Юханан Магрибский

Среброгорящая Дремчуга

Посвящается одной минчанке, которая сочиняет рассказы, не читает романов и выращивает розы

Светлана готовится к Смотринам

Солнце заливало беседку сквозь просветы высоких окон, сквозь не сведённый до конца мраморный купол, щедро расцвечивая мозаичный пол, играя на медных поручнях полукруглых, прильнувших к стенам скамеек. Разросшийся густо-зелёный вьюнок нежился в его лучах и только больше курчавился, подставляя свету резные листья цвета тёмной хвои. Должно быть, он чувствовал себя полноправным хозяином беседки и обвивал её белый мрамор бережно и осторожно. На скамейке сидела девушка, так невесомо, словно только лишь опустилась на неё. Она позволила себе чуть откинуться назад и прислониться спиной к нагретому камню. Её кожа казалась такой же белой, как мрамор, с теми же тонкими прожилками вен, белое платье, сложное и многослойное, кружевное и воздушное, слишком спирало её дыхание, делая его совсем уж лёгким, и голова её чуть кружилась, пока глаза скользили по пестроте мозаичных камешков, по знакомому с детства узору, который петлял и повторялся, окружая гордого желтоглазого перепелятника, птицу Велемировичей, ястреба, который с незапамятных времён украшал щиты сынов и платья дочерей древнего и гордого рода. В полуприкрытых полуденной дремотой глазах девушки ястреб поворачивался, моргал и встряхивал головой, когда ветер слишком уж трепал его пёстрые перья.

— Милостивая государыня, — послышался мягкий голос, протянувшийся и повисший в густом солнечном воздухе. — Сударыня, Светлана Драгиславна, очнитесь, молю вас, — не умолкал голос, и ястреб вздрогнул, встрепенулся, уставился жёлтыми круглыми глазами на потревожившего покой своей госпожи наглеца, гневно распушил перья.

— Милая моя, Светлана Драгиславна, прибыли подводы из Чернохолмовой…

Ястреб моргнул и застыл полустёртой мозаикой на полу беседки. Девушка вздрогнула, выпрямилась, распахнула глаза:

— Они привезли розового шёлка?

«Тридцать сотен локтей исмирского розового шёлка в свёртках по тридцать локтей каждый, сорок одна марка за свёрток или пять тысяч восемьсот золотых за всю поставку, что, с дорогой и охраною даст все семь тысяч» — пролетела без единой запинки мысль, прогоняя из её увитой чёрными локонами головки всякий сон.

— Всё в лучшем виде, сударыня, — улыбался старый слуга, одетый в дорогой камзол: душный, тяжёлый, расшитый золотом.

— Дядя Шиховец, ты пересчитал свёртки?

— Обижаете, сударыня, как же не пересчитать? Все сто, и ещё пять, передали в подарок на Большие Смотрины купцы Езинтхорской компанеи.

— Эсинткорской, — не задумываясь поправила его Светлана. — Ты проверил ткань? Тонкий шёлк, не подделка, не льняная труха, цвет ровный, чуть, словно бы, светящийся на солнце, и ещё — соль. Товар везли морем, ты проверил, что морская вода не испортила ткани?

— Всё как вы говорите, сударыня, не извольте беспокоиться, — заверил её старик. — Одно только: сложить товар на склад — тогда как бы не отсырел, эвон какой воздух волглый, или сейчас же раздать обойщикам, но этим разбойникам доверять — последнее дело, сударыня, да и каменщики ещё подновления не завершили в Дальней Чайке и Высокой Ласточке, хотя Сова и Тетерев уже закончены. Вот я и думаю, может, раздать для Совы-то с Тетеревом свёртков по семь, чтобы работа шла, а остальное придержать, но тут как бы в Ласточке не зароптали, гордые же, а ещё…

— Идём, я хочу сама посмотреть товар, — оборвала его девушка, решительно поднимаясь.

Она заспешила прочь из сада, и мелкие камешки, усыпавшие дорожки, извивавшиеся между буйно разросшимися кустами благоуханного шиповника и душистой малины, хрустели от её шагов. Она шла стремительно, совершенно не щадя старика, быстро запыхавшегося и отставшего. Однако дождалась, пока он, отдуваясь, добежал до кареты и вскарабкался на задник.

— К складам! — бросила она кучеру, и кнут, так же кратко и хлёстко, как её приказ, ударил по спинам серых лошадей, зарокотали колёса по неровным камням мостовой.

Чтобы добраться до складов, нужно было сперва обогнуть по широкой дуге усаженных старыми клёнами улиц кремль, подъехать к Высоким воротам — когда же, наконец, снесут эти стены? В Дремчуге совершенно невозможно стало жить, у въездов и выездов из верхнего города всегда толкотня, и приходится ждать, порой даже по четверти часа! Если уж не срывать стены (всё же наследие веков), то можно хотя бы пробить новые ворота, но, нет! Старики всё чего-то боятся! — затем по пологому спуску Гостевой и ещё пропетлять немало где-то в подоле, у самых окраин. Светлана набрала в грудь воздуха и медленно, прикрыв глаза, стала выдыхать. Мостовая совсем скоро стала неровной, колёса подскакивали, и её укачивало, и то ли от волнения, то ли от духоты и качки, на лбу девушки выступила испарина.

Последние две недели Светлана думала только о том, как ей не подвести отца. Столица должна быть готова к Смотринам. Ни придирчивые исхирцы, ни заносчивые драхляшты не должны ни в чём знать отказа. Ни они, ни свардляты, аштенохи и лужичане, бередеи и свиволги, никто. Дремчуга — гостеприимнейший из городов Нижнего Полесья. На три недели Смотрин нужно было столько всего, что голова шла кругом. Из одной только еды должно было уйти сотни четыре быков, полторы тысячи поросят, тетеревов до семи тысяч, перепелов и куропаток совсем уж без счёту. Придётся опустошить погреба всей Дремчуги, чтобы найти достаточно вина на разный вкус — красного или белого, сливового или яблочного, креплёного, молодого, сухого, сладкого, а ещё мёду, пива и квасу.

Светлану укачивало и мутило, и чужестранцы представлялись ей чёрною тучей саранчи, которая должна налететь на среброгорящую Дремчугу и пожрать всё, что только в ней есть, выпить из неё все соки, всю кровь, и тогда уж только подняться на крыло и со стрёкотом полететь дальше. «Что им за дело, — думала Светлана, — как живёт столица? Пережиток древности! Смотрины, нужно же было так назвать! — она даже легонько фыркнула, — словно женихи едут невесту выбирать! Что они надеются тут найти? Порыться в спальне старика Имбрисиниатора и выволочь оттуда новые заклинания, которые, наконец, подчинят немощным пустобрёхам волшебные силы? Да они из этой спальни только распутных мальчишек выволокут, стариковский гарем!»

Карета подскочила на камне, и Светлана до крови прикусила язык. Ей сделалось больно и очень обидно, слёзы сами собой потекли из глаз, но, забыв мгновенную слабость, девушка приказала себе остановиться и не рыдать, словно третьеразрядная певичка в кабаке, вместо того она стиснула зубы, ещё больше выпрямила спину и вскинула голову. Жёлтой радужкой соколиного глаза мелькнула искра в её сером взгляде.

