Евгения Сафонова

Первая роза

Очень легко проверить, окончена ли твоя миссия на Земле: если ты жив — она продолжается.

Ричард Бах

Дверь палаты отворилась пугающе бесшумно.

— Ну, Софья Андреевна, будем знакомы, — человек в белом халате остановился в трёх шагах от койки. — Я ваш лечащий врач, Александр Петрович.

Она молчала, глядя в потолок. Волосы пролитыми чернилами разметались по белой подушке.

— Операция прошла успешно, но для полного восстановления подвижности руки нужна ещё одна. С порезанными сухожилиями приходится возиться, да, — зачем-то оправдываясь, добавил врач. — Думаю, через неделю, посмотрим на динамику… А пока каждый день вас будет посещать психиатр.

— Когда меня выпустят? — голос её звучал безучастно.

— Хм, — врач в замешательстве поправил очки. — Учитывая вашу ситуацию… нескоро, думаю. Дома вам не смогут обеспечить надлежащий уход.

— Меня отправят в психушку, я знаю, — буднично сказала Соня. — В прошлый раз перевели, как только проснулась. Пришла эта сова психическая, выпытала, что могла, и упекла на два месяца.

— В прошлый?

— Ну да. Таблетками травилась, — Соня, наконец взглянув на него из-под косой чёлки, растянула губы в улыбке. — Хочешь сказать, ты — врач? Институт-то хоть кончил?

— Интерн, — пробормотал он, снова поправив очки, проведя пальцем снизу вверх по переносице. — Недавно…

— Та сова-психиатр тоже часто очки поправляла. Люди думают, они так умнее кажутся. Интересно, в этот раз тоже она придёт? — её взгляд блуждал по зелёным стенам, трём пустующим койкам и единственному окну. — Зачем вы меня спасли?

— Мама ваша «Скорую» вызвала…

— Я спрашиваю не «почему», а «зачем». Вот зачем? Один раз умереть не дали, второй захотела — опять… Первый я ещё боялась. Когда засыпала, думала, не зря ли. А во второй уже совсем не страшно. Больно только, когда режешь, а потом хорошо даже. И как вы понять не можете… я же в итоге всё равно умру, только ещё три месяца промучаюсь. В следующий раз с крыши спрыгну, чтоб наверняка. А ты записывай, записывай — это же моя история болезни. Ты бы всё равно стал мне вопросы задавать.

Послушно строча в тетрадку, парень как-то утробно кашлял.

— Два лезвия пришлось использовать. Первое в воду упало, когда из руки в руку перекладывала — пальцы уже не гнулись. Пришлось второе брать, я его на бортик ванной положила. Я же знала, что ослабею. Подумала: если лезвие из руки выпадет, его искать будет трудно, а если не порежу как следует, откачать смогут. И всё по плану прошло. Но когда Анька нужна, она вечно спит, а когда не нужна, тут как тут, просыпается… Вот и сейчас из комнаты выползла — и в ванную первым делом. Представляю, какой вой подняла… Хочешь что-то спросить?

— Я просто думаю… — он смотрел на ручку, которую вертел в пальцах. Мальчишка, презрительно подумала Соня. Неопытный мальчик, у которого спутались все планы и растерялись все слова. Вот теперь он сидит и думает, можно ли с ней говорить или всё психиатру оставить, чтоб не навредить. — Да нет, ничего, — мучительная точка чуть не продырявила бумагу. Ещё и трус к тому же. — В общем, лежите, отдыхайте… вам нужен покой, это сейчас самое главное… я зайду позже, как обход буду делать.

Небось сам пай-мальчиком был, думала Соня, глядя ему в спину. Ботаник очкастый. У родителей под крылышком наверняка рос, шаг вправо, шаг влево… Жизнь, где каждый шаг расписан с рождения.

Она знала, что он хотел спросить. Он хотел бы понять, какие чувства толкают на такое. Хотел бы представить, как можно пытаться убить себя. Хотел бы осознать, как в пятнадцать лет можно настолько ненавидеть жизнь, чтобы позаботиться о втором лезвии. Но он не мог ни того, ни другого, ни третьего. И всё, что ему оставалось — уйти.

