Евгения Сафонова

Мы никогда не умрём

«И я почти уже верю,

Что мы никогда не умрём…»

Flёur

— Попалась, которая кидалась?

— Пусти! Подножка — это нечестно!

— А кидать ничего не подозревающему человеку снежок в лицо — честно?

— Пусти! Меня!! Немедленно!!!

— А безобразничать перестанешь?

Лоуренс не видел лица Хоро, которую он бесцеремонно перекинул через плечо головой вниз, но сучить ногами в воздухе та стала только усерднее:

— Вот ещё!

— Тогда придётся немного охладить твой пыл, — вздохнул молодой человек, шагнув к ближайшему сугробу. — Кажется, он достаточно мягкий…

— Лоуренс, только попробуй! Только попро…

Услышать окончание фразы Лоуренсу помешал тот факт, что любимая богиня с головой утонула в пушистом снегу.

Он шагнул в стороне, отвернулся, зажмурился — и спиной вперёд упал в сугроб по соседству. Когда же он вновь открыл глаза, Хоро уже сидела у него на груди, прижимая к земле — и в карминовых очах девушки пылало пламя самого искреннего негодования.

— Ты что себе позволяешь?!

— Воспитательные работы.

— Ха! Ты меня воспитывать вздумал? — тычок тонким девичьим пальчиком под рёбра вышел весьма чувствительным, несмотря на внушительную толщину зимней одежды. — Осенью ты ко мне прикоснуться боялся!

— Ваше Высочество, я честно терпел ваши безобразия, сколько мог, но моя чаша терпения тоже не бесконечна, — ловко перехватив девичьи кисти, юноша откатился в сторону — и, когда Хоро оказалась под ним, задрал её руки за голову, бережно прижав их к земле. — К тому же скучно безобразничать в одиночестве, как считаете?

— Ты! Ты! Тымммм…

— Судя по всему, принцесса согласна, — заключил Лоуренс, спустя пару минут наконец оторвавшись от её губ.

— Нахал, — нежно сказала Хоро.

— Ага, — довольно подтвердил он, скатываясь на землю рядом с девушкой.

Хоро смотрела в небо: Лоуренсу казалось, он видит, как отражённые звёзды мерцают в её зрачках. Волосы цвета осени, короткая шёрстка на ушках и кончики длинных ресниц девушки серебрились снежными искрами. Прошло уже больше полугода с того момента, как молодой торговец нашёл вздорную богиню-волчицу в своей телеге и пообещал вернуть её домой, и несколько месяцев с тех пор, как они стали не просто деловыми партнёрами — но ему, наверное, никогда не надоест ею любоваться. Смотреть, как солнце или лунный свет ласкает её тонкую шейку, стекает по худеньким плечикам и шёлковым маревом ложится на бёдра, а блики костра лентами путаются в червонном золоте её волос…

Хоро, радость моя, подумал он. Моя тоненькая, хрупкая, маленькая богиня.

Перед ужином они решили прогуляться по праздничному городу, но как-то ненароком забрели за его пределы. Теперь они лежали на холме, круто спускавшемся к городской стене, и позади них расстилалась равнина, облитая снежной глазурью, а по бокам серебрился лес хрупких сахарных деревьев. Далеко впереди кутались в сизую дымку невысокие горы, а прямо перед ними раскинулся светлый городок Эйленвиль.

— Как ты думаешь, кто-то действительно смотрит на нас оттуда?

Лоуренс оглянулся на Хоро через плечо: она по-прежнему смотрела в небо, не моргая, и её глаза казались почти чёрными.

— Не знаю, — поправив перчатки, Лоуренс поднял глаза кверху. — Но если сейчас оттуда на нас смотрят все боги, которые придумали все религии всех королевств, то впору почувствовать себя актёром перед полным залом.

— Я серьёзно.

Лоуренс пожал плечами:

— Я всегда думал, что мир слишком сложен и прекрасен, чтобы он мог возникнуть сам по себе. Кто-то его создал. И кто-то им управляет, раз в нём не воцарился хаос. А вот кто именно, тебе, наверное, лучше знать.

— Я не богиня, я тебе уже говорила.

— Да, но прожила куда больше моего, — падающая звезда искоркой прочертила небо, и Лоуренс улыбнулся краешком губ. — К тому же, кажется, тебя, а не меня прозвали Мудрой.

— А ты не думал, что это было бы слишком глупо — если бы люди, живя так мало, исчезали навсегда?

— Наверное, — Лоуренс отвернулся, задумчиво почёсывая бородку. — Хотя о чём я и думал, так это о том, что без религии быть хорошим человеком в мире, где процветает алчность, ложь и бессердечие, не было бы никакого резона.