Она — Светлана, из рода Велемировичей. Дочь своего отца. И не посрамит ни свой род, ни своего князя. Если гости должны приехать, то встретить их нужно со всей душой, открыто и радостно, как и подобает добрым хозяевам. Так, значит: Чайка и Сова готовы, а Тетерев… да нет же, не так. Чайка и Ласточка будут готовы только через неделю, а в Сову и в Тетерева можно уже приглашать обойщиков. Но хватит ли четырёх крепостей? Расцветёт боярышник — о, нельзя было бы выбрать лучшего времени, чем те весенние дни, когда в Дремчуге цветёт боярышник! Весь город окутывается белой дымкой и пряным, дурманящим благовонием, а когда лепестки цветов начинают опадать, можно подумать, что зима вернулась в столицу раньше срока и метёт снегопадами, не жалея пушистых, медлительных, мягких снежинок, — так густо осыпаются белоснежные лепестки… Так вот, расцветёт боярышник — и в столицу прибудут все шесть посольств.

На шесть посольств четыре крепости. Князь, конечно, любезно пригласит высших сановников в свои палаты, но что делать со всевозможными помощниками, учениками и подмастерьями, купцами, стражниками, разномастной челядью и прочей приблудой, без которых не обходилось ещё ни одно посольство? Сова и Чайка крепостицы невеликие, и если Сова крепость вполне обыкновенная, то Высокая Чайка стоит в Полуденных горах, оттуда открываются совершенно изумительные виды на всю Дремчугу, вольно раскинувшуюся на пологом склоне. К тому же Высокая Чайка любимая, из всех четырёх, крепость князя, да и убранства там лучше: значит, туда селить нужно самых дорогих гостей.

«Или самых глупых, гордых и чванливых, — фыркнула про себя Светлана, вспомнив вытянутые, бледные и совершенно неподвижные лица исхирцев. Ей довелось несколько раз встречаться с исхирскими гостями, когда те навещали её отца. Обыкновенно все сделки они заключали через гонцов, но тут решили уважить доброго друга и явились в Дремчугу сами. Они неплохо говорили на языке людей, но, даже в гостях, всё больше говорили между собой, на своём несуразном, протяжном, с выкриками и всхлипами наречии. Исхирский совершенно не подходил, по мнению Светланы, для людей благородных и честных. — Но… Боже, какая музыка у этих гордецов! Как они заставляют плакать самую душу, как резко отличаются эти чудесные, тонкие песни, от самих исхрицев и их языка, Боже, что за причуда?»

Светлана задумалась, вспоминая сладкозвучные напевы, но они не приходили на ум, вернее, покорно возвращалась только память о них, мягких, протяжных, тонких, пронзительных, невыносимо прекрасных. О, среброгорящая Дремчуга, скоро ты услышишь эти звуки! Карета мягко поскрипывала, за окном проплывали обыкновенные дома, каменные, белёные снизу и с бревенчатыми надстройками. Какие из них покосились, какие сроду прямыми не были, попадались и осанистые, крепкие, с расписными ставнями и резным крылечком, да чаще всего они собою являли такую серость, что глаз Светланы привычно скользил по ним, не задерживаясь ни на чём, и не останавливаясь. Девушка вспомнила невольно своё детство. Она влюбилась тогда совершенно светлой и чистой любовью, какая и бывает лишь в детстве, в одного исхирца, высокого, стройного и ловкого, как его же сабля, которая плясала и скользила, не знала остановки и передыху, сверкала золотыми всполохами, когда исхирец дрался для потехи с отцовскими стражниками, и всегда побеждал, а после, на свой выигрыш — никак не меньше десятка золотых — он обыкновенно приказывал налить всем вина и мёду, а сам… «Сам он был холоден, насмешлив и жесток, прекрасный исхирец!» — вспомнила Светлана слова Олеси из площадного лицедейства о соблазнённой исхирцем и брошенной на произвол судьбы и поругание толпы девушке. Слова обыкновенно произносились с таким сильным чувством, с такой горестью и заломленными руками, что Светлана не сдержала смешка. Карета последний раз подскочила, дёрнулась, и остановилась.

— Эй там, отчего встали?

— Так приехали, приехали, милостивая государыня, — зачастил запыхавшийся дядька Шиховец, просовывая в отворённую дверь своё потное, раскрасневшееся лицо. — Выходить изволите?

Светлана едва заметно кивнула, и старик поспешно опустил раскладную подножку.

Шёлк действительно оказался хорош, дядька Шиховец не обманул. Она осмотрела несколько свёртков, пристально, внимательно, велела даже расправить их и проверить, достаточно ли ткань плотна и легка, как о ней говорят, чтобы, будучи разброшенной в воздухе, почти повиснуть в нём, и медленно, нехотя спуститься, будто бы и не в воздухе плывёт, а в солёной морской воде.

Бородатые приказчики улыбались ей и кланялись, заверяли в дружбе и преданности дому Велемировичей, уверяли наперебой, что уж если бы они только знали, что госпожа самолично пожалует в столь неприглядные склады, то непременно бы уж заготовили ей подарки, а так, увы, разве что чаем — чаем с баранками и мёдом угостить, уж чем богаты.

— Скажи, дядька Шиховец, давно ли баранок не едал? — спросила она, веселясь.

— Да как же… госпожа моя, Светлана Драгиславна, на той вот неделе, со старухою моей вязаночку и…

— Ну так а что же мне не предложил? — строго спросила девушка.

— Так ведь я… я же не знал, откуда мне. Да разве ж вы когда баранки любили?

— А вот всегда любила, — подмигнула она старику, и тот не стал спорить.

За чаем один из приказчиков, совсем уж осмелев, спросил:

— Правда ли, госпожа Светлана Драгиславна, что вы, как ни есть, сама за все Смотрины отвечаете?

— А уж это как дело взглянуть, — отвечала девушка. — За Смотрины ведь, сколько себя помню — всегда говорили, вся Среброгорящая в ответе. А как что не пойдёт не по писанному, так во всём батюшка мой повинен окажется, только вот это уже моя забота, чтобы прошли Смотрины без сучка, без задоринки.

Приказчики закивали, захмыкали. А Светлана продолжала:

— Уж лучше вы теперь мне расскажите, до вас слухов много доходит, с гостями нередко чай распиваете, кто из наших гостей на что в волшбе способен?

Купцы глаза попрятали, запереглядывались.

— Ну? Что же вы не отвечаете? Говорите как есть.

— Да как вам и сказать, сударыня… — замялся один. — Слухи-то ходят, да всё один другого нелепее. Видано ли — говорят, драхляшты умеют звёзды с небес спускать так, что они крупными делаются, и распускаются, что цветы, трещат громко, а после тают.

— Ты расскажи ещё, — перебил его другой, — как эти супостаты наловчились девиц своих резать заживо! Сам видел ей же Богу, не вру: берёт один такой колдун девицу, в ящик пихает, а сам сабелькой — фиють! — и пополам ящик. Тут уж не знаю, то ли сабля зачарованная, то ли ящик какой тонкостенный у него, а только думаю — всё, конец девке. Не тут-то было! Улыбается, лопочет что-то там на своём, на драхлиштовском, а ноги из другой, из отрубленной половины торчат, да также шевелятся.

