Евгения Сафонова

Сердце Поэта

Безумству храбрых поём мы песню!

М. Горький, «Песнь о Соколе»

Маме

«Это был очень прекрасный день, я осталась очень довольна. В прошлом году я тоже встречала день рождения на даче у тёти, но там мне не подарили столько много подарков…»

Нина захлопнула очередную тетрадь с сочинением «Самое яркое событие этого лета». Ну да, Даша Чемагова, как всегда, в своём репертуаре. «Очень прекрасный день, очень довольна…» Брр. Даже если не обращать внимания на корявость изложения, неужели больше нечего вспомнить за всё лето? Главная идея сочинения — какой хороший у Даши получился день рождения, потому что ей подарили много подарков. Да дороги не подарки, дорого внимание! О тёте почти ни слова, но Нина между строк поняла, что это она устроила Даше такой праздник, свозив её с друзьями сначала в кино, потом — в парк аттракционов, а затем закатив в своём коттедже пир на весь мир с клоунами, акробатами и фокусниками.

Нина откинулась на спинку кресла. Да, повезло Даше с тётей… А вот она за последние одиннадцать лет ни разу не виделась с Агнией. Хотя надо бы. Где-то там, в Норвегии, посреди леса стоит их старый домик, где Нину ждёт папина библиотека с его последними, неопубликованными рукописями. Тётя отказывается разбирать архив — наверное, надеется, что Нина рано или поздно приедет. Но она ни за что не вернётся туда, где каждое дерево, каждый лист, каждая скрипучая половица, резонансом отзывающаяся на звуки старинного рояля, напоминает ей о родителях…

В глазах подозрительно защипало, и Нина поспешила приступить к очередной тетрадке.

Ага, вот и сочинение Бори Загривкина. Бледный, худенький мальчуган с огромными синими глазами — любимчик Нины. Из всего шестого «А» чтением увлекается он один, а сочинения его исключительно хороши для одиннадцатилетнего мальчишки. Правда, одноклассники обходят его стороной… Считают странным. Но в нём чувствуется яркая индивидуальность.

Нина открыла тетрадку. «Сердце Поэта» — гласила надпись на первый строчке. Что-то знакомое. Она задумалась. Что-то… норвежское. А, точно, это пьеса Грига. Когда Нина была маленькой, папа играл её на старинном рояле, стоящем в гостиной. Нине тогда очень понравилась музыка, и она заявила, что хочет стать поэтом. Папа засмеялся, сказал, что не возражает, а мама улыбнулась, что тогда их династия продолжилась бы. Да…

Нина погрузилась в чтение.

«Этим летом со мной происходило множество событий, но я считаю самым ярким описанное ниже.

Родители отправили меня на две недели в летний лагерь, в Норвегию. Часть леса была огорожена под зону отдыха, и как-то я отправился погулять по тропинке вдоль забора.

День был довольно ветреный, но солнечный. Август подходил к концу, и деревья уже подёргивались желтизной. Какие-то были ещё зелёные, а какие-то застенчиво покраснели, словно стесняясь обнажить свои ветви. Успевшие облететь листья засохли и приятно хрустели под ногами. Воздух был свеж и так чист, что казалось, видишь далеко-далеко, намного дальше, чем обычно; по чистому ясному небу плыли лёгкие белоснежные облака. Кое-где сквозь крышу деревьев пробивались солнечные лучи и золотили упавшие листья. В общем, погода была чудесной, и я оценил красоту норвжского леса».

Исправляя «норвжского», Нина улыбнулась. Да, этот мальчик оценил красоту леса, воздух, небо… А осенью? Осенью норвежский лес сведёт с ума кого угодно! Золотые листья над головой и под ногами. Воздух, кажется, можно пить. Небо не голубое, не синее, не серое, а просто глубокое. Смотришь и как будто видишь планеты, звёзды, космос…

Ей было десять лет, когда они с отцом в последний раз гуляли по осеннему лесу. Смеясь, они кидали в воздух охапки сухих листьев и смотрели, как они рассыпаются сказочным разноцветным дождём. Помнится, Нина тогда замёрзла, и отец снял своё пальто, чтобы накинуть ей на плечи.