Он смотрел на город, выбеленный зимой. Отсюда, конечно, подробностей было не разглядеть, но Лоуренс знал, что скрывается за крепкой крепостной стеной: невысокие светлые домишки, казавшиеся игрушечными, чистая белая мостовая и узкие улочки, не казавшиеся тесными. Каминные трубы прядут ниточки дыма, окна сияют тёплым разноцветом огней. На центральной площади вздымает к небу огненные лепестки огромный костёр, а вокруг танцуют горожане: здесь, на севере, снег сойдёт ещё не скоро, но по всей стране сегодня праздник проводов зимы. Взрослые люди хохочут, как дети, из окон таверн летят звуки лютни и голоса менестрелей, сплетая кружево праздничного шума…

— Тебе нравится север? — донёсся до него голос Хоро.

— Да, — он кивнул. — Я понимаю, почему ты хотела сюда вернуться.

— А этот город?

— Лучше многих, которые я повидал.

— Тогда что тебя останавливает? Или ты отказался от своей мечты?

Лоуренс повернул голову, глядя на её тонкое бледное личико — и не ответил.

Полгода. Самые странные и счастливые полгода в его жизни. Казалось, он и не жил до того дня, когда заключил договор с Хоро: всё «до» вспоминалось в какой-то смутной туманной дымке, зато каждый день «после» хотелось сохранить где-нибудь, чтобы потом можно было вытащить этот день из закромов памяти и пережить заново. Даже когда им грозили инквизиторы, мошенники, тюрьма или разлука — он бы не променял эти воспоминания на всё золото мира.

Полгода назад Хоро, богиня-волчица из далёкой деревеньки Пасро, попросила отвезти её в северное селение Йойтсу. Домой. Лоуренс согласился — даже зная, что её дома больше нет. Йойтсу было разрушено давным-давно, но он почему-то не решился ей об этом сказать. Наверное, потому что не набрался смелости сообщить, что этой хрупкой шестнадцатилетней девочке с такими трогательно-большими глазами больше некуда возвращаться. Лоуренс долго не мог поверить, что ей и вправду больше шестисот — хотя Хоро поначалу и вела себя с ним так, будто он маленький мальчик, которого и не думают воспринимать всерьёз: стоит только вспомнить, как она с ехидной улыбочкой взрослой, повидавшей виды женщины обсуждала достоинства его обнажённого тела… Ха.

Но куда больше его убеждало то одиночество, которое он порой видел в её взгляде. В глубине этого одиночества можно было утонуть. Не такими должны быть её глаза, эти прозрачные карминовые озёра на юном белокожем личике — словно яблоки уронили на снег.

Стена отчуждения между ними рухнула довольно быстро: ощущение, что он знает Хоро давным-давно, возникло у него спустя какую-то неделю. В какой-то момент он понял, что счастлив, когда одиночество в её глазах сменяет улыбка — но думал, что эта дорога никуда не приведёт. Он смертный скиталец, странствующий торговец, только и мечтающий, что о собственной лавке — а она? Сколько таких, как он, она повидала за свою жизнь? Да, он ей нравился, он чувствовал это… но когда их путешествие подойдёт к концу и Хоро вернётся на север, она найдёт равных себе и уйдёт, и ему нечего будет предложить ей, чтобы уговорить её остаться.

Только потом он сообразил, что она такая же скиталица, как и он. У них обоих нет места, которое они могли бы назвать домом — или больше нет. Наверное, и она решила то же самое, когда узнала, что Йойтсу разрушен.

Когда долгожданное объяснение всё-таки произошло и они официально перестали быть деловыми партнёрами (хотя их отношения давно уже не походили на деловые), они продолжили путешествие на север. Чисто по инерции, наверное. Хоро пообещала сделать из Лоуренса первоклассного торговца и держала обещание: больше он не знал неудач. Одна сделка сменяла другую, пока в одном предгорном городке ему не подвернулась сказочная возможность.

Лавка. Собственная лавка.

Ему уже выпадала такая возможность в городе Реноз, и он её упустил — но боги, видно, решили быть к нему щедры: он и представить себе не мог, что два раза за зиму ему выпадет шанс так просто осуществить давнишнюю мечту. Эйленвилю, конечно, по стратегической важности до портового Реноза далеко, но и через него проходили немаловажные торговые пути. Половина имевшихся на данный момент сбережений и подпись на пергаменте — всё, что от него сейчас требовалось.

Но теперь у него была другая мечта. Рыжеволосая мечта с волчьими ушками и пушистым хвостом.

— Нет, не отказался, — наконец произнёс он. — Меня останавливаешь ты.

— Я? Что-то я не заметила, чтобы я возражала, — Хоро нахмурилась. — Лоуренс, ты же всегда…

— В прошлый раз, когда я мог обзавестись лавкой, ты решила уйти.