— Да вы его не слушайте, госпожа, — смеясь прервал рассказчика первый, — он у нас известный враль. Ещё и не такое, бывает, рассказывает.

— Это я-то враль? Да я!..

— Да не ты ли намедни рассказывал, что лужчане — соседи наши, значит, — навострились серебро в золото перегонять, как вино, сбраживать. Хе, вот вам, милостивая госпожа, он ведь и серебра занимать всюду хотел на такое верное дело и своё всё вложить, едва отговорили!

Все захохотали, Светлана улыбнулась, а незадачливый приказчик насупился, набычился, совсем замолчал.

— Да не хмурься, ты Лёвка, не хмурься, зато так сказки баять как ты, никто не умеет.

— Это верно, — смягчился Лёвка, вздохнул, и отхлебнул чаю.

Со складов Светлана уезжала уже ввечеру, выслушав все новости, пересуды и слухи. Ей было приятно и уютно, весёлые слова всё ещё звучали в её мыслях, а вечерняя прохлада сменила духоту. Колёса так же мерно подскакивали теперь на тех же самых ухабах, и девушка, завернувшись в накинутый на плечи платок, дремала в уголке кареты. И вдруг одна мысль прорезалась сквозь её сон, да так явственно, что она мигом проснулась, выпрямилась и задышала даже чаще, как если бы она не дремала только что мирно в отцовской карете, а сам светлый князь застал её прикорнувшей прямо за столом, на званом ужине. Мысль была простая, но оттого только более пугающая — в кого же я превратилась? — думала Светлана. — Не сделались ли я теперь купчихой. Богатой, дородной купчихой, которая и товару цену знает и крепкому слову. Я, дочь Велемировичей! Что бы сказал брат!

Мысль о брате скользнула новой вспышкой боли. Предатель. Подлый, жалкий, ни на что не годный трус, сбежавший, тратящий отцовские деньги попусту!.. Девушка не могла больше сдержаться, она разрыдалась, спрятав лицо в ладонях. Её плечи содрогались, а душа выливала всё напряжение последних месяцев, за которые она внезапно поняла, что сокол Велемировичей, сидящий вот уже год, со времени, когда отец стал совсем плох, на её руке, слишком тяжёло и слишком больно впивается когтями в неожиданно тонкое запястье.

Слёзы едва успели высохнуть, а попытки привести в порядок растрепавшуюся причёску потерпеть поражение, когда въехали на двор. Дядька Шиховец подставил крепкую руку, помог спуститься, сам держал зажжённый светильник, разгоняя полумрак. Вздохнул тяжело. Светлана напряглась, неужели заметил, в сумерках, подслеповатый старик, что она плакала? Но дядька ничего не сказал, а Светлана ускорила шаг и удалилась в свои покои.

Тени, как пыль, клубились по углам комнат. Ей, страдавшей от духоты весь день, стало вдруг зябко, и захотелось позвать Жалейку, чтобы служанка-подружка развлекла её своим беззаботным щебетом и детской весёлостью. Но и в этом Светлана отказала себе, не сумев, правда, отказаться от чары горячего, душистого мёда, посланного ей заботливым дядькой. Девушка так поспешила обхватить ладонями нагретое серебро, пригубить сладкий, чуть хмельной мёд, что только потом, когда вернула чару на поднос, заметила на нём вязанку баранок: обычных, сухих, помазанных для блеска яичным белком. Светлана расхохоталась: дядька не такой простак, каким кажется иногда! Умеет шутить Шиховец! Она даже разломила одну сушку и разгрызла пресное тесто, запив оставшимся мёдом.

Не без труда она развязала тесёмки платья, сбросила его кружевной и надоевшей пеной, нырнула под полог, на взбитую, воздушную перину. Здесь, в темноте и тепле, под охраной тяжёлого бархата, с головой укутавшись в одеяло, она могла забыться на миг, вернуться в далёкое детство, когда отец, ещё твёрдый разумом, души не чаял в своём Свете, когда рядом был брат, сильный, красивый, гордый, так похожий на славных воинов с соколиными щитами и не знающими промаха копьями. Картины, написанные маслом или вытканные на коврах, поплыли перед её глазами, оживая, двигаясь, обретая плоть, унося мысли прочь, во времена блистательной славы и безумной гордости Дремчуги, получившей тогда имя, до сих пор будоражащее умы — дерзко и высокомерно, в те времена Дремчуга звалась Владимиром.

Мечты обрели плоть, вес, вкус и запах, голова сладко кружилась, а собственное тело, напротив, будто исчезло, растворившись в мягком пухе, томная нега охватила её, уставшую за суетный и беспокойный день. И сквозь неё холодным капелью пробивалась мысль, не давая заснуть — нужно вставать. Этим вечером у неё были ещё дела. Теперь комнаты показались ей ещё холоднее и ещё темнее, но Светлана уже запретила себе нежиться. Она оделась в домашнее платье, льняное, в пол, расшитое серебром и речным жемчугом, небогато, но с известным вкусом. Распустив перед зеркалом сложную причёску, она бережно заплела косу, накинула на плечи тёплый платок. Такой привыкли видеть её дома, такой отец, может быть, ещё помнил её.

Она отворила ставни и наскоро помолилась первым звёздам, и тогда уже пошла навестить отца. Сперва она пошла вглубь дома, где среди картин и старых доспехов прятались покои боярина Драгислава Велеславовича, но передумала, не пройдя и сотни шагов, и заспешила в сад, надеясь застать отца там, за вечерней молитвой. Уже выпала вечерняя роса, на юных листьях шиповника и малины каплями скопилась влага. Было зябко. Дорожки петляли и кривились, но Светлана шла уверенно, туда, где у старой ели, сизой и шишкастой, надеялась застать отца. И верно — он был там. Она поняла это задолго до того, как дошла — несколько свечей теплились и скрашивали сумерки земными звёздами, защищённые своею стеклянной бронёю, прозрачной одёжкой, от игривого ветра.

Она молча встала рядом с высоким стариком, движением руки отпуская слугу — кто был сегодня? Валешка, Сенька? — она не разобрала, занятая своими мыслями. Боярин Драгислав Велеславович молился молча, только чуть шевелились сухие, тонкие губы, чуть туманились слезой ясные, серые глаза. Понимал ли он сегодня, что шептали его губы, знал ли, зачем пришёл сюда, и отчего совсем продрог на вечерней росе, и не одни и те же ли слова крутились и повторялись в его молитве, лишая её смысла, делая её бесконечной? Но вот старик опустил глаза, закрыл их узкой ладонью с длинными узловатыми пальцами. Светлана напряглась.

— Свет мой, ты пришла ко мне, — сказал старик, опуская другую ладонь ей на плечо.

Клещи, что сжимали светланино сердце, не давали вздохнуть вволю и смело поднять глаза, разжались, она готова была вскрикнуть от радости, как перепелятник, проснувшийся в душе её, забивший крыльями, закричавший восторженно и звонко. Но ей следовало оставаться спокойной и не тревожить отца.

— Да, отче, я пришла помолиться с тобою звёздам, — ответила она как когда-то, давними, полузабытыми вечерами, отвечала ему, прибегая вместе с братом в сад.