— Папа, а тебе не будет холодно? — спросила девочка.

— Нет, — ответил с улыбкой Эдвард.

— А почему тебе не холодно, а мне холодно?

— Потому что у меня горячее сердце.

— А что надо сделать, чтобы у меня тоже было… горячее сердце?

Отец опустился на корточки и серьёзно посмотрел на неё.

— Нужно быть смелым, благородным и отважным. Нужно уметь переживать, любить, страдать, ненавидеть, сочувствовать, жалеть. Нужно искренне плакать и искренне смеяться. Нужно давать волю чувствам и эмоциям и не стесняться их. Ни при каких обстоятельствах нельзя опускать руки, нужно бороться, рисковать, как бы ни было трудно, несмотря на невзгоды, на печали, на неудачи. Надо пытаться! И не унывать, и знать, что всё будет хорошо.

Нина тогда подумала, а потом удручённо ответила:

— Я не смогу так много сделать. Ты взрослый, умный, и потом… ты поэт, а я никто.

— Не смей так думать! — отец строго погрозил ей пальцем. — Ты — личность! И это главное. Со своими достоинствами и недостатками, но ты — это ты. И это у тебя может отнять только один человек.

— И кто же?

— Ты сама.

Нина растерялась — как может она сама что-то у себя отнять?

— Да-да, именно ты сама, — подтвердил папа. — Если ты будешь думать, что ты никто, ты никем не станешь. Надо знать, что ты — личность, и ты заслуживаешь места в этой жизни. И не хуже, чем у других.

Он поднялся, взял дочь за руку, и они пошли дальше. Через некоторое время отец сказал:

— У тебя в сердце есть всё это. Тебе осталось лишь развивать это, не погубить на корню — и тогда жар твоего сердца согреет всех вокруг тебя. Что касается того, что я поэт… Да, наверное, поэты чувствуют острее других. Сердце поэта отличается от других сердец. Но ведь Грига тоже можно назвать поэтом, хоть он и музыкант. Ты не слышала никогда такое выражение «музыка — поэзия воздуха»? Слышала, да? Вот, так что Григ — тоже поэт. В своей музыке он воспевает красоту так же, как поэты воспевают её в своих стихах.

— Мне нравится музыка Грига, — задумчиво произнесла Нина, — и твои стихи тоже нравятся.

Отец улыбнулся.

— Значит, у тебя горячее сердце поэта.

А дальше… Нина приезжала к папе с мамой всё реже и реже. Она училась и жила в интернате, в городе, поначалу приезжая к родителям только по выходным, а затем — ещё реже. Помнится, папа утешался тем, что Нина увлеклась литературой, даже вступила в школьный «Кружок юного писателя» и вдохновенно строчила «в стол» рассказы, стихи: может, пойдёт по его стопам…

Нина усмехнулась. Одно время она действительно делала успехи, и живым примером для неё был папа — любимый всеми норвежцами писатель. Но потом… Потом случилось то, что случилось, и Нина потеряла веру — и в людей, и в себя. Она уехала из Норвегии, стараясь забыть всё, связанное с отцом, и покорно поплыла по течению жизни. Окончив литинститут, Нина попыталась было опубликоваться, но после нескольких неудач махнула рукой на всё, забросив свои сочинения в дальний ящик письменного стола. И кто она в свои двадцать шесть лет? Жалкий учитель литературы, едва сводящий концы с концами. По сути, никто.

«Не смей так думать» — говорил ей отец…

Сколько раз Нина вспоминала тот разговор в осеннем лесу, в глубине души недоумевая и даже немного посмеиваясь над старомодным отцом. Разве в современном мире, где всё строится на деньгах, связях, притворстве и обмане, можно выжить с горячим, искренним, раскрытым для всех людей сердцем? Раньше — быть может, но не теперь. В своём воображении она возражала отцу, приводила свои доводы, аргументы, и он соглашался с ней, виновато улыбался и говорил, что Нина права.

