Евгения Сафонова

Тёмное сердце

Я хотела бы, чтобы память моя была глиняной чашей. Я хотела бы разбить её на кусочки и склеить заново, выкинув те осколки, что режут острыми кромками, снова и снова причиняя боль.

Я хотела бы забыть Железную Деву в храме Сумеречного, но не могу.

Три сына было у меня. Три прелестных мальчика, чьи улыбки грели меня, точно солнце.

Теперь их только двое.

Потому что я не знаю, чем стал третий.

Я родилась младшей дочерью барона, четвёртой по счету. Боги не одарили меня ни крепким телом, ни особой красотой, и мать говорила, что мне не стоит рассчитывать на хорошего мужа.

Мой лорд увидел меня, когда минула моя семнадцатая весна. Он был в землях моего отца проездом, но снежная буря вынудила его проситься на ночлег.

Я увидела его в зале нашего замка: он сидел на помосте рядом с отцом, и волосы его показались мне ярче огня в камине, а кожа — золотистее спелой пшеницы. Отец представил ему своих дочерей — тех трёх, что ещё сидели в девках — и он оглядел всех нас; но глаза его, цвета лета и росистой травы, задержались лишь на мне, и в этот миг в бороде его мелькнула улыбка.

Он пришел ко мне той же ночью и взял всё, что я могла ему дать. Он мог оставить меня с бастардом в животе, и мой отец не посмел бы перечить, ведь мой лорд был племянником самого короля; но он сказал отцу, что вернётся за мной на обратном пути. Так и случилось.

Когда он привёз меня в свой родовой замок, я стала его женой.

Я помню те славные дни. Золотые дни, серебряные ночи — и молитвы богам: Пресветлому, чтобы даровал здорового наследника, и Сумеречному — чтобы одарил дитя особой милостью.

Мой лорд был не только племянником самого короля: он был ведуном, Владыкой Сумеречного Ордена. Когда-то огнём, мечом и силой слова он очищал королевство от кровожадных порождений ночи; теперь же он отдавал распоряжения о том же сотням рыцарей по всей стране. И ему нужен был не только тот, кто наследует его земли — ему нужен был тот, кому он сможет передать свои знания и своё дело.

Моему лорду нужен был не просто сын, но ведун. И не белый — один из тех, кто служит Пресветлому, кто исцеляет людей и облегчает страдания тех, кого нельзя излечить — но тёмный.

Это и стало моей бедой.

Наш первый сын родился здоровым и сильным — но дара в нём не было. Мой лорд не опечалился: он говорил, что к лучшему, если наследнику его земель не придётся заботиться о делах Ордена. Роды прошли легко, и моё чрево обещало выносить ещё не одного ребёнка.

Наш второй сын родился крикливым и крепким — но дара в нём не было. Мой лорд нахмурился, но сказал, что не опечален: мальчик будет надёжной опорой старшему брату и заменит его, если богам угодно будет забрать наследника раньше срока.

Наш третий сын родился слабым и тихим. Едва он захныкал, как мой лорд выхватил его из рук повитухи и впился жадным взглядом в сморщенное личико, на котором ещё были следы моей крови — и в бороде моего мужа мелькнула улыбка, которую я так любила.

Он мог не объяснять, что означает эта улыбка — я поняла сама.

Я мучилась с моим маленьким третьим целые сутки, и после родов повитуха сказала мне, что никогда больше я не смогу порадовать моего лорда криком его ребёнка. Но я уже произвела на свет трёх сыновей, и это было неважно.

Тогда было неважно.

Я любила всех своих детей. И старшего, истинного наследника — не по годам серьёзного, успешного и ответственного во всех своих начинаниях; и среднего, весёлого озорника, любящего смех и безобидные шалости. Но третьего, что дался мне тяжелее всех, я любила особенно. Он больше других нуждался в моей защите и ласке.

Его братья не хотели считаться с чужой слабостью. Они любили драться между собой — не потому, что ненавидели друг друга, а развлечения ради. Младший не мог им противостоять. В драках над ним всегда брали верх, и в детском азарте старшие забывали, что нужно умерять свои силы — но он не плакал и не жаловался. Когда я находила у него новые ссадины, он говорил, что упал; и я лишь тяжело вздыхала, смазывая синяки мазью из губки бадяги, привезённой с далекого моря.

Я пыталась втолковать старшим, что брата нужно щадить. Когда мой лорд узнал об этом, он сказал, чтобы я не делала из сына тряпку Пресветлого, и я умолкла.