Она для него теперь — раздражающий фактор. Самоубийцы всегда раздражают остальных. Их боятся. Они же… неправильные. Нельзя поступать так, как они.

Соня закрыла глаза: ничего, мальчик. Привыкнешь. Да и недолго я буду тебе досаждать.

— Как ты могла?! — Анька впихнула ей в рот ложку бульона. Удивительно, что ложка впихнулась — руки у неё тряслись. — Я же в прошлый раз… я же умоляла тебя! Почему?

— Не надо нервничать. Тебе вредно.

— Я думала, тебе в диспансере мозги на место поставили, а ты… ты что, всё время ждала момента, когда выйдешь… чтобы опять оказаться здесь?

— Я не хотела оказаться здесь.

Соня смотрела на свои забинтованные руки, лежавшие на одеяле. Чёрный маникюр был безжалостно загублен — ногти ей постригли, пока она спала.

Жаль всё-таки, что она не может есть сама. Или не есть вообще.

— Неужели тебе нечего терять? Сколького ты лишишься, ты думала хоть раз? — ложка доскребала по больничной тарелке. — И всё это из-за какого-то… Только из-за него!

«Не только», — глотая, подумала Соня.

— Тогда из-за того, что он тебя бросил, теперь потому, что даже не позвонил… А ты чего ждала? Что он примчится, только узнав об этом? Вы же расстались, ему на тебя плевать, ты это знала! Ну зачем он тебе нужен после всего, что он с тобой сделал?

— А если я без него жить не могу?

— Дура, — устало констатировала мать. — Мне без папы приходится жить, а это была не глупая первая влюблённость.

— Ага, — Соня сощурилась, — можешь кому угодно рассказывать, как ты без него живёшь, только не мне.

Мама стиснула ложку до белизны в пальцах. Смотри-ка, всё-таки сдерживается, а не бьёт сразу.

— Я стараюсь справляться, — ровно сказала она. — Но твои поступки никак этому не способствуют.

— Видно, как ты справляешься. Хотя в последний раз, кажется, правда было парой бутылок меньше…

— Софья, ты нарываешься на… а, так ты этого и добиваешься, да? Добиваешься, чтобы я тебя ударила, и меня отсюда выставили?

Она промолчала.

— Могла бы просто сказать, что не хочешь меня видеть. Я бы поняла, — мать очень тихо поставила тарелку на тумбочку. — Александр Петрович обещал, что завтра сюда положат ещё двоих. Тогда я не буду приходить, раз так… Но пока ты одна, я хочу быть рядом.

— У меня же ничего нет. Ты никаких вещей не принесла, даже мобильник дома оставила. Медсестра всегда за дверью. Да только если бы я захотела, я бы уже сделала то, чего ты боишься. Возможностей масса.

— Значит, ты не хочешь?

— Не сейчас.

— Кхм…

На смущённый кашель обе оглянулись.

— Простите, что без стука… забыл, — врач только что ножкой не шаркнул. — Анна Михайловна, вас к главврачу просят. Надо кое-какие документы подписать.

— А вы…

— А я пока как раз опрошу Софью.

Мать вышла. Парень традиционно поправил очки:

— Перевязка прошла успешно, заживление идёт хорошо. До второй операции, думаю, новая перевязка не понадобится. Визита психиатра ждите завтра, — снова прокашлялся, сунул тетрадку под мышку и, скрестив руки на груди, сурово воззрился на Соню. — Зачем вы так с матерью, Софья Андреевна?

Ага, ясно — поговорил с главврачом, и та дала добро на разговоры с опасной пациенткой.

— Да, вы можете ответить, что вам досталась не самая лучшая мать, но она вас любит! Вы… вы вот хоть раз думали, что с ней будет, если вас не станет?

— Как была, так и будет. Хотя да, бывает хуже, вон у Ленки мать вообще не просыхает. А от Аньки сегодня даже не пахло. Только ты под дверью в следующий раз не подслушивай, ладно? А теперь иди, я спать хочу.

Врач совсем несолидно прислонился плечом к стене:

— Софья… как вы не можете понять, что таких вот… их в каждой жизни бывает достаточно. И что же, если бы все вот так же, как вы… людей бы тогда вообще не осталось.

Она отвернулась к стенке.