Нина сглотнула. Эх, папа, папа… Твоё горячее сердце не уберегло тебя. Возражать и приводить аргументы было некому. Чтобы жить дальше, Нина загнала мысли о прошлой жизни на задворки сознания, заперла там, ключ выбросила и никогда, никогда туда не заглядывала. Но это не помогало. Боль потери и чувство вины отравляли и без того нелёгкое существование.

Нина глубоко вздохнула, чтобы успокоиться, и стала читать дальше.

«Я шёл довольно долго, как вдруг увидел сквозь решётку забора маленький деревянный домик.

Из трубы шёл дым. Чуть поодаль я различил крыши других домов. Очевидно, я вышел к окраине села — дом этот стоял на отшибе. Вся крыша была устелена сказочным ковром из пёстрых листьев, и, будто молчаливые стражи, дом окружали стройные разноцветные клёны и пышные голубые ели.

— Необычное сочетание, — сказал я вслух.

Поскольку я не ожидал ответа, то очень удивился, услышав его:

— Да, весьма необычное.

Только тут я обратил внимание, что на лавке перед домиком сидит старушка. Как же я раньше её не заметил?

— Добрый день, — произнёс я.

— Здравствуй, мальчик. Деревья понравились? — произнесла старушка с доброй усмешкой.

— Да, — произнёс я с некоторым удивлением. Как она поняла, что моя фраза относится именно к молчаливым стражам?

— Немудрено. Многие удивляются, и даже из вашего лагеря приходят сюда любоваться на них. Тут раньше жил мой свояк, он и посадил деревья. Аккурат в тот день, когда моя племянница родилась. Прошло всего-то двадцать шесть лет, а вон, видишь, какие вымахали! — не без гордости произнесла старуха. — Золотым человеком был мой свояк! Нищий мальчик из провинции, сирота, а всего добился… Он и дом этот срубил.

И тут я понял: она ведь говорит по-русски!

— А вы русская? — спросил я.

— Да нет, сынок. Я местная, родилась и выросла в этом посёлке, как и все мои родные. А в двадцать надолго уехала в Москву. — Пояснила старуха.

— А-а-а. — Протянул я.

Старушка лукаво взглянула на меня:

— А ты откуда, „норвежец“?

— Да я русский, бабушка!

— Да я уж догадалась. Просто глаза у тебя синие, сапфирные, — засмеялась старуха. — Прям как у местного.

Я польщённо кивнул:

— Я из Москвы.

— Практически земляки, — улыбнулась старушка.

— Извините, можно попросить Вас об одном одолжении? — собравшись с духом, спросил я.

— Каком?

— Нам в школьном кружке литературы задали на лето задание — собрать народный фольклор тех стран, в которых будем отдыхать. Вы же наверняка знаете какие-нибудь сказки?

В её серых, светлых-светлых глазах старушки заплясали весёлые искорки. У меня почему-то возникло ощущение, что эти глаза просто посветлели со временем, а раньше они были синие, как у всех здешних жителей. Морщин было не очень много, но кожа была вялой, как лежалое яблоко. Когда старушка улыбалась, её лицо становилось весёлым и озорным, а на щеках появлялись ямочки.

— Конечно, я знаю много сказок. Хочешь, расскажу тебе одну старую норвежскую легенду?

— Конечно!

— Ну, слушай, — старушка устроилась поудобнее. — „Жил-был один человек, и было у человека три сына, и младшего звали Аскеладден. И был у него луг где-то на косогоре, а на лугу стоял сарай, и там хранилось сено. Только не много там припасов было, потому что каждый год, на Иванову ночь, когда трава всего сочнее и гуще, повадился кто-то объедать весь луг, да так, словно по нему целое стадо прошлось…“

Я достал из кармана блокнотик и стал делать пометки.

Полчаса пронеслись незаметно.

— „…ну, бери себе мою дочь и полкоролевства в придачу, ты всё это заслужил, — сказал король. Сыграли они свадьбу, и досталась Аскеладдену в жёны прекрасная принцесса“, — закончила старая сказочница.

