект от немцев; их было немного, всего-то человек двенадцать. Девятерых взяли тепленькими – они сами сбежались к бараку, стоящему недалеко от стрелки, как только «хеншель» подъехал к этому зданию; ребятам оставалось только направить на них автоматы и отобрать винтовки у семерых из них. После чего ошеломленные немцы совершенно безропотно поплелись в дровяной сарай, под арест. Видимо, его помещение использовалось фашистами для содержания провинившихся рабочих, так как открыв его ворота, мы выпустили на свободу четверых не менее немцев ошалевших поляков. Вот тогда-то и раздались первые выстрелы. Троим гитлеровцам, хоть и не попавшим сразу в наши сети, все же пришлось столкнуться с вездесущим Шерханом и Якутом, правда, когда они уже находились метрах в двухстах от барака. Наивные… хотели отсидеться, спрятавшись в завалах бревен от такого следопыта, как Якут! За то и были наказаны – у тыловых швабр элементарно не выдержали нервы, когда Шерхан приблизился к их схрону; один из немцев выстрелил, а двое попытались перебежать к основному железнодорожному полотну, чтобы скрыться за высокой насыпью. Но лучше бы они этого не делали, а сдались бы, как другие немцы, и остались в живых. А так – одна короткая очередь из автомата Шерхана, два выстрела винтовки Якута, и оборвалось их никчемное существование на этой земле.

Кроме четверых заключенных на этом лесном складе оказалось еще человек сорок вольнонаемных польских рабочих. Они как тараканы выползали из всех щелей и подтягивались к площадке перед бараком. Конечно, делали они это не по собственной инициативе, а вследствие призывов бывших польских арестантов. Один из этих людей более-менее понимал русский язык. Я провел с ним беседу, он с остальными арестантами, после чего поляки стали, так сказать, нашими глашатаями.

Среди толпы поляков появился красноармеец, это был один из бойцов группы пешей разведки. Оказывается, они уже минут сорок изучали этот объект, но тут появились мы и нахрапом, в течение пяти минут взяли тут все под контроль. Да. сбежавшим немцам вообще ничего не светило! Если бы даже им и удалось увернуться от пуль Якута, они все равно были на прицеле у разведчиков.

Приказав красноармейцу вызывать к бараку своих товарищей, я задумался: ни в коем случае нельзя было терять темп, ожидая прибытия остальных частей дивизии, чтобы приступить к исполнению моего авантюрного плана наскока на Сокулки, это было опасно. Кто знает, вдруг какой-нибудь поляк является пособником фашистов и успеет их предупредить? Хотя, конечно, бывший арестант, который мог говорить по-русски, убеждал меня, что все работающие здесь поляки ненавидят тевтонов. Но кто знает? Тем более не все поляки находились сейчас здесь – три партии в данный момент рубили лес. Вот ведь, трудятся же они там без охраны, исправно выполняют планы немцев по лесозаготовкам; и трактора у них есть, чтобы перевозить сюда бревна, и находятся, между прочим, в хорошем, рабочем состоянии. А если бы поляки действительно так ненавидели немцев, что им мешало совершить акт саботажа – повредить трактор, например.

Так что, если есть у поляков черные скелеты в шкафах, то никаких сил не хватит перекрыть все лазейки, чтобы никто из них не смог отсюда выскользнуть. Словом, если найдется поляк, который хочет выслужиться перед немцами, мы не сможем ему в этом помешать. Единственный вариант – действовать так стремительно, чтобы наш эшелон достиг Сокулок раньше, чем двигающийся по лесному бурелому этот сбежавший поляк. Телефоны имелись только здесь и на еще одной небольшой станции по направлению к Сокулкам, находящейся километрах в четырех от этого пункта лесозаготовки, вот к ней и имело смысл направить бойцов из разведки – пусть захватывают эту маленькую станцию и сидят там тихо, как мыши. Факт наличия телефонов на станциях, расположенных на западе, я даже не рассматривал – маловероятно, чтобы беглец направился в противоположную сторону от своих родных мест, к тому же мы в любой момент сможем перерезать эти телефонные провода.

Решив для себя все эти вопросы, я подозвал старшего сержанта, командовавшего разведчиками, и приказал:

– Петров, оставляй человека для охраны пленных, а с остальными следуй вдоль железнодорожных путей до полустанка. Там обоих немцев, о которых рассказал наш польский союзник, да и, пожалуй, всех служащих станции приказываю арестовать. Малейшее сопротивление подавлять жестко. Сразу же под контроль взять телефон и ни в коем случае не дать ни одному автомобилю возможности покинуть станцию, то же касается и гужевого транспорта, если, конечно, он там имеется. Если кто-то попытается это сделать, сразу глушить его – нечего миндальничать со всякой сволотой! Понятна задача?

– Так точно, товарищ генерал!

– Тогда давай, старший сержант, действуй – время пошло!

Петров отошел к своим разведчикам и уже перед ними ставил задачу, а я, повернувшись к Синицыну, скомандовал:

– Вить, быстро в машину и гони в полк. Там передашь майору Тяпкину мой приказ: оставить в качестве заслона два КВ и взвод мотопехоты, остальным срочно сюда.

Синицын уехал, а я подозвал одного из поляков, понимающего по-русски, и стал перед ним ставить задачи так, как будто он мне подчинялся. А задачи были простые – подготовить мостики, для того чтобы на платформы можно было загрузить тяжелую технику. Несколько минут поляк не мог понять, что от него требуется, но вскоре я ему все же вдолбил, что хочу загрузить на платформу нечто тяжелое, похожее на их трактор, который стоял неподалеку. Дальнейшее было делом техники – минуты три мой переводчик втолковывал полякам, чего от них хотят русские, после этого началась беготня.

Все поляки куда-то разбежались, а двое оставшихся подошли к трактору и стали его заводить; после нескольких оборотов кривым ключом, тот завелся, и уже через минуту, махнув мне рукой, как бы приглашая за собой, тракторист повел его в сторону железнодорожных платформ. Естественно, я, сопровождаемый Шерханом и Якутом, поспешил за ним. Остальные мои гвардейцы несли службу по охране периметра этого лесного склада. Телефонные провода, ведущие в барак, Шерхан на всякий случай отрезал, а куски хозяйственный Якут предусмотрительно забросил в кузов «хеншеля».

Когда мы добрались до железнодорожных платформ, я чуть не остолбенел от удивления, увидев, что трактор уже стоял на одной из них, а поляки, мешая друг другу, уже оттаскивали железные мостики, по которым трактор и въехал на платформу. Мое удивление сменилось на веселье – поляк понял все буквально и перевел другим, что большой русский начальник требует быстро загрузить на платформу трактор. Смех смехом, только вот с этими железными мостиками нам весьма повезло, ведь танки хоть сейчас можно было грузить на платформы, а когда эшелон доберется до Сокулок, бронетехника быстро окажется в боевых порядках нашего своеобразного десанта. Вопрос с быстрой выгрузкой техники мучил меня с самого начала, и каких только маразматических проектов я ни строил, но все оказалось гораздо проще и элегантнее.

Переговорив еще раз с Мареком, я все-таки смог объяснить ему, что этот трактор нам вовсе не нужен, а нужны только железные мостки, по которым он и заехал на платформу. Марек, опять собрав вокруг себя поляков, минуты две объяснял им, что же все-таки хочет от них русский начальник. Наконец объяснил. и те, как муравьи, группками кинулись в проходы между штабелями бревен. Через пять минут еще шесть мостков лежало метрах в трех от меня. Теперь одновременно мы могли загружать технику на четыре платформы, а если кран, стоящий неподалеку, способен выдержать вес броневиков, то и больше.

Я был очень доволен поляками и в беседе с Мареком попытался это выразить, а также предложил этим замечательным ребятам отдохнуть и плотно перекусить перед новыми трудовыми подвигами. Слегка обалдевшему от моих слов Мареку я начал растолковывать, что если поляки действительно так ненавидят тевтонов и желают, чтобы их страна освободилась от ига «сверх-человеков», они непременно должны помочь русским. А русским очень нужны их руки, чтобы возвести укрепления (хотя бы вот из этих бревен), способные остановить железную поступь тевтонов. Поляк все-таки плохо понимал русскую речь, но аллегорические выражения доходили до его сознания гораздо быстрее. Мои красноречивые призывы к героическому трудовому подвигу были приостановлены грохотом, издаваемым эшелоном, который следовал из Сокулок, но только шум немного отдалился, как я дожал поляка. По крайней мере, он выразил желание немедленно отправляться строить эти укрепления, но я остановил порыв, предложив будущим героическим строителям сначала все-таки подкрепиться, а уже потом, когда прибудут первые защитники этого рубежа, начинать работы. Наконец договорились, и Марек отошел к другим полякам, чтобы довести до них мои предложения.

Конечно, можно было и силой заставить людей рыть окопы, но я этого не хотел делать – зачем оставлять в тылу озлобленных людей, лучше уж по-хорошему договориться. А не захотят помочь, так и бог с ними – сами справимся, хоть нам предстояло в сжатые сроки провести гигантский объем работ, но нам не привыкать, мы и это выдюжим.

Поляки начали расходиться, и я уже хотел подозвать Марека, чтобы узнать о решении их собрания, но тут раздался шум двигателей, и через минуту появился танк Т-28, а за ним целая колонна бронетехники. Количество поляков сразу же возросло, они, как зрители в театре, расселись на штабеля бревен и оттуда наблюдали за прибытием 13-го танкового полка.

Командиру полка майору Тяпкину, как только он появился, я сразу приказал начинать погрузку танков Т-26 и броневиков БА-20 на железнодорожные платформы. Почему именно эти машины? Во-первых, на удлиненные платформы для перевозки бревен можно было поместить по две единицы этой легкой бронетехники. Во-вторых, из-за их маневренности; в городских условиях это было, пожалуй, более важное качество, чем толщина брони и калибр вооружения.

Как только процесс погрузки бронетехники начался, я пригласил майора в кабину «хеншеля» и стал излагать ему план железнодорожного десанта на станцию Сокулки. Командовать операцией должен был он, и поэтому я подробно, более часа излагал задачи намеченного рейда. Мы с Николаем Ивановичем обсудили возможные варианты развития этой дерзкой операции, а также в каком случае полку следует отступать к месту дислокации основных сил дивизии. Как мне думалось, отступать в ближайшие сутки, может быть, и не придется, ведь если нам повезет и удастся захватить не один эшелон, появится возможность присылать в город все новые подразделения дивизии, и тогда немцы вынуждены будут оставить этот стратегический пункт. Но как бы ни развивалась ситуация, в любом случае рейдовой группе следовало уничтожить терминал нефтепродуктов и все склады, расположенные вблизи станции.

Мы бы с майором и дольше строили планы, однако в расположение прибыли передовые бронеавтомобили колонны 7-го мотострелкового и гаубичного полков. Правда, полки – это одно название. У артиллеристов оставалось всего восемь гаубиц, а мотострелки и вовсе были представлены только одним батальоном. Второй батальон в это самое время должен был имитировать наступление на Домбров. Командовал этой колонной зам по строевой части дивизии полковник Сальков, он и занял место майора Тяпкина в кабине «хеншеля», в то время как майор пошел готовить людей к рейду. А я, уже с полковником, продолжил разговор о предстоящей операции, только теперь мы обсуждали немного другие вопросы, и главный из них – как и какими силами будем останавливать проходящий эшелон. Вопрос этот не стоил и выеденного яйца, и решили мы его в течение двух минут, а именно так: трофейным «хеншелем» перегородим железнодорожный путь, поезд остановится, и разведчики, переодевшиеся в немецкую форму, захватят паровоз; после этого в дело вступают бойцы моторизованного батальона. Если немцы, сидящие в вагонах, попытаются оказать сопротивление, глушим их танковыми пушками и пулеметами легких броневиков. Вот так, пускай грубо и без затей, зато быстро и без собственных потерь. Договорились также, что в первой волне железнодорожного десанта примут участие и две роты из мотострелкового батальона.

Мы с полковником Сальковым приступили уже к обсуждению вопросов устройства оборонительного рубежа, как возле кабины «хеншеля» появился майор Тяпкин. Он доложил, что танки и броневики загружены на платформы, а командир роты мотопехоты 13-го полка получил инструктаж, как действовать в предстоящем рейде – в общем, все готово и можно начинать операцию.

Да, тянуть не имело смысла, все равно всего не предусмотришь, нужно действовать! Меня рапорт майора как будто подстегнул и, повернувшись к полковнику Салькову, я воскликнул:

– Ну что, Семен Семенович, время пошло – ставь задачу мотострелкам и разведчикам, и чтобы через полчаса батальон и танки заняли позицию вдоль железнодорожного полотна! Саперы на всякий случай пускай заложат фугас за эстакадой – вдруг фашисты раскусят нашу задумку и попытаются увести состав задним ходом. Разведчики пускай раздевают пленных немцев, сидящих в сарае, переоденутся – и сразу же сюда. Через полчаса операция начинается, сигналом будет служить гудок вот этого грузовика, что стоит на железнодорожной насыпи. Давай, Семеныч, действуй!

А дальше все завертелось с ошеломительной быстротой; не успел я поставить задачу Синицыну, как пришлось заниматься уже поляками и делами по организации подготовки оборонительного рубежа. Рейд рейдом, но прибыли мы сюда не для этого, а чтобы плотно перекрыть железную дорогу, вот и пришлось силы, не участвующие в засаде и предстоящем рейде, направить на организацию оборонительных рубежей. Очень кстати оказались трактора поляков – из леса их прибыло уже пять штук, и каждый притащил по большому прицепу с бревнами. Я приказал бревна не разгружать, а сразу же отвозить к месту проведения работ. Вдобавок ко всем этим делам, добавилось новое – радистам 13-го танкового полка удалось связаться с Борзиловым, а также, что меня еще больше порадовало, с 681-м артполком моей бывшей бригады.

Я лично переговорил с Фроловым, который уже добрался до узла обороны в районе Сокулок. Орудия, перевозимые конной тягой, были еще в пути, а вот штабная батарея и силы полка, перебрасываемые автотранспортом, уже обживались на новом месте. Прибыл на позиции и один из артполков РГК. Тягачи они еще не отослали обратно, но обещали, как только установят гаубицы на огневых позициях, сразу же отправить трактора перебрасывать следующий артполк на место сосредоточения группы прорыва под Сурож. Голос моего бывшего комиссара был полон оптимизма, он открыто выразил свою радость по поводу отсутствие немецкой авиации, поделившись впечатлениями по этому поводу. По его словам, дороги начали оживать, а у красноармейцев и командиров, встреченных ими по пути, был уже совершенно другой настрой: они перестали напоминать загнанных в угол крыс, а все больше стали походить на нормальных людей, готовых выполнять свой долг. Фролов, верный своей манере, переподчинил эти группы военнослужащих, и теперь у полка появилась новая пехотная рота.

Закончив разговор с Фроловым, я уже решил выбираться из передвижного полкового радиоузла, но тут на связь вышли разведчики, а именно – старший сержант Петров, командир отделения, которое я отправил захватить полустанок. Связь на таком маленьком расстоянии, несмотря на слабенькую рацию разведчиков, была нормальная, по крайней мере по голосу старшего сержанта чувствовалось, что обстановка на его участке складывалась экстраординарная. Он, как только установилась связь, сразу же стал кричать:

– Каштан, Каштан, Василек на связи! На вторые пути станции въезжает поезд из Сокулок. По телефону приказали закрыть семафор – ожидается проезд воинского эшелона в Сокулки. Что мне делать? Люди из прибывающего поезда могут обнаружить, что станция захвачена.

Я схватил микрофон и без всякого кода и шифровки заорал в него:

– Петров, на связи генерал Черкасов! Захватить паровоз, приказать машинисту следовать до лесных складов; пулеметчика посадить в тендер и огнем пресекать любую попытку людей покинуть вагоны. На станции оставить двух человек, телефонные провода оборвать и уничтожить!

«Вот же черт, опять проклятый случай вмешивается в наши планы, – думал я, выбираясь из будки грузовика, где располагалась радиостанция, – нет чтобы этот поезд появился после того, как мы разберемся с эшелоном в Сокулки». Однако напрасно я так ругал судьбу, и это показали события последующих двадцати минут.

Во-первых, через двенадцать минут по моим часам показался эшелон, следующий в Сокулки: он, как и предполагалось, начал тормозить, когда его машинист заметил «хеншель», стоящий прямо на путях, и немецкого солдата, который судорожно махал машинисту красными флажками. Как только эшелон встал, люди в немецкой форме забрались в будку паровоза, а после этого началось знакомое кино из серии «красные партизаны захватывают поезд белогвардейцев». Отовсюду слышались крики, мат, удары прикладами, одиночные выстрелы в воздух; в итоге – цепочка ошалевших гитлеровцев под охраной красноармейцев, вошедших во вкус, потянулась от эшелона к бараку склада лесоматериалов. Именно там и было решено содержать пленных – барак большой, и окна у него зарешечены. В самый разгар вакханалии по захвату воинского эшелона прибыл еще один поезд, но теперь со стороны Сокулок. Мероприятиями по его захвату командовал я, и участвовали в этом действе все штабные работники, включая кашеваров и водителей обоих прибывших полков, а главной боевой силой были мои ребята во главе с Шерханом. В принципе, хватило бы и их, чтобы захватить этот поезд – там и было-то всего человек пятьдесят пассажиров, из них только семеро в военной форме, но шуму при захвате было не меньше, чем с тем эшелоном, который трясли мотострелки. Не говорю уж о том, как распирало их потом чувство собственной важности, а хвастали они так, что уже и тыловики наши загорелись нестерпимым желанием принять участие в налете на Сокулки.

