Акимов Олег Валентинович

Причал

Олег Акимов

Причал

…Казалось, что на всей земле шёл дождь, монотонно барабаня по оцинкованным водостокам, и сбивая с веток почерневших деревьев остатки заржавевших осенних листьев. Первые, самые холодные и противные его струйки дерзко просочились за воротник бушлата. Фуражка беспомощно обмякла на голове, став похожей на берет, и с её козырька потекли тоненькие прозрачные ниточки…

Фигура неподвижно стоящего, одинокого, совсем промокшего человека в курсантской форме, ещё какое–то время привлекала недоуменные взгляды редких прохожих. Но ливень, подгоняемый порывами ветра, становился всё сильнее, и вскоре площадь перед Дворцом Культуры совсем опустела. Так они впервые «встретились», и сразу же остались вдвоём, — он, Она, и холодный осенний дождь, подаривший им это странное уединение…

… О Ней теперь многие говорили, и не только здесь, — в Ленинграде, — об этой изящной, хрупкой польской девочке, с современным «закрытым» эстрадным голосом и заметным акцентом, с необычной французской биографией, и удивительным именем, — самым красивым именем на свете. Появившись на праздничном телеэкране в новогоднюю ночь 56‑го, Она ворвалась на советскую эстраду как ветер, как Мистраль с французской Ривьеры, несущая ароматные потоки тепла и свежести…

Олег, насквозь мокрый, стоял у афиши, и улыбался… Губы беззвучно шептали: «…Эдита… Эдита… Эдита Пьеха…». Он никогда раньше не видел Её, но теперь ему казалось, что именно так Она и должна была выглядеть, — светлая, с открытым взглядом и загадочной улыбкой…

Одна из Её песен, — «Причал», случайно услышанная по радио, навсегда запала в душу. Простые, искренние слова припева запомнились сразу, и Олег часто напевал их:

«…Это не дождь шумит,

Это не гром гремит,

Это моя печаль чайкой к тебе летит…»

В этих строчках, ему, — пареньку из сибирской глубинки, казалось, было что то очень настоящее, неподдельное. Слова песни, обращённые к нему, он мысленно вкладывал в уста той, которая будет ждать его из дальних и трудных рейсов, принимая на себя лишения его благородного и почётного моряцкого труда. Оставалось совсем немного, — закончить два последних курса мореходки, и…Найти, встретить Её… Хотя, сегодня, — именно сейчас, стоя под проливным дождём перед афишей ДК, он понял, что искать уже никого не нужно…

Незнакомая, трепетная волна тепла и радости накрыла парня с головой, забурлила в нём, заныла каким–то близким, и недосягаемым счастьем в юношеской душе. Он не знал, что будет дальше, да и не хотел знать. Просто, — тайно и безнадёжно влюбился в «материализовавшуюся» на рулоне бумаги красавицу Пьеху. И только теперь, осознав это, сразу как то по–деревенски, и совсем по–хозяйски успокоился…

… Медленно передвигая ноги в отяжелевших, набухших от воды клешах, он отошёл от афиши, оглянулся ещё раз, и улыбнулся. «…Это не дождь шумит, это не гром гремит…» — звучало в нём привычным рефреном …

* * *

…В 1962 году Олег Морозов, — новоявленный третий штурман по распределению приехал в Мурманск, на первое в своей жизни судно, — сухогруз «Кола»…

«…Здравствуй море! Здравствуй, дружище! Вот я и пришёл к тебе, неуёмное, нежное, клокочущее…», — с этими словами началась его долгая, и вполне удачная морская карьера. Сквозь годы менялись моря, страны и порты заходов, экипажи, названия кораблей и наименования грузов, тяжелее и солиднее становились регалии на его рукавах и погонах…

Жизнь моряка, сокрытая от посторонних глаз, многим кажется праздной и вполне беззаботной. Да и сами «труженики моря» часто нарочито показывают себя именно так, как их хотят видеть, — разбитными, неунывающими, не признающими и не знающими большинство из существующих проблем. Это, конечно, обычная моряцкая бравада. Теперь психологами придуман очень ёмкий, удобный, но от того, — не менее правильный термин, — «маска». Наверно, они правы, — многие моряки, действительно, — так скрывают самые потаённые и сокровенные уголки просоленных, сдёрнутых со своих мест Душ…

Море это не просто профессия, — но и «стиль» жизни, образ мысли. Оно медленно, но очень настойчиво «забирает» тебя без остатка, развращая собой, коварно и зло ревнуя, отучая от всего земного, берегового. И потом уже не отдаёт человеку самого себя, по крайней мере, — всегда противится любым попыткам моряка сделать это…

…За прошедшие годы многое поменялось. Изменился и сам Олег, — Олег Андреевич, — в 1977 году став успешным и вполне удачливым капитаном Мурманского Морского Пароходства.