— Ну вот подумайте — их много, а вы одна! — он говорил почти жалобно. — Своей смертью вы никому ничего не докажете, вы же уже убедились! А себя лишите жизни со всеми её радостями. Если вы хотите от горестей сбежать…

— Это не только из-за него, — Соне наконец надоело. — Если скажу, почему, дашь мне поспать?

— Эм…

— Я хочу уйти, потому что не вижу смысла жить.

Она повернула голову, в первый раз взглянув в глаза за очками. Серые, оказывается.

— Когда-то я думала, что за нами кто-то присматривает… каждому воздаётся по поступкам и бла-бла. Что справедливость есть. И Бог есть. А потом папа ушёл…

Она бесцельно оглядывала палату: на него смотреть не хотелось. Почему все больницы одинаковые? Стены зелёненькие, мебель белая, лампы обязательно гудящие, с противным белым светом, и всё такое стерильное, такое безжизненное, что свихнуться можно. Только в окно и можно поглядеть — там парк заснеженный, и даже вольеры с белками видно, если медсёстрам верить, а совсем рядом Москва-река, а за ней зимой выбеленный город, за окраину которого медленно закатывается солнце…

— Помню, я лежала в кровати, слушала рыдания мамы за стенкой и думала, в чём мы виноваты. За что это нам… За что это мне. За что папа меня бросил. И не могла понять. А потом Анька стала пить… Я от однокашников и друзей это скрывала. И когда он появился, ему тоже не сказала. Но кто-то узнал и кто-то донёс. Тогда он сказал, что «не стерпит мою ложь» и что «вычёркивает меня из своей жизни». У него мать учительница была, она ему привила всякие странные фразочки… Вот тогда я и траванулась. Просто хотела, чтобы его всю жизнь оставшуюся совесть мучила. Водкой таблетки запила — слышала, так действеннее. Но меня спасли. А потом, уже в больнице, я лежала и думала: времени-то было много… Вот я ничего плохого не делала, родителей слушалась, любила, как никто… Но мне почему-то такую жизнь отмерили. А есть в моём классе такие дебилы нахальные, которых родичи холят и лелеют, и есть такие стервы, которые с тремя одновременно крутят, и хоть бы кого из троих немножко любили. И все трое об этом знают, но всё терпят, как привязанные… Значит, выходит, нет никакой справедливости? Значит, и Бога нет… или он последняя сволочь, раз он такое допускает. Значит, ты можешь жить по правилам, но об тебя всегда будут ноги вытирать, а другие по твоей голове будут к хорошей жизни идти… Хватит, натерпелась, не хочу больше. Хочу умереть. А если там что-то есть… И если Бог всё-таки есть — хочу плюнуть ему в рожу и сказать всё, что я о нём думаю.

Врач перекрестился.

Она вновь отвернулась, спиной чувствуя его задумчивый взгляд.

— Значит, ты… вы думаете, что ваша жизнь не стоит проживания…

— Да.

— И вы совсем не видите в ней смысла? — ой, дурак… не понял ещё, что ль?

— Нет.

— И вас совсем-совсем ничего не держит? Ничего хорошего?

— Нет этого хорошего.

— Думаете? И вы даже не хотите пробовать поискать?

— Зачем?

Его пальцы тихо постучали по обложке тетради. Потом, не сказав ни слова, он вышел.

Наконец-то можно притвориться спящей, подумала Соня, зубами натягивая одеяло повыше. Хоть до ужина без нравоучений.

Возомнившая себя барахлящими часами дверь вновь разразилась неровным стуком. «Часовщик», однако, войти не спешил, а Соня молчала.

В дверь снова постучали. Соня потянулась было нервно потеребить языком колечко в нижней губе, но вспомнила, что пирсинг тоже сняли.

Дверь не утихала.

— Что надо? — наконец зло крикнула девушка.

Дверь отворилась, и в палату вплыла роза.

Она почти светилась оранжевым светом, будто передразнивая уличные фонари. Наверное, этот свет стёк вниз и сконцентрировался, а сверху присыпался звёздами и подставился под струйку жидкого солнца: в итоге получилась ажурная обёртка вокруг соцветия, рыжая в сияющую крапинку, и золотая ленточка. Стебель заботливо прикрывал шипы глянцевыми лепестками.