Порождения ночи часто навещали сына в грёзах. Тогда он кричал во сне, а я приходила в его спальню и ложилась рядом, гладя его волосы — цвета скорлупок спелых каштанов, как у меня. Он единственный из трёх был похож на меня, а не на своего отца. Он был мягче братьев: он больше любил звуки арфы и шелест книжных страниц, чем песнь клинков и отзвуки битвы. Ему по нраву были не рассказы отца о подвигах рыцарской юности, а мои песни о прекрасных девах, любви и верности. В зимней глуби его глаз — не отцовских, летних, зелёных и прозрачных, а синих, так похожих на мои — я видела отражение себя.

Когда минула его седьмая весна, мой лорд отвёз сына в столицу, в храм Сумеречного, дабы братья по Ордену испытали его дар. Экзекутор — правая рука главы Ордена — встретил нас у дверей: серо-фиолетовый плащ — как сгусток сумеречной тьмы, шрам на щеке — дар порождения ночи, бесцветные глаза — снег, лёд и мертвенный холод. И я вздрогнула, когда взгляд этих глаз остановился на мне.

Женщине не дозволено присутствовать на испытании, и я ждала в молитвенном зале с простыми людьми, которые заглянули зажечь свечи: за успех в денежных делах, за то, чтобы виновный в их бедах был покаран, за то, чтобы мужу или сыну дали сил не щадить врагов в сражении на чужбине. Сумеречного просят лишь об этом; здоровье, жизнь, любовь — удел Пресветлого.

Когда мой лорд вернулся, лицо его было мрачнее, чем небо в зимнюю бурю. Сердце моё сжалось, когда я увидела мокрые щёки сына, которого мой лорд вёл за руку; ещё больнее сжалось оно, когда муж отдёрнул руку, точно от змеёныша, и толкнул малыша ко мне.

— У мальчишки белое сердце, — бросил он, и слова его звучали приговором.

Я не выполнила своего предназначения. Я родила мужу не воина, но целителя — одного из тех, кого он презирал до глубины души. И я уже не могла подарить ему другого.

В замок мы возвращались в молчании. Сын притих, прижавшись ко мне, наблюдая за отцом; мой лорд хмурился, глядя в окно кибитки из умащенного маслом дерева, которую тянули четверо тяжеловозов.

Я хотела узнать, о чём он думает — и боялась это узнать. Я была более непригодна к деторождению, и мой лорд имел право просить о разводе. Король не отказал бы племяннику, а я бы отправилась в монастырь до конца своих дней. Я никогда больше не увидела бы детей: мой лорд подыскал бы им другую мать, а себе — другую жену, со здоровым чревом и широкими бёдрами. Она родила бы ему других детей, много других детей, и среди них наверняка оказался бы тот, кого одарил своей милостью не Пресветлый, а Сумеречный: такие встречались чаще.

Я верила, что мой лорд поступит так — ведь предназначение важнее любви.

Когда мы вернулись в замок, муж без единого слова покинул нас с сыном; позже я узнала, что он заперся в своём кабинете и никого не желает видеть. Сыновья встретили нас с младшим в малой зале, наперебой расспрашивая, как там, в столице — а я молча обнимала их, едва сдерживая слёзы, думая о том, что скоро мне придётся их покинуть.

Но мой лорд слишком любил меня.

И это тоже стало моей бедой.

Ночью мой лорд вернулся в спальню — как раз когда я неистово молилась, чтобы боги смилостивились надо мной. Я запнулась, но он молча встал на колени рядом со мной и знаком велел мне продолжить.

Когда я закончила, он всё так же молча подхватил меня на руки и бросил на кровать, и любил меня так же нежно и страстно, как той ночью в замке моего отца, одиннадцать лет назад. И это сказало мне больше любых слов.

Уже начало светать, когда силы его всё же иссякли; тогда он обнял меня, положив голову мне на грудь, а я стала перебирать его волосы, рыжие, как огонь, с редкими седыми прядями — белыми, как снег за моим окном.

Мой лорд долго молчал.

А потом заговорил:

— Мои братья по Ордену говорят, что я должен взять себе другую жену. Ту, что сможет родить мне преемника. Как делали мои предки, когда жёны не могли родить им ведуна.

Я не ответила.

— А другие говорят, что такова воля богов, — продолжил мой лорд. — Что довольно наш род стоял во главе Ордена, и теперь мне должно назначить преемником кого-то из братьев.

Я вновь не ответила — лишь продолжила перебирать его рыжие кудри.

— Я не хочу расставаться с тобой, любовь моя, — молвил мой лорд. — И я не хочу, чтобы преемник иной крови загубил дело моих предков. Так я и сказал им. И тогда Экзекутор предложил использовать Железную Деву.

Я вздрогнула и опустила руку — а мой лорд продолжал говорить.

Я знала о железной деве, усеянной изнутри острыми шипами — об орудии пыток. Но прадед моего лорда сотворил особую Железную Деву — из дерева, металла и ведовства. В этой Деве не было шипов: прадед моего лорда хотел, чтобы она стала наказанием для тех, кто нарушил законы Ордена. Он хотел, чтобы она лишала отступника милости богов, превращая из ведуна в обычного смертного.