… Единственное, что не изменилось и не исчезло за это время, — его тайная и трогательная любовь к Эдите Пьехе. Её песни всегда были с ним. Поначалу он коллекционировал её пластинки, и слушал их в кают–кампаниях на судовых радиолах. Любая статья о ней, или Её фотография, — бережно сохранялись в специальном альбоме. После первого арктического рейса в далёком шестьдесят втором, он купил себе этакий чемоданчик–проигрыватель «Юность», чтобы насмешливые взгляды буфетчиц не мешали ему быть наедине с Ней в свободное от вахт время. Потом были громоздкие и неудобные магнитофоны с бобинами и катушками лент. А спустя ещё некоторое время, — вполне приличный портативный «Грюндиг» и коробка кассет, — стали основным движимым имуществом Олега. На его рабочем столе в каюте, всегда была Её фотография в золотистой рамке. Что лишний раз давало повод судовым женщинам с иронией посудачить о причудах своего капитана…

«…Это не дождь шумит,

Это не гром гремит,

Это моя печаль, — чайкой к тебе летит…»

…Никто и никогда не говорил ему этих слов. Он уже и не ждал их ни от кого. Под мелодию этой песни он всегда вспоминал их первую «встречу», — Ленинградская осень, холодный дождь, и афиша на стенде Дома Культуры…

* * *

…В свои 40 лет, осенью 1978 года Олег женился… Женился, выполняя волю угасавшей от рака матери, которая воспитала его одна, — без отца, погибшего в Чехословакии в самом конце войны. По–старинке сосватав сыну невесту Анечку из соседнего села, — угловатую, скромную, перезревшую «в девках». Некрасивую и худенькую, с печальным взглядом влажных сливовых глаз, и тяжелой пшеничной косой…

Свадьба отгремела бубенцами и гармошками положенные три дня, на радость землякам, и молодожены уехали в Мурманск. Покладистый, спокойный сибирский характер супругов позволил им создать вполне благополучную семью. Вековые, впитанные с детства патриархальные устои сибирской деревни в отношениях Олега и Ани, — стали залогом и основой их семейного счастья — в его обычном понимании.

… В декабре 1979‑го «А жизнь продолжается» в исполнении Пьехи была признана лучшей песней года… В этом же декабре, словно подтверждая и соглашаясь с названием песни, в семье Морозовых появилась Полина, синеглазая Поленька…

* * *

Тихая и покорная Анечка с пониманием и уважением отнеслась к безответной юношеской любви Олега. Портрет Эдиты Пьехи на стене в их комнате — ничуть не смущал её. Эту «странность» своего супруга она приняла спокойно, с некой долей безразличия, отнеся её к издержкам морской профессии мужа.

По иронии, или, скорее, — по усмешке Судьбы, — дни рождения Эдиты Пьехи и Анечки — совпадали. И каждый год, — 31 июля Аня накрывала большой праздничный стол для многочисленных гостей. Обязательно за этим столом была специальная чистая тарелочка и высокий бокал. О «назначении» отдельного прибора знали лишь они с Олегом. Но даже это не вызывало у неё ревности и досады. Даже в такие дни она не могла увидеть в Пьехе свою соперницу.

Ведь, как бы там ни было, — из дальнего плавания он возвращался домой, — к ней. А Эдита Станиславовна была так далека, так сказочно нереальна и недосягаема. У неё была своя, звёздная, эстрадная жизнь и судьба, — которая никак не могла «пересечься» с судьбой простого полярного капитана, пусть даже и успешного. А значит, никакой «опасности» для неё, — Ани Морозовой, в самом существовании певицы, — не было.