— Вот и славно, славно, — отвечал он, и взгляд его скользил по неясным теням, не останавливаясь ни на одной. — Скажи, как твои дела, всё ли в порядке, мой Свет?

— Всё в порядке, — отвечала она, успокоенная его ясной речью. — К Смотринам почти всё уже готово, не достаёт лишь мелочей, но я успею о них позаботиться.

— К Смотринам? Я помню Смотрины… я тогда был совсем ещё мальчишкой, глупым и заносчивым. Разве же теперь их стали проводить чаще? Что за наглость, мы не должны этого терпеть, вели передать светлейшему князю, что Смотрины испокон веков случались раз в полста лет! Не то, что теперь! Сколько лет прошло? — старик зашевелил губами, высчитывая.

— Сядем, отец, ты устал стоять, — постаралась отвлечь его Светлана, поддержала за локоть, подвела к лавке. Не хватало ещё, чтобы отец, совсем, совсем не глупый её отец, снова понял, что именно ему князь поручил обеспечить новые Смотрины. Боже, как он разволновался, разгорячился в прошлый раз!

— Отец, расскажи мне о тех Смотринах, я люблю, когда ты о них рассказываешь.

— О, это было давно, я был тогда совсем мальчишкой, дерзким, юным… В Дремчугу приехали все шесть посольств… Ты знаешь, что когда-то Дремчуга звалась Владимиром? О, славные были времена. Тогда нами правили не князья, а волшебники, выбирая среди себя совет, и совет уже посылал непобедимые войска драться на востоке, западе, севере и юге, покоряя земли от сизого моря до красного, от полуденных степей до полночных утёсов, высоких, неприступных, почти безлюдных — но даже там совет гордого Владимира установил свою власть, а потом… свою власть в безлюдных утёсах, совершенно неприступных, даже там, да, но после…

— Но после, — поддержала его Светлана, знавшая предание наизусть, — исхирцы на самом западе подняли мятеж.

— Именно, Свет мой. Исхирцы подняли мятеж… хорошие вояки были эти исхирцы, и очень уж гордые, гордостью они могли поспорить даже с высоким владимирским советом волшебников. А наши силы рассыпались по всей державе, и победители выхватывали друг друга кусок пожирнее, великие волшебники, не знавшие равных, мудрецы и повелители небесных сил, они дрались как собаки, как голодные псы над павшим оленем, терзали его плоть, вырывали куски, рвались до мяса, с пеной у рта, с хрипом, с лаем до рвоты! — старик уже почти кричал, гневно выбрасывая вперёд руку, сверкая глазами, едва ли видящими вечерние сумерки в тихом саду, но смотрящими куда-то вдаль, вглубь веков, в седую древность так же легко, как смотрим, порой, мы во вчерашний день, лениво вспоминая минувшие события и тревоги. В его чертах, в его движениях и страсти проступал тот, прежний боярин Драгислав Велеславович, чьи речи гремели под куполами соборов и заставляли сердца трепетать в едином с ним биении.

— Пожалуйста, отец, не нужно, мне страшно! — воскликнула Светлана: ей и в самом деле сделалось страшно за отца, и тогда, в детстве, её испуг всегда смирял его гнев.

— Не бойся, не бойся, Свет мой. Эти войны давно минули, — ласково отвечал старик. — И сгинули те волшебники, кто защищал Владимир, и те исхирцы, кто победно отнимал у него город за городом и крепость за крепостью. Мы заключили мир, Свет мой, вечный мир, на много сотен лет, не будет больше войны волшебников, не прольются реки невинной крови, не запылают небеса зарницами заклинаний. Мы заключили мир. И чтобы мир был вечен, вечны будут и Смотрины, когда исхирцы, и другие, все шесть посольств приезжают в Дремчугу. Да, с тех самых пор — опять в Дремчугу. Такую же среброгорящую и богатую, как Владимир, но уже не столь гордую и властную. Столица! Так она звалась, когда в незапамятные времена, ютилась деревушкой в лесной глуши, в неё от суеты, толкотни, гонений и зависти, ушли великие колдуны и волшебники, чтобы однажды поднять голову, назвавшись Владимиром. Теперь опять просто Дремчуга, Свет мой. Но знай, — он понизил голос, как делал всегда в самом конце, — что перепелятник рода Велемировичей не тише других кричал в великом совете, и, если уж и найдётся такой, кто стал бы оспаривать доблесть и отвагу перепелятников, я не знаю его, и не знал никогда — он сгинул в войне волшебников, а ещё вернее — не жил никогда, ибо Велемировичи не знают ни трусости, ни слабости.

Светлана прижалась к жёсткому, крепкому боку отца, оплела его руку своими, положила голову на плечо. Пусть только кажется, пусть ненадолго, но разве не созданы летние ночи для того, чтобы мечты оживали?

Полёт ласточки

Комната замерла в ожидании, в недоверчивом напряжении. Просторная и, должно быть, светлая в ясную погоду, с белёными стенами и длинным столом, вдоль которого тянулись и тянулись низкие лавки, она привыкла скорее к шумному гомону и разноголосице, к весёлому пиру, или к спокойному отдыху ранним утром, когда никто не тревожит её покой, и даже путник, если такой случится, не станет трапезничать тут, но уйдёт в махонькую, прогретую печью поварскую, где сонная повариха подаст ему горшок каши и щей, и, подперев щеку рукой, зевая, со странным умилением будет смотреть, как ест этот незнакомый ей человек, которому только и дело, что кинуть пару медяков на стол, распрощаться, да и идти своей дорогой. Эта комната, где ненакрытый и пустой стол стоял тяжело, неуютно и сиротливо, где лавки жались к самым стенам, и висел сизый дым, скрывающий свет и приглушающий звуки, замерла и испуганно стихла от присутствия генерала шести цветков Его Превосходительства Вайде Нирчека. Генералу, впрочем, тоже было несколько не по себе.

Впрочем, стеснялся он не чуждостью нехитрого убранства постоялого двора или непривычным своеобразием дремчужской— вовсе нет: Вайде едва ли замечал всё это, в отличие, скажем, от Сархэ, который, путешествуя с генералом наверняка уже замыслил написать с десяток увлекательных рассказов об обычаях и нравах дремчужцев, и успел уже выдумать добрую их половину. Генералу не давала покоя та задача, с которой послал его в эти земли высокий двор. Одно дело — вести войны и совсем другое — переговоры. Мало того, ещё тянуло и саднило левое бедро, отвлекая и мешая думать. Итак, Вайде Нирчек, небольшой и поджарый, с острым взглядом тёмных глаз, обыкновенных для исхирцев, с сухой, желтоватой кожей и коротко остриженными, жёсткими, совсем седыми волосами, сидел за столом, едва прислонившись прямой спиной к стене, и сосал набитую табаком трубку. Генерал размышлял.