Но этого у него не вышло.

Дева не лишала милости богов — она меняла дар с одного на другой. Тёмное сердце становилось белым, белое — тёмным.

Деву признали бесполезной. Никто в здравом уме не хотел менять дар, а отступников проще было казнить: один из тех двоих, кого во время испытаний заперли в Деве, лишился ума, а неуправляемый ведун мог натворить тех ещё дел.

Деву не уничтожили, но оставили в подвалах храма и забыли там на много, много зим.

И вот теперь Экзекутор предложил ей воспользоваться.

Я пробовала возразить. Боги видят, пробовала.

«А если он обезумеет?» — спрашивала я.

— Боги охранят его, — отвечал мой лорд.

«Разве ты можешь так мучить нашего сына?» — спрашивала я.

— Он забудет то, что было с ним в Деве, — отвечал мой лорд.

«Неужели нет иного выхода?» — спрашивала я…

— Нет. Иного выхода нет, — отвечал мой лорд.

И эти слова его вновь прозвучали приговором.

Когда я забылась тревожным сном, мне приснился мой сын: он плакал и выкрикивал моё имя, пока Экзекутор закрывал его в Деве — а даже когда его заперли, изнутри барабанил кулачками по крышке, а вокруг стояли бесстрастные люди в плащах цвета сумерек, и мой сын кричал, кричал, кричал; и доселе спрятанные шипы выдвинулись, пронзая его тело, омываясь кровью, заставляя захлёбываться булькающим криком…

Я проснулась в холодной, мокрой, липкой от пота сорочке. Моего лорда не было рядом, и я кинулась искать его.

Я хотела сказать, что согласна на монастырь, на изгнание, на смерть — что угодно, лишь бы моего сына, моего любимого маленького третьего оставили в покое. И пусть мой лорд будет его презирать, не беда: он вступит в Пресветлый Орден и навсегда покинет отчий дом. Будет исцелять людей и избавлять от мук тех, кому уже не помочь. Он спасёт множество жизней, а потом найдёт себе жену, похожую на королевну из наших любимых песен, и проживёт долгую счастливую жизнь. Такую, к которой зовёт его белое сердце. Светлое сердце.

Только это важно. Не то, чего хочу я. Не то, чего жаждет его отец.

Но я опоздала.

Первые же слуги, которых я встретила, опустили глаза и ответили, что их господин отбыл ещё до рассвета — с маленьким лордом.

Я приказала оседлать коня: я хорошо ездила верхом, когда была незамужней девой.

Я помчалась по дороге в город, не обращая внимания на холодный ветер, хлеставший меня в лицо утренним снегом. Я скакала так быстро, что мне казалось, будто я обгоняю солнечный свет.

Но я опоздала.

Когда я ворвалась в храм, должно быть, вид у меня был безумный; иначе почему бы на мой вопрос прислужник, собиравший свечи, молча указал мне, где комната с Девой?

Я бежала, подобрав складки юбки, поскальзываясь на мраморном полу — так быстро, как только могла.

Я преодолела бесконечность длинного коридора, казалось, за несколько мгновений, и распахнула дубовые двери с криком «стойте», и все, кто был в комнате, изумлённо обернулись на меня.

Но я опоздала.

Я увидела Деву у дальней стены, а рядом — моего лорда и Экзекутора, в этот миг откинувшего железную крышку.

А потом я увидела своего сына.

Ещё миг он, полностью обнажённый, держался на ногах внутри Девы — а потом упал навзничь и скрючился на полу, как младенец, будто только что родился во второй раз. Но когда мой лорд, опустившись наземь, коснулся его плеча, мальчик поднял голову и посмотрел на него.

Я не сразу поняла, почему мой лорд отшатнулся. Я поняла лишь тогда, когда мальчик взглянул на меня — глазами светлыми, как голубой лёд, и столь холодными, какой не бывала ни одна зима.

Но никто, кроме нас, не был испуган переменой.

— Одарён, — почти шёпотом молвил Экзекутор. — Одарён, Владыка, так, как никто из нас. Я чувствую его силу даже сейчас.

Он — и все остальные — преклонили колени одновременно с тем, как мой лорд встал и отступил на шаг; и я видела недетский, внимательный взгляд, которым мальчик обвёл всех присутствующих.

А ещё я видела улыбку, которая исказила при этом его губы. Недетскую, кривую улыбку.

И я окончательно и бесповоротно поняла…

…я опоздала.

С тех пор минул год.

Я больше не жена лорда. Я вдова лорда. Ибо мой муж сгорел от лихорадки спустя шесть полных лун после того, как существо, которое когда-то было моим сыном, вышло из Железной Девы.