После таких бескровных побед все у нас пошло как по маслу: достаточно быстро сформировали эшелон, которому первым предстояло выдвигаться к Сокулкам; со вторым, конечно, возились дольше – там пришлось выгружать с платформ немецкую технику и на ее место ставить танки БТ-7. Однако ровно через полчаса после того, как первый эшелон отправился в рейд, танковая рота была загружена, места в пассажирских вагонах заняли оставшиеся бойцы мотострелкового батальона, и подкрепление первой волне железнодорожного десанта тронулось в путь.

Казалось бы, мы отправили в рейд такое количество бойцов и техники – силы должны были уменьшиться, но они только прибывали. За время эпопеи с захватом немецких эшелонов и превращению их в наши десантные поезда, к складу лесоматериалов прибыли уже две маршевые колонны 7-й танковой дивизии. Последняя, которой командовал Борзилов, находилась еще в пути, но была уже недалеко, с нею поддерживалась постоянная связь. Максимум час – и дивизия полностью воссоединится. Немцы так и не пронюхали о нашем грандиозном рейде: авиация не летала, а в радиоэфире не было никаких намеков на то, что немцы предпринимают какие-нибудь действия по защите железной дороги – одни крики о наступлении иванов в районе Домброва, и никакой информации о передвижении русских колонн. Судя по всему, мотострелковый батальон и танки действовали весьма успешно, хорошо выполняли свою миссию, так как из рации непрерывно неслись требования от немецких частей, оборонявших Домбров, прислать подкрепление.

Но настоящее удовлетворение я испытал, когда удалось связаться с майором Тяпкиным: эшелон уже прибыл на станцию Сокулки и сейчас спокойно разгружался на запасных путях; еще не было сделано ни одного выстрела, а половина танков уже стояла на земле в полной боеготовности. Из силовых акций было проведено только задержание немецкого патруля и двух польских железнодорожных рабочих. Администрация станции все еще не догадывалась, что русские уже здесь, их пушки заряжены, и через несколько минут на бедные головы немцев обрушится тяжелый пролетарский кулак. Тогда почувствуют, гады, что испытали мы двадцать второго июня – страшной и неотвратимой будет наша месть!

Последнюю прибывающую колонну я встречал под звуки отдаленных взрывов, и это били не пушки, взрывы были более мощные. Скорее всего, на воздух был пущен какой-то крупный склад боеприпасов, так как над городом Сокулки можно было явственно различить дымовое облако, а это почти восемнадцать километров отсюда, так что можно представить, какой ад сейчас там творится.

Чувствовалось – ребята майора Тяпкина взялись за дело серьезно; и грех нам было в свою очередь не развить такой удачный наскок, чтобы превратить его в тот стратегический удар, который может стать весьма болезненным для вермахта, а если повезет, то и вовсе смертельным именно для 3-й танковой группы немцев. Сил, конечно, для этого было маловато, но я постарался и развил весьма бурную деятельность по формированию ударного кулака из непрерывно прибывающих частей 7-й танковой дивизии.

Единственное обстоятельство сдерживало меня от решения отдать приказ к немедленному выступлению – это опасение, что наши танки не смогут добраться до Сокулок. Условия местности были таковы: около десяти километров танкам предстояло двигаться по железнодорожной колее, прямо по шпалам – час движения в таких условиях почти на сто процентов гарантировал отказ трансмиссии этих боевых машин, слабая была она у них – беда, одним словом. Этот вопрос я минут десять обсуждал с некоторыми командирами 7-го ремонтно-восстановительного батальона, и все они в один голос твердили, что не может двигаться по путям та разболтанная техника, которая имеется теперь в дивизии: до города доберутся в этом случае хорошо если десять процентов танков. За эти безумные дни техника дошла до такого состояния, что держится на одном честном слове, и даже небольшая встряска способна полностью разрушить подшипники, причем у большинства танков масло менялось задолго до начала войны. Командир батальона капитан Синяев вообще заявил:

– Я не уверен, что даже полуторки смогут без последствий целых десять километров выдержать это козлиное скаканье по шпалам, хотя в этих грузовиках коробка и трансмиссия просты до безобразия, и их производство отработано донельзя.

Только эти консультации со специалистами и удержали меня в тот момент эйфории (когда я услышал и увидел, что десант оправдывает наши самые смелые ожидания) от, казалось бы, необходимых действий. Но только я все равно не успокоился и, когда прибыл Борзилов с арьергардом дивизии, сразу стал обсуждать с ним именно этот вопрос – о поддержании нами удара по Сокулкам, который с такой эффективностью начал полк Тяпкина.

Наверное, сам Бог внял моим чаяниям, а еще удача, которая всегда в помощь тому, кто все силы отдает на достижение главных целей. Вот и теперь: к «хеншелю», в кабине которого мы беседовали с Борзиловым, подбежал вестовой из радиоузла и доложил, что на связь вышел командир разведгруппы, который предупредил, что видит приближающийся немецкий эшелон. Это была настоящая удача, катящаяся прямо нам в руки.

Вариант, что с запада может подойти эшелон немцев, у нас был предусмотрен, и на этот случай в засаде вдоль железной дороги сидели красноармейцы из 7-й роты регулирования и три танка Т-28. Поезд должны были остановить разведчики, переодетые в немецкую форму. В общем-то, поезд и сам бы остановился – куда бы он, к черту, делся, если стрелки переведены на параллельный путь, где стоят вагоны, которые мы отцепили от захваченных немецких эшелонов. Но кто их знает, этих фашистов? Может быть, машинист поезда такой упертый фанатик, что, увидев советские танки, и на таран пойдет, лишь бы его паровоз не захватили проклятые коммунисты. А нам это надо? Вот поэтому наша засада и была организована до стрелки, а паровоз должен был тормозить разведчик, переодетый в немецкую форму и размахивающий красными флажками. Один раз у нас это прекрасно вышло, так почему бы и во второй раз не получиться? Другое дело, что тогда в засаде сидели бойцы, а теперь – регулировщики движения. В то время, когда организовывали засаду, других подразделений у меня не было, а теперь менять что-либо – поздно. Только и немцам, сидящим в эшелоне, ловить нечего: не сдадутся регулировщикам – будут просто расстреляны из танков.

Но несмотря на то что все было хорошо подготовлено, Борзилов поднял по тревоге роту разведбатальона, которая прибыла с его колонной, и направил ее к месту засады. И эта рота весьма нам пригодилась, только не для боя, а для конвоирования многочисленных пленных. Пришлось для их размещения сооружать загон из бревен, эту работу выполнили сами же пленные. По углам этого сооружения поставили по бронеавтомобилю БА-20. В этот же загон переместили пленных из барака, так как нам нужно было место для организации штаба и отдыха для бойцов. Все эти работы проводились параллельно с основной – разгрузкой платформ немецкого эшелона и помещением на место их техники наших танков и бронеавтомобилей. Работа шла медленно – оставалась всего пара мостков для погрузки техники, остальные убыли вместе с первыми волнами десанта. Погрузка шла менее энергично, чем когда загружали полк Тяпкина, даже после того как мастера дополнительно сгоношили мостки из бревен. Словом, медленнее, чем хотелось, но техника загружалась; только когда уже начало смеркаться, эшелон тронулся в путь.

За это время пару раз удалось связаться с десантной группой майора Тяпкина: слышимость была паршивая, но ликующие выкрики Тяпкина разобрать было можно. Из всего услышанного, иногда совсем бессвязного, набора слов, можно было понять – операция идет вполне успешно, немцы не оказывают практически никакого сопротивления; пулеметы и орудия раскалились от огня, на гусеницы танков страшно взглянуть – они красные от крови; враг бежит, оставляя на улицах города сотнями убитых. Помощь группе требуется только в одном – не хватает людей для охраны гигантского количества пленных. Слова Тяпкина о безусловном успехе этого дерзкого рейда подтверждались и тем, что видели наши глаза: стоило взглянуть в сторону Сокулок, на небо над городом, светящееся от бушевавших на земле пожаров, а в закатных лучах солнца все это производило еще большее впечатление.

После отправки эшелона лихорадочная деятельность людей только усилилась, теперь все силы были направлены на рытье окопов и других оборонительных сооружений. Только немногие, а точнее, несколько артиллеристов, были освобождены от этой работы; они занимались учебой – осваивали трофейные пушки, снятые с остановленных поездов. Трофеи нам достались богатые – была масса интересных, с моей точки зрения, видов вооружения: во-первых, это, конечно, противотанковые пушки (в последнем эшелоне немцы перевозили целый дивизион, вооруженный новейшими 50-миллиметровыми противотанковыми пушками Pak-38); а также шесть 88-миллиметровых зенитных орудий – со всей этой техникой и разбирались сейчас артиллеристы. Это были свободные специалисты из гаубичного полка, лишившиеся своей материальной части, теперь они осваивали немецкие пушки. А так как артиллеристов на комплектование расчетов всех трофейных орудий не хватало, в формируемые батареи были направлены бойцы из роты регулирования. Самым трудным было подобрать расчеты к зенитным орудиям – на всю дивизию было всего лишь пять человек, которые раньше работали с 85-миллиметровой зенитной пушкой, на них и легла вся тяжесть в обучении бойцов стрельбе из трофейных зенитных орудий. Снарядов для этого дела не жалели, ими были полны вагоны, отцепленные от эшелона.

А еще из захваченных эшелонов были изъяты десять спаренных крупнокалиберных зенитных пулеметов; в дивизии возрождался зенитно-артиллерийский дивизион, вместо того, что за несколько дней до начала войны был отправлен на стрельбы под Минск, да так обратно и не вернулся. Перед нападением немецких самолетов дивизия осталась практически беззащитной: зенитных орудий не было вообще, а из пулеметов остались только счетверенные «максимы». Хорошо хоть не весь личный состав 7-го отдельного зенитно-артиллерийского дивизиона отбыл на Минский полигон – несколько мастеров-оружейников осталось; кроме того, в дивизионной гауптвахте сидели за драку четверо зенитчиков из расчетов 85-миллиметровых орудий, и двое из них были классными наводчиками.

Обо всем этом мне поведал Борзилов. Командир дивизиона капитан Чикиров перед самой отправкой на стрельбы слезно просил комдива выпустить двух сержантов, так как они были лучшими наводчиками дивизиона, без них, мол, зенитчики не смогут показать, на что способны, и это перед комиссией из округа. Но Борзилов тогда был очень зол на зачинщиков драки, он вообще еле удержался, чтобы не отдать этих горе-сержантов под трибунал, а теперь был этому несказанно рад – и тому, что не отдал под трибунал, и тому, что не внял просьбам капитана и оставил проштрафившихся бойцов на «губе». Теперь хотя бы две трофейные зенитные пушки смогут метким огнем отогнать немецкие бомбардировщики; сегодня их не было видно, но завтра наверняка люфтваффе бросит все свои резервы… да что там резервы – все самолеты с ближайших аэродромов полетят бомбить наглецов, покусившихся захватить тыловые города великого Рейха. Всей своей мощью люфтваффе постараются облегчить наземным силам решение задачи по деблокированию самой важной артерии, которая снабжает и питает 3-ю танковую группу. Все это понимали, поэтому бойцы и командиры осваивали трофейное оружие как заведенные, молча и без перекуров.

Всю эту подготовку зенитчики вели не у всех на виду, они расположились на лесных полянах вдоль железной дороги – самая дальняя из них находилась в полутора километрах от склада лесоматериалов. Новоявленные противотанкисты тренировались на боевых позициях, перекрывающих танкоопасную полосу со стороны границы – именно туда наш военный совет, состоящий из комдива, начштаба дивизии и меня, решил направить трофейные противотанковые пушки, только, к сожалению, не все. Только на восемь орудий удалось набрать расчеты, на остальные не хватило людей – не было наводчиков и командиров орудий, а подготовить новых не представлялось возможным.

Вблизи складов лесоматериалов тренировались водители и пулеметчики. Да, вот именно – будущие механики-водители и пулеметчики колесно-гусеничных бронетранспортеров «Ханомаг». Двенадцать этих прекрасных боевых машин мы сняли с захваченных эшелонов. У меня все еще было в памяти, как во время финской войны подобного типа бронетранспортер помог нам разгромить намного превосходящие силы противника. Тогда мои две роты тоже были, можно сказать, в окружении финской армии, и трофейное оружие помогло нам не просто выжить, а наголову разбить врага. Вот и сейчас, как только я увидел эти бронетранспортеры, сразу же распорядился подобрать на каждый из них экипаж. Для этого не пришлось даже снимать с действующей техники людей, в дивизии были для этого кадры – существовали небольшие курсы по подготовке механиков-водителей; вот инструкторы этой школы, а также танкисты, потерявшие свою технику, и стали механиками-водителями бронетранспортеров. Тяжелее пришлось с подбором пулеметчиков, но в конце концов и эту проблему решили.

Конечно, эти бронетранспортеры в предстоящей оборонительной операции были нам не нужны, но вот, допустим, для наступления на Варшаву они очень бы пригодились: можно было бы неожиданно появиться в немецких порядках на их же боевой технике – именно так мы действовали в финскую войну. Кроме того, я собирался убыть из расположения 7-й танковой дивизии ночью, и в окружении этих бронированных машин двигаться по ночной прифронтовой дороге было намного безопаснее, а значит, можно было спокойно выспаться. Мой организм находился уже на грани истощения, я чувствовал – еще немного, и просто упаду в обморок от усталости.

Сейчас уже можно было все оставить на Борзилова – маневрировать, предпринимая какие-нибудь обманные действия, уже не было необходимости. Теперь предстояло жестко стоять в обороне, стараясь как можно дороже продать свою жизнь – в такой ситуации Борзилов король, лучше него вряд ли кто-нибудь справится с подобной задачей. Этот Борзилов – жесткий мужик, у него хрен кто отступит с позиций, он как бык будет стоять на этом рубеже и без приказа ни шага в сторону не сделает, словом – настоящий сталинский генерал.

В 23:00 я, в последний раз переговорив с Борзиловым, дал команду бронеколонне начинать движение. «Хеншель» уютно устроился почти в середине, за нами двигались четыре «ханомага», транспортирующие на прицепах противотанковые трофейные пушки, а в бронеотсеки были загружены снаряды для них. В общем-то вся техника, кроме двух передовых бронетранспортеров, была забита трофейным имуществом, оружием и боеприпасами – разве можно было не захватить с собой пулеметы МГ, 81-миллиметровые минометы, мины «Б» (лягушка) и противотанковые T.Mi-35? Даже в кузов «хеншеля» загрузили массу нужных вещей. Мои ребята ехали в бронеотсеках передовых «ханомагов», кроме них там находились проводники и еще четверо поляков, решивших присоединиться к добровольцам. Естественно, все поляки были вооружены, да так, что им бы теперь позавидовал любой профессиональный солдат. Я не ограничивал их аппетиты по обеспечению себя трофейным оружием. Зачем? Теперь это наши союзники, так сказать, добровольцы.

Глава 13

Забравшись в кабину «хеншеля», я с минуту ерзал, устраиваясь удобнее, чтобы подремать на мягком пассажирском сидении, и все же пожалел, что не поехал в бронеотсеке «ханомага»: видел же, как ребята загружали в бронеотсек одеяла и матрасы, добытые в захваченных поездах, и все же выбрал «хеншель». Всегда надо ориентироваться в бытовых делах на Шерхана, тогда все будет в лучшем виде; вот и сейчас – как белый человек смог бы вытянуться на матрасе и сладко спать под мягким светом луны, а теперь, как ни изгибайся, против закона замкнутого пространства не попрешь – всюду острые углы. Однако усталость взяла свое, и я, нахохлившись, вскоре забылся в каком-то странном, тревожном сне.

Тревога эта была вещая, так как очнулся я в совершенно иной обстановке. Благолепие тишины в один миг нарушилось – сменившись на выстрелы, взрывы, а в ноздри снова била привычная вонь паленого пороха. Я увидел, что дверь кабины «хеншеля» распахнута, Синицын стоит на подножке и посылает из ППШ очередь за очередью в темноту, а пороховая гарь валит прямо в кабину нашего грузовика, который стоит на краю лесной поляны. Больше я ничего разобрать не мог, тем более анализировать, почему стоим и по кому с таким азартом ведется огонь – инстинкты не позволили, заставив мгновенно схватить автомат, стоявший сбоку от сиденья, забросить на плечо сумку с запасными дисками и гранатами и ужом выскользнуть из кабины грузовика, разом превратившейся в тесную мышеловку.

Залег я рядом с грузовиком и попытался понять, во что это мы с ребятами вляпались, и насколько большой заслон немцев нас тормознул. Но куда там. Кругом творился сущий бедлам, и было совершенно невозможно разобрать, кто именно стреляет; все забивали очереди немецких пулеметов, которыми мы тоже были вооружены. Треск ППШ раздавался где-то впереди, там же бухала винтовка Якута – этот звук трудно было спутать с выстрелом немецкого карабина; но в основном трещали пулеметы и гремели взрывы гранат.

Неожиданно в эпицентре боя вспыхнуло пламя, а через несколько секунд рядом с ним разгорелся еще один костер – горели немецкие штурмовые орудия, и для меня не было секретом, кто именно их поджег – конечно, Шерхан, только у него имелись три бутылки с зажигательной смесью. Старший сержант еще с финской войны полюбил этот адский коктейльчик, а будучи водителем моей «эмки», нередко баловался экспериментами с машинным маслом и бензином, разрабатывая смесь, которую невозможно будет потушить. Надо сказать, что особых успехов он при этом не добился; все его смеси легко тушились землей или песком, но с тех самых пор Шерхан всегда в вещмешке возил три бутылки с горючей смесью.