Покрасовавшись в дверях, роза наконец поплыла дальше, сопровождаемая рукой в белом халате.

— Добрый вечер, Софья Андреевна, — врач торжественно опустился на прикроватный табурет. — Простите, что не вручаю её вам, но вам нельзя руки напрягать. Я ещё шоколадку принёс — она пусть до утра подождёт, пока мама ваша не придёт.

— А не пойти ли тебе…

Парень, судя по всему, совсем не обиделся на адрес, по которому его послали. Положив шоколадку на тумбочку, он перехватил розу так, чтобы она легла на расправленные ладони.

— Слушай, я тебе серьёзно говорю, будешь клеиться — медсёстрам пожалуюсь, что…

— Это вторая роза, — словно не слыша, задумчиво сказал врач. — Второй раз в жизни, когда я дарю единственную розу. Второй раз, когда я дарю её девушке просто так, а не в качестве подкупа.

— Ага, следом я должна задать вопрос, какой же был первый. Конечно же, дарил своей бывшей. Ностальгия замучила? Пришёл душу изливать?

— Софья Андреевна, давайте договоримся так — я рассказываю вам историю первой розы и оставляю вас в покое. Клянусь, ни ночью, ни завтра, ни послезавтра и слова вне-делового больше не скажу… если сами поговорить не захотите.

— В чём лично я сильно сомневаюсь, — Соня скривилась. — Это хоть не слишком долго?

— Как посмотреть. Не совсем.

— А ты успеешь? Домой бежать не надо?

— У меня сегодня ночное дежурство. Обход я закончил. Ну же, Софья Андреевна… выгодная сделка, правда.

И впрямь послушать, что ль? Может, тогда отстанет?

Соня милостиво кивнула:

— Ладно, давай свою историю. Только не заснуть не обещаю.

— Я и не прошу, — он аккуратно положил розу на тумбочку. Поправил очки и сцепил руки на коленях в замок. — С чего бы начать… Наверное, с того, что тогда мне было пятнадцать, столько же, сколько вам сейчас, и тогда я как раз окончил девятый класс, чтобы не пойти в десятый.

— Почему не пойти?

— Потому что я бросил школу.

Соня даже глаза подняла от удивления:

— Ты не закончил школу?

— Нет.

— Да не ври! По тебе видно, что ты ботаник в десятой степени!

— Зрение я себе испортил уже в институте, если вы об этом.

— Значит, ты бросил школу по каким-то исключительным идейным соображениям!

— Я бросил школу, потому что не хотел учиться. Я не знал, зачем это надо. Никаких особых талантов ни в какой области я не проявлял, тяги ни к чему не испытывал. Так что я пошёл работать в Макдак… Макдональдс, простите. Потому что себе на жизнь я мог заработать только сам.

Нас у родителей было четверо: старшая, Лиза, училась в МГУ на филологическом, младший Гошка тогда пошёл в третий класс, я — уже рассказал, а Маня, которой было десять, лежала в больнице. Она всё время лежала в больнице. Сердце. Чтобы оплатить лечение, отец и мать вкалывали на двух работах, а в свободное время папа ещё и «бомбил». Но вот навещать Машку в итоге было просто некогда — никому, кроме меня. Так что раз-два в неделю я забегал в больницу после работы. Сам не знал, зачем. Из жалости, может? Странный я был человек… Мне было плевать на всех, потому что так жить было легче. Зарабатывать на еду, сигареты и выпивку, не жить, а выживать, навещать сестру и всё… Больше мне ничего не было нужно. Не могу сказать, что мне доставляло удовольствие пить и курить, но так делали все. А что делать мне, я не знал. Я не знал, ради чего живу. Да, я работал, чтобы жить, но ради чего? Я не задумывался. Потому что если задумаешься, чего доброго, не захочется…

Он поправил было очки — а потом вдруг снял их, бросив рядом с розой, и устало сжал двумя пальцами переносицу.