— И поэтому ты от неё отказался. Как же, помню, — она тоже села, и Лоуренс увидел, как под тёплым овечьим тулупом недовольно взметнулся кончик рыжего хвоста. — Значит, ты боишься повторения истории?

— Да. И я хочу гарантий того, что ты не убежишь.

— Тогда я думала, что ты вполне обойдёшься без меня. Теперь я знаю, что ты дурачок, которого без моего чуткого руководства разорят максимум через пару месяцев, — она улыбнулась, глядя на него снизу вверх. — Не волнуйся, не убегу.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Тогда, полагаю, тебя не затруднит выйти за меня замуж?

Наверное, с минуту девушка молча, не моргая, смотрела на него — а потом снова повалилась на снег и расхохоталась.

— Что смешного?!

— Ахаха… Пуф… Нет, ничего, я… я просто… — наконец отдышавшись, Хоро утёрла слезы с щёк, — я просто в первый раз вижу, чтобы девушку вынуждали идти замуж с помощью такого неумелого шантажа.

— Шантажа?

— Ага. «Выходи за меня замуж, иначе я не куплю собственную лавку и останусь нищим странствующим торговцем до конца жизни».

— Всё совсем не…

— Нет, всё именно так, — девушка весело смотрела на него, и кончик хвоста задорно мотался из стороны в сторону. — Но неужели ты думаешь, что я, Хоро Мудрая, пойду замуж за нищего странствующего торговца? Сначала обустрой лавку и встань на ноги, а потом поговорим.

— Сначала помолвка, а потом подпись договора. И никаких «обустрой» и «встань на ноги».

— Сначала подпись договора, а потом хоть сразу свадьба. И никаких помолвок.

— Нет, сначала помолвка, а потом подпись договора. И тогда завтра вечером я подписываю бумагу, а завтра утром покупаю самое красивое кольцо из тех, что будет у ювелира, и трёх целых поросят.

— Трёх?!

— Трёх. С яблоками, мёдом и инжиром, какие едят во дворцах. И бочку Бролинского золотого вина.

Лоуренс видел, каких трудов ей стоит не облизнуться.

— Но только в честь помолвки, — добавил он.

— И ты думаешь, меня можно купить едой?

— Не просто едой, а самой лучшей едой. Отныне и навсегда. Ведь только такой еды достойна Хоро Мудрая и моя невеста.

— Плохой из тебя шантажист. А подкупщик ещё хуже, — девушка состроила страдальческую рожицу. — Я подумаю.

— Думай-думай.

— И я буду думать не до утра, а столько, сколько мне нужно, — Хоро задрала голову, глядя в небо. — Это ответственный шаг даже для такой мудрой волчицы, как я.

— Я не тороплю.

Девушка сидела, обняв колени руками, глядя на полную луну, рыжую, как её волосы — и Лоуренсу почудился призрак грусти в её глазах.

О чём она думает? О том, что не пройдёт и сотни лет, как от него останется лишь горстка праха и обручальное кольцо у неё на пальце? И что тогда она сделает с этим кольцом, интересно — выбросит? Лоуренс никогда не спрашивал её о прошлом, но он не был наивен и не верил, что шестьсот лет Хоро была совсем одна. Взять хотя бы того юношу из Пасро, которому она дала обет хранить деревню от неурожая: вряд ли мудрая волчица дала бы такое обещание кому ни попадя. И держала бы его столько лет ради простого деревенского паренька.

Лоуренс не ревновал к призракам. Ему просто порой невыносимо было думать, что все, к кому она когда-то привязывалась, давно покинули этот мир. И что так будет и с ним. Именно по этой причине она хотела его покинуть: чтобы не видеть, как он состарится рядом с ней, вечно юной. И в один день помимо своей воли снова оставит её одну.

Конечно, сейчас ему казалось, что он никогда не умрёт — но умирают все, и это факт. Все, кроме таких, как Хоро, которой всегда будет шестнадцать.

Она в самом деле никогда не умрёт. В отличие от него.

Мысль, которая согревала его — и сковывала могильным холодом.

И когда она посещала его, он думал о том, что это будет нескоро. А что будет скоро? Капель запоёт на крышах, и леса и поля расцветут нежными красками, и Хоро будет бегать босиком по росистой траве, танцуя в цветочных венках, оплетённая тоненькими нитями весенней магии — богиня в своей стихии. Потом лето вызолотит её кожу, расстелет туманы над полями и знойное марево над дорогами; а там и осень прокрадётся мягкими прохладными лапами по лоскутному одеялу пёстрой листвы. А затем зима снова окутает землю снежным сном, и Лоуренс будет сидеть у кровати своей маленькой богини, когда она простудится, вливать снадобья в пламенеющие жаром губы и кормить её с ложки.