Любовь, — это всё–таки что–то очень абстрактное, неосязаемое, почти несуществующее, наверняка же, — несуществующее и выдуманное. В любом случае, — любовь, — не самое главное условие для семейного счастья, — в этом Анечка была совершенно убеждена. О том, что Олег её не любит, она догадывалась, и очень спокойно к этому относилась. А его любовь к другой женщине, — совершенно не смущала сибирячку. Тем более такая «странная», смешная любовь… стыдно кому сказать! Она её не понимала, и не принимала всерьёз, считая простой блажью. Мужчины, вообще, странные люди. Кто–то из них готов часами ковыряться под капотом машины, или сутками сидеть у ледяной лунки, в надежде на скудный улов. А иные не представляют жизни без кроссвордов или футбола. Разве это нормально? Нет, конечно… Конечно, нет…

* * *

Вы когда–нибудь видели Пьеху на сцене? Вы знаете как Её принимает публика? Как загораются глаза и светлеют лица Её поклонников, зрителей, пришедших на концерт любимой певицы…

Костюмы–плащи из «прозрачного газа», знаменитые Пугачёвские «балахоны», — вовсе не Пугачёвские. Впервые в таком платье перед зрителями появилась именно Эдита Пьеха в те времена, когда о Пугачевой еще не знали.

Именно она, — первая из советских певиц обратилась к зрительному залу как к собеседнику. Это она отстегнула микрофон от стойки, и тем самым «отстегнула» себя, став первой двигающейся певицей, нарушив устойчивые и незыблемые традиции советской эстрады. Лёгкая и изящная, красивая, невесомая, неземная… Здесь в Ленинграде впервые прозвучало в её адрес ныне такое привычное сочетание «женщина без возраста», — расхватанное и примеряемое теперь более «раскрученными» молодящимися поп–дивами.

При всей своей известности и популярности, Пьеха никогда не претендовала, и не «боролась» за звание самой народной и великой певицы Страны, с улыбкой и иронией наблюдая, как сначала «создавался», а затем и скандально «делился» Трон Королевы Эстрады. Истинная Королева, вероятно, — всегда выше, и в стороне от мышиной возни. А истинный зритель, — всегда в состоянии отличить настоящее искусство от конъюнктуры и лубка. Присущие Пьехе чувство такта, деликатность, и безукоризненный вкус, — как раньше, так и теперь, — ведут за собой почитателей Её таланта, не обманывая, и не обкрадывая их…

* * *

— Жила была маленькая девочка, и звали её …?

— Полюшка!

— Да! А как ты догадалась?

Девочка радостно засмеялась и захлопала в ладошки.

— Дальше, папа, дальше!

— У неё были две светлые косички, и розовые бантики.

— Как у меня?

— А ну покажи!

— Вот такие? — девочка наклонила белокурую головку,

и показала Олегу старательно вплетённые атласные ленточки.

— Да, конечно такие!

— А сумочка? У неё была сумочка?

— Ну конечно же была!

— А что в сумочке, папа, что было в сумочке?

У Олега перехватило дыхание, и комок подступил к горлу. Все сказки, которые он рассказывал дочери, были про маленькую девочку. Совсем такую, как его Полюшка. И как бы ни начинались повествования, какие бы замысловатые сюжеты он ни предлагал, — дочка очень быстро, простодушно и по–детски бесхитростно сводила их к одному и тому же счастливому завершению…

Девочка помчалась в свою комнату за той самой заветной сумочкой, — точно такой же как в папиной сказке. Затем подбежала к нему, забралась на колени, обняла, и положив голову на его грудь снова спросила:

«А что было в сумочке, папа?»…

— Там был Золотой Ключик!

— А ещё?

— Ещё? Волшебная Палочка!

— А самое главное, папа? Что там было самое главное?

Девочка затихла на его плече, и очень по–взрослому, — совсем по–женски, провела ладошкой по небритой щеке отца… Не поднимая головы тихо–тихо спросила:

— Папа, я скоро умру?

— Полюшка, ну что ты, Поля…!

— Я там буду не одна? Я же там буду с бабушкой, папа?

Не хочу одна…

Худенькие плечики ребёнка беспомощно задрожали. Олег не мог говорить. Он обнял девочку, и молча стал раскачиваться сидя в кресле, словно убаюкивая, укачивая своё золотоволосое, синеглазое, угасающее на его руках счастье…

* * *

Летом 1984‑го пятилетней Поленьке был поставлен страшный диагноз, — гемабластоз, — разновидность лейкоза. Рак крови, — называют в народе эту болезнь. В размеренную и спокойную жизнь семьи капитана Морозова пришло горе…

Почерневшая и опустошенная Анечка, сидя ночами у кроватки тающей дочери, потихоньку завывала от бессилья и тоски, от невозможности помочь своей девочке, своей синеглазой принцессе…