Я пыталась относиться к нему, как к сыну. Видит Пресветлый, пыталась. Но оно забыло всё, что когда-то нас связывало.

Оно сторонилось меня. Оно не желало ни моего общества, ни моих песен. Больше всего оно любило одиночество. Или общество братьев — на время тренировочного боя, которые теперь редко оканчивались без травм. И травмы оставались не у существа: ведь оно, в отличие от моих детей, не знало пощады. Не знало милосердия. Не ведало грани чужой боли, после которой нужно остановиться.

Поначалу моему лорду даже нравились перемены в сыне. По крайней мере, он так говорил.

А мне казалось, что его они пугают не меньше меня.

За две луны до смерти моего лорда старший упал с лестницы: крутой винтовой лестницы, в одной из самых высоких замковых башен. Милостью Пресветлого он не свернул себе шею — но больше никогда не сможет ходить. Ноги отказываются слушать его.

Когда он очнулся, то сказал, что кто-то толкнул его вниз. Но кто, увидеть он не успел.

Оно говорило, что в то время было в библиотеке и читало, но подтвердить это было некому.

После этого даже я видела, как мрачно мой лорд смотрит на того, кто должен был унаследовать его титул Владыки Сумеречного Ордена. Немудрено, что существо видело то же.

Мой лорд сгорел в считанные дни. Ещё вечером ел, пил и смеялся, хотя теперь смеялся он редко — а наутро вдруг слёг, и семь ночей спустя его не стало. Даже целитель из слуг Пресветлого, которого я пригласила вопреки воли мужа, лишь покачал головой.

— Странная болезнь, госпожа, — печально молвил он, низко поклонившись. — Будто проклятие. И столь сильное, что не в моих силах излечить её.

Я никому не сказала о его словах.

Я не проронила ни слезинки при погребении.

Я не подала виду, что знаю, кто породил это проклятие. И кто столкнул с лестницы моего старшего.

Иначе вряд ли я была бы сейчас жива.

Я хотела бы, чтобы память моя была глиняной чашей. Я хотела бы разбить её на кусочки и склеить заново, выкинув те осколки, что режут острыми кромками, снова и снова причиняя боль.

Я хотела бы забыть Железную Деву в храме Сумеречного, но не могу.

Три сына было у меня. Три прелестных мальчика, чьи улыбки грели меня, точно солнце.

Теперь их только двое.

Потому что я не знаю, чем стал третий.

Иногда, глядя в холодные светлые глаза, когда-то бывшие синими, как зимнее небо, я спрашиваю себя: почему оно делает это? Потому что не забыло, что творили с ним в Деве — но забыло всё, что было до неё? Или не забыло, но отныне не предаёт этому никакого значения? Любви, семье, узам крови?

Я не знаю.

Я знаю одно: что мой старший уже третий день кашляет кровью, и жар сжигает его. Искалечить — этого ему оказалось мало.

Скоро у меня останется лишь один сын, затем — ни одного.

Должно быть, оно всё-таки благодарно мне. За заботу. За попытки любить. За то, что я пыталась остановить моего лорда и Экзекутора. Ведь я всё ещё жива. И сейчас сижу у постели моего старшего, меняя холодные тряпки на его лбу, заставляя его пить и есть — даже это даётся ему с трудом.

А под моей юбкой, привязанный к ноге, спрятан кинжал, и металл ножен холодит кожу.

Я не расстаюсь с ним с тех пор, как умер мой лорд. И по ночам, лёжа в пустой постели, я сжимаю его в руке и думаю, что осталось лишь одно, что я могла бы сделать в память о моём маленьком третьем: пойти сейчас в его спальню, в последний раз посмотреть в глаза цвета голубого льда — и заставить их закрыться навсегда.

До сегодняшнего дня мне не хватало на это сил.

Но сейчас, глядя на смерть, подступившую к постели моего ребёнка, я думаю, что хватит.

Возможно, последним, что я увижу, будут его глаза.

Возможно, я долго буду кричать в агонии, захлёбываясь собственной кровью, прежде чем сердце моё перестанет биться. Потому что тёмные ведуны умеют убивать не только проклятиями.

Но я попытаюсь. Ради моего лорда. Ради моих детей. Ради моего маленького третьего.

Быть может, когда кинжал пронзит его тёмное сердце, голубой лёд уйдёт из его глаз.

Быть может, последний взгляд, который он бросит на меня, будет принадлежать моему сыну, а не тому, чем он стал.

Быть может.

А сейчас я иду в его комнату. И, если вы меня слышите — помолитесь за меня.

Обоим богам.

Большего мне не нужно.

Content

Евгения Сафонова
Тёмное сердце