Напротив Вайде ёрзал на скамье, не находя себе места, Сархэ — писака, газетчик и враль, в доме которого никогда не переводилось молодое вино из терпкой сливы, угощения и песни, в которых он, как и в вине, понимал толк; высокий, нескладный и очень подвижный человек, ему было нестерпимо скучно, ему не хватало многословного обсуждения всевозможных новостей и светских сплетен, да ещё он изрядно трусил, ожидая дремчужцев, отчего даже обрёл вдруг некоторый трепет перед самим генералом Нирчеком. Сархэ нетерпеливо постукивал по столу пальцами, то и дело вертелся на месте, то вдруг вставал и начинал мерить шагами комнату. Иногда он поворачивался к генералу, поднимал руку (другую он, по привычке держал за спиной) и открывал, было, рот, и тогда Вайде уже слышалось его стрекочущая скороговорка: «Послушайте, Вайде, мой старый друг, не пора ли нам, как вам кажется, покинуть это, хм… пристанище?» или, например: «не пора ли нам напиться, наконец! Здесь слишком мрачно». Но Сархэ отворачивался, и продолжал шагать на длинных, костлявых ногах, чтобы вскоре рухнуть за стол и, потерпев самую малость, приняться выстукивать пальцами что-то походное.

В дальнем углу, в самой тени сидел Ярст Оглаф, вздорный старик, прославившийся при дворе как мудрец и звездочёт. Если бы вельможа высокого двора спросил бы Вайде об Оглафе, то генерал ответил бы ему, что старик этот — плут и самозванец, но, увы, на этот раз двор не счёл нужным узнать мнение своего полководца, и Ярст Оглаф отправился послом на дремчужские Смотрины. Старик что-то втолковывал сиплым, почти неслышным шёпотом молодому Эрисе, капитанскому оруженосцу. Парень хмурился, тупил взгляд и с надеждой порой посматривал на своего капитана. Капитан же, который был одним из тех немногих счастливцев, которые любят жизнь простой и взаимной любовью, и которым хорошо всюду, где только можно найти кувшин вина, кусок хлеба, лавку и свёрток войлока под голову, посапывал, прислонившись рыжей головой к стене и вытянув ноги, и потому Эрисе неоткуда было ждать помощи, и он снова хмурился и тупил глаза, слушая бесконечные речи придворного звездочёта.

Дверь на разболтанных петлях отскочила в сторону, и в проёме появился вестовой, едва смевший дышать перед начальственным взором. Он застыл на пороге, вытянувшись и щёлкнув каблуками, его мундир сидел почти безупречно, и генерал мягко улыбнулся.

— Ну, что там? Едут? — устало спросил Вайде.

— Едут, ваше превосходительство! — выпалил он. — Через полчаса, точнее, при настоящей скорости, через двадцать три минуты, будут здесь.

— Хорошо, — бесцветно ответил генерал.

Время шло, генерал Нирчек пыхтел трубкой, и сизый дым стелился над полом, застилая пеленой тусклую комнату, скрывая лица военных и гражданских.

— Вайде! — не выдержал старик Оглаф, и генерал едва заметно поморщился.

— Ваше превосходительство, — поспешил поправиться колдун. — Не пора ли начать?

— Пора, — ответил генерал, помолчав.

Он шумно, через нос, выпустил две струи душистого дыма, и в тот же миг словно ожил — встрепенулся, задвигался, зашагал по ставшей вдруг тесной комнате, раздавая приказы и приводя в движения всё, к чему касался. Так же неожиданно дерево, сучистое и кряжистое, перевитое, жилистое могло бы разом ожить, выдернуть из земли шишкастые корни, отряхнуться, замахать ветвями, заскрипеть что-то грозное и призывное, распугивая птиц, ежей и зайцев. «Капитан, поднимайте музыкантов и по сёдлам! Мундир мне! Где чёрт носит вестового? Едэ, сабля готова? Вы двое, — это гражданским, — почему ещё здесь? Мы должны выступать через четыре минуты».

Не более чем через две, представительное посольство высокой Исхирии во главе с генералом шести цветков Вайде Нирчеком, выстроилось парадным строем неподалёку безымянного постоялого двора, ровно посредине шляхта, прямиком ведущего в Среброгорящую Дремчугу.

Пасмурная пелена облаков рассеивала свет и смягчала краски, влажный воздух усиливал запахи, как бывает весной, когда духота ещё не успела набрать своей удушающей силы, но приятна и перемешана ещё с идущей от земли прохладой. Ветер лениво резвился и от одного только безделья колыхал тяжёлый воздух, приносил дурманные запахи луговых трав. Дремчужцев всё не было видно.

Вайде осмотрел строй: десяток всадников на чистокровных исхирских замерли выгнутым полумесяцем; позади друг за дружкой тянулись вереницей три больших крытых воза, каждый запряжённый четвёркой крепких лужичанских тяжеловесов; пешие, двадцать четыре человека, столпились неровным строем возле первого из них. Музыканты, позволяя себе вольности, разбрелись кто куда, поглядывая на чужое, молочно-белое небо. Мягкие, лиловые сумерки ложились на равнину, оттеняя зеленовато-охристую сочность луга, скрадывая протянувшиеся по окоёму леса. Где-то пронзительно и тревожно вскрикнула птица, и другая, будто подхватив, засвистела вдруг, защебетала; успокоительно ровно гудели кузнечики. Тёплый вечер прогонял остатки дня, а дремчужцев всё не было видно.

Заскучавшие кони тянулись к траве и придорожным кустам, играли и взбрыкивали, всадники похохатывали, позади слышались приглушённые голоса. Генерал хмурился, но молчал. Он сидел в седле ровно, не шевелясь, будто конный памятник, отлитый в бронзе. Ветер не трогал его коротко и очень ровно подстриженные седые волосы, глаза смотрели вперёд двумя чёрными точками на смуглом лице безо всякого выражения.

Сумерки сгущались неторопливо, неспешно и незаметно скрывая окрестность сиреневой поволокой. Томно и немного смущённо стрекотали в траве кузнечики.

— Ваше превосходительство! — вполголоса обратился вестовой. — Едут.

— Да, вижу.

Вдалеке, неспешной рысью шли дремчужские всадники.

Генерал Нирчек подал знак музыкантам и вновь замер изваянием. Он усердно гнал от себя досаждающие мысли, и никак не мог в этом преуспеть: всё равно думал о левом бедре, которое нещадно тянуло и саднило, отдавая в живот и поясницу, а ещё о том, как хорошо было бы сейчас выкурить ещё трубку, чтобы расслабиться и заглушить боль. За малодушные мысли Вайде презирал себя и со злостью, сощурив глаза, вглядывался в скачущих дремчужцев — уже видно было, как те разряжены: атлас и шёлк, бархат и сафьян, короткие плащи за плечами, шапки с лихим изломом, загнутые кверху носы сапог. О чём думают эти пустоголовые щёголи, кроме своих платьев? Лицо генерала одеревенело от презрения и тянущей боли. Он прикрыл на мгновение веки и лишь усилием воли открыл их вновь. Бросил взгляд назад — всё ли в порядке?