— Моей зарплаты хватало на то, чтобы каждый раз по дороге с работы в больницу покупать сестре всякие безделушки. Заколки, игрушки, книжки… Особенно она любила читать про вампиров. Ну, знаете, тогда только вышли эти… с луной что-то связано… Они тогда были в моде, и Машка их жутко любила. Я любил смотреть, как она улыбается, когда я вынимал из сумки очередную финтифлю. Когда ей разрешали, мы гуляли по парку. Если не разрешали, то я сидел возле кровати и читал ей вслух… или просто говорил. Она числилась на экстернате, а в школе сколько раз была — по пальцам перечесть можно. Друзья у неё были только в больнице, но они приходили и уходили, а она оставалась. Поэтому она всё время выспрашивала меня обо всём, что я делал, о деталях, даже самых незначимых. О школе, об одноклассниках… Она хотела знать, каково это — жить нормальной жизнью.

Она хотела много-много друзей, научиться играть на скрипке, сходить на бал, съездить в Диснейленд, в Голливуд и в Париж, найти принца на белом коне, сходить на свидание, как в какой-нибудь из её любимых книжек, венчаться в Соборе Парижской Богоматери, получить букет из ста роз… Она обо всём рассказывала мне. И в конце таких разговоров всегда вздыхала — тяжело так. Она ещё была совсем маленькой, худющей… Глаза синие и огромные, волосы светлые, а кожа белая-белая всегда… В этот момент мне всегда становилось её жалко, и я говорил: «а, совсем забыл», и лез в сумку за очередным подарком, и она хватала его, чуть не подпрыгивая от радости, и пищала своё: «спасибо, Сашка!», и глаза у неё сияли…

Нам бы поменяться местами, думал я. Мне следовало быть на её месте. Она была не такой, как я. Она бы нашла себе цель в жизни. Да…

Парень помолчал, уставившись куда-то на стену. Потом облизнул пересохшие губы, прокашлялся и продолжил:

— Где-то раз в два-три месяца Маню выписывали, и тогда она пару месяцев была дома. Потом её стали отпускать недели на две, не больше. А потом как-то родители сказали, что Машка не будет встречать с нами Новый Год, потому что они решили сделать себе подарок и на праздники поехать вдвоём в Египет. Заодно и нам раздолье: одни в пустой квартире, зови кого хочешь! А Машку вполне может будет и после каникул забрать. Очень долго они об этой поездке мечтали и деньги копили. И ещё дольше потом себя за это казнили…

Когда вскоре после этого я пришёл к Мане, она рыдала.

«Я хочу отмечать с вами!!! Посмотреть салют, погулять по Красной Площади, как всегда…»

«Погуляешь, обещаю, — вдруг брякнул я. — Лично займусь!»

«Что, правда?»

«Правда! А что? Не вечно же этих родичей слушаться! Мы и без них отлично время проведём!»

«Са-а-ашка, спаси-и-и-ибо!!!»

Сам не пойму, что на меня нашло. Но тогда она благодарила меня так горячо, как никогда.

Я слышал иногда кое-какие разговоры родителей… Слышал, но никогда не понимал. Я не верил, что Машка может куда-то деться. Она же такой хороший человечек, ничего никому и никогда плохого не сделала… она же такая маленькая ещё. Разве её могут у нас забрать?

Не знаю, почему, но я понял, что любыми способами должен вытащить её из больницы на эту ночь. Я насел на родителей танком, умолял, угрожал, рыдал — и в конце концов добился того, чтобы с девяти вечера до девяти утра Машку отпустили со мной.

Я отвязался от всех друзей, набивавшихся ко мне в гости, и под вечер тридцать первого пришёл к сестре. Я принёс ей розу. Одну розу. Такую же, как та, которую я подарил вам. Она мечтала о ста, конечно, но обрадовалась и одной, потому что ей ни разу в жизни не дарили роз. Она думала, мы поедем домой… но я заказал столик в ресторанчике на Долгоруковской. «Серенада» назывался. Там играл струнный квартет, и я попросил дать Машке подержать скрипку. Ей даже разрешили взять пару нот, и сказали, что звук у неё хороший. А потом пришли девчонки, с которыми она когда-то в больнице лежала — они были моими ровесницами, и к Машке относились, как к живой кукле, но она считала их подругами. У меня были их телефоны, и я попросил их заглянуть на десять минут…

«А на свидания в книжках так и ходят! — заявила потом Машка. — Получают цветы и идут в ресторан, такой же красивый, как этот!»