— Здорово! — восхитился я. — Спасибо вам огромное!

— Да не за что. Чай, не сама придумала, — хмыкнула старушка.

Я кинул взгляд на часы.

— Извините, но мне пора. Скоро ужин…

— Иди, иди, если опоздаешь, ругаться будут. Я-то знаю этих воспитателей — готовы с детей все шкуры содрать!

Я засмеялся.

— Кстати, приходи завтра, если хочешь! Я много сказок знаю. Запишешь все и отдашь в свой кружок, — предложила сказочница.

— Было бы отлично!

— Ну, раз отлично, так приходи. Я здесь в любое время, — кивнула старушка. — Иди, иди.

Я кинул последний взгляд на клёны и побежал по тропинке.

Я пришёл на следующий день, и на послеследующий, и мало-помалу сдружился со старушкой. А она охотно рассказывала мне порой страшные, порой весёлые, а порой печальные норвежские легенды, которые я записывал в свой блокнотик.

— …тут вдруг открылась дверь, и появляется на пороге карлик. „Ну, угадала ты моё имя иль нет? Если угадала, то говори, а если нет, пойдёшь со мной в подземное царство, и будешь моей женой!“ — говорит он девушке. А пряха сняла спокойно перчатки и говорит: „Твоё имя — Мневезёт! Я свободна!“ Взвыл карлик, выбежал на улицу, и больше его никто не видел. Даже перчатки, что из соломы золото делают, не успел забрать. А принц взял девушку в жёны.

— Отличная история, — улыбнулся я, закрывая блокнотик.

Я сидел на тропинке. Послезавтра мне надо было уже уезжать, поэтому я вдыхал полной грудью чистый, свежий воздух, стараясь надышаться за весь год. Вот вернусь в Москву, и не будет там такого воздуха.

— Ну, прям вот отличная, — притворно проворчала старушка, — и получше я знала. Да только забыла уже половину.

— Расскажите ещё одну!

— Хватит пока с тебя! Ладно, „норвежец“, иди в лагерь. А то хватятся тебя.

— Да не норвежец я!

— Но глаза-то норвежские!

— Ну, с этим не поспорю. Нина Эдвардовна тоже говорит, что мои глаза — как у самого настоящего норвежца!

Старушка быстро взглянула на меня.

— А кто такая эта Нина Эдвардовна? — спросила она.

— Это моя учительница по литературе. Она тоже из Норвегии, приехала в Россию, когда была совсем маленькой. Вместе с тётей. Вроде она сирота, родители у неё погибли, когда Нина Эдвардовна маленькой была.

Старушка долго молчала.

— Понятно, — протянула она наконец. — А на родину эта твоя Нина ездит?

— Нет. Ей некогда.

— Жаль. Ты ей передай, чтоб съездила. Осенью. Ведь осенью у нас так хорошо!

Старушка замолчала. Она сидела, задумавшись и отчего-то взгрустнув, и лицо было печальным и усталым.

— Ты придёшь завтра? — спросила она.

— Да. Вы ведь расскажете мне ещё одну историю?

Она странно взглянула на меня:

— О, да. Расскажу. Расскажу… — задумчиво отозвалась сказочница.

Я посмотрел на неё немного недоумённо, но решил, что у старых людей свои причуды.

— До свиданья, — сказал я и, не дождавшись ответа, побрёл обратно в лагерь.

На следующий день я пришёл, когда на лес уже опускались сумерки. Старушка неизменно сидела на лавочке, но в этот раз её лицо отчего-то было взволнованным.

— А я уж думала, ты не придёшь.

— Как же я мог не прийти? Я должен послушать последнюю историю.

Старушка кивнула:

— Только я сразу тебя предупреждаю: это не сказка.

— А что же?

— Быль. Реальная и печальная, как всё реальное. Но… мало кто верит, что это было на самом деле. Так что можешь смело записывать это как легенду. Легенду про отважного Поэта.

— Про Поэта?

— Да. Он… был мой свояк.