Рядом готовились музыканты — два скрипача, чем-то похожие друг на друга сосредоточенностью и отстранённостью лиц застыли, опустив смычки к самой земле, сбрасывая оцепенение только затем, чтобы тронуть струну — верно ли звучит? Три духовика со свирелями, быстро перебирая пальцами, выпевали птичьи трели, но так тихо и беспорядочно, что казалось, будто это ветер запутался в глиняных колокольцах, мальчик с медными тарелками, который не сводил широко распахнутых глаз с дремчужских всадников, слева от Вайдека придерживал разыгравшегося коня Линэх, схватив поводья одной рукой, в другой он держал лихо закрученный медный рог. Справа и позади оруженосец Эрисе держал под уздцы серого капитанского жеребца. Рыжий капитан, лучшая свирель, широкая душа. Только седло было пустым, и Эрисе, то и дело быстро оглядывался, отчаянно подавая какие-то знаки. Где капитан? Вайде нахмурился, и вскоре увидел его рыжую голову. Он стоял, прильнув к левому боку дальнего воза, у откинутого полога, откуда то и дело доносились приглушённые смешки. Вот белая девичья рука показалась из темноты воза, пригладила капитанские кудри, игриво задела пальчиком нос, и тут же скрылась. Капитан улыбался широко и белозубо, и что-то, кажется, говорил.

— Ка-пи-тан! — прошипел Вайде сухим, резким шепотом; генерал едва сдерживал гнев, и тот прорвался в сдавленном голосе какими-то особыми созвучиями, от которых капитан вздрогнул, странно задвигал руками, словно отгоняя морок, и бросился опрометью к своему жеребцу. Тем временем раздался голос, звонкий, но чуть охрипший от долгой езды:

— Уж не вы ли, странники, те, кого мы ищем и ждём на этой дороге, те, которые должны были прийти из славной и щедрой горной Исхирии, дабы приехать в Среброгорящую Дремчугу и быть в ней гостями на празднике Смотрин? — спросил выехавший вперёд дремчужский юноша на языке Се-Ра, звучащем так редко, что мало кто из живых помнил его музыку; язык для общения высоких, для переговоров и таинств. Генерал знал Се-Ра достаточно, чтобы ответить, загнав ярость в дальний угол души:

— Не вы ли те, кто должен встретить нас, усталых путников, пришедших к порогу Среброгорящей Дремчуги от самой горной Исхиры, и проводить нас, и накормить нас, пришедших гостями на праздник Смотрин?

— Ты не ошибся, гость, — ответил юноша, и генерал ясно слышал, как правильно и хорошо тот выговаривает слова Се-Ра, так искусно, как ему, Вайде Нирчеку, не суметь никогда. Чтобы говорить так, нужно с детства читать и разбирать книги и слушать споры мудрецов, признающих один Се-Ра, говорить самому, когда позволено, и побеждать в спорах. Такой Се-Ра — роскошь, непозволительная боевому генералу шести цветков, привыкшему приказывать идущим на смерть и слушать короткие доклады о ходе боя, пока пороховой дым застилает поле схватки, ржут и хрипят кони, свистят сабли и кричат раненые. И всё же Вайдек оценил Се-Ра дремчужца.

— Тогда привет тебе!

— И тебе привет!

Они съехались боками, и длани их сошлись в рукопожатии, поднятом высоко над головой. По этому знаку с обеих сторон торжественно и призывно заиграли рога. Генерал и юнец разъехались, грубые рога стихли, и только тонкий посвист капитанской свирели разгонял сумерки. Вот уже его подхватили и другие, вот опять вскрикнул победно рог, вовсе уже другой песней, и над дремчужским полем полетела знаменитая исхирская Ласточка. Не раз генерал Нирчек слышал, что говорят, будто в звуки Ласточки вплетено колдовство, но только кривился от досужих домыслов. Однако дремчужцы замерли, и не смели сказать ни слова, пока не стихла последняя пищаль, и стрёкот кузнечиков не воцарился вновь над раскинутым полем безраздельно и полно единственной, неприхотливой и мерной песней.

— Смеркается, — сказал юноша, переходя на дремчужский, который генерал понимал, хоть и не без труда. — Здесь неподалёку есть постоялый двор. Остановимся на нём до утра.

Не ожидавший ничего другого Вайде коротко кивнул и развернул коня, возвращаясь на тот же двор, который так спешно покидал пару часов назад.

— Вы знаете, кто это, Вайде? — спросил, дождавшись, когда генерал поравняется с ним Сархэ; старый друг был единственным кто, вот уже на протяжении двадцати с лишним лет называл генерала Вайде Нирчека именно так: на вы и Вайде.

— Этот дремчужский юнец? — хмуро осведомился генерал.

— Именно. Именно этот дремчужский юнец никто иной как Альрех-Тинарзис.

— Предвидящий Звёзды? — перевёл генерал с Се-Ра. — Колдун. Не громко ли, для юнца?

— До этого его звали Вельхой, или Велькой, эти дремчужцы вечно говорят, словно каши в рот набрали, словом, важно не это, а то, что он был…

— …наследником престола, — закончил генерал и по-новому взглянул на щеголевато одетого юношу.

Расселись за длинным столом, дремчужцы вперемежку с исхирцами. Предупреждённый хозяин двора на сей раз расстарался и гостей кормили хоть простым, но вкусным и обильным ужином. О чём там кто болтал, генерал не следил: с новой силой заныло бедро, и Вайде весь вечер цедил сквозь зубы кисловатое вино, достаточно мерзкое и достаточно крепкое, чтобы приглушить боль. Альрех-Тинарзис тоже, кажется, не жаждал разговора с прославленным генералом шести цветков — ограничившись вполне сухими и необходимыми словами, он, вскоре, извинившись, пересел за дальний конец стола, где Сархэ и капитан что-то жарко обсуждали с двумя дремчужцами, а Тенэ, капитанова невеста, то и дело заливалась счастливым смехом. Единственные живые слова произнёс юноша в ответ на вопрос, от которого Вайде не сумел удержаться:

— Предвидящий звёзды — громкое имя для юноши. Но не звучало ли громче имя наследника престола?

— О, генерал! — воскликнул юноша и засмеялся. Смеялся он весело, открыто, обнажая ровные зубы; он был красив и хорошо сложен, лишь не в меру развязен и совсем не знал войны, но отчего-то именно таким виделся Вайде его умерший сын, болезненный мальчик, не успевший возмужать. — Высокий, скажу вам: править народом в наши дни скучно и хлопотно, доля же колдуна обещает куда больше радостей — как от познаний, так и от пиров.

После Альрех-Тинарзис отошёл, и Вайде не прислушивался к застольным речам.

Взгляд Вайде тяжелел, лицо мрачнело. Его мучила дума: капитана придётся наказать — иначе нельзя, но делать этого не хотелось… Вайде давно покровительствовал капитану, любил его за смелость и весёлый нрав, да и — что скрывать? — не слышал генерал лучшей свирели, уж точно не в третьей Эрге-Хорской части. И всё же, наказать нужно. Сейчас, или сперва доехать до Дремчуги? Лучше сейчас, не то после играть три дня не сможет. Тяжёлые мысли кружились и оседали на душе винным камнем, бедро тоскливо ныло, нестерпимо весело смеялся где-то вдалеке Сархэ.