Вскоре я увидел, как на фоне огня мечутся фигурки в немецкой форме; затем пулеметный огонь усилился, и фигурки начали падать, а потом вспыхнул еще один костер, даже не костер – возник громадный столб пламени. Это загорелся немецкий бензовоз, и поляна вокруг него разом заполыхала: пламя жадно пожирало не только окружающие деревья, оно быстро перекинулось и на два соседних грузовика, в которых уже через минуту начали детонировать снаряды. Веселое, надо сказать, зрелище, особенно когда лежишь от эпицентра такого представления на вполне безопасном расстоянии, метрах в двухстах, да еще надежно защищенный от осколков, разлетающихся повсюду, стволом толстого дерева. Немцы же, напротив, были совсем рядом, и что творилось в их боевых порядках, трудно себе представить. А это были действительно боевые порядки: после вспыхнувшего боя в начале колонны именно в том месте немцы начали концентрироваться, чтобы отразить нападение. А тут – бах! Случайная пуля попадает в бензовоз, и все – хваленая немецкая выучка мгновенно испаряется в адском огне пожара. Я видел, как обезумевшие вояки, побросав оружие, кинулись спасаться в лесной бурелом; некоторым из них не повезло – запутались в густом кустарнике, который рос по краю леса. А не повезло им фатально – они были мгновенно сражены пулеметными очередями, раздавшимися с «ханомагов». Подсветка для прицельной стрельбы наших ребят была при этом шикарная и не только по убегавшим немцам – сильно не повезло и технике, в жуткой спешке брошенной ими, и конным повозкам. Вскоре количество костров увеличилось, а грохот, стоявший кругом, иногда перекрывался предсмертным, отчаянно рвущим душу ржанием лошадей. Думаю, те немногие из спасшихся, убежавших в лес немцев, после такой ночи еще долго не смогут спокойно спать; их нормальной солдатской психике конец – бесследно такие кошмарные события не проходят. Тут одно из двух: или ты становишься берсеркером, или трусливым чмо – толк от того и другого в современной войне никакой.

Бой, вроде бы начавший затихать, возобновился, только теперь стреляли совсем рядом; пули вжикали прямо над головой – пришлось мне отползти подальше. Потом я, чтобы осмотреться, поднялся и встал, спрятавшись за толстым стволом дерева.

Отблески пламени и лунный свет позволили хорошо разглядеть, что за новая напасть на нас свалилась: с той стороны, откуда мы приехали, появились два «ханомага», и теперь они вели по нашим бронетранспортерам, с прицепленными к ним пушками, не только пулеметный огонь – стрельба велась и из всех бойниц бронеотсеков. «Смелые, гады, – подумал я, – их всего-то двое, а нисколько не боятся атаковать превосходящие силы противника».

Хорошо, что экипажи бронеавтомобилей получили приказ – при встрече с противником отцеплять пушки и постараться так сманеврировать, чтобы не подставить борта под прямой выстрел, ведь бронеотсеки у них были доверху забиты снарядами, и кто ее знает, эту немецкую броню, вдруг пробьет, и произойдет взрыв боеприпасов. Экипажи трех «ханомагов» четко выполнили этот приказ и сейчас, грамотно рассредоточившись, вели активный огонь по чужакам; а вот четвертый стоял на месте и даже не стрелял по приближающимся фашистским бронетранспортерам. Наверное, оба номера пулемета занимались фаркопом, пытаясь освободить бронемашину от прицепленной к ней пушки, и что-то там у них заело – неопытные были ребята, совсем плохо были знакомы с немецкой техникой. А механик-водитель и вовсе, вместо того чтобы уехать с линии атаки, тупо стоял, подставив задницу «ханомага» напирающим фашистским бронетранспортерам, которые стремительно приближались, паля из всех стволов.

Целью одного из них был наш трехосник – по крайней мере, транспортер катил именно к нему, прицельно стреляя из пулемета по кузову, легко превращая в труху все то добро, что мои ребята в него сложили, перерыв для этого два вражеских эшелона.

– Сволочи, – завопил я в полный голос, – Шерхана на вас нет, суки!..

Этот выкрик шел из самого сердца, так я ввел себя в боевой транс, ставший призывом к немедленному действию. С громким «ура-а-а!» я выскочил из-за дерева и метнул «лимонку» прямо в бронеотсек бронетранспортера, находящегося метрах в двадцати от меня; затем еще одну, чтобы поразить наверняка всех, кто находился в броневой коробке. После этого упал и перекатился под защиту соседнего дерева. В мою сторону не прозвучало ни одного выстрела; слишком неожиданным и молниеносным был такой выпад из темного леса, а потом уже некому стало стрелять, но даже если бы кто и остался жив, ему было сейчас не до меня.

Почти сразу после хлопков гранат, брошенных мною, раздалась целая серия мощных взрывов, и теперь трофейный «ханомаг», раскачиваясь, непрерывно извергал из бронеотсека целые снопы пламени – это снаряды, которые он перевозил, начали детонировать от попавших в него пуль. По-видимому, пулеметчики, которые выбрались из бронеотсека, чтобы отцепить пушку, не закрыли задние бронированные дверцы, через которые и вылезли, только этого теперь никто и никогда не узнает. После таких взрывов не выживают. И мои предположения оказались верны, так как я видел, что даже тяжеленная пушка отлетела метров на десять от «ханомага», а одна из бронированных дверок, сорванная с петель силой взрыва, как громадная снарядная болванка, долбанула прямо по вражескому бронетранспортеру, который находился метрах в сорока от машины. Только не одна болванка угодила в эту бронированную цель – следом за ней целая очередь 50-миллиметровых снарядов попала по вражескому «ханомаху», так что уничтожение его было стопроцентным. Из двигательного отсека машины повалил дым, пулеметный щиток, вместе с тем, что находилось за ним, был просто снесен, из бронеотсека даже никто и не пытался выбраться, несмотря на то что внутри уже разгорался самый настоящий костер. А снаряды тем временем продолжали детонировать, и по громадной направляющей трубе все вылетало в сторону подбитого вражеского бронетранспортера, к своему несчастью оказавшегося точно на директрисе направления их полета.

Я был ошеломлен такой драматичной развязкой атаки немецкого бронетранспортера, но, видимо, гораздо меньше, чем водитель подраненного «ханомага» – не успел он немного прийти в себя и начать перегазовывать, чтобы тронуться, как я уже был метрах в десяти от этого бронетранспортера с противотанковой гранатой в руке. Дальше все было делом техники и опыта – так же, как учил молодых призывников, прицельно метнул гранату под моторный отсек «ханомага», упал и откатился под защиту ближайшего дерева. Раздался взрыв, и второй по счету подбитый вражеский бронетранспортер довершил своим красочным видом картину боя в перелеске, по которому проходила дорога.

Не обращая внимания на продолжающиеся взрывы детонирующих снарядов, я поднялся, взял с земли ППШ и настороженно направился к кабине поверженного железного монстра – мне нужно было лично убедиться, что враг окончательно уничтожен. Я не успел дойти до цели, как увидел в отблесках горящей вражеской техники красноармейца Синицына с противотанковой гранатой в руке. Он, полусогнувшись, подбирался к вражескому «ханомагу». Пришлось его окликнуть – не дай бог, этот неопытный боец запулит гранату прямо мне под ноги. Услышав меня, парень немного расслабился, засунул гранату за ремень, взял в руки автомат, и теперь уже мы вдвоем, страхуя друг друга, подошли к водительской двери «ханомага». Она была перекорежена взрывом; немного выше ручки образовалась довольно широкая щель, и я, даже не пытаясь открыть дверь обычным способом, сунул ствол автомата в эту щель и нажал на спусковой крючок. Только отстреляв внутрь бронемашины целый диск, я успокоился. Теперь вряд ли там остался кто живой – если и не попал под прямой выстрел, рикошетом точно добило оглушенных взрывом немцев.

Закончив с этим делом и оглядев окружающую перспективу, я решил, что нам сейчас ничего вроде бы не угрожало – стрельбы не было, взрывов не слышно; не полная лесная тишина, конечно, – слишком много вокруг работало двигателей. Это наши «ханомаги», как сторожевые псы, проверив самые подозрительные места, рассредоточивались теперь вокруг охраняемого объекта. Таким объектом был мой «хеншель»; ну что же, нужно возвращаться к своему персональному грузовику, не генеральское это дело – бегать по ночному лесу с автоматом в руках. С докладами-то сейчас направятся именно к «хеншелю», глядишь, и выяснится, по какой причине наша колонна столкнулась с немцами. Непонятно как-то – проводники уверяли, что эта дорога мало кому известна, и уж точно не немцам, а они двигались по ней явно целенаправленно, в сопровождении тяжелой техники, и ночью, как будто знали – здесь можно проехать.

Подойдя к «хеншелю», я направил Синицына проверять техническое состояние автомобиля, сможет ли он двигаться после столь плотного пулеметного обстрела – немцы лупили прямо по кузову. Вполне могли повредить и двигатель, и еще что-нибудь важное. Пока Синицын осматривал двигатель и ходовую, я решил посмотреть, в каком состоянии находится груз в кузове. Когда подошел к заднему борту, перед тем как забраться в машину, глянул за перемещением «Ханомагов». В бронетранспортерах, наверное, заметили наши фигуры, так как некоторые из них, изменив траекторию движения, направились к «хеншелю». Я не стал ждать, когда они подъедут – тогда будет уже не до груза; так и останусь в неведении, на какие продовольственные ресурсы можно рассчитывать. Свой глаз – он вернее, чем доклады подчиненных, тем более в таких вещах, как дефицитные продукты, а кузов «хеншеля» был забит ими доверху – одного сахара и соли там было мешков сорок, а если учитывать многочисленные ящики с консервами, то по нынешним временам это был просто золотой грузовик.

Я еще не забрался в кузов, как в ноздри ударил мощный спиртовой дух. Достав из полевой сумки фонарик, я залез в кузов и сразу увидел большое мокрое пятно на толстом слое рассыпанного сахарного песка, которое и источало этот аромат. Сдернув остатки мешка с сахаром, разорванного пулями, я увидел, откуда натекла эта жидкость. Мои орлы, загружая эту машину, запрятали между мешками картонный ящик с бутылками дешевого немецкого пойла. «Вот оболтусы, – воскликнула одна из моих сущностей, в то время как другая одобрительно хихикала, – ну подождите, устрою я вам релаксацию. А Шерхана, отвечавшего за погрузку, и вовсе заставлю наизусть выучить весь Полевой устав!»

Только я так подумал, за спиной раздалось легкое покашливание. Обернулся и воочию смог лицезреть объект своей злости. Однако только осветил лицо Шерхана фонариком, вся моя злость испарилась, сменившись беспокойством за боевого брата. Еще бы, на меня смотрела черная от гари, со следами засохшей крови физиономия; от его мощных бровей остались только редкие, обгоревшие кустики. Я перевел луч фонарика ниже, и мне стало просто жутко от предположения, в какой ситуации пришлось побывать Наилю – форма его мало того что обгорела, была вся порвана, в разные стороны торчали куски гимнастерки, открывая участки тела, блестящие от сукровицы. Парень наверняка испытывал ужасную боль, но ни выражение лица, ни голос этого не выдавали. Он, как всегда бодрым тоном, произнес:

– Юрий Филиппович, тут пленных притащили, нужно бы их допросить. Один из них вроде офицер – правда, форма на нем обожжена, и знаков различия не разберешь. Куда прикажете привести?

Наконец унюхав, чем пахнет в кузове и заметив в моей руке горлышко разбитой бутылки, Шерхан округлил глаза, как невинная овечка, и пролепетал:

– Вы не подумайте, товарищ генерал, это все только в медицинских целях. Фельдшера-то не всегда в боевых порядках имеются, вот как сейчас; а раны и ссадины требуется обязательно продезинфицировать. Спирт только у фельдшеров, да в вашей фляжке еще можно найти, вот и приходится заниматься добычей заменителей.

Несмотря на испытываемое беспокойство за здоровье Шерхана, я, сдерживаясь, чтобы не рассмеяться, ответил на эту руладу:

– Ладно, считай, что уболтал, сержант, замнем для ясности! Но теперь ты видишь, что даже свыше поддерживаются мои распоряжения о запрете алкоголя в подразделениях. Вон, пули попали только в те мешки, которые загораживали бутылки, спрятанные вами. Так что мотай это себе на ус. А пленные – это хорошо, веди их к «хеншелю», тут, на природе, их и допросим.

Шерхан молча повернулся и исчез из поля зрения, а я, прежде чем выбраться из кузова, достал единственную неразбитую бутылку шнапса и, держа ее в руке, спрыгнул на землю. А взял я бутылку эту для Шерхана, думал – ладно, принципы принципами, а жизнь жизнью. Пусть парень примет грамм сто, все не так сильно будет болеть его обожженная кожа. Я не успел спрятать это обезболивающее в кабине, так как увидел, что ко мне приближается вся моя охрану и еще три поляка – они конвоировали пленных, которых и было-то всего четыре человека! Чтобы не предстать перед иностранцами с бутылкой в руке, пришлось поставить ее обратно в кузов. Затем я смахнул с формы листья и веточки, налипшие на нее в результате моих гимнастических кульбитов, и сделал несколько шагов навстречу процессии.

Прежде чем приступить к допросу пленных, я поговорил с поляками, поинтересовался, как они пережили ночной бой. Оказалось, плохо – двое убиты, один тяжело ранен и лежит сейчас в «ханомаге». Все поляки двигались в передовом бронетранспортере, с ними вместе там были Шерхан и Якут. Когда «ханомаг» в темноте буквально влетел в порядки немецкой колонны и пулеметчики открыли огонь по вражеским автомобилям, мои ветераны сразу выпрыгнули из бронеотсека, чтобы разобраться с замеченной бронетехникой, поляки последовали за ними. Только мои ребята, попав в такую ситуацию, чувствовали себя как рыба в воде (сказался громадный опыт ночных боев в финской войне), а поляки стушевались; стали сильно суетиться, а потом и вовсе полезли на рожон: бегали от машины к машине, забрасывая их гранатами, ну и получили, естественно, по самое не могу, поскольку действовали они среди немецких ветеранов, которых таким уланским наскоком не напугаешь. Немцы дрогнули, только когда начали взрываться боеприпасы, перевозимые на грузовиках, но было уже поздно – в результате двое убитых и раненый. По-другому действовали мои ребята: Шерхан целенаправленно, не обращая внимания на разгорающийся бой и суетящихся рядом немцев, подобрался к штурмовым орудиям и их уничтожил; в это время Якут, заняв выгодную позицию, на слух стрелял по немцам, и бил он при этом именно в те места, где начинали образовываться очаги порядка и организованного сопротивления. Я-то знал, как наш Зоркий Сокол стреляет даже в темноте, по слуху – наверняка еще в тех группах выбивал офицеров, попадая им точно в глаз. Страшное оружие этот наш Якут – при боестолкновении в темном лесу он один стоил целой роты егерей, и не раз это доказывал нам во время финской войны.

Посочувствовав полякам, я их отослал вместе с Якутом в бронетранспортер, где лежали убитые и раненый доброволец, при этом приказал:

– Сержант, давай неси сюда свою легендарную мазь, нужно обработать ожоги Шерхану, да и немецкому офицеру, видно, придется пожертвовать толику этого чудесного средства, видишь, как кривится от боли? Фашист, конечно, но все ж живая душа! Давай, давай, Якут, не жлобись – Будда этот акт милосердия оценит при будущем твоем воплощении.

Когда все ушли, я еще раз оглядел пленных – нужно было решать, с кого начинать допрос; логичнее всего с немецкого офицера, как наиболее информированного, только на него и глядеть-то было больно, не то что правду выбивать с помощью третьей степени устрашения – одна его кривящаяся от боли физиономия чего стоила. Таким образом, выбор мой пал на молодого немца, испуганно озирающегося по сторонам, – этот солдат был готов отвечать на любые вопросы и без помощи мер физического воздействия. Видно было, что салага буквально дрожит от страха за свою будущую судьбу, одним словом, наш клиент, вот только знает он наверняка немного. Ладно, пусть послужит примером, как нужно отвечать русскому генералу!

Перед тем как заняться молодым рядовым, я попросил Шерхана:

– Наиль, там в кузове стоит последняя целая бутылка шнапса, иди, возьми ее и проведи сеанс терапии немецкому офицеру, да смотри, не жалей этого пойла – мне нужно, чтобы фашист буквально соловьем запел после принятия этой гадости. Ну, и сам глотни – в медицинских целях, чтобы ожоги не так беспокоили.

Старший сержант изобразил на своем лице некое подобие улыбки и с готовностью сорвался с места, спеша выполнить распоряжение, весьма греющее его душу.

Как я и предполагал, рядовой немец оказался совсем не упертым малым; без всяких криков и понуканий с моей стороны он четко начал отвечать на поставленные вопросы. Надо сказать, для рядового он знал достаточно много, и всю эту информацию с готовностью выложил передо мной. Этот солдат служил в роте истребителей танков 329-го полка 162-й дивизии. Подразделение находились в резерве 20-го полевого корпуса и ровно в 22:00 было поднято по тревоге. Русская рейдовая группа обошла боевые порядки корпуса и прорвалась к железной дороге, перерезав ее. Командованием были спешно собраны мобильные подразделения и под командованием генерал-майора фон Кальма выступили для нейтрализации прорвавшихся иванов. Колонну вели польские проводники, их было четверо, двое двигались в боевом охранении. Численность этого боевого охранения – одно мотоциклетное отделение и два «ханомага» с десантными группами. Нападение русских на колонну явилось для немцев полной неожиданностью – боевое охранение пропустило их, приняв за своих. Все дело в том, что кроме этой колонны на ликвидацию прорыва были направлены моторизованные подразделения 42-го полевого корпуса. В колонне, попавшей нам на зуб, передвигался кроме истребителей танков и двух приданных им штурмовых орудий, 3-й батальон 329-го полка, правда, без тыловых служб и обоза – вот и все, о чем знал пленный немец.