Я вздрогнул:

— А почему „был“? — тихо спросил я, уже зная, каким будет ответ.

— Потому что он погиб.

Некоторое время царило молчание.

— Жаль… Такой молодой был, — продолжила старушка. — Всего сорок лет. И жене его, сестрёнке моей Агнессе — всего тридцать с хвостиком… Ну, так как, хочешь услышать?

— Да, — решительно кивнул я.

Старушка невесело улыбнулась:

— Ну что ж, слушай.

Не так давно, почти в наше с тобой время, жил поэт. И было у него всё — слава, деньги, почёт, но больше всех богатств ценил Поэт свою семью: красавицу-жену Агнессу и маленькую Дочку.

На пятнадцатилетие он сделал Дочке роскошный подарок — повёз на престижный горнолыжный курорт, куда она давно хотела. И вот одним вечером, возвращаясь автобусом с очередной горы, Дочка с мамой весело болтали о чём-то — но Поэт был странно хмур и задумчив. Ещё с утра что-то подсказывало ему, что не надо сегодня никуда ехать — но Дочка так просила его, что Поэт не мог не согласиться.

— Папа, почему ты такой грустный? — спросила Дочка, когда автобус въехал на очередной перевал. Было очень поздно, почти за полночь, и тёмная вьюга кидала в окно колючие снежинки. — Ты весь день какой-то хмурый.

Поэт взглянул на неё — но страшный гул заглушил его ответ.

На автобус обрушилась лавина. Его понесло вниз, кувыркая и швыряя из стороны в сторону. Огромная масса снега тащила машину в глухую чащу леса, сметая всё на своём пути. Точно какой-то кусок пластилина, автобус сминался, ударяясь о стволы елей. Беспомощных людей кидало от стенки к стенке, с потолка на пол. Эта была смерть — снежная и беспощадная…

А потом автобус вдруг остановился, покрытый небольшим слоем снега, упершись в огромную ель. Все стёкла были выбиты: осколки торчали в окнах стеклянными зубьями, скалясь на вьюгу, задувающую выживших ледяным ветром людей. Многие погибли, и лишь малая часть живых была в целости и сохранности — большинство были тяжело ранены или пребывали без сознания. В салоне царила паника.

— Тихо! — прикрикнул на них водитель автобуса. — Сохраняйте спокойствие. Постарайтесь взять себя в руки.

— Надо выбираться отсюда, — сказал Поэт.

— Какое там выбираться? Там буран! Там темно! Нам не добраться до гостиницы — стоит выйти отсюда, замёрзнем. А в автобусе — хоть какое-то укрытие. Надо дождаться рассвета, и тогда уже выступать отсюда. А, может, в гостинице спохватятся, что нас нет, и вылетят на поиски.

— Нет, надо идти сейчас, — настаивал Поэт. — Надо. Сердце мне так подсказывает.

— Мало ли что оно тебе подсказывает.

Поэт встал, оглянул паникующих людей, жестом привлёк к себе внимание и заговорил.

Он говорил о том, что, если никто не хочет покидать автобус, он пойдёт один. Он пойдёт и приведёт помощь. Но ему нужно знать, что люди помогут друг другу, когда он уйдёт. Что они будут подбадривать себя. Что они будут верить и надеяться. Он говорил о том, что никогда нельзя сдаваться. Что надо пытаться, что надо верить, что всё будет хорошо. Что надо пробовать! Несмотря ни на что! Что отчаяние — смертный грех! И тогда, только тогда, они благополучно дождутся помощи. И спасатели найдут измученных, но не сломленных людей. И все поразятся силе человеческого духа. А завтра все будут вспоминать это как опасное, но захватывающее приключение.

И люди, поверив, взяли себя в руки, смахнули слёзы и улыбнулись.

— Зачем ты это делаешь? Ведь так просто дождаться рассвета! Ты не сможешь! — водитель покачал головой. — Ты погибнешь! Ты замёрзнешь, пока доберёшься до гостиницы, или заблудишься! Там темнота, а у тебя нет даже фонаря!