Измученная, исколотая бесчисленными инъекциями, приходящая в ужас от внутривенных, Полюшка мечтала о «волшебной таблетке». И сказки, которые рассказывали ей дома, были про то, как кто то очень добрый и сильный, — Голубая Фея, или Волшебник Синемор из папиного Моря, — обязательно находили для неё такую таблетку. Девочка мечтала, чтобы мама не плакала ночью у её подушки, чтобы строгая тётя в белом халате не приходила больше со своей железной коробкой, в которой зловеще сверкали холодные острые шприцы…

Ещё немножко, ещё совсем чуточку нужно подождать, и папа обязательно привезёт ей из Моря такую таблетку. Ведь в Море есть всё, — всё–всё что захочешь!! Она выпьет лекарство, и снова станет так, как было раньше, когда они вместе с мамой встречали в порту большой, белый папин корабль. Когда огромный голубой шар, приготовленный для папы, вдруг вырвался из её руки, и взмыл в бездонное синее небо. И все люди, стоявшие на причале радостно засмеялись…

Как было хорошо тогда…! А потом было синее южное море, совсем не такое как в Мурманске… Приветливая Евпатория…Огромный парк, утопающий в экзотических деревьях… Каштановые аллеи… Тёплый, ласковый, как мамины руки, ветер… Полюшке совсем не страшно на папиных плечах… А рядом с папой, — такая красивая, смеющаяся мама, в розовой панаме с синей лентой, и лучистыми от счастья глазами…

…И Поленьке совсем–совсем не больно… Ни капельки не больно… Правда, — не больно……Нужно ещё немножко подождать… Совсем чуть–чуть … И всё будет как раньше, — мама, папа, Полюшка, и тёплое синее море…

…Звонок в дверь нарушил зыбкий семейный покой, и сердечко ребёнка бешенно застучало. На пороге была та самая тётя из больницы. Девочка заплакала, и вытирая прозрачными, худенькими ручонками самые горькие на свете, святые свои слёзы, дрожа и захлёбываясь подошла к Анечке, —

— Мамочка, родненькая, не надо… Больно Полюшке…

Очень больно… Ну пожалуйста, мамочка…

Миленькая моя… Не надо…

* * *

— Как расшифровать фамилию Горбачёв?

— Ну и как?

— Горбачёв

Отменит

Решения

Брежнева

Андропова

Черненко

Если

Выживет… хотя бы лет пять…

— Здорово!

…Советский Союз в 1985 году обрёл своего очередного за последние три года руководителя. Страна вступила в Новую Эпоху… Эпоху Ускорения и Гласности. «Прожектор Перестройки» показывал руководителей нового, Горбачёвского типа… Программа «Взгляд» представляла зрителям свои невероятные сюжеты…

Страна дышала ветром Перемен, — совсем как в песне «Скорпионов». И дыхание этого ветра уже явно ощущалось в воздухе Отечества.

В надежде на любую, хоть какую–нибудь существенную помощь Поленьке, по совету лечащего врача, Анечка написала письмо в Москву. Время теперь было такое, что можно было писать и надеяться. Время, когда впервые за многие десятилетия, вновь стал доступен всемогущий тайный индекс «К-9», — Кремль…

Письмо было адресовано Министру Здравоохранения СССР С. П.Буренкову. В нём женщина просила помочь её девочке. Изнуряющие, болезненные инъекции не помогали, и последним шагом в лечении была химиотерапия. Анечка умоляла чиновника не дать убить её ребёнка, и провести курс лечения в одном из многочисленных Кремлёвских Медицинских Центров… Крик боли и отчаяния обезумевшей от горя матери был услышан в Москве. Но, — не более того.

Накануне шестого дня рождения Полюшки, в декабре 1985 года, почтальон вручил Ане под роспись заказное письмо из Москвы. Дрожащими руками женщина открыла большой голубой пакет с исходящим министерским Номером, и гербовой печатью Секретариата Министерства…

«…На ваш запрос сообщаем, что ЦКБ ГУ при Министерстве Здравоохранения СССР не имеет возможности для эффективного оказания медицинской помощи Морозовой Полине Олеговне, 1979 года рождения, с диагнозом — монобластный (форма М 5а) лейкоз в фазе обострения (Подтверждение Мурманского Областного Онкологического Центра от 17.11.1985 г.)…

…Дополнительно информируем Вас, что в настоящее время на фармацевтическом предприятии «Polfa» (Польша — Варшава) заканчиваются работы по созданию препарата нового поколения группы кортикостероидов, — Кордекс (Kordex), а так же нескольких видов леофилизатов, для проведения комплексной терапии больных лейкозами, гематосаркомами и поражениями костного мозга на различных стадиях заболеваний. Эффективность указанного препарата подтверждается лабораторными исследованиями в Польской Народной Республике и других странах СЭВ…»