Вечер грузнел и наливался вином, что-то запели, заблеяли дремчужцы, помогая себе бряцаньем струн. Нестройно запели, но дружно, все вместе, в пьяную разноголосицу. Или они всегда так? Генерал, кажется, уже успел забыть. Хоть слова разобрать. «Горы расщелину готовили, гордые, мстительно звали, дорогой маня…» и что-то там ещё вроде: «и войско спустилось путём недопройденным и приняло бой не жалея себя. И было сражение славное, долгое…» Словом, какая-то дремчужская песня про стародавнюю битву, участников которой давно бы уже никто не помнил, не окажись песня такой на редкость навязчивой. Вон, мальчишка Эрисе уже подхватил, запел без слов, раскраснелся — единственный чистый голос в этой сумятице звуков, да и тот исхирский! Генерал хрипло засмеялся, втянул ещё вина, поперхнулся и раскашлялся до слёз. Капли попали на серый мундир, и Вайде с досады скрежетнул зубами. Всё, пора ему убираться отсюда, пока окончательно не сделался посмешищем для этих, молодых и весёлых. Генерал Нирчек встал, отодвинул стул, коротко откланялся, и пошёл, заметно прихрамывая, к лестнице. Лучше бы ему так и уйти, но генерала остановил, тронув за плечо Альрех-Тинарзис:

— Высокий Нирчек, куда же вы? — обратился он на Се-Ра (Опять называл высоким! Генерал не сдержал смешок, представив себя с коротким мечом в руках и угловатых доспехах, которые носили те высокие, кто ещё говорил на Се-Ра). — Останьтесь, куда же вы? Мои товарищи уже выпили довольно, чтобы спеть самую разудалую песню всей Дремчуги. Ручаюсь, высокий, мы развеселим вас!

— Ну, раз вы просите, — улыбнулся Вайде и захромал назад.

Альрех-Тинарзис взмахнул руками, и дремчужцы грянули свою разудалую. От первых же слов генерал похолодел, зубы его сжались, кровь отхлынула от лица. Дремчужцы пели:

Наш вояка, славный малый, об одном мечтает только,

как скорее бы пробраться к потаскухе своей в койку!

Было бы о чём заботы, рыжий парень, славный малый —

целый полк исправно ходит перевязывать к ней раны!

Но об этом (между нами) лучше рыжему ни слова,

а не то он нынче странный и свернёт в дугу любого,

у кого язык от хмеля развязался и лопочет

непотребные хваленья о его царице ночи!

И дальше — ещё развязнее и глупее. Допев, расхохотались, загремели кувшинами с вином, разливая по кружкам. Вайде бросил короткий взгляд на капитана — тот сидел напряжённый, побелевший, с выпученными глазами, совершенно неподвижный. Но взгляд Вайде он на себе заметил и судорожно сглотнул.

Не прощаясь, генерал пошёл прочь, в темноту спален. Он рухнул на постель без сил. Что значил такой приём? Насмешники узнали о проступке капитана. От кого? Просил же, просил его, подлеца, не брать с собою Тэне! Вайде чуть не взвыл. Позор, позор! Но, может, просто случайность? Когда бы успели дремчужцы сочинить слова, спеться? Да какие там слова! Одной кружки вина довольно, чтобы петь такие песни бесконечно! Да какое ж там — спелись, не песня, а базарный гвалт и крик! Позор. И этот щёголь — остановил, нарочно позвал…

Что теперь?

Будь они исхирцами… Да будь они кем угодно, разодетые, пьяные пустобрёхи, будь они хоть с небес сошедшими бессмертными, Вайде приказал бы изрубить их на месте. Сам обнажил бы клинок. Легче и лучше было бы погибнуть в бою от честного удара или смыть позор кровью насмешников, но приказ холодно и недвусмысленно звенел: подтвердить дружеские отношения, не поддаваться на попытки затеять ссору.

Если бы капитан не вился как шмёль над цветком около своей Тэне, если бы не нарушал устав, вопреки предупреждениям Вайде, тогда бы можно ещё было проглотить дремчужское оскорбление, не услышать его, притвориться глухими и слепыми. Но устав капитан нарушил. Это видели все, и каждый, у кого есть уши, знает теперь, что дремчужцы плюнули в лицо исхирскому дворянину, бросили пригоршню соли на открытую рану. И исхирские воины не могут ответить. Позор.

Вайде участвовал в пяти войнах, давал три десятка сражений, но он был воином! Его поймали на простой уловке, в мирное время, когда высокому двору нужны договоры между купцами и союз с Дремчугой, и он, Вайде, ничего не может сделать. Значит, сражение началось, и сегодня он понёс первые потери.

Генерал знал, что после сражения сердце сильнее всего будет скорбеть о тех, кто пал первыми и последними. О тех, кто убит был не в горячке боя, не в священный миг схватки, когда два столкнувшихся грудью войска среди порохового дыма и визга стали, конского ржания и криков раненых решают, кому из них быть; не в пылу сражения, когда кровь стучит и наполняется пьяным хмелем брани — вином храбрых, когда победа важнее собственной жизни, но в тот первый миг, когда ещё облака мирно гуляют по высокому небу, изредка пропуская солнце взглянуть на скошенное поле, когда свирели и рога уже поют прощальные песни, но в них не верится, и сталь в руках врага кажется не опасней деревянного меча в лицедейском представлении. Тогда смерть собирает самые сладкие плоды. Последние же павшие для неё — как медовая ореховая закуска для обжоры, пожравшего уже три миски мясной похлёбки, запечённую голову барашка, вина и хлеба без счёту. Он ест уже из одной только жадности, хотя давно пресытился и не почувствует даже тонкого вкуса своей пищи — просто будет жевать, размалывая её натруженными челюстями, и спешно пропихивать в туго набитую утробу, заливая вином. Нет, смерть последних павших никогда не нужна, всегда нелепа, излишня, потому омерзительна, и участь их достойна скорби.

Вайде расслабился и забыл, что он — посол на чужой земле, что его посольство — то же сражение. И потому первая жертва даже не успела понять, за что гибнет. И эта смерть навсегда останется на его совести, шести цветков генерала высокого двора, Вайде Нирчека.

Генерал лежал на жёсткой кушетке, не шевелясь, глядя в сходящуюся под потолком тьму. Он ждал. Он ждал, оттого и не удивился спешным шагам по деревянной, гулкой лестнице, уставному, чёткому стуку — три удара и ещё один, последний, словно дающий понять, что первые три не послышались.

— Войди, — разрешил Вайде, не поднимаясь.

— Ваше прев… где вы?.. Мой генерал, молю вас! — Эрисе рухнул на колени. Мальчишка, оруженосец — пылкий, пьяный, непоротый. Он не умел принимать и мириться, не держал удара. Мальчик не понимал ещё, что есть жизнь, хуже смерти, и смерть, заставляющая каждую жизнь сверкать подобно тому, как мороз заставляет каплю воды, пусть и мутную, и зловонную, превратиться в тонкий, сверкающий лепесток чистого льда.

— Если хочешь, плачь, мальчик. Мы не можем сделать ничего.

Вайде не мог видеть Эрисе в темноте комнаты, но слышал его прерывистое, судорожное дыхание. Говорить было не о чем, и Вайде молчал. Он был спокоен за капитана — рыжего жизнелюбца, весельчака и музыканта любили товарищи. Ему не откажут в просьбе. Единственное, что волновало Вайде — кого выбрал капитан? Чьими глазами сегодня взглянет смерть на смертных? Чьими лёгкими вдохнёт она воздух, чьими руками будет водить как своими? И генерал спросил:

— Скажи, кто он?