«Мань, с братьями на свидания не ходят».

«Ну пожалуйста, пусть у нас будет хоть чуть-чуть свидание, ладно?»

Она была счастлива. В один вечер исполнилось почти всё, что она хотела.

Помню, как мы потом шли на Красную Площадь. Зима была мерзкой и слякотной, но в ту ночь шёл снег. Тверская сияла. Эта сеть гирлянд наверху… И чёрное небо за ней… И снег, пушистый-пушистый. Странно, обычно я никогда не обращал на такое внимания, но тогда почему-то подумал, что вот такая Тверская — самая красивая штука на свете.

«Смотри, Мань, какая красота! Правда? — Машка так устала, что почти засыпала, и я посадил её к себе на плечи. Она молчала, и я оглянулся: она тихо, умиротворённо улыбалась мне моей любимой улыбкой. — Сейчас посмотрим салют… А у нас ещё вся ночь впереди, ты только подумай! И мы ещё должны тебе подарок купить. Ты куда хочешь? В книжный? Можем накупить кучу книжек! Или зайти в магазин игрушек, купить тебе какого-нибудь медведя из этих, серых с голубыми носами. О, а ещё мы зайдём в продуктовый и купим огромный торт! С вишней и «мокрыми» бисквитами, как ты любишь. Возьмёшь его с собой в больницу и будешь есть ещё три дня на завтрак, обед и ужин, поняла? Как миленькая! А, может, ты хочешь какой-нибудь браслет или колечко? Зайдём в какой-нибудь магазин вроде «Леди»? Ты не думай, у меня деньги есть, нам премии выдали…»

Я шёл вперёд и всё говорил, говорил, а она улыбалась и молчала…

Он встал и подошёл к окну, глядя на неоновые светлячки парковых фонарей.

— Почти всю свою жизнь она провела в больничной палате, и всё, что у неё было — это я. Мои подарки, прогулки, разговоры… А я, кретин, слишком поздно понял, что она была для меня самым дорогим существом на свете…

— Она… прямо там?.. — вернувшийся голос, казалось, Соне не принадлежал.

— Нет, мы вернулись, и я уложил её спать, и я хотел зайти снова дня через три. Но больше её так и не увидел. Потом уже выяснилось, что её могла спасти только пересадка сердца, но почему-то врачи этого не поняли… — он вглядывался в городское море, плещущееся световыми волнами о чёрную полосу реки. — Она дарила мне, мне, который должен был только отдавать ей — радость, которой я не замечал. А теперь она исчезла… У меня ничего не осталось. Жизнь казалась конченной. Но вдруг я подумал: она ведь находила счастье даже в такой убогой жизни, какую ей отмерили. Находила счастье, смысл, желания… и она оставила мне последний, бесценный дар: она показала мне, что даже в той никчёмной жизни, которую я вёл, был смысл. И я понял, что всегда смогу найти цель, что новая цель всегда есть… И тогда я нашёл её.

Я сел за учебники, поступил в медицинское училище и погнался за мечтой, за своей первой мечтой: посвятить свою жизнь другим людям, чтобы не повторилось такого, как с ней, чтобы подарить жизнь тем, кто должен жить…

Он ещё долго смотрел в окно и молчал. Слышно было, как тихо, нервно, на одной ноте ноют лампы.

Тишина вокруг была хрустально-хрупкой.

А Соня впервые поняла, что боится её разбивать.

Наконец он повернулся, и лицо его было усталым.

— Прежде чем прыгать с крыши, подумайте как следует, Софья Андреевна, — он взял очки с тумбочки. — Съешьте шоколадку и подумайте. Шоколад стимулирует выделение эндорфинов, вы же знаете? Вот вам уже и станет чуть-чуть радостнее…

Он в последний раз коснулся розы кончиками пальцев и пошёл к двери.

— Ты сказал… — Соня запнулась, почему-то испугавшись собственного голоса. Но всё-таки заговорила. — Ты сказал, она показала тебе смысл той жизни. А какой был смысл? Разве он был?

— Был. Совсем рядом со мной. Был смысл, была цель… Но я их не замечал, — он взялся за дверную ручку. — А ведь всё, к чему я стремился — это видеть её улыбку.