Поэт вздохнул. Крепко обнял плачущую жену. Поцеловал дрожащую Дочку, укутав её в свою куртку.

— Так мне велит моё горячее сердце, — сказал он наконец. — А у кого горячее сердце, тот не может замёрзнуть. Куда идти, мне подскажет интуиция, и тому, кого ведёт душа, не нужен свет…

В одном свитере Поэт вылез наружу через окно и побрёл туда, где осталась дорога — а люди остались ждать.

Через два часа Поэт добрался до гостиницы. Он был едва живой, волосы на его голове обледенели, но он отказался лечь в медпункт.

— Я полечу со спасателями. Я укажу им путь, — молвил он сонному менеджеру отеля, явно недовольному тем, что его разбудили.

— Телефоны не работают. Вызвать спасателей крайне проблематично. Давайте дождёмся рассвета! — зевнул тот. — И ветер как раз утихнет. А с людьми ничего не будет. Они в укрытии, не замёрзнут. Они могут подождать.

— Нет, надо лететь сейчас.

— Милейший, вы слышали? Телефоны не работают! Вы же говорите, что паники нет. Люди ждут. Тёплая одежда у них есть. Искать в темноте автобус крайне неудобно… Нет, надо дождаться рассвета.

Поэт вздохнул — и заговорил.

Он говорил о том, что нельзя думать только о себе. Что их родственники и друзья вполне могли бы оказаться в этом автобусе, что они сами могли бы сейчас сидеть там и надеяться, что им придут на помощь. Надеяться, терять надежду, снова верить и снова не верить — и плакать от счастья, когда они окажутся среди родных и близких, в тепле и уюте. И директор гостиницы гордился бы собой, гордился, что не лёг спать, когда люди нуждались в помощи, что не остался равнодушным к их бедствию. Нельзя сидеть, сложа руки. Нужно рисковать, нужно бороться, как бы ни было трудно, несмотря на невзгоды, на печали, на неудачи. Надо пытаться. НАДО!

И руководство гостиницы поверило. Поверило так же, как те люди в автобусе. Вскоре менеджер и уже Поэт шли к машине — ехать к спасателям.

Через полчаса вертолёты со всем необходимым вылетели на поиски. В одном из них сидели менеджер — и Поэт. Его нельзя было узнать: он поседел, морщины покрывали его лицо. Лишь глаза горели, но это был нездоровый, предсмертный блеск. Он тихо-тихо подсказывал пилоту, куда лететь.

Когда свет прожектора выхватил из темноты автобус, все содрогнулись: ель, которая остановила автобус, росла на самом краю бездонной пропасти. Ещё немного — и автобус свалился бы туда. И действительно: стоило вытащить последнего человека, как ель дрогнула, корни её выворотились из земли, и автобус, который уже ничто не держало, полетел в пропасть — пустой.

Люди провожали его испуганными взглядами и ужасались: что было бы, если бы спасатели хоть минутой промедлили, если бы они остались ждать рассвета…

— Вы знали, что автобус висит на краю пропасти? — изумился менеджер, обращаясь к Поэту.

— Нет, я не знал, просто… сердце мне подсказывало, — прошептал Поэт. — Все живы?

— Да, да!

— Слава Богу…

И, улыбнувшись, Поэт закрыл глаза.

— Эй, милейший, милейший! — менеджер потряс его за плечо. — Там ваша жена и дочь, им не терпится вас увидеть…

Поэт не проснулся. И, взглянув в его бледное, усталое лицо с чуть приоткрытыми синими глазами небесной ясности, менеджер вдруг понял, что Поэт больше никогда не проснётся…

Когда вертолёты приземлились в гостинице, Агнесса не двинулась с места: она сидела, не шевелясь, подле Поэта. Менеджер мялся возле них.

— От переохлаждения, — бормотал он, желая хоть что-то сказать. — Ведь он шёл в такой жуткий мороз… даже без куртки…

— Скажите честно, — Агнесса взглянула ему в глаза, — ему пришлось вас уговаривать?