Это был приговор. Анечка растерянно посмотрела в окно, и обреченно опустила голову. Душили слёзы, отчаянье и ужас перед смертельной опасностью разрывали сердце на куски. Последняя надежда на спасение девочки, — рухнула. Вместе с ней, в душе измученной женщины словно что то погасло. Ей казалось, что она и сама умирает. С этой минуты начался обратный отсчёт жизни её Полюшки. Осознание этого, — леденящим холодом сковывало душу, и лишало рассудка…

* * *

… Олег держал в руках письмо из Москвы, и не отрываясь смотрел на лист бумаги. Казалось, что ровные строчки печатного текста расползались черными гусеницами от центра к недосягаемой периферии белого поля. Сегмент пространства был утерян, и взгляд, с трудом концентрируясь, выхватывал из письма лишь отдельные слова …

«…На ваш запрос… ЦКБ ГУ… Не имеет возможности… Морозовой Полине… Дополнительно информируем… «Polfa» (Польша — Варшава)… Подтверждается… Лабораторными исследованиями…

В Польской Народной Республике…».

— Папа, папа! — раздался голос девочки…

Олег вздрогнул, отвёл взгляд, и увидел на стене портрет. Блистательная певица внимательно смотрела на него, и наклонив голову, словно пыталась сказать что то очень важное. Он поднялся, и медленно пошёл на зов дочери. Открыв дверь в детскую, ещё раз оглянулся… В эту секунду Олегу показалось, что Пьеха еле заметно кивнула ему…

Поздним вечером, одинокая вьюга запела свою жуткую ледяную песню, безраздельно хозяйничая на улицах озябшего города. Отблеск фонарей отражался цирконием на заснеженных окнах. Олег положил перед собой лист бумаги, взял ручку, и на мгновение закрыл глаза…

«…Я знаю Вас так давно, Эдита Станиславовна, что совсем не помню то время, когда в моей жизни не было Вас. Иногда мне кажется, что и сама жизнь моя началась лишь после того, как в неё вошли Вы. До той самой, — холодной Ленинградской осени шестидесятого, — ничего не было. И меня не было. Лишь ожидание. Ожидание встречи с Вами…

…Так странно… Теперь… Когда, казалось бы, всё совершенно понятно… Мне… Про меня самого понятно… Жизнь задаёт мне вопрос, на который я не могу ответить. Понимаете? Впервые… Не могу…Так больно… Мне никогда не было так больно, и горько как теперь…Никогда…».

* * *

— «Мурманск–радио один! Мурманск — Радио один!

Я, — теплоход «Тулома»! Как слышите меня? Приём!»

— Теплоход «Тулома»! Я Мурманск–радио один!

Слышу вас хорошо!

— Мурманск–радио один! Я, — теплоход «Тулома»!

Прошу подтвердить наш срок!

— Теплоход «Тулома»! Ваш срок подтверждаю!

Добрый вечер! Слушаю вас! Диктуйте!

— Девушка, пожалуйста, —

Три — Восемь — Два — Три — Пять — Девять!

— Теплоход «Тулома»! Повторите номер!

— Три — Восемь — Два — Три — Пять — Девять!

— Поняла вас! Кого пригласить?

— Морозову! Морозову Анну!

— Поняла! Морозову Анну! Набираю номер!

«Тулома», следите! Эфир ваш!

Из динамика сквозь радиопомехи послышались гудки телефонного вызова…

— Морозова Анна?

— Да…Я…

— «Мурманск — Море» вызывает … Говорите!

— Анечка здравствуй!

— Здравствуй, Олег …

— Как вы, Аня? Как Полюшка?

— Плохо, Олежек… Плохо Полюшке… Лежит…

— Врач приходит?

— Да… Да… Приходит…

Анечка замолчала, и Олег услышал всхлипывания жены…

— Ты знаешь, Олег, пришла телеграмма…

— Какая телеграмма, Аня? Откуда? Из Сибири?

— Нет, Олежка… Не из Сибири… Из Ленинграда…

— Из Ленинграда? Аня, из Ленинграда?

— Да, Олег, кто то пошутил… Так… Зло и неудачно…

Олег отпрянул от спикера, посмотрел на часы, и заикаясь от волнения закричал, —

— Что там?! Аня!! Что в телеграмме?!