Еще во время допроса рядового в моей голове сложилось понимание причин нашей встречи с немцами: проводники их вели к единственному в этих местах броду через реку Бебжа, а наша колонна только недавно ее форсировала, так что встреча была неизбежна. Пройди здесь немцы чуть позже, и наши колонны вполне бы могли разминуться: хоть и двигались мы к месту нахождения заболоченной поймы в одном направлении, но маршрутов разнообразных было много.

Закончив эту мирную беседу с немцем, я оглядел других пленных, жавшихся к дереву – смысла допрашивать рядовых не было, только время терять. Затем обратил свой взор на офицера, который сидел на пеньке. Шерхан навис над пленным, держа в руке бутылку, а сзади голую спину немца обмазывал мазью Якут – просто пьянка лесных разбойников какая-то, на поляне, в свете отблесков затухающих немецких грузовиков.

Пришлось прервать это колоритное взаимодействие интернационалистов – Шерхана я тревожить не стал, а Якуту крикнул, чтобы тот подвел ко мне немецкого офицера. Допрос фашиста, уже весьма поддатого, новых фактов не добавил, кроме одного – тот слышал, как генерал фон Кальма высказывал сомнение командиру корпуса, что одному батальону, пусть и с поддержкой моторизованного подразделения 42-го корпуса, удастся уничтожить прорвавшихся русских. Если, мол, они такими силами ударили по городу Сокулки, надо предполагать, что с тыла оборону там держит мощнейшая группировка. На это командир 20-го корпуса ответил, что главное – зацепиться и провести разведку боем, а для полного уничтожения русских в тот район будет направлена 7-я танковая дивизия фон Функа, приказ до которой уже доведен, и доберется она до Августина достаточно быстро, так как будет следовать по асфальтовому шоссе от Гродно. Также он был уверен, что слабые заслоны русских дивизию надолго не задержат. Фон Кальма в ответ выразил удивление, заявив:

– Зачем же дивизии делать такой крюк? Гораздо проще направить ее ликвидировать прорвавшихся русских в Сокулки, а затем, двигаясь вдоль железнодорожной колеи, сбить оседлавших дорогу иванов.

Командир 20-го армейского корпуса стал что-то тихим голосом объяснять генералу фон Кальма. Обер-лейтенант (именно такое звание было у пленного) многое не расслышал, разобрал только, что условия местности не позволяют этого сделать. Для ликвидации русских, захвативших Сокулки, будет направлена 6-я танковая дивизия. В операции примет участие и бронепоезд. Он по железной дороге подойдет к месту прорыва русских в районе 04:00 и огнем поддержит наступление группы фон Кальма. Поддержка авиацией тоже будет обеспечена.

Да… Если прямо сказать, такой быстрой реакции вермахта на нашу операцию я не ожидал. Думал, что по крайней мере сутки у нас еще будут, чтобы подготовиться к встрече с фашистами. Ан нет – это профессионалы, и реакция у них соответствующая быстро и грамотно проявлена: сразу просчитали, что на железную дорогу вышли серьезные силы русских, и выдвигают туда целых две танковые дивизии; а что касается седьмой танковой, так это и вовсе было самое сильное и боеспособное соединение во всей немецкой армии, и под командованием генерала Роммеля она себя прекрасно показала во время французской кампании. Может быть, именно благодаря ее действиям немцы так быстро разбили французскую и английскую армии.

Я читал что-то в генштабовских разведсводках о дивизиях, названных немецким офицером, но кроме того, что у седьмой имеется двести шестьдесят пять единиц танков, ничего путного вспомнить так и не смог. О 6-й танковой дивизии я вообще ничего не знал, кроме некоторых данных о ее боеспособности, полученных из недавнего радиоперехвата, когда командир одной из ее боевых групп полковник Раус докладывал в вышестоящий штаб, что наступление дивизии остановлено одним тяжелым танком русских. Только эта информация меня сейчас немного и успокаивала – если целая дивизия встала из-за героических действий одного танка КВ, тогда группа майора Тяпкина вполне сможет отбиться от фашистов; пусть у него нет тяжелых танков, зато бойцы находятся под защитой надежных каменных зданий города Сокулки; да и на железнодорожной станции немцы особо не разгуляются – каждый обгоревший остов вагона или паровоза стал теперь своеобразным дотом. Если наши бойцы не запаникуют, немцы там завязнут капитально, им недавнее противостояние перед одиночным танком раем покажется.

Все эти мысли занимали меня не больше минуты, оперативность немцев здорово подстегнула и мою мозговую активность. Вопрос о том, что делать, решился сам собой. У Борзилова я предпринял все, что мог, а вот по организации узла обороны нужно еще поработать, усилив каким-то образом, – ибо лучшая дивизия Рейха будет его штурмовать. И кинутся враги на моих ребят, которые еще два месяца назад не знали, с какого конца заряжается винтовка – а тут самые яростные волкодавы вермахта, которые с боями прошли всю Европу, с ходу начнут мордовать моих воспитанников. Ладно, если бы вся бригада занимала оборону, а то всего лишь один полк. Где же взять еще части, чтобы подпереть ими моих ребят? В голову приходило только одно – нужно отводить к узлу обороны усиленный мотострелковый батальон, который сегодня весь день имитировал атаки на Домбров. Там он свою роль выполнил, а теперь немцы уже знают, что их оборонительные рубежи обошли, и обман раскрылся. Хотя, пожалуй, нужно оставить на всякий случай на шоссе бронеавтомобили в качестве заслона. По логике вещей, немцы не должны в ближайшие сутки наступать по шоссе Домбров-Сокулки. Но если вдруг истребители танков решат из состояния обороны перейти в наступление, то нескольких бронеавтомобилей, чтобы остановить их, вполне хватит. Все, решено – нужно, пока темно и немецкой авиации не видно, перебросить этот батальон к хутору, что у пересечений дорог из Августина и Гродно. Командир батальона капитан Рекунов уже проводил в этом месте рекогносцировку и осматривал окопы, которые были вырыты недалеко от этого хутора. Именно туда он должен был выводить свою группу в случае мощного давления немцев на его усиленный батальон – такая задача была ему известна; только, в связи с обострением обстановки, все произойдет гораздо раньше. Передислоцироваться батальону предстоит сегодня ночью, а не через сутки-двое, как первоначально предполагалось. Что, в общем-то, для людей и лучше – одно дело отступать, имея на плечах противника; совсем другое – загрузиться в автомобили и уже через час обживаться в окопах, пускай и не совсем глубоких.

Плюсы такого маневра очевидны: эта позиция находилась всего в двух километрах от узла обороны 681-го артполка моей бывшей бригады; соответственно, глубина обороны возрастала – у нее появлялся второй эшелон. Уже с налета даже самая мощная немецкая дивизия ее вряд ли прорвет, тем более учитывая закопанные тяжелые танки КВ. А если с ходу не прорвут немцы нашу оборону, слегка замешкаются немецкие танки – свое веское слово скажут гаубичные артполки РГК; артиллеристы с землей смешают эти остановившиеся танки. Открывать заградительный огонь я запретил – снарядов было мало, к тому же светить позиции при немецком господстве в воздухе было нельзя; поэтому огонь можно будет вести только по конкретным сгруппировавшимся целям. Кстати, корректировщики обоих гаубичных полков должны были оборудовать наблюдательные пункты недалеко от хутора, на высоте 212. Я там же хотел расположить свой НП.

Определившись с дальнейшими планами, начал действовать. А именно – сворачиваться. Приказал: отвести пленных в «ханомаг», на котором передвигались трое ребят моей охраны; Шерхану и Якуту занять места в том же бронетранспортере, что и до столкновения с немцами; и всем быть готовыми к возобновлению марша после того, как закончу сеанс связи и «хеншель» даст гудок.

Радиостанции на «ханомагах» стояли не очень мощные, но я надеялся, что с батальоном капитана Рекунова связь установить удастся. Во-первых, сейчас ночь, и активность в радиоэфире значительно меньше, чем в светлое время суток. А во-вторых, мы были рядом, батальон действовал совсем недалеко, максимум в пятнадцати километрах. Радист, которого специально взяли из отделения связи танковой дивизии, располагался в кабине четвертого «ханомага». Вот туда, после отдачи всех распоряжений, я и направился. Связь с мотострелковым батальоном удалось установить практически сразу. С капитаном Рекуновым говорили не больше трех минут, потом еще пять со штабом 681-го артполка. У командира полка узнал, все ли подразделения добрались до узла обороны и предупредил, что двигаюсь в составе колонны трофейных «ханомагов». Потом я приказал оповестить бойцов охранения, что этой ночью возможно прибытие на позиции захваченных немецких бронетранспортеров и трехосного грузовика «хеншель».

Таким образом, начало в продвижении моего нового плана было положено. Я забрался в кабину «хеншеля» (кстати, совсем не пострадавшую от обстрела) и скомандовал Синицыну давить на клаксон, сигнализируя начало движения. Как ни странно, но теперь мне казалось, что сиденье «хеншеля» находится в каком-нибудь шикарном будуаре, и никакие острые углы и другие неудобства не помешали уснуть безмятежным сном младенца. Я уже был не в состоянии думать о тех каверзах и препятствиях, которые могли встретиться на нашей фронтовой дороге.

Начало светать, когда наша колонна прибыла на хутор, невдалеке от которого и располагались окопы, вырытые еще 6-й ПТАБР. Их было немного, ведь это была не основная линия обороны: в этом месте командир 6-й ПТАБР подполковник Юрьев планировал разместить только свой резерв, а основные позиции опорного узла оборудовались в двух километрах севернее. Юрьев мне сам об этом рассказал, когда я приезжал как-то к своему коллеге противотанкисту. Вот так и бывает в жизни – один роет, а другой всем этим пользуется. А о судьбе 6-й ПТАБР было ничего не известно – наверное, все хреново, если бойцы так и не смогли занять предписанные им в случае начала войны позиции: замуровали ребят прямо в том монастыре, где и дислоцировалась бригада. Жаль, что не послушал Юрьев моего совета непременно до 15 июня перебраться сюда; конечно, больно хлопотное это дело – перетаскивать все хозяйство в чистое поле, где нет ни ватерклозетов, ни других благ цивилизации; не захотел кормить комаров, а теперь, если здесь не появился, наверняка уже кормит могильных червей. Вот такая она, жизнь – в тяжелой ситуации выживают только те, кто не двигался по накатанному, а старался вопреки обстоятельствам действовать – продвигая именно свои цели. Конечно, цели могут быть разные, не каждая рвет твою душу, заставляя бесконечно мечтать хотя бы немного приблизиться к ее выполнению; вот у меня такая была, а у Юрьева – нет. Конечно, он мечтал стать генералом, но чтобы это произошло легко, без особого риска и напряга с его стороны, так сказать, явочным порядком; но такое бывает редко, тем более когда вмешивается третья сила.

Так я философствовал, сидя за большим столом, который был установлен на живописной лужайке рядом с жилым домом маленького хутора, куда пятнадцать минут назад въехала наша колонна. Хозяин хутора, несмотря на столь ранний час, вышел нас встречать в окружении всех своих домочадцев; и встречал, надо сказать, весьма радушно, чуть ли не хлебом-солью. Каково же было его удивление, когда из немецкой техники начали выбираться советские солдаты! Откровенно смутился куркуль, ведь он приготовил все для встречи дорогих гостей – немецких освободителей, а тут такой облом. Я не стал долго разбираться с его политическими взглядами, приказал всех встречающих поляков посадить в амбар вместе с привезенными пленными. После этого Шерхан вступил в полное владение этим хутором. Именно он сейчас вместе с Якутом хозяйничал на кухне и в погребе, я только исполнял роль дегустатора, пробуя всякие разносолы, которые боец моей охраны Сидоров приносил из дома. Да… хорошо тут подготовились для встречи немцев – роту можно накормить. Вот сволочи как жируют, а мы кровь проливаем – ладно бы одни русские, но и те же поляки, что болеют всей душой за Родину и бьются с фашистами. А таким, как эти гады, наплевать на Родину – главное, чтоб немцы землицу не отобрали, – идиоты, может, сейчас, пока война, и оставят, а когда победят, они таких тупых поляков, как хозяин хутора, всех под корень вырежут, а здесь будет сидеть свой, родной бюргер.

Что касается судьбы этих крестьян, я решил – пускай пока посидят в амбаре, а когда начнется бой и они уже не смогут заложить нас фашистам, отправить этих куркулей на все четыре стороны: пускай себе берут телегу, лошадей и сваливают отсюда, подальше от смерти. Пускай отсидятся где-нибудь у родственников, а потом вернутся – или нас хоронить, или немцев.

Черт, уже 04:00, а я сижу здесь и объедаюсь польскими деликатесами, вместо того чтобы заняться делом! А куда деваться? В точке, куда должен был прибыть мотострелковый батальон и корректировщики из артполков РГК, еще никого не было, хотя корректировщики-то уже должны были появиться. Когда я из «ханомага» связывался с Фроловым, тот доложил, что артполки прибыли и сейчас занимают огневые позиции. Занимать-то они, может, и занимают, а вот почему до сих пор не оборудовали НП – это вопрос. Непорядок, мля! Я, вон, как только прибыл в хутор, сразу направил людей на высоту 212 для оборудования своего НП, а эти баре из гаубичных полков думают, что будут пользоваться генеральским блиндажом. А вот хрен им! Если через десять минут не появятся, заставлю ложками рыть себе окопы. На свое счастье, артиллеристы появились раньше, чем истек назначенный мной в запале эмоций срок; и совсем я оттаял, когда капитан артиллеристов объяснил причину их задержки. Оказывается, корректировщики помогали связистам прокладывать телефонные кабели; теперь работа была уже почти закончена, и на высоте 212 минут через десять с артполками можно уже будет связаться по полевому телефону, а через час-полтора и НП будет оборудован, так что артполки смогут вести прицельный огонь. Да… организация проводной связи – это серьезно, за это дело не жалко и генеральский окоп отдать. Между тем жизнь продолжала налаживаться: вскоре появилось боевое охранение мотострелкового батальона, а еще через десять минут я уже принимал рапорт от командира батальона капитана Рекунова.

Переговорив с Титом Васильевичем, начал спешно собираться – теперь следовало проинспектировать, как обстоят дела на главном направлении, в боевых порядках моего, пожалуй, самого любимого подразделения – 681-го артполка; у ребят, ради воспитания которых в настоящих бойцов я до войны отдал столько сил. Передал весь свой приобретенный в двух реальностях опыт. Там я знал, пожалуй, каждого красноармейца, о командирах и не говорю. Много крови эти ребята у меня попили, ну и я, конечно, им спуску не давал – гонял, как сидоровых коз, вдалбливая на уровне инстинктов, как вести себя в бою. Одним словом, стали они мне как дети, а теперь я вынужден направлять их на самое острие удара, хотя как никто другой знал все слабости нашей подготовки, и как адски трудно будет им выдержать натиск современных рыцарей-псов, страшные челюсти которых порвали все сильнейшие армии Европы.

До позиций узла обороны решил идти пешком, взяв с собой только Шерхана и Якута; зачем гонять «хеншель» из-за двух-трех километров, а еще по пути можно будет хорошо осмотреть позиции танков. Восемь КВ должны были занять позиции вдоль шоссе: три перед узлом обороны и пять за ним. Эх, жаль, нельзя посоветоваться с Пителиным, где размещать танки! Он бы точно нашел гениальный ход, как этими тяжелыми танками серьезно укрепить оборону. А я что – разве стратег? Дилетант жалкий; как был комроты, так им и остался: тупо приказал разместить почти выработавшие моторесурс танки вдоль шоссе, и все. Нет в этом никакой оригинальности или неожиданности для наступающих немцев, весь расчет только на крепость брони танков и то, что противник, стесненный условиями местности, попрет именно на них, в лоб; а куда, мол, немчуре деться, когда с двух сторон лес. В этом весь мой стратегический талант, да еще привычный лозунг: «Умереть, но не пропустить врага». А вот Пителин – тот что-нибудь да придумал бы. И как самим остаться целыми, и как немцев остановить.

Перед тем как отправиться в путь, я пошел глянуть, как замаскированы трофейные бронетранспортеры. Первоначально хотел их отправить в район Сурожа, где концентрировалась ударная группировка, но, хорошенько поразмыслив, решил оставить здесь – вдруг придется контратаковать немцев, а вместе с танками и мотострелками эти бронетранспортеры образовывали уже довольно мощный кулак, которым в критической ситуации можно очень больно ударить и по лучшей танковой дивизии вермахта. С капитаном Рекуновым я договорился, что он из состава батальона выделит неполную роту мотострелков, которые займут места в одиннадцати бронетранспортерах. Кроме вышеназванной причины не расставаться с грозными машинами была еще одна – возобновление полетов немецкой авиации. Уже в 04:10 я видел в небе немецкие самолеты – значит, люфтваффе сняло с других направлений основные силы, и снова над Белостокским выступом закружат эти стервятники; передвигаться по дорогам на тяжелой технике будет весьма проблематично – вряд ли она останется целой, а терять за просто так трофейные бронетранспортеры мне совсем не хотелось.