Мужчина, вздохнув, кивнул:

— Да. У нас телефоны не работали… Мы хотели дождаться рассвета… И тогда он произнёс речь, — он задумался, припоминая что-то. — Такую речь…

Агнесса опустила голову:

— Он умер потому, — прошептала она, — что сердце его остыло. Он растратил последний жар на вас. На ваше убеждение. Он знал, на что идёт. Он спас нас… и ушёл… Ушёл…

Агнесса долго глядела сухими глазами куда-то вдаль — а менеджер изумлённо смотрел на спокойное лицо Поэта и думал над её словами, думал… и так и не понял.

„Холодно было. Вот и всё“, — подумал он. Встал и вышел из вертолёта.

Старуха смолкла.

— Агнесса умерла от разрыва сердца, — наконец сухо произнесла она. — Спустя две недели. Спасённые Поэтом люди даже не вспомнили о нём. Все забыли Поэта, и никто не приезжает сюда, на его могилу… Вот и всё.

— А что было с Дочкой? — Тихо спросил я.

— Её удочерила тётя, — старая сказочница смотрела куда-то в окна родного дома. — Но, окончив в том же году школу, она навсегда уехала из Норвегии в Россию.

Я долго молчал.

— Я ни разу не встречал таких людей, — потом сказал я тихо. — Наверное, это всё-таки возможно… для тех, у кого по настоящему горячее сердце. Только это грустная история. Очень грустная.

— Что же в ней грустного? Это жизнь, милый.

Я оторопел.

— Мне жаль Поэта, — произнёс я растерянно, пытаясь объяснить.

— Жаль… всем жаль. И мне жаль. И всем, кто слышал эту историю, тоже жаль, — старушка помолчала — и воскликнула с горечью, — а как можно его не жалеть? Ты уж объясни мне, милый, откуда такие сухари на свете берутся. Такие, как его дочка. Забыла отца, мать и даже не приезжает. Если ты её случайно встретишь, передай, что хватит жить сомнамбулой, плыть по течению жизни и лить слёзы в подушку. Надо взглянуть правде в глаза и приехать. И тогда она получит долгожданное прощение.

Старуха не на шутку рассердилась, вскочила и поковыляла к дому. Дверь за ней захлопнулась, и я остался в одиночестве.

Я бросил последний взгляд на старенький домик и пошёл прочь».

* * *

— Ребята, урок окончен. Загривкин!

Боря тряхнул головой, стряхивая наваждение. Почти весь урок он сидел и перечитывал своё сочинение. Чернильные строчки во многих местах расплылись, точно были размыты водой. Или… точно над ними кто-то плакал?..

— Да, Нина Эдвардовна? — с волнением произнёс Боря, глядя на учительницу.

Та, чуть улыбаясь, смотрела на него своими глубокими синими глазами.

— Останься, — тихо попросила она.

Борин сосед по парте показал ему язык и выскочил из класса.

— Скажи мне, — произнесла Нина, когда они остались одни, — почему ты выбрал именно эту тему для сочинения? Ведь это просто встреча со старухой, может, сумасшедшей. И просто сказка.

— Не знаю, — Боря растерялся. — Просто… мне показалось, что этот разговор был очень важным.

Нина молчала.

— У меня в душе словно что-то изменилось после него, — продолжал Боря, всё больше воодушевляясь. — Словно открылась какая-то дверь. Как будто бы… глаза перестали смотреть сквозь розовые очки. И увидели, что мир не такой уж чудесный. Но всё равно я уверен: жизнь прекрасна. И эту жизнь надо ценить.

— Но ведь Поэт погиб! Погиб напрасно. Он пожертвовал собой ради своей семьи — Агнесса погибла, а дочь забыла его, — Нина сглотнула. — Он спас жизни многих людей, и они даже не вспомнили про него…

— Он погиб, но совсем не напрасно. Ведь спасённые им люди продолжают жить, и я уверен, что Поэт тоже живёт. Живёт в их сердцах. Агнесса умерла, но, думаю, она встретилась с мужем и обрела покой. А Дочка… Я не думаю, что она забыла о Поэте. Просто… может, боится осознать до конца мысль, что её папа погиб, и поэтому уехала подальше… подальше от тех мест, где всё напоминало бы ей об отце. А рано или поздно она поймёт, что не надо убегать от судьбы, и обязательно вернётся. Она приедет, я уверен.