— Сейчас… Подожди Олег… Я найду…

— Анечка!! Срок!! У нас три минуты!!

— Да, да, Олежек… Вот…

— Читай, Анечка!!

— …Ближайшее Время Выезжаю Гастроли Польшу.

Обязательно Буду Польфарме. Результатах Сообщу

Дополнительно. Храни Вас Бог. Уважением.

Эдита Пьеха…

* * *

Было ещё две телеграммы. И, конечно же, это была не шутка анонимного циника. Следующую из них Аня получила спустя несколько дней:

«Сожалению Препарат Производится Пределами Польши. Исследования. Создание. Производство Передано Гедеон Рихтер Венгрия Будапешт. Зентива Чехословакия Прага. Не Теряйте Веры Надежды. Любовь Пребудет Вами. Сделаю Всё Что Смогу. Уважением. Эдита Пьеха»

Остаётся лишь догадываться, — чего стоило певице нарушить гастрольный график в братских республиках. Сколько объяснений и сложностей пройти, чтобы помочь маленькому умирающему ребёнку, с почерневшими тоненькими ручонками. Светловолосой, синеглазой Полюшке из занесенного снегами Мурманска, так много принявшей на свои хрупкие плечики. Девочке, мечтающей о таблетке, которая избавит её от страдания и боли…

Как много усилий нужно для того, чтобы сделать мир добрым… Как ничтожно мало, — для того, чтобы творить добро. Наверное, для этого совсем не нужно быть министром…

…Третья, последняя телеграмма, была получена тогда, когда лекарство уже было не нужно…

«Препарат Рекомендации Дозировки Высланы Ваш Адрес. Всего Вам Доброго. Здоровья Счастья Вашей Девочке. Уважением. Эдита Пьеха»

* * *

… Снова, как и много лет назад, была осень… Почти сорок лет прошло с той самой, первой «встречи». Сегодня не было дождя, и деревья были не такие тёмные, и листья, — золотые, а не ржавые… И Олег сегодня был не один, — под руку с ним была его Анечка…

…Стенд, афиша … Те же глаза, открытый взгляд, и загадочная улыбка Эдиты Пьехи…

…Прозвучала последняя песня «на бис», и Олег с Аней прошли за кулисы сцены концертного комплекса. Перед дверью гримёрной с надписью «Народная Артистка СССР Э. С.Пьеха» они остановились. Двое смущённых, пожилых людей из провинции. Анечка поправила мужу галстук, отдала букет белых роз, и тихонечко тронула его за локоть, — «Ступай, Олег… Ступай…»…

Они вошли, и остановились сразу за порогом комнаты, испытывая неловкость…

— Здравствуйте, Эдита Станиславовна…

Певица внимательно посмотрела в глаза вошедшему мужчине.

— Я вас никогда не видела. Но ваше лицо мне кажется

очень знакомым… Подождите… Подождите…

— Меня зовут Олег…

— Да да! Ну конечно же! Морозов! Олег Морозов!

Вы из Мурманска! Капитан! Я вас узнала!

А вы? Вы, — Аня? Как ваша девочка?

Анечка присела на краешек дивана и опустила голову…

— Господи, Анечка, простите, я не знала…

— Спасибо вам, Эдита Станиславовна…

Олег так много о вас рассказывал…

Пьеха обняла Аню, и совсем не по звёздному заплакала…

…Он стоял и смотрел на двух обнявшихся, рыдающих в один голос женщин. Двух самых дорогих и близких его сердцу людей. Вероятно, в этом был некий высший смысл, недоступный для сиюминутного, и мгновенного осознания… А, может, так и должно быть? Может, не всё в жизни поддаётся объяснению? Может у жизни есть свои секреты, и если они сокрыты от нас, — то так и должно быть? Может, именно потому жизнь всегда интересна и нова, что для каждого из нас у неё есть свои загадки и тайны, дающие силу и волю жить…

Откуда–то из далёкого–далёкого прошлого память выхватила те самые строчки, с которых всё и началось, —

«…Это не дождь шумит,

Это, не гром гремит,

Это моя печаль чайкой к тебе летит…»

Олег посмотрел на своих любимых женщин, перевёл взгляд в окно на залитую солнцем площадь, и улыбнулся…

«Всё будет хорошо! Обязательно… Всё будет хорошо…»

(Мурманск — Санкт — Петербург)

Content

Акимов Олег Валентинович Причал

Олег Акимов Причал