Три немецкие противотанковые пушки были нами пока не задействованы – я хотел в полку подобрать к ним расчеты и только потом разместить эти орудия у подножья 212-й высоты. Немцы не дураки, наверняка вычислят, что именно здесь сидит командование и расположены артиллерийские корректировщики – это совсем не трудно сделать, поскольку никаких других удобных для этого мест в округе нет. Наверняка неприятель попытается подобраться к этой высоте, двигаясь по лесной просеке, минуя дорогу; конечно, не колесным транспортом, но на танках – вполне вероятно. Вот там, где эта самая просека упиралась в высоту, я и хотел установить 50-миллиметровые противотанковые пушки. Конечно, здесь еще располагался бронетанковый резерв, и немцев было кому встретить, но, как говорится, кашу маслом не испортишь.

Оглядев приютивший нас хутор, который уже почти опустел (оставались только два красноармейца, охранявших амбар с пленными немцами и задержанными поляками), я тяжело вздохнул: «Эх, когда же наладится нормальная жизнь», – потом взял из рук Шерхана свой автомат, заплечную сумку с гранатами и шагнул в сторону 212-й высоты. Как это обычно бывало в наших боевых операциях, впереди меня шел Якут, а замыкал процессию Шерхан – Зоркий Сокол, по известным только ему признакам, определял, безопасен ли путь, а Шерхан охранял тылы.

Мой инспекционный обход начался с осмотра будущего НП.

Ребята, которых я сюда направил, уже вырыли окоп и сейчас его укрепляли досками, позаимствованными на хуторе, как и бревна, которые должны были пойти на возведение небольшого блиндажа. Досками, которые привез Синицын, пользовались не только бойцы, оборудующие мою резиденцию, но и артиллеристы – для создания своих НП. Телефонная связь с гаубичными артполками была уже установлена, и я лично, по полевому телефону, побеседовал с командирами обоих полков. Там полным ходом шла подготовка огневых позиций: маскировочные сети уже были натянуты, а сейчас велась работа по оборудованию запасных огневых позиций и прорубанию к ним просек. Просьба от командиров полков была только одна – обеспечить дополнительно снарядами. Пришлось проинформировать их, что тридцать ЗиСов сейчас в пути и, если не попадут под бомбежку, снаряды доставят вовремя, только это будут последние боеприпасы – больше на артскладе в Волковыске снарядов для 152-миллиметровых гаубиц нет. На этом сообщении я и закончил связь с артполками.

Завершив инспекционный осмотр сооружений на 212-й высоте, в целом остался доволен положением дел – работа шла, а появления разведывательных подразделений 7-й танковой дивизии вермахта я ждал не раньше, чем к обеду. Да и то это в лучшем для немцев случае, ведь развернуть такую махину и перебросить подразделения, поставив перед ними совершенно другую задачу, на сорок с лишним километров – совсем не просто; даже организованным и хорошо обученным немцам на это понадобится часов двенадцать, не меньше.

Следующим объектом инспекционного осмотра была просека, примыкающая к подножию высоты. Передо мной открылась следующая картина – трофейные противотанковые пушки сиротливо стояли на краю просеки, там, где их и оставили; танки и бронетехника были загнаны в лес, а их экипажи спокойно отдыхали в теньке, наверное, мечтая во снах, как заживут в мирной жизни. Только двое часовых, расположившихся на самой просеке, охраняли их сладкие сны. Пришлось нарушить эту идиллию – поставить дрыхнущих, как сурки, бойцов в строй и закатить пятиминутную речь о бдительности и о том, что к ним сюда движется танковая дивизия немцев, которая просто передавит их всех в сонном виде. Затем я распределил людей на четыре бригады и лично наметил, где им предстоит рыть окопы и готовить позиции для противотанковых пушек. Назначив руководителем этих строительных работ танкиста лейтенанта Жилина, я с Шерханом и Якутом направился дальше.

Теперь предстояло проинспектировать позиции танков, вкопанных в землю. Особых нареканий устройство этих позиций у меня не вызвало, все было сделано вроде бы грамотно, с единственным минусом – эти танки не смогут хорошо прикрывать друг друга огнем. Но тут уж ничего не сделаешь – либо друг друга подстраховывать, либо хорошо шоссе перекрывать. Чтобы разрешить эту задачу, не моя голова нужна, а Пителина, он бы постарался расположить эти танки в единственно верном месте.

Наконец мы добрались до основной цели инспекционного рейда – вступили в расположение левого фланга 681-го артполка. Слава богу, что бойцам не пришлось рыть окопы и делать другую черновую работу; у тех немногочисленных красноармейцев, которые все-таки ковырялись на позициях, и так лица были совершенно изможденные, с затуманенными взглядами, а движения заторможенными. Еще бы – больше суток люди не спали, и после тяжелейшего боя совершили марш длиной более ста пятидесяти километров. Пускай основную часть пути красноармейцы преодолели на грузовиках, но не весь же. Пушки-то двигались на конной тяге, и части расчетов пришлось на телегах следовать за ними. О ходе этого марша мне поведал командир 2-й батареи первого противотанкового дивизиона лейтенант Ершов. Он встретил нас сразу, как только мы появились в расположении батареи; не спал комбат, давая возможность отдохнуть другим командирам и бойцам его подразделения. На его предложение разбудить хотя бы командиров орудий и взвода пехотной поддержки, чтобы провести с ними беседу и дать ценные указания, я ответил отказом:

– Не надо, комбат, беспокоить людей, им скоро предстоят суровые испытания. Я уже вижу, что пушки стоят на позициях, а пристрелять их вы сможете и позже. Передовые отряды немцев смогут появиться здесь только часа через два, вы это сразу услышите, ведь они сначала наткнутся на позиции закопанных танков и наверняка сразу ретируются – будут ждать подхода основных сил. Под грохот этой канонады вы пристреляете и орудия, и пулеметы.

Наш разговор с лейтенантом подходил к концу, и я уже собирался прощаться с комбатом, чтобы продолжить свою инспекцию, когда на НП батареи появился Шапиро. Комиссар 681-го артполка, как обычно, был весел и излучал такую энергию, как будто и не было никакого изнуряющего марша, перед которым его полк еще и уничтожил целый моторизованный корпус немцев. Вот что значит ветеран, который еще со времен финской войны привык каждую свободную минуту использовать для качественного отдыха. Я знал, что Ося может спать в каких угодно условиях – хоть вверх ногами в сугробе, хоть под канонаду находящейся под боком гаубичной батареи, а питаться и вовсе как верблюд – раз в сутки.

Встреча со старым другом чрезвычайно меня обрадовала; если бы рядом не стоял лейтенант, точно затискал бы в объятиях этого так много для меня значащего человека. Было ощущение, что не виделись с ним миллион лет, хотя еще позавчера я давал Осе втык, что плохо замаскировано одно орудие, а командира злополучной пушки и вовсе грозился отдать под трибунал. С тех пор, кажется, прошла целая вечность, составленная из попеременно сменяющихся неожиданных побед и горьких разочарований, окропленных кровью погибших товарищей, и постоянной, непрерывной суеты, но все это было совершено необходимо для выполнения крайне важного дела по изменению вектора истории.

Шапиро при свидетеле повел себя строго официально – сухо доложил о состоянии дел в полку и настроениях личного состава. Только Осины глаза во время этого доклада жили совершенно иной жизнью – он буквально пожирал взглядом мои генеральские петлицы; а когда мы с ним пошли осматривать другие позиции полка, просто засыпал меня вопросами, при этом, как было принято между нами, не обошелся без саркастических замечаний:

– Юр, а что же тебе Болдин штаны-то генеральские, с лампасами, не подарил? Какой-то ты не натуральный генерал получаешься – пуза нет, штанов соответствующих нет, к тому же без «эмки» и свиты бродишь по окопам с автоматом! Непорядок… не по-генеральски это!

– Но-но, политический вождь полка! У генералов свои причуды! Хотим – в простых шароварах ходим, хотим – противотанковое ружье на плече носим. А про свиту ты зря – вон, у меня и спереди, и сзади по волкодаву – они кому хочешь пасть порвут. Сам знаешь по финской войне – Шерхан и Якут целой роты егерей стоят; так что можно сказать, я следую в сопровождении целой роты охраны. Не каждый маршал такой чести удостаивается. А ты о каких-то штанах с лампасами! Да тьфу на них два раза! Лучше о себе подумай, о своей новой форме – ты теперь тоже уже целого полка комиссар, не батальона, должен вести себя соответственно – уважения к генералам, так сказать, питать в два раза больше.

Примерно в таком духе мы и вели разговоры, пока ходили от одной батареи к другой, однако на подходе к позициям, оба мгновенно перевоплощались в серьезных и требовательных командиров. Закончив обход, я остался доволен положением дел – полк был вполне готов к отражению атаки. В настоящий момент девяносто пять процентов личного состава отдыхало, но если все нормально, зачем будить солдат? Мне и одного Шапиро было вполне достаточно, поэтому и командира полка, теперь уже подполковника Чекалина, я запретил будить, просто передал для него Осипу свои бывшие петлицы.

Глава 14

После обхода расположения полка Шапиро решил составить мне компанию и в инспекции позиций, выдвинутых вперед, – двух танков и прикрывающей их бригадной штабной батареи. Вот там царило настоящее оживление, особенно в расположении штабной батареи: тут никто не отдыхал, все трудились в поте лица. Еще бы, ведь, в отличие от 681-го артполка, занявшего хорошо подготовленные еще до войны оборонительные рубежи, батарейцам и досталось-то только несколько вырытых 6-й ПТАБР окопов, один дзот и два блиндажа. Приходилось спешно воздвигать и другие оборонительные сооружения. Вдобавок ко всему батарейцам приходилось помогать саперам: около двадцати человек сновали, как муравьи, разнося по секторам трофейные мины, которые привезли «ханомаги». Одним словом, бойцы отрабатывали то удобство, с которым они сюда добрались – не своими ногами и на телегах, а с шиком – на грузовиках. Поэтому и поспать им здесь теперь времени не было, но ничего – выспались в дороге, благо ни разу не пришлось выпрыгивать из кузовов, спасаясь в кюветах от налетов немецкой авиации. «Ничего, выдюжат», – думал я, глядя на мокрые от пота спины красноармейцев, и направился было к бойцам, заканчивающим оборудование орудийной позиции, но меня тормознул Шапиро. Бесцеремонно схватив за руку генерала, он повернул совсем в другую сторону, туда, где вокруг большой кучи трофейного оружия стояла небольшая группа красноармейцев. Наверняка эта груда пулеметов, минометов и ящиков с боеприпасов к ним была привезена «ханомагами» и разгружена в одном месте – откуда еще взяться этому трофейному оружию; а что все в одной куче, так это выполнение моего приказа буквальным образом: доставить трофеи в штабную батарею – и быстро обратно, к точке сбора.

Через несколько секунд я понял, почему Шапиро потянул меня в сторону этой группы. В самом центре ее стоял Фролов и что-то втолковывал окружающим его людям. «Ну, Ося, ты и хитрец, – подумал я, – знал же, что здесь комиссар бригады, и не сказал ни слова, а сам, наверное, именно поэтому со мной в штабную батарею и направился». Когда мы подошли поближе, я расслышал, о чем говорил Фролов. Комиссар взял на себя функции снабженца и распределителя материальных ресурсов: он называл фамилию красноармейца или младшего командира (их тоже было много в этой толпе) и давал указание, какое вооружение тому забирать.

Минуты две наша группа стояла, скрытая толпой, и наблюдала за процессом вооружения этих грязных, небритых, изможденных бойцов; они мне были совершенно не знакомы и никак не могли входить в личный состав моей бывшей бригады. Практически всех в бригаде я знал, если уж не по фамилии, то в лицо точно; а тут ни одной знакомой физиономии. Наше инкогнито долго не продлилось – люди буквально спиной чувствовали, что сзади стоит кто-то чужой, оборачивались и, увидев генерала, шарахались в сторону. Таким образом, вскоре перед нами образовался коридор, свободный от людей, и тогда нас заметил уже и Фролов. Бригадный комиссар махнул рукой, козырнув, а потом, как будто мы с ним продолжали общаться по рации (а это было несколько часов назад), заявил:

– Вот, распределяю присланное вами оружие. Буквально каждый из бойцов, присоединившихся к бригаде, желает обзавестись немецким пулеметом, хоть многие и из трехлинейки-то прилично стрелять не умеют. Пришлось тут целое расследование проводить, кто хотя бы несколько раз стрелял из пулемета; таких набралось двадцать человек – к этим «спецам» добавляем еще двоих необученных и формируем пулеметные расчеты, двенадцать уже есть!

Когда мы с ним отошли подальше от толпы, чтобы посторонние не слушали разговор двух старших командиров, я спросил своего замполита:

– Слушай, Михаил Алексеевич, а ничего, что мы раздаем оружие совершенно незнакомым людям? Не получится так, что оно стрельнет нам в спину?

– Да ты что, Филиппыч, я, может, стратег и хреновый, но в людях разбираюсь! Нет среди этих ребят врагов! Даже паникеров нет! Если и были слабые душонки, то уже разбежались давно – в начавшемся бардаке после первых бомбежек. Остались люди, готовые драться до конца и хоть голыми руками душить фашистов. Вот с вооружением у бойцов, вышедших к нам, слабовато, а так – ребята хоть куда, к тому же больше половины из них либо члены партии, либо комсомольцы – я документы у всех проверил.

– Хорошо, коль так. Слушай, а что среди этих, потерявших свое командование, бойцов даже минометчики имеются? Я смотрю, они и минометы отсюда разбирают!

– Ха, да минометчиков еще больше, чем пулеметчиков! Когда мы двигались к месту новой дислокации, к нашей колонне вышли курсанты учебного минометного дивизиона; матчасти они лишились, впрочем, как и командования, однако это не помешало им сохранить порядок в своих рядах. Имелось у них и боевое охранение, и боковые дозоры, а командование взял на себя единственный выживший средний командир – преподаватель этих курсов старший лейтенант Сытин. Кстати, Юрий Филиппович, я его назначил командиром сводной роты, сформированной из бойцов, прибившихся к бригаде. Правда, сейчас, когда появилось столько минометов, неразумно его держать в командирах стрелковой роты. Как вы думаете, товарищ генерал?

– Конечно, неразумно! Из этой роты нужно сформировать минометный дивизион, а этот старший лейтенант и будет им командовать.

– Да, теперь и я так считаю, но минометов и специалистов уже мало осталось, на целый дивизион не хватает: поддался я на уговоры командира «ханомагов» лейтенанта Костина, разрешил ему оставить у себя одиннадцать минометов, и людей своих отдал для формирования расчетов. Уболтал меня лейтенант рассказами о том, как действуют немцы, как кидают они мины прямо из бронеотсеков движущихся «ханомагов». И Костин так хочет лупить немцев.

– И ты поверил? Что-то я о таком не слышал, это какой же опыт надо иметь – не мальчишкам, которые даже еще не закончили обучение, так развлекаться! Еще понятно из «ханомага» стоящего так стрелять, а из движущегося по кочкам бронетранспортера – это просто самоубийство; угробят такие бойцы не только себя, но и пулеметчиков, ведущих по врагу огонь. Ладно, вставлю я пистон этому Костину – быстро вернет минометы, вместе с расчетами. Так что поручай Сытину переформировывать роту в минометный дивизион: пускай одну батарею размещает здесь, а остальные за 212-й высотой; оттуда огнем будет прикрывать танки, закопанные недалеко от нее. Так, если одиннадцать минометов ты отдал, то здесь, значит, осталось их девять единиц?

– Да, девять.

– А расчеты для всех можно сформировать?

– Можно, и еще несколько специалистов останется в резерве.

– Это хорошо! Тогда все эти минометы остаются в формируемой здесь батарее. Сытин пускай назначит ее командира и наметит позиции с учетом того, что в первую очередь необходимо прикрывать огнем позиции танков. Он, кстати, сам далеко? Мне нужно с ним переговорить.

– Да нет, он с командиром штабной батареи сейчас в блиндаже – обговаривают сектора обороны и дальнейшее взаимодействие с этой новой ротой пехотной поддержки.

– Ну, тогда пойдем туда, посмотрю я на этого старшего лейтенанта; присутствие здесь комиссара вовсе не обязательно – я смотрю, помощники и без тебя прекрасно справляются.

Действительно, раздача оружия шла вовсю, и на мой взгляд, старшина, который теперь этим занимался, справлялся с делом гораздо лучше, чем мой замполит, – толпа солдат заметно поредела, а гора оружия и боеприпасов значительно уменьшилась. Фролов глянул на красноармейцев и согласно кивнул:

– Пошли, Юрий Филиппович, заодно там чайку попьем!

С таким же предложением я обратился и к Шапиро, однако мой старый товарищ отказался, заявив:

– Да нет, спасибо, товарищ генерал! Нужно к себе в полк возвращаться, там дел еще невпроворот. Разрешите, я только с товарищем комиссаром переговорю и пойду службой заниматься.

– Ты что таким официальным стал, здесь же все свои? Ладно, как хочешь, дела так дела, иди, общайся со своим прямым начальником, а я в сторонке постою, покурю, чтобы вам не мешать.

Я действительно отошел в сторону, достал папиросу и закурил. Два политработника решили свой вопрос быстро, я даже не успел докурить, затем, попрощавшись с Шапиро, мы с Фроловым, уже не отвлекаясь на разговоры, направились в блиндаж к командиру штабной батареи. Напоследок я шутливо обратился к Шапиро:

– Ося, ты не забудь добавить шпал в петлицы, а то на других говоришь, а сам не по форме одет. Да и штаны с кантами на всякий случай достань – если все у нас удачно сложится, может, и самому придется в них щеголять.