Боря перевёл дыхание и замолчал.

— А ты мудр не по годам, мальчик мой, — задумчиво молвила Нина. — Мне бы быть такой… в твои годы.

Нина вспомнила что-то, и печаль отразилась в её глазах.

Некоторое время оба молчали.

— Я хотела попрощаться с тобой, — неожиданно произнесла учительница, заставив Борю удивлённо вскинуть голову. — И сказать спасибо.

— За что?

— За всё, — Нина странно взглянула на него. — Но больше всего, хотя ты и не поймёшь… за то, что описал именно это.

Борин взгляд стал ещё удивлённее.

— Нина Эдвардовна, вы уезжаете куда-то? — нерешительно спросил он.

— Да. В Норвегию, на родину. На родину… — Нина отвернулась, подошла к окну и прислушалась. Раздался отдалённый раскат грома. На город быстро наползала чёрная туча. — Не знаю, вернусь ли я обратно. У меня много дел. Надо разобраться с папиным наследием, дописать его неоконченный роман… Да и со своими рассказами разобраться не мешало бы…

Нина вспомнила, как давным-давно они с отцом попали под ливень. Дело было весной. Нина, — ей тогда было тринадцать, — и Эдвард уже возвращались домой с прогулки, как их неожиданно настигла иссиня-чёрная туча с грязно-жёлтым брюхом. Дождь полил, как из ведра. Но вместо того, чтобы бежать домой, они засмеялись, запрокинули головы и смотрели вверх, на небо. И ловили ртом тяжёлые капли.

Ливень разбушевался. Началась гроза. И тогда они побежали домой, всё так же смеясь. Они бежали, но не торопились. Почему-то было приятно шлёпать по лужам, мокрыми до нитки, и осознавать, что играешь со стихией.

А когда они прибежали домой, их ждала мама, с напускной строгостью на лице — но на самом деле она улыбалась…

Боже мой, сколько чудесных воспоминаний, связанных с отцом!

По щеке Нины скатилась слеза — и она поняла, что плачет. От горя, от счастья, она не знала — но она плакала, и это было правильно, и это было… приятно. Осознавать, что она не сдерживает своих эмоций, что она хочет — и плачет, хочет — и смеётся, что она наконец-то слушается папу…

— Я хочу сказать тебе, Боря… когда будешь выбирать свой путь, вспомни Поэта. Вспомни, что надо пытаться, что надо пробовать, несмотря ни на что. И верить, что всё обязательно будет хорошо. Не соверши такой же ошибки, какую… совершила я, — Нина засмеялась сквозь слёзы. — Ещё раз спасибо, Боря. Прощай.

— Нет, Нина Эдвардовна, — тихо ответил тот. — До свидания.

Тихо мальчик собрал портфель. Тихо пошёл к двери. Он удивлялся собственной непрозорливости; одну вещь он мог понять уже давно, но понял её только сейчас, только во время этого разговора.

Он понял, кем была та девочка из рассказа старухи…

У самой двери Боря обернулся. Нина стояла у окна. В её блестящих от слёз синих глазах отражалось небо; оно было чёрным и хмурым, но отражение в глазах почему-то было голубым, безоблачным и бездонным.

Нина слушала раскаты грома — и ей казалось, что ливень за окном проникал в те самые, запертые задворки её сознания, вымывая оттуда боль, отчаяние и чувство вины. Она вспомнила тот день в лесу, и в своём воображении ответила отцу…

«…да, папа. Ты прав. Нельзя жить по-другому. И я послушаюсь тебя. Я открою своё сердце для других. И я надеюсь, что оно у меня такое же, как у тебя… такое же горячее и безумно отважное… сердце поэта».

Боря тихо, очень тихо закрыл за собой дверь.

Content

Евгения Сафонова
Сердце Поэта