— Линэх, второй отряд, — ответил Эрисе тихо. — Капитан отдал ему свой меч и… они ушли на задний двор.

— Схватка со смертью ждёт многих из нас, мальчик, — прохрипел генерал. Горло сдавило, голос не слушался. — Это нечестная схватка, потому что смерть не бывает честной, но это схватка, и в ней можно победить.

Сколько песен сложено певцами при высоком дворе о таинстве схватки! Каким неясным, непонятым чудом превращается вызванный в саму смерть, как входит она в его тело? Так, что уже не человек бьётся с человеком, но смертный с вечностью, и кто из двоих испытывает другого, кто играет кем, неясно. И, каков бы ни был итог вечной схватки, на миг явственно зазвеневшей клинками, кто бы ни выжил в этот раз из двоих, сошедшихся в поединке, ясно одно — тот, в кого вошла смерть, уже не будет прежним, тот, кто бился с ней лицом к лицу, отбивая длинный меч коротким клинком, смыл с себя позор бесчестия.

Мальчишка затих. Он словно не дышал, замерев, слившись с темнотой.

На лестнице раздались шаги, теперь другие — неторопливые, не слишком ровные. Сархэ. Вайде знал его неуклюжую походку, особенно заметную, когда тот выпьет.

— Ээ… Вайде! Вайде, где же вы, чёрт вас дери, в этой темноте не найти и собственной руки, не то что старого друга, который так хорошо умеет прятаться. А, Вайде? Помните, как мы сидели в засаде тогда, при отступлении с Журавлиного? Ох… да где же вы?

— Здесь. На кушетке, — сказал генерал, и сел, голова чуть кружилась.

— О, точно! Теперь уж я вас вижу! Что же вы все сбежали? Дремчужцы, ей-же богу, хозяева радушные, хоть ума и скромности им явно недостаёт. Нет же, бросились все врассыпную, один глухой Ярст что-то там всё кричит и спорит о звёздах в своём углу. Что стряслось?

Генерал открыл рот, чтобы ответить, прочистил горло, но Эрисе успел раньше:

— Вы слышали песню, Сархэ? Они узнали о проступке капитана, кто-то рассказал им, и жестоко высмеяли его, оскорбили, выставили благородную невесту Тэне шлюхой, а капитана — дураком! Я клянусь вам, Сархэ, — слышно было, что мальчишка плачет, — клянусь вам, капитан женится на ней, лишь только вернётся из Дремчуги… — он вдруг замолчал. — Хотел жениться, — тихо добавил он. И я клянусь вам, клянусь — слышите, Сархэ! — если это ваш болтливый язык пустобрёха сгубил благороднейшего из людей, которого я когда либо знал, клянусь вам, Сархэ, клянусь, я…

— Кхм… Ты тоже здесь, Эрисе? — устало спросил Сархэ. — Вот что, слушайте, дикари пустоголовые. Эту самую песню про рыжего дурачка я самолично слышал в дремчужских кабаках ещё пару месяцев назад! Это бестолковая, но очень, доложу я вам, прилипчивая песенка на известный мотивчик, и…

— Немедленно! Эрисе! — прохрипел генерал, вскакивая с кушетки.

— Храни бессмертные! — вскрикнул мальчишка, уже скатываясь вниз по ступеням.

Генерал заковылял так быстро, как мог, но вдруг ноги перестали слушаться, он прислонился к косяку, не в силах шевельнуться.

— Розы и ирис… — выдохнул Сархэ. — Он пошёл на бой со смертью. И ты — ты! — ты знал, и… Дикари! — прохрипел Сархэ и сбежал по лестнице.

Генерал наконец сумел разжать обод, стиснувший грудь, с трудом выдохнул, вздохнул резко и судорожно, и заспешил на задний двор. В его ушах пела свирель, возносилась к небесам трелями, обрывалась и затихала, по старым щекам бежали слёзы. Вайде, ты ещё можешь плакать, глупец! Что толку? Схватка со смертью!.. Поединок, у тебя кинжал, у смерти меч, дерись, если хочешь жить. Скорее же, скорее! Отчего не слушается нога? Вот, наконец…

Обмер. Поздно: собрались, склонились над телом, вот, огни трепещут.

— Вайде! Вайде, — хриплый голос Сархэ. — Линэх ранен в плечо, у Рыжего распорот бок.

— Рыжий? Как?

— Живой наш капитан, Вайде. Вам повезло.

Молодой перепелятник

Между лилово-серым, нависшим небом и неспокойным простором моря носился ветер, поднимая седые волны, словно всадников по тревоге, и разбивал их об утёсы вражеских крепостей. Море шумело и пенилось, деревья прижимались к земле, и по песчаному берегу пролетали сорванные листья и сломанные ветки. Нависшие, тяжёлые тучи против воли покорились буре, и секущий, холодный дождь хлынул с небес, словно затаившиеся до поры лучники дружно выпустили разящие стрелы.

Сжав на груди руки, ссутулившись, пытаясь закрыться от непогоды высоким воротником плаща, вдоль берега одиноко брёл мужчина. Его плащ то разлетался в стороны вороньими крыльями, то распахивался, то прижимался к спине и путался в ногах, тёмные волосы метались, мешали смотреть, пока не намокли и не прильнули к голове, закрывая неряшливыми прядями высокий лоб. Он шёл и шёл, медленно, без особой цели. Камешки едва ли слышно похрустывали под подошвами сапог. Один раз, когда ветер завыл особенно пронзительно, так что голос его стал походить на птичий крик, мужчина вскинул голову и долго всматривался в глубину ненастного неба.

До поры, пока он совсем не замёрз и не продрог — до нитки мокрый, на холодном ветру, — ему чудилось, что волшебство Велемировичей вновь ожило в нём, и ласковое ещё вчера море, нахмурилось и рассердилось, отражая смуту его души. Он твёрдо знал, что это вздор, но наваждение длилось, тянулось и пугало, не давая решиться. Ему казалось, что таким же мороком, застывшей перед глазами пеленой, прельстилась обезумевшая Дремчуга, грезящая прошлым. Гордые волшебники со звучными именами на Се-Ра давно выжили из ума. Последнему слепцу, бродячему скомороху было ясно, думал он, и ветер разносил обрывки его мыслей, что правящие Среброгорящей развратные старики если и понимают в чём-то толк, то исключительно в толковании староотеческих наставлений, в преданиях и рукописях, в хорошем, поставляемом с юга за полновесное золото, густом красном вине и пряностях, в наложниках и наложницах, от чьих духов порой не продохнуть в княжеском дворце.

Пушки и ружья решают теперь войны! Хороший порох нужен воеводе куда как больше, хорошего колдуна. Дремчуга словно спит и не может проснуться, стряхнуть с себя надоедливый, тяжёлый сон, вырваться из парчового, расшитого золотом болота, которое затянуло даже княжича! Наследника престола! Единственного, кто смыслил в военном деле, надежду молодых бояр! Теперь княжич зовётся Альрех-Тинарзис — отрёкся от имени, от наследства, от престола