В блиндаже, куда пришлось добираться по окопу, царила рабочая атмосфера: кроме командира штабной батареи Ивакина и его заместителя там присутствовал незнакомый старший лейтенант, командиры орудий и взвода пехотной поддержки. На столе, сколоченном из досок, была разложена карта, вокруг нее, опершись руками о столешницу, склонились командиры.

Когда мы появились, от неожиданности командиры сначала слегка оцепенели. Первым опомнился Ивакин – он стал мне докладывать о положении в батарее и о планах обороны занятого рубежа. Все, в общем-то, было хорошо: штабная батарея стала еще многочисленнее и сильнее, чем до войны, и это несмотря на тяжелейший бой, в котором она сражалась на самом острие атаки 47-го механизированного корпуса немцев.

Именно штабная батарея была основной силой опорного пункта недалеко от городка Ружаны (у моста через реку Зельва). Потери в рядах оборонявших берега реки Зельва были страшные – семьдесят процентов людей мы потеряли, но немцы были остановлены. Затем, когда на западном берегу реки скопился практически весь 47-й моторизованный корпус вермахта, был нанесен мощный артиллерийский удар, и от одного из самых сильных и боеспособных корпусов немецкой армии остался один пшик!

Казалось бы, после того боя батарею срочно нужно было отводить на длительный отдых и переформировывать, но это только казалось, в реальности же она стала еще сильнее: в ряды воспитанных мною бойцов влились потерявшие свои части многочисленные красноармейцы и командиры. Почти двести человек этих, можно сказать, добровольцев приняли участие в том тяжелейшем бою, шестьдесят два из них выжили и пополнили затем ряды штабной батареи. Матчасть батареи в том бою тоже понесла большую убыль, но опять же – за счет отступающих, но не бросивших свои пушки бойцов, удалось даже повысить ее огневую мощь.

Я в некотором смысле мистик и верю в приметы, вот поэтому и решил, что на острие предстоящей атаки немцев опять поставлю эту штабную батарею. Танки танками, но кто-то должен прикрывать их от немецкой пехоты. Люди в батарее закаленные, показали себя в тяжелейшей ситуации – они до последнего будут сражаться, не побегут, бросив на произвол судьбы танкистов.

В плане предстоящих оборонительных действий мне особенно понравилась идея разместить вооруженных трофейными пулеметами бойцов роты старшего лейтенанта Сытина в лесу по обеим сторонам шоссе, которое было перекрыто закопанными танками. Подходы к этим пулеметным гнездам собирались заминировать опять же трофейными минами. Эту идею я тут же поддержал, но, правда, добавил ложку дегтя в этот прекрасный план:

– Фланговый пулеметный огонь – это, конечно, вещь хорошая, но не разбегутся ли эти пулеметчики при первом же выстреле немцев в их сторону? Люди это все новые, командиров, а значит, и контроля за их действиями не будет – все строится только на сознательности и мужестве бойцов. Только, если они такие сознательные, почему не стояли насмерть на прежних позициях? Ведь если бы каждый выполнил до конца свой долг перед Родиной, мы бы сейчас не думали, как остановить немцев так далеко от границы.

Хотя перед этим у меня и был разговор с Фроловым о доверии к присоединяющимся к бригаде бойцам, однако вопрос их лояльности все же продолжал меня мучить. Я думал, что комиссар опять выступит в защиту примкнувших красноармейцев, но теперь неожиданно высказался командир штабной батареи. Он ответил коротко, но его простые слова убеждали больше, чем весь эмоциональный пафос Фролова. Ивакин заявил:

– Товарищ генерал, у меня в батарее сейчас семьдесят процентов бойцов составляют люди, которые к нам примкнули после отступления со своих прежних позиций. Вы сами знаете, как эти первоначально растерянные люди дрались на берегах реки Зельва. И в роте старшего лейтенанта Сытина сейчас такие же ребята – растерянность ушла, есть только ярость к фашистам и страшное желание отомстить за погибших товарищей.

– Ладно, убедил, комбат! Я одобряю ваш план! Только одно будет новшество – я забираю у вас старшего лейтенанта Сытина и часть людей из сводной роты. Что сразу носы повесили? Людей из роты возьму немного – только специалистов-минометчиков. Мы организовываем минометный дивизион, а старший лейтенант будет его командиром. Твоему подразделению будет придана одна из батарей этого дивизиона, в ней целых девять трофейных 81-миллиметровых минометов – чувствуешь, комбат, какую я тебе силищу подкидываю взамен убытия из роты нескольких человек?

Я замолчал и оглядел жадно слушавших меня командиров. Они будто ждали, какую же еще шоколадку им подарит генерал. Но я ничем больше не мог порадовать этих, столь дорогих моему сердцу людей – резервов не было, даже лишних боеприпасов не мог дополнительно предоставить батарее. Пришлось сделать строгое лицо и заявить:

– Товарищи командиры, совещания совещаниями, однако пора действовать. Передовые части седьмой танковой дивизии немцев совсем скоро выйдут к вашему рубежу обороны. Если решили выставлять пулеметчиков в лесу на флангах, это нужно начинать делать немедленно. Срочно заканчивайте оборудование орудийных позиций. Товарищ Сытин, вы назначаетесь командиром отдельного минометного дивизиона – подчиняться будете лично мне и управлению 6-го мехкорпуса. Сейчас приказываю сдать командование ротой выбранному вами же командиру и приступить к формированию дивизиона. Людей, умеющих обращаться с минометами, наберете в вашей бывшей роте. Закончив формировать здесь минометную батарею, прибудете с отобранными вами людьми на 212-ю высоту. Я буду там находиться в наблюдательном пункте. Понятна задача, товарищ старший лейтенант?

Дождавшись утвердительного «так точно», я закончил раздачу распоряжений словами:

– Все, товарищи командиры, начинайте действовать, а мне пора. Михаил Алексеевич, пойдем, выйдем на пару слов.

Распрощавшись со всеми за руку, я вышел из блиндажа, за мной проследовал и Фролов. Я еще не успел и слова сказать, как мой замполит воскликнул:

– Филиппыч, а как же чай? Нехорошо это, генералам тоже нужно иногда быть ближе к людям!

– Некогда, комиссар! Я же не шутил, когда говорил, что фашисты приближаются. Еще час-два, и можно ждать незваных гостей! Ты давай тоже здесь закругляйся и дуй на НП, там срочно нужна мощная радиостанция; пока ее нет, сгодится и АК, перевозимая на твоей персональной полуторке. Быстрей нужно сейчас шевелиться, Алексеич, сам знаешь, что перед своим подходом немцы авиацию вышлют, и тогда полуторка может не доехать до НП. Так что давай заканчивай здесь и быстро с радиостанцией на НП. Я сейчас еще к танкистам загляну, и обратно на наблюдательный пункт, к тому времени радиостанция должна быть уже там.

– Понятно, Юра! Значит, думаешь, скоро начнется?

– Начнется, комиссар! И сейчас мы не из засады, а прямо лоб в лоб столкнемся с лучшими солдатами вермахта. Бой будет страшный, и хоть ты и комиссар, скажу, как думаю – дай нам бог, Алексеич, выдержать их атаку.

На этом мы попрощались с Фроловым, и я в сопровождении Шерхана и Якута, моей, так сказать, роты охраны, направился в конечный пункт этого инспекционного рейда.

Позиции вкопанных танков КВ располагались метрах в тридцати от окопов стрелкового взвода штабной батареи, и к ним были выкопаны ходы сообщения. Так что нам даже не пришлось вылезать из окопов, чтобы добраться до боевых машин; обход получился чисто формальный – ну что я мог посоветовать танкистам, они и без меня знали, как подготовиться к предстоящему бою и замаскировать танк в вырытых капонирах. Я просто пообщался с экипажами, немного пошутил и предупредил, что скоро можно ждать появления фашистов. Одним словом, показал, что новый комкор не чурается передовой, будет находиться во время боя совсем недалеко, а связаться с ним можно будет даже по танковой рации.

Обратно мы возвращались по тем же ходам сообщения и окопам. Вся местность вокруг уже могла быть заминирована, и теперь только таким способом можно было продвигаться. Почти все привезенные трофейные мины были переданы именно на нужды штабной батареи. Пройдя все линии обороны группы Ивакина, мы, наконец, выбрались на шоссе.

Я шел и размышлял, как еще укрепить оборону за то немногое оставшееся до подхода немцев время. Вдруг позади нас раздался треск пулеметных очередей. Ругнувшись про себя – мол, вспомни черта, он уже здесь, – я остановился и глянул назад, но мы прошли уже половину пути, и с этого места ничего не было видно. Чтобы что-то разглядеть и понять, что к чему, нужно было как можно скорее попасть на НП. Крикнув Якуту, шедшему впереди и тралившему, как миноносец, дорогу, чтобы он поторапливался, я попытался по звукам определить, что позади нас происходит. Было ясно только одно – долбили несколько пулеметов, но это были немецкие МГ, и это еще больше все запутывало – у нас-то теперь тоже таких пулеметов много. В общем-то, звуки стрельбы меня особо не обеспокоили, подумаешь, стреляют – ну пугнули немецкую разведку, ничего страшного, главные-то силы немцев подойдут не раньше чем через час. Пока они перегруппируются, пока то да се, пройдет минимум часа два-три, а там уже и вечер близко. Так что основная битва разгорится только завтра, и у нас будет время, чтобы устранить все недочеты в обороне. И главное – это окончание установки трофейных мин и фугасов на самых танкоопасных участках. Да и пулеметчиков в лесу часа за два успеем разместить и заминировать подходы к пулеметным гнездам.

Однако эти успокаивающие мысли начали улетучиваться уже минут через десять, когда к усиливающейся пулеметной стрельбе присоединились гавкающие звуки выстрелов танковых пушек, а еще через пятнадцать минут я, уже под вой пикировщиков, начавших бомбить позиции узла обороны, буквально ввалился в окоп НП и бросился к стереотрубе.

Сражение было в самом разгаре – немцы начали штурм нашей обороны с ходу, без всякой раскачки и разведки боем. Не скажешь же, что разведку боем провели мотоциклисты и «ханомаг», которые наткнулись на наш передовой пост. Ребята, конечно, хорошо дали им по зубам, однако больше никаких видимых следов наших побед я не заметил. Хорошо видно было, что немецкий бронетранспортер дымился, а впереди него, прямо на шоссе, стояло два мотоцикла с колясками, солдаты в них сидели с поникшими головами; третий мотоцикл валялся в кювете, по-видимому, откинутый туда взрывом мины. Но эти потери не заставили немцев остановиться, наоборот, только разъярили врага. Когда я добрался до НП и смог взглянуть на поле боя, то увидел, что не менее двадцати легких танков Pz38 как шавки кидаются в сторону вкопанных КВ. Хотя наши тяжелые танки вели по ним огонь, немцы были очень шустры, и все снаряды шли мимо. Это был только один эпизод в разворачивающейся картине боя. Самой впечатляющей и шумной была обработка наших позиций с воздуха. Несмотря на ведущийся зенитный огонь, девять Ю-87 уверенно вели свой хоровод смерти. И по-видимому, вполне успешно, так как минометы с нашей стороны не стреляли, несмотря на то что немецкие саперы, как тараканы, ползали, обезвреживая минные поля. Фашистов сдерживал пулеметный огонь, ведущийся только с двух точек со стороны леса, но и он через несколько минут замолк, а немецкие саперы и пехота, наоборот, активизировались, к тому же активно начали ставиться дымовые завесы. Со стороны штабной батареи работало только два ротных миномета, которые были у них по штату. Трофейные 81-миллиметровые минометы молчали – не успели ребята оборудовать позиции и, скорее всего, попали под бомбовый удар.

Когда «юнкерсы» улетели, я вздохнул с некоторым облегчением, тем более что со стороны позиций штабной батареи начали стрелять 76-миллиметровые пушки, и били они не только по маневрирующим танкам, но и по пехоте – шрапнелью. Но облегчение мое было недолгим: после второго залпа наших пушек заработали немецкие гаубицы. Это означало, что в немецких порядках были и САУ, оснащенные 150-миллиметровыми гаубицами. По нашим позициям работали не менее двух батарей этих тяжеловесов. А потом, вдобавок ко всему этому кошмару, снова активизировалась авиация, и опять пикировщики закрутили свою страшную карусель, несмотря на то что снаряды наших 37-миллиметровых зенитных пушек периодически находили свою жертву. С начала налетов зенитчики уже угробили шесть «юнкерсов», но немцы на это не обращали никакого внимания, долбили и долбили, как маньяки. Единственной их реакцией на плотный зенитный огонь было то, что теперь они пикировали не только на позиции штабной батареи, но и на зенитки 681-го артполка.

Между тем, пользуясь артиллерийской и авиационной поддержкой, немецкие саперы начали подбираться к позициям тяжелых танков. А потом случилось страшное – один за другим наши непобедимые КВ вспыхнули: немецкие солдаты воспользовались огнеметами и просто-напросто сожгли этих, казалось бы, неуязвимых, стальных монстров. Ох, как я себя клял за это, ведь именно я приказал вкопать танки в землю, будучи уверенным в том, что они станут непреодолимой преградой для фашистской бронетехники; что даже авиацией немцы их не смогут уничтожить, и артиллерия больших калибров без выхода на прямую наводку вряд ли сможет их даже повредить. Все так и вышло: от бомб и 150-миллиметровых снарядов танки действительно не пострадали, их просто взяли и сожгли из огнеметов. А я ведь обладал информацией, как немцы борются с такими тяжелыми машинами, капитан Лысенко рассказывал мне об этом. Когда его танковая дивизия ввязалась в уличные бои в Пружанах, немцы, стреляя по гусеницам КВ и Т-34 противотанковыми 37-миллиметровыми орудиями, легко обездвиживали наших стальных монстров, а потом пехота их сжигала, применяя огнеметы или другие подручные средства. Тогда я еще удивлялся, как быстро немецкие солдаты нашли противоядие от, казалось бы, неуязвимых для их противотанковых орудий и ружей, тяжелых танков; а в этой операции я сам, лично, одним своим приказом погубил их. Что на меня нашло, не знаю, наверное, повлияли собственные впечатления о крепости брони КВ, когда танки лейтенанта Быкова безболезненно пережили бомбардировку пикирующих прямо на них «юнкерсов».

После того как загорелись КВ, немецкие легкие танки пошли вперед, следом начали выползать из-за поворота Pz-4. Вскоре вся эта братия, при поддержке пехоты, навалилась на позиции штабной батареи. Что там творилось, видно было плохо, все застилал дым, а немецкие танки шли в атаку под защитой этой завесы. Вся немецкая авиация и артиллерия переключились на 681-й артполк; ну и нашей высоте досталось.

Пока я сидел на дне окопа, укрывшись от взрывающихся неподалеку авиабомб, в голове билась только одна мысль – как оградить остальные вкопанные танки от той участи, которая постигла передовые КВ. Страха погибнуть самому не было вообще. Только слепая ярость на немцев и страшная злость на самого себя – свою тупость и неумение учиться на печальном опыте погибших товарищей. Ну почему здесь не было старика Пителина, он бы не допустил подобного! «Господи, дай мне хотя бы на минуту мозги этого человека», – взмолился я, но никаких новых мыслей у меня от этого не прибавилось, оставалось действовать прежними, дилетантскими методами.

Я вскочил и бросился к радисту, вжавшемуся в землю в конце короткого окопа НП, по пути чуть не сбил Якута, который сидел на корточках где-то в метре от меня. Не обращая внимания на вой пикирующего «юнкерса», я встал в полный рост напротив радиста и заорал:

– Давай связь, быстро!!!

Младший сержант засуетился, на карачках подполз к нише в окопе, где стояла рация, судорожно стал на что-то нажимать и крутить какие-то рукоятки. Парень явно был в шоке и от чудовищного воя пикировщиков, и от близких взрывов авиабомб. Он даже не спросил меня, с кем устанавливать связь, а просто, наобум, возился с предохранявшей его от всех армейских невзгод рацией.

Пришлось дать парню затрещину и приказать соединяться в первую очередь с командиром «ханомагов» лейтенантом Костиным, а потом с командирами вкопанных танков по списку; только после этого радист немного пришел в себя и занялся рацией уже по-настоящему. Пока он устанавливал связь, я снова ругал себя последними словами – теперь за то, что не связался с Фроловым раньше и не приказал срочно с бригадной радиостанцией прибыть на наблюдательный пункт. Сказать-то я ему сказал, только он так на НП и не появился, как обычно – заболтался с подчиненными, выехал слишком поздно, и его полуторка, наверное, попала под авиаудар.

Радиостанцию и радиста, обслуживающего НП, я взял в моторизованном батальоне капитана Рекунова. Радиостанция РБМ была слабенькая, мощностью всего три ватта и радиусом действия в десять-пятнадцать километров. Тогда я думал, что это будет резервная рация, а основной – бригадная АК, которая гораздо мощнее, и радист, работающий на ней, опытный парень, хорошо мне знакомый. Но вот как вышло – обидно, ужасно жаль Алексеича, но надо воевать дальше; стиснув зубы, держаться, не дав отчаянью захватить мозг. Тогда совсем будет худо – по одному фашисту-то мы здесь задушим, а остальные поставят мою Родину на колени.

Наконец младший сержант установил связь с лейтенантом Костиным. Слышимость была паршивая, и я стал орать в микрофон:

– Лейтенант, немедленно выдвигай «ханомаги» к хутору за высотой 212. Десант перед этим снять, оставить в бронеотсеках только минометы с расчетами. Задача – минометным огнем не дать пехоте противника приблизиться к вкопанным танкам. В движении огонь ни в коем случае не вести. От авиации противника отбиваться пулеметным огнем, но ни в коем случае не прекращать кидать мины. На НП пришли корректировщика.