А ещё они будут есть яблоки. Летние, пахнущие теплом, солнцем и сладким мёдом; осенние, несущие аромат богатых урожаев и щедрых даров; и зимние, которые пахнут юностью, дерзко ворвавшейся в снега. За окном метель завьюжит ночь, а у них затрещат поленья в очаге, и тёплый плед на кресле дождётся своего часа; и Хоро сядет к нему на колени и будет трепать его волосы, дразнясь лукавыми взглядами, а Лоуренс будет чистить яблоки, окунать сочные ломтики в плошку с цветочным мёдом и кормить с рук свою яблочную девочку, чья кожа и губы были слаще любого мёда. А потом снова наступит весна, и счастливые года пролетят опавшей листвой множества календарей; и когда придёт время последней в его жизни сделки — он отдаст плату за эти годы и ни о чём не пожалеет.

— Не грусти, принцесса. Сегодня праздник, в конце концов, — он кончиком пальца ободряюще пощекотал её подбородок. — Ну что, вернёмся в гостиницу? А то замёрзнешь.

Хоро медленно подняла на него яркий карминово-яблочный взгляд.

Волчица Хоро Мудрая провела много времени вдали от родины. Большую часть этого времени она была одна — даже среди людской толпы — но не всегда.

Она всегда думала, что смертная жизнь ужасно коротка, а болезни и неприятные стечения обстоятельств чаще всего делают её ещё короче. Поэтому она старалась не особенно привязываться к людям — ведь это почти бессмысленно: длительность горя от их утраты неоспоримо велика в сравнении с короткостью счастья от их обретения. И у неё это получалось. Почти. Исключений было совсем немного.

Молодой охотник, живший неподалёку от Йойтсу. Человек, смерть которого заставила её отправиться в странствия на поиски чего-то, что она не могла себе представить.

Мальчик-крестьянин из Пасро. Человек, смерть которого заставила её держать данное ему обещание на протяжении не одной сотни лет.

Юный священник, присланный в Пасро из столицы. Человек, преждевременная смерть которого сильно поколебала её любовь к церкви.

И странствующий торговец, в телеге которого она укрылась, желая сбежать от неблагодарных жителей опостылевшей деревушки. Крафт Лоуренс, подумала Хоро, глядя в его серые глаза, в лунном свете имевшие тревожный оттенок зимнего моря в дождливый день. Лоуренс, Лоуренс. Печаль моя, надежда и любовь.

Волчица Хоро Мудрая часто годами бродила одна, и порой она чувствовала себя старой, как горы или заповедные леса Йойтсу. Но этим людям удавалось заставить её почувствовать себя… живой. Она сама не сразу это замечала — но рядом с ними она снова чувствовала себя девчонкой, которая только вчера вышла на первую самостоятельную охоту, а совсем ещё недавно гонялась за собственным хвостом. Рядом с ними она не была Хоро Мудрой — она была Хоро. Просто Хоро. Простой смертной, которую любят. С которой хотят быть рядом. Которую принимают такой, какая она есть. Которую хотят защитить от любых бед. Которую никогда не отпустят.

Волчица Хоро Мудрая не верила человеческим поговоркам, но выражение «глаза — зеркало души» казалось ей довольно правдоподобным. А ещё она часто задавалась вопросом, смотрит ли на них кто-нибудь сверху, и со временем, кажется, она нашла для себя ответ на этот вопрос. Во всяком случае, из всех изобретённых человечеством религий она определённо начала склоняться к той, в которой утверждалось, что душа человеческая приходит в этот мир не единожды: после смерти она возрождается вновь, только в другом теле.

Потому что все люди, к которым она привязалась, несмотря на всё своё нежелание любить и страдать, с первой же встречи казались ей знакомыми; и у всех них были серые, имевшие тревожный оттенок зимнего моря в дождливый день глаза.

— Идём? — Лоуренс встал и протянул ей руку.

— Идём, — Хоро сжала его ладонь в своей.

Ей не стать смертной, а ему не стать бессмертным. Когда-нибудь он снова покинет её. А она снова отправится в странствие на поиски чего-то, что она не сможет представить. Вернее, кого-то. Но когда она найдёт его, она поймёт — и тогда на короткую человеческую жизнь у неё снова появится дом.

Да, мне не стать смертной, а тебе не стать бессмертным, думала Хоро, и они шли сквозь тихую зимнюю ночь, сыпавшую колючие звёзды за горизонт. Но снова и снова я буду искать тебя. И находить.

Потому что ты можешь умереть.

Но мы…

Мы никогда не умрём.

Content

Евгения Сафонова
Мы никогда не умрём