Какое-то время она молча смотрела на фигуру в белом халате, замеревшую в дверном проёме.

— И смысл… может быть таким?

— Не худший смысл из возможных, как мне кажется, — дверь мягко скользнула на петлях. — Спокойной ночи, Софья Андреевна.

Соня смотрела в пустоту и видела там стопки книг, нежданный снег, гирлянды над головой, скрипку в детских руках, две фигурки, бредущие по слякотным дорожкам больничного парка, почему-то того самого, что был под её окном — а лампы всё так же гудели, и перевязанные руки мирно лежали поверх одеяла, и волосы пролитыми чернилами струились по белой подушке…

— Ну, здравствуй, Соня, — поправив лупоглазые очки, психиатр хмуро присела на табурет. Металлические ножки жалобно заскулили, продавив линолеум. — Не могу сказать, что давно не виделись. Кажется, в прошлый раз мы расстались на том, что ты осознала свои ошибки и больше так не будешь. Что же такое произошло, что ты так быстро об этом забыла?

Она молчала, глядя куда-то в сторону.

— Значит, ты всё ещё хочешь умереть?

Соня смотрела на розу, тихо светившуюся в банке на окне, бросая вызов окружающей стерильности.

За то, что самое ценное в жизни является банальным…

За то, что чёрт его знает, есть ли Бог…

За то, что все утешения — только слова…

За то, что даже слова когда-нибудь могут переиграть чью-то жизнь…

За то, что совсем не красотой, но чем-то другим жизнь в себя влюбляет…

Спасибо, Сашка.

— Знаете, Алла Сергеевна, — Соня перевела взгляд на её лицо, — вопрос, конечно, интересный…

Возможный P.S. для реалистов и оптимистов

— Молодёжь, — Алла Сергеевна с наслаждением затянулась изящной сигареткой. — До чего глупые нынче дети пошли, сил нет. Из-за каких-то… непонятно чего — сразу вены резать. Вот в сорок первый год их бы закинуть, чтоб посмотрели, как люди жили и хотели жить…

— Не надо им сорок первого года, — аккуратно прикрыв дверь на лестницу, Саша достал из кармана пачку «Парламента». — Войны никому не надо.

— Взвился кострами… Шучу, конечно, — женщина проводила взглядом тонкую дымную струйку, белёсыми змейками расползшуюся и медленно истаявшую. — Всё потому, что веры у них нет. Вера бы их держала. Но попробуй с ними о Боге поговорить — они же ненавидят проповеди, и ненавидят, когда их начинаешь учить. А между тем… вот таким дурочкам, как Сонечка, не хватает элементарного внимания. Отсюда все эти чёлки, пирсинги, чёрные лаки… А потом и лезвия. Она же не хотела умирать, но признаться в собственной глупости — как же. И она накручивала себя, накручивала, и вот до чего дошла… Таким бы поговорить с кем по душам, пока не поздно, но подростковая гордость не даёт — они же всё знают, всё могут, всё умеют. А как ещё и кто ещё объяснит им всю мизерность их проблем, если не взрослый человек со своими «нравоучениями»?

— Ну, кто-то объясняет, как видите.

Алла Сергеевна кинула на молодого человека насмешливый взгляд:

— И чего ты в писатели не подался, Сашка?

— Увы, я с шести лет знал, что пойду по родительским стопам. Другие профессии мной даже не рассматривались.

— А жаль. Мог бы даже в политику пойти: такой дар убеждения да зря пропадает. Какое влияние оказывали бы твои речи на умы обывателей… Я уж молчу про то, что из тебя вышел бы гениальный психиатр.

— Кажется, я вам уже говорил всё, что я думаю…

— Да, ты мне рассказывал, — она закатила глаза, — про взгляд в бездну и сражения с чудовищами. Но если бы ты всё-таки попробовал… У тебя же талант!

— C'est la vie, — Саша щёлкнул зажигалкой. Затянулся, выдохнул, посмотрел в окно — прямо напротив по металлической паутине стенок вольера носились зимне-серебристые белки. — А знаете, Алла Сергеевна, я теперь даже почти не жалею, что родители не хотели второго ребёнка. Мало ли…

2010 г.

Content

Евгения Сафонова
Первая роза