Вдруг я вспомнил про поляков, которых мы посадили в амбар. Негоже было губить в общем-то ничего плохого нам не сделавших мирных людей, и я прокричал в микрофон:

– Лейтенант, и еще – пошли человека с моим приказом на сам хутор. Там, в амбаре, вместе с пленными находятся поляки – пускай охрана их освободит и не препятствует, чтобы они взяли лошадей, телегу и уматывали с хутора. Понятны распоряжения?

Дождавшись утвердительного ответа, я отошел к стереотрубе, а радист приступил к попыткам связаться с вкопанными танками. По опыту соединения с Костиным мне уже было понятно, что процесс этот не быстрый, а глянуть, как идет бой, необходимо.

А там было все очень плохо: немцы уже заняли предмостные укрепления и штурмовали основную линию обороны. Бой шел ожесточенный и страшный. Я сам видел, как прямо к немецкому танку, елозившему на артиллерийской позиции, выскочил красноармеец со связкой гранат. Сраженный очередью пехотинца, он упал на колени, а потом, неизвестно откуда взяв силы, на четвереньках дополз до танка и бросился под него. Немцы так давили, что стало ясно – полк они скоро сомнут, не помогут никакие геройства и жертвенность наших солдат. Опыт и профессионализм побеждал горячее стремление отстоять свою землю. С каким ожесточением мои ребята ни дрались, потери немцев говорили сами за себя – за все это время они потеряли максимум пятнадцать танков, да и тел их пехотинцев и саперов лежало вокруг не так уж много, и то в основном на бывшем минном поле, у штабной батареи. По-видимому, в штабной батарее и приданной ей стрелковой роте погибли все, а подбитых немецких танков на ее позициях осталось всего пять единиц. Если учитывать результаты, которых добились КВ перед своей гибелью, мы (закопанные в землю по самое не могу) обменяли жизни трехсот пятидесяти бойцов и трех тяжелых танков на двести вражеских солдат и шесть легких танков. Вот такая грустная арифметика.

Обороняющаяся сторона несла большие потери, чем атаковавшие ее с марша опытные немецкие солдаты.

Оставалось только одно – вбросить на чашу весов свой последний козырь. «И быстрее, быстрее, Юрка», – завопил внутренний голос моего близкого к полному отчаянью существа. Я, сорвавшись с места, бросился к ходу сообщения, который вел прямо в окоп корректировщиков гаубичных артполков. Ворвавшись туда, я с ходу заорал:

– Связь с полками, быстро!

Затем, уже более спокойным голосом, приказал:

– Шестисотому артполку: огонь по скоплениям немцев у предмостных укреплений узла обороны; пятьсот девяностый работает по схеме Д – ведет контрбатарейный и отсечной огонь. Выполнять приказ!

Обращаясь к капитану, представляющему 590-й артполк, я продолжил:

– Нужно кровь из носу, пока нет фашистской авиации, достать немецкие самоходные гаубицы.

Понял, капитан? Непременно! А то они у нас всю кровь выпьют! Ты засек, откуда эти САУ ведут огонь?

– Так точно, выкладки сделаны, можно по ним работать!

– Тогда действуй! Давай, родной, давай быстрее!

Дождавшись залпов наших гаубиц, я направился обратно на НП: у артиллеристов отслеживать перипетии боя было совершенно невозможно – стереотрубы были заняты корректировщиками, а из бинокля неудобно – слишком глубокий окоп.

Ворвавшись на НП, я остолбенел – и тут стереотруба была занята… Прильнув к окуляру, у нее стоял Фролов. Ярость на этого негодяя, занявшего мое командирское место, мгновенно сменилась радостью – замполит жив, пускай и выглядит несколько помятым. А глянув в сторону радиста, продолжающего напрасные попытки соединиться с радиостанцией какого-нибудь КВ, я и вовсе обалдел: рядом с младшим сержантом стоял Сергей – радист из моей бывшей бригады. Рядом с ним, на заботливо постеленной плащ-палатке располагалась уже готовая к работе радиостанция АК.

Сразу отрывать Фролова от стереотрубы я не стал, в первую очередь обратился к бригадному радисту:

– Сержант, теперь ты попробуй по своей рации соединиться с танками.

Сергей, вытягиваясь передо мной, ответил:

– Да пробовал уже, товарищ генерал, ничего не выходит: рации у танков слабенькие, антенны никакие, да еще условия местности не позволяют установить с ними связь.

– Да… Тогда соединяйся с первым дивизионом 681-го артполка, а потом со штабом.

Отдав это приказание, я подошел к своему рабочему месту, к тому времени Фролов уже отстранился от стереотрубы и теперь смотрел на меня печальными глазами. Я не стал у него спрашивать, почему он задержался и из какой ситуации так удачно ему удалось выбраться (по состоянию формы можно было догадаться, что ситуация была весьма неординарная), а просто сказал:

– Ну что, Алексеич, видел, что там творится, как немчура-то прет? Им словно задницу скипидаром намазали – без всякой подготовки, прямо с марша на нас кинулись!

У моего комиссара мозг, видимо, не воспринимал очевидной истины, что нас атакуют бойцы-сверхпрофессионалы – грамотные и смелые. А их командирам и вовсе за организацию такой атаки нужно ставить высшую оценку: так четко организовать взаимодействие всех родов войск – уму непостижимо! Это надо уметь. Вывод – плохо мы работали, недостаточно подготовили наших солдат и командиров к бою с такими солдатами. Только себя нужно винить за неумение воевать. Вон, даже не успели воспользоваться трофейными минометами – похерили из-за своей нерасторопности такую мощь. Но куда там – психика замполита была отравлена политическими лозунгами, что Рабоче-крестьянская Красная армия самая сильная; что сознательный пролетарий в любой стычке победит всех наймитов империалистов; что ошибки командиров Красной армии могут привести только к временным трудностям. Вот следуя подобной логике мышления, он меня и спросил:

– Филиппыч, а почему ты раньше не приказал артполкам РГК открыть заградительный огонь? Немцы бы тогда даже позиций штабной батареи не преодолели!

– Эх, комиссар!.. Если бы да кабы! Немцы, они хитрые – специально маневрировали своими легкими танками перед позициями штабной батареи. Ждали, сволочи, что мы применим артиллерию больших калибров. А потом прилетели «юнкерсы». Если бы мы тогда сделали хоть один залп, сейчас остались бы без пушек, а немцы все равно бы уничтожили штабную батарею и вкопанные танки. Сейчас артиллерийский удар оправдан: во-первых, немецкие самолеты, отбомбившись, недавно улетели, а следующая их партия налетит не раньше чем минут через двадцать; во-вторых, они втянулись в лесной коридор – немецких танков стало больше, а пространства для маневра меньше. Теперь есть вариант, что близкий взрыв 152-миллиметрового снаряда зацепит немецкий танк или группирующуюся перед позициями 681-го артполка пехоту противника. Ладно, комиссар, теперь давай я посмотрю, что творится на поле боя – какой эффект от залпов 152-миллиметровых гаубиц.

А эффект от нашего артиллерийского огня, несомненно, был. Чадящих немецких танков заметно прибавилось, да и САУ примолкли; до этого времени их снаряды буквально рвали глубину обороны 681-го артполка, да и около вкопанных танков часто возникали султаны разрывов крупнокалиберных снарядов. Однако атака немцев продолжалась; а я так надеялся, что введя в бой свой последний козырь, заставлю врага успокоиться и отойти, чтобы перегруппироваться. Но это были только мои мечты – в реальности же эти гады действовали по своим правилам и канонам.

Сергей установил связь с первым дивизионом, в порядки которого немцы больше всего и вклинились. Именно на позициях одной из его противотанковых пушек я недавно и наблюдал ту драму, когда красноармеец пожертвовал собой, чтобы остановить немецкий танк. Жизнью-то он пожертвовал, да вот только танк тот все же уцелел. У рации оказался не командир дивизиона, а комиссар полка Шапиро. Командир дивизиона погиб практически в самом начале боя от взрыва гаубичного снаряда. Комиссар полка, находившийся в тот момент в подразделении, принял командование дивизионом на себя. Выяснив это, я тут же начал кричать в микрофон:

– Шапиро, мать твою, какого хрена бойцы дивизиона выскакивают из окопов? Что, мля, мало я им пистонов вставлял? Знают же, тупицы, что нужно танки пропускать над собой и отсекать пехоту! Жопошники долбаные! Скажи бойцам – генерал страшно недоволен!

Негромкий голос Оси отрезвил меня, заставив сердце тревожно забиться, а сказал-то он всего несколько слов:

– Юра, некому уже говорить! Мы вчетвером тут в окопе остались, все остальные погибли; везде гитлеровцы, сейчас они и к нам нагрянут. На дивизион давили страшно, прости, но я ничего не мог сделать. Не люди на нас напали, а дьяволы в человеческом обличье – быстрые, как молния, и неуязвимые, как призраки. Кажется, все, попал, убил немца; ан нет, он, сука, жив. Да еще гранатами тебя закидывает.

Шапиро замолчал, а я попытался выяснить, какие силы захватили позиции дивизиона, держатся ли еще соседи и чем я могу помочь дивизиону. Не слушая меня, Шапиро все тем же тихим голосом (связь на удивление установилась отличная) продолжал:

– Юра, единственный вариант их здесь остановить – это артиллерийский удар по позициям дивизиона. Отсюда видно, как работают гаубицы по немцам, но большинство из этих сук укрылись в наших окопах. Сделай это, прикажи открыть гаубицам огонь по окопам первого дивизиона.

Я в ответ возмущенно заорал:

– Да ты что, очумел? Да вам же там хана настанет! Не буду я командовать убивать своего друга!

В ответ донеслось только:

– А нам и так уже хана, Юра! Я тебя никогда ни о чем не просил, а сейчас прошу – прикажи открыть огонь!

На этих словах связь внезапно прервалась, а в динамике был слышен теперь только шум атмосферных помех.

Сержант занялся рацией, пытаясь восстановить сеанс связи, а я механически достал папиросу и закурил. В голове не было никаких мыслей, я был весь под впечатлением слов Оси. Я уже докурил папиросу, а связь так и не возобновилась; тогда, посмотрев на Шерхана, прислонившегося к стенке окопа, я с надрывом крикнул:

– Старший сержант, быстро к корректировщикам с приказом – огонь 590-го артполка перенести на захваченные немцами позиции первого дивизиона!

Шерхан ушел, а я достал новую папиросу. Ну не мог я лично приказать корректировщикам внести в планы огня эту цель. Так же не мог я смотреть, как гаубичные снаряды будут перепахивать позиции первого дивизиона. А залп сорока восьми 152-миллиметровых гаубиц – это не фунт изюма: земля встанет дыбом в том месте, где дивизион располагался.

Вернулся Шерхан, кивком головы показав, что приказ выполнен. В окопе установилась гнетущая тишина, если, конечно, рассматривать его отдельно от внешнего мира, в котором стоял шум невероятный, шум и гарь, идущая прямо в окоп. Я, преодолев себя, все-таки подошел к стереотрубе, чтобы глянуть на последствия артиллерийского удара, но к прибору так и не приник, помешал нарастающий гул авиационных моторов – это проклятые стервятники снова пожаловали на свое пиршество. Невольно эта ненасытная стая приковала к себе мой взгляд. Наверное, целый авиаполк летел бомбить наши позиции, и большинство пикировщиков завертели свои карусели именно над местами огневых позиций гаубичных полков. Слушая отдаленные взрывы авиабомб, я мог только скрипеть зубами и сожалеть, что тягачей у артполков осталось только два, и перетащить пушки на запасные позиции им не удастся.

Когда замолкли наши гаубицы, немцы активизировались, в этом я убедился, взглянув в стереотрубу: два немецких танка были уже на позициях второго дивизиона, и возле вкопанных КВ началась ожесточенная перестрелка. Я уже принялся было материть лейтенанта Костина, все еще не приславшего минометного корректировщика, как виновник моей злости появился на НП сам. Лейтенант доложил, что все бронетранспортеры заняли позиции у хутора, и минометы готовы открыть огонь. За корректировщика будет он, других специалистов нет. Лейтенант когда-то был минометчиком и обучался на курсах, поэтому он и выпросил у комиссара минометы. Мальчишка, хотел из бронетранспортеров сделать что-то вроде минометных тачанок.

Уступив парню место у стереотрубы, чтобы он мог корректировать огонь минометов, я задумался. Похоже, мы проиграли и нужно готовиться к последнему в своей жизни бою. Нужно постараться как можно больше утащить с собой этих монстров в обличье людей; глядишь, это облегчит дальнейшую борьбу русского народа, и с оставшимися – обычными – солдатами немцам не удастся завоевать мою Родину. Я уже хотел приказать Шерхану и Якуту идти к нашему грузовику, чтобы принести сюда все гранаты и автоматные диски, которые находились в нем, как свалилась новая напасть – орудийные выстрелы и звуки перестрелки раздались совсем недалеко от НП, со стороны лесной просеки, которая упиралась в 212-ю высоту. Там стояла техника мотострелкового батальона и заняли боевую позицию трофейные противотанковые пушки. В данной ситуации меня успокаивало только одно – если пушки стреляют, значит, командир 681-го артполка успел выполнить мой приказ и прислал людей для формирования к ним орудийных расчетов. Стрельба рядом с НП продолжала нарастать, пришлось для выяснения ситуации направить туда Шерхана и Якута. Вместе с ними отправился и Фролов, ему я поручил возглавить оборону на том направлении.

Когда ребята ушли, я, за неимением под рукой второй стереотрубы, все внимание сосредоточил на действиях немецкой авиации, поэтому сразу заметил появление еще одной большой группы немецких самолетов. Было удивительно, но летели одни «мессершмиты», их было штук пятнадцать. Но самое поразительное случилось чуть позже – «мессеры», как стая голодных волков, кинулись на «юнкерсы», бомбившие наши позиции. Ситуация была немыслимая – немцы били немцев. В мозгу мгновенно вспыхнула бредовая мысль: «В Германии революция, и коммунисты теперь бьют нацистов». Но эта мысль быстро испарилась, как только один из «мессершмитов» пролетел над 212-й высотой, и я увидел на его крыльях красные звезды.

«Черных, – завопил мой воспаленный мозг, – это же привет от Половцева! Ребята Черных все-таки смогли перегнать с немецких аэродромов «мессершмиты» и теперь спасают нас!»

Когда небо очистилось от «юнкерсов», появилось множество наших бомбардировщиков, также следующих в сопровождении краснозвездных „мессершмитов”. Они стали волна за волной бомбить сгрудившиеся немецкие танки, это я четко увидел, отстранив от стереотрубы лейтенанта и прильнув к окулярам. Отсечной минометный огонь уже был не нужен – немцы начинали драпать, теперь требовалось только их преследовать, чтобы не дать зацепиться и встать в оборону.

Я отстранился от стереотрубы и тут же начал командовать. А командовать теперь можно было только радистами и лейтенантом. Вот Костину я и отдал первый приказ:

– Лейтенант, бегом к бронетранспортерам, загружайте обратно десантные группы – и вперед, преследовать отступающих немцев. Остановитесь у танковых позиций и доведете до них приказ – вперед, топлива и движков не жалеть! Такой же приказ получит мотострелковый батальон; если он вас опередит, двигаетесь прямо за ним, о взаимодействии договоритесь по рации. Все, лейтенант, действуйте, время пошло!

Бригадный радист слышал мой приказ лейтенанту и без дополнительных указаний начал устанавливать связь с мотострелковым батальоном. Только лейтенант выбежал, как связь была установлена. С капитаном Рекуновым я говорил немного дольше, чем с лейтенантом, но смысл приказа был тот же, включая и последние слова.

После всех этих действий я снова прильнул к стереотрубе. По-видимому, Черных поднял в воздух все самолеты, оставшиеся в дивизии. Немцев бомбили и СБ, и Су-2, и устаревшие, которым было место только в музеях, четырехкрылые машины. И бомбили, надо сказать, вполне успешно, с малых высот. Противодействия с земли не было, с воздуха бомбардировщики охраняло штук двадцать пять краснозвездных «мессершмитов». Немцы, наступая, оставили все свои зенитные средства в тылу, за что очень сильно поплатились. Теперь они на собственной шкуре ощутили все пережитое советскими людьми, застигнутыми в чистом поле самолетами люфтваффе, когда ничто не мешало воздушным бандитам гоняться даже за отдельной повозкой. А теперь и нашим самолетам ничто не мешает уничтожать немецкие танки, бронетранспортеры, грузовики и живую силу противника. Злорадные чувства владели мною, когда я наблюдал за этим избиением младенцев.

С подобными же чувствами я наблюдал, как наши «ханомаги» подъехали к вкопанным танкам, встали полукругом возле них и, пока те покидали свои позиции, открыли огонь из минометов, установленных в бронеотсеках. А потом, когда КВ выползли из своих берлог, «ханомаги» пропустили танки вперед и, следуя за ними, поползли зачищать поле боя. Наши самолеты, отбомбившись, улетели, вверху барражировали только восемь краснозвездных «мессершмитов». Королями поля боя теперь были пять КВ и одиннадцать «ханомагов» с десантниками. Но так продолжалось недолго: в хвост этого огнедышащего, извергающего из себя свинец железного молоха пристроилась бронетехника группы Рекунова, а уже за ними покатили грузовики с мотострелками капитана. Вскоре этот железный кулак скрылся из поля моего зрения – направился выполнять приказ. Громить тылы 7-й танковой дивизии – лучшей, самой сильной дивизии вермахта.

Пояснения

1. Гушосдор НКВД СССР – Главное управление шоссейных дорог, входило в структуру НКВД. Занималось содержанием, ремонтом и строительством автомобильных дорог. А в приграничных районах – также охраной мостов и других важных объектов. Впоследствии на базе этого управления были созданы республиканские министерства автомобильных дорог.

2. Сержант госбезопасности – специальное звание младшего командного состава органов НКВД и НКГБ. Соответствовало званию армейского лейтенанта, знак отличия – в петлице василькового цвета два эмалированных квадрата. Лейтенант госбезопасности соответствовал армейскому капитану – один эмалированный прямоугольник в петлице.

3. Командир 36-й кавдивизии 6-го кавкорпуса генерал-майор Зыбин Е. С. в реальной истории сдался немцам и активно с ними сотрудничал – расстрелян в 1947 году по приговору Верховного суда.

4. Основным вооружением противотанкового дивизиона пехотной дивизии вермахта была 37-миллиметровая пушка, способная пробить броню в тридцать – тридцать пять миллиметров на дистанции в пятьсот метров. Для борьбы с легкими советскими танками БТ или Т-26 этого было вполне достаточно. Но после первых же встреч с нашими новыми танками немецкие солдаты дали своей противотанковой пушке прозвище «дверная колотушка» (смысл этого черного юмора в том, что она могла только постучать по броне советской «тридцатьчетверки»). Только летом 1940 г. немцы запустили в производство 50-миллиметровую противотанковую пушку Pak-38, которая и поступила на вооружение вермахта в количестве – две штуки на пехотный полк, причем летом сорок первого далеко не в каждой пехотной дивизии эти пушки были! Новейшая длинноствольная (длина ствола в шестьдесят калибров) противотанковая пушка Pak-38 была одной из лучших в мире, но и она не могла пробить лобовую броню сорокавосьмитонного монстра КВ. Единственно возможной тактикой борьбы с KB могла быть только стрельба в борт, из засады, на предельно малой дистанции.

5. «Штурмовое орудие» (Sturmgeschutz) – это самоходное орудие. Представляло собой шасси среднего танка Pz-III, на котором в неподвижной броневой рубке была установлена короткоствольная (длина ствола в двадцать четыре калибра) 75-миллиметровая пушка. Пушку эту в вермахте называли «окурок»; вследствие низкой начальной скорости снаряда, по параметрам бронепробиваемости она уступала даже 37-миллиметровой «колотушке» или советской танковой 45-миллиметровой пушке. Впрочем, «штурмовое орудие» для борьбы с танками и не предназначалось – его задачей была огневая поддержка пехоты. Действуя непосредственно в боевых порядках пехотных подразделений, «штурмовые орудия» должны были огнем и гусеницами уничтожать пулеметные гнезда, минометные батареи, блиндажи и дзоты противника; для стрельбы же с предельно коротких дистанций по не защищенным броней или бетоном целям, большая начальная скорость снаряда и не нужна.

6. В начале Великой Отечественной войны под литовским городом Рассеняй был случай, когда всего один танк КВ-1 задержал продвижение 6-й танковой дивизии вермахта на два дня. Двадцать четвертого июня, по-видимому, в танке заканчивалось топливо, и экипаж, чтобы не бросать машину, принял решение перекрыть гитлеровцам пути снабжения. Выехав на перекресток дорог, танк заблокировал движение, уничтожив орудийным и пулеметным огнем несколько вражеских грузовиков. Рельеф местности не позволял объехать этот перекресток – танкисты знали, где принять свой последний бой. Немецкая танковая дивизия, которая уже захватила плацдарм на реке Дубиссу, была вынуждена остановиться. Большие силы были кинуты, чтобы уничтожить этот танк, но он стоял, и все потуги немцев были напрасны. Только ценой неимоверных усилий и больших жертв немцам удалось подбить КВ-1. Об этом эпизоде в своих мемуарах поведал Эрхард Раус (тогда еще полковник, а к концу войны ставший командующим 3-й танковой группой и генерал-полковником). Именно ему тогда поручили деблокировать шоссе. Так вот, по его словам, экипаж танка обменял себя на двенадцать грузовиков, четыре противотанковые 50-миллиметровые пушки, одно зенитное 88-миллиметровое орудие и на несколько десятков убитых и умерших от ран немцев, а также двое суток 6-я танковая дивизия не могла вести наступление на Ленинград. Танк победил в дуэли с батареей лейтенанта Венгенрота, вооруженной новейшими 50-миллиметровыми пушками. Победил он и в противостоянии с 88-миллиметровой зениткой. Саперы, подобравшиеся к танку ночью, тоже ничего не смогли с КВ-1 сделать, хотя заложили фугасы под гусеницы и один небольшой заряд на дуло орудия. Только хитростью немцам удалось с этим танком справиться. Во время ложной танковой атаки 65-го батальона майора Шенка, наши танкисты не заметили, как немцы подвезли в рощицу, находящуюся в шестистах метрах от перекрестка, еще одно 88-миллиметровое зенитное орудие. Которое и подбило танк. Вот как описывал окончание этого боя Эрхард Раус: «Свидетели этой смертельной дуэли захотели подойти поближе, чтобы проверить результаты своей стрельбы. К своему величайшему изумлению, они обнаружили, что только два снаряда пробили броню, тогда как пять остальных 88-миллиметровых снарядов лишь сделали глубокие выбоины на ней. Мы также нашли восемь синих кругов, отмечающих места попадания 50-миллиметровых снарядов. Результатом вылазки саперов были серьезные повреждения гусеницы и неглубокая выщерблина на стволе орудия. Зато мы не нашли никаких следов попадания снарядов 37-миллиметровых пушек и танков PzKw-35t. Движимые любопытством, наши «давиды» вскарабкались на поверженного «голиафа» в напрасной попытке открыть башенный люк. Несмотря на все усилия, его крышка не поддавалась. Внезапно ствол орудия начал двигаться, и наши солдаты в ужасе бросились прочь. Только один из саперов сохранил самообладание и быстро сунул ручную гранату в пробоину, сделанную снарядом в нижней части башни. Прогремел глухой взрыв, и крышка люка отлетела в сторону. Внутри танка лежали тела отважного экипажа, которые до этого получили лишь ранения. Глубоко потрясенные этим героизмом, мы похоронили их со всеми воинскими почестями. Они сражались до последнего дыхания, но это была лишь одна маленькая драма великой войны».

Вот что такое танк КВ-1, когда им управляет отважный экипаж, – эти люди были настоящими патриотами России.

Склоняю перед ними голову. Вечная память этим неизвестным героям-танкистам!

Даже враги оценили их мужество. В своих мемуарах Эрхард Раус, этот уже убеленный сединами бывший командующий Третьей танковой группой и генерал-полковник, посвятил этому эпизоду двенадцать станиц из четырехсот двадцати семи.

7. Один из читателей задает вполне закономерный с его точки зрения, вопрос: «Почему обязательно на Варшаву? Можно ударить на север в тыл группы «Север». Захватить Восточную Пруссию, на ее границах есть уже построенные, доты – заняв их, можно долго обороняться. Кроме того, в Кенигсберге стоит эскадра тяжелых кораблей вместе с небоеготовым «Тирпицем». Что, если (мечтать так мечтать) ее удастся захватить? Вместе с отрезанной группой «Север» картина будет впечатляющая».

Логика, в общем-то, понятная, и урон Германии, казалось бы, можно нанести больший, но стоит посмотреть карту, задуматься об имеющихся ресурсах – и эта мысль уходит сама собой. Что бросается в глаза прежде всего? Мазурские озера. К востоку от линии Граево-Элк-Венгожево и практически до Привислянской возвышенности – огромный массив озер, лесов и болот. Более того, Восточная Пруссия в те годы была просто нашпигована дотами, дзотами, фортами и бункерами. Как известно, после поражения Германии в Первой мировой, ей было разрешено сохранить здесь укрепления. В 1922 году строительство оборонительных сооружений в Восточной Пруссии возобновилось и, с небольшими перерывами, продолжалось до июня 1941 года. Все укрепленные районы на значительном протяжении прикрывались рвами, деревянными, металлическими и железобетонными надолбами. Основу только одного Хейльсбергского укрепленного района составляли девятьсот одиннадцать долговременных оборонительных сооружений. А предположение, что эти оборонительные сооружения не заняты немецкими войсками, не подтверждено фактами. И даже если и так, то в те времена немецкие, пусть даже тыловые части, заняли бы эти доты в течение нескольких часов, лишь только командованию вермахта поступили бы сведения о движении в том направлении русских войск.

Иными словами, гипотетическое наступление 10-й армии на Эльблонг, дабы отрезать восточно-прусскую группировку вермахта от Германии – не более чем очень изощренный способ самоубийства; войска армии в самом лучшем случае дойдут до линии Миколайки-Алленштайн, и там погибнут – как погибла в этих же местах в 1914 году армия Самсонова.

Гораздо привлекательнее выглядит удар строго на север на Сокулки, чтобы перерезать единственную артерию, питающую 3-ю танковую группу. В реальной истории нечто подобное делать пытались, но неуклюже, и самое главное – не туда. Вместо того чтобы бить на Сокулки, что предписывалось Директивой № 3, КМГ Болдина нацелили на Гродно, где уже действовали развернутые в боевой порядок немецкие части. При этом самый сильный, полностью укомплектованный 6-й мехкорпус предварительно помотали по территории Белостокского выступа в поисках мифической танковой дивизии, которая якобы прорвалась в тылы 10-й армии. Явный бред, либо искусно подсунутая и активно поддерживаемая руководством 10-й армии дезинформация. Но, однако, эта явная чушь, которая не выдержала бы мало-мальски объективной проверки, достигла своей цели. Многие танки израсходовали свой моторесурс и были брошены на дорогах. Связь между частями была нарушена, и вдобавок ко всему, длинные марши истощили топливные запасы корпуса. Из истории Великой Отечественной войны известно, чем это все закончилось. В этом романе Черкасов, в отличие от Болдина, следовал Директиве № 3. Естественно, с выкрутасами в его стиле. Человек он инициативный, кровно заинтересованный нанести как можно больший вред немцам, поэтому и возникла идея удара на Варшаву, которую от тогдашней западной границы СССР отделяло менее ста километров по шоссе. В Варшаве находились штаб ГА «Центр», важнейшие базы тылового снабжения противника, крупный железнодорожный узел. Концентрируя силы на направлениях главного удара (у оснований Белостокского выступа в районе Бреста и Гродно), немецкое командование с неизбежностью ослабило центр своего оперативного построения, где десять вытянутых в нитку пехотных дивизий прикрывали участок границы протяженностью сто пятьдесят километров. По всем канонам военной науки, выдержать сосредоточенный танковый удар такая «нитка» не могла. Но эта операция будет отображена в следующей книге серии. В одну книгу втиснуть такой объемный материал невозможно. Роман и так получился довольно большим.

8. Генерал-лейтенант Болдин Иван Васильевич – довольно интересная и противоречивая фигура в истории Великой Отечественной войны. Именно в результате его, так сказать, командования, действия КМГ были абсолютно неэффективны и явились одной из основных причин развала Западного фронта. Конечно, паника разрасталась, и уже к двадцать седьмому июня не было в Белостокском выступе никаких «частей» и «соединений», была полумиллионная масса обезумевших, растерявшихся и бегущих куда глаза глядят, по сути гражданских людей, лишь недавно одетых в военную форму. В такой ситуации ни Александр Македонский, ни граф Суворов-Рымникский, ни Юлий Цезарь ничего бы не сделали – и Болдин не сумел. Хорошо хотя бы то, что он в конечном счете пробился к своим из окружения, во главе тысячи семисот бойцов так называемой Сводной дивизии. В дальнейшем его образ послужил К. Симонову прототипом Серпилина в бессмертном романе «Живые и мертвые». Все это так, но вот какие интересные факты остались в истории.

Во-первых, назначенный приказом командующего фронтом Болдин распускает собственным приказом соединение (КМГ), то есть отказывается от командования, и с несколькими офицерами идет ночами на восток, чтобы где-то там создать новое соединение. Которое под названием «сводная дивизия» пробивает себе выход из окружения. Но так называемую «сводную дивизию» организовал и вывел в расположение 166-й сд бригадный комиссар Шляпин из 91-й Ачинской стрелковой дивизии, а генерал Болдин присоединился к нему со своей группой только накануне – менее чем за сутки до прорыва. При этом группа Болдина насчитывала не более ста человек. Бригадный комиссар Шляпин передал командование своей «сводной дивизией» генералу Болдину как старшему по званию, повторяю, менее чем за сутки до прорыва. По-видимому, в тот тяжелый период требовался герой – генерал, выведший с боями свою часть из окружения. Наверное, поэтому и назначили на эту роль Болдина, а «ребятам» из особого отдела запретили задавать генералу «неудобные» вопросы.

Во-вторых, Болдин – единственный человек из руководства Западного фронта, который не понес никакого наказания за июньскую катастрофу этого фронта. Более того, практически тотчас после выхода из окружения и прибытия в штаб 19-й армии, он был назначен на свою прежнюю должность – заместителя командующего Западным фронтом, который, правда, состоял уже из совсем других частей. Впрочем, долго Болдину работать на этой должности не пришлось. Фронт, в котором он был заместителем командующего, опять рухнул – странная последовательность, но впрочем, чего не бывает на войне?.. В конце сентября Болдин, вместе с адъютантом и медсестрой, вновь попал в окружение! Немцы начали свое осеннее наступление на Москву, и к середине октября в Вяземском котле окружили большую часть Западного и Резервного фронтов; впрочем, и из этого окружения генерал-лейтенант Болдин смог вырваться, и пятого ноября, раненному в руку, ему все же удалось во второй раз прорваться к своим…

Удачливый генерал, но вот только тем фронтам, где он занимал высшие посты, очень сильно не повезло. Я посчитал, что в романе, Болдину лучше всего улететь в Москву.

9. Для написания романа я пользовался и немецкими документами, например такими сводками:

Промежуточная сводка в Группу армий «Центр»

Передано: капитан Райххельм

Принято: майор фон Кляйст

Противник сопротивляется нашему наступлению лишь небольшими силами.

Серьезная танковая контратака противника у Кузницы и в направлении Гродно с юга и юго-востока. Там ведутся тяжелые бои. Использование пикирующих бомбардировщиков против наступающих танков противника. Приказано ввести в бой 129-й противотанковый дивизион, одну зенитную батарею, ранее приданную 8-му армейскому корпусу, а также перебросить части 129-й дивизии на участок 20-го армейского корпуса.

Положение в деталях:

42-й армейский корпус:

87-я пехотная дивизия подошла к р. Бебжа на участке между Wizna и Mscichy и ведет разведку к востоку от р. Бебжа. Противник там слабый.

Вывод из боевых действий 102-й дивизии проходит по плану. Передовой полк находится в районе Dreimuchlen.

20-й армейский корпус:

Тяжелый бой 256-й дивизии под Подлипками (к востоку от Кузницы) с крупными танковыми силами противника на южном и юго-восточном направлениях.

162-я дивизия ведет наступление через Сидру на Лососьно южнее Кузницы.

8-й армейский корпус:

Рано утром 24.06 корпус начал преследование войск противника.

8-я дивизия наступает в районе Скидель, где противник оказывает упорное сопротивление, и держит оборону южнее Гродно против крупных танковых сил противника, наступающих с южного направления.

28-я дивизия прочно удерживает межозерное дефиле теснину около Озеры. Передовой отряд дивизии выступил в направлении Острына.

161-я дивизия передовым отрядом дошла до Zabloz. Передовой полк в голове колонны у перекрестка дорог юго-восточнее Sobakince.

5-й армейский корпус:

5-й АК продолжает наступление на восток. Какое-либо существенное сопротивление противника отсутствует. В некоторых лесах имеются разрозненные группы противника – ведутся бои. К 15:00 состояние следующее: 5-я пехотная дивизия вступила в район западнее Периолы, арьергардные части все еще на западном берегу Немана: 35-я пехотная дивизия вышла в район юго-западнее Babriskis.

6-й армейский корпус: корпус подтягивается по обе стороны н. п. Езнас.

Задача 9-й армии на 25.06:

20-й АК прорывает оборону противника южнее Гродно. Части 161-й дивизии 8-го АК, а также 5-й и 6-й корпуса осуществляют дальнейшее наступление на восток с зачисткой местности от противника, что замедлит их продвижение вперед.

Командование 9-й армии

Штабной офицер оперативного управления Генштаба.

10. Немецкий колесно-гусеничный бронетранспортер Hanomag SdKfz 251 (Sonderkraftfahrzeug 251) использовался немецкими войсками на протяжении всей Второй мировой войны. Название переводится очень просто – Специальный автомобиль. На начало июня 1941 года в войсках вермахта числилось 640 таких бронетранспортеров. Несмотря на то что на Германию «работала вся Европа», за период 1939–1940 годов выпущено 569 штук Hanomag-251. Вообще, SdKfz-251 запустился серийно в июня 1939 и выпускался по март 1945 года.

Бронирование

Лоб корпуса (верх), мм/град. – 10-15

Борт корпуса (верх), мм/град. – 8-14.5

Корма корпуса (верх), мм/град. – 8-14.5

Крыша корпуса, мм – 6

Вооружение

Пулеметы 1-2-7, 92-мм MG-34 или МО-42 Мощность двигателя, л. с. – 100

Скорость по шоссе, км/ч – 53

Запас хода по шоссе, км – 300

Размеры

Длина корпуса, мм – 5980

Ширина корпуса, мм – 2100

Высота, мм – 1750

Колея, мм – 1775

Клиренс, мм – 320

Content

Олег Анатольевич Кожевников
Комкор

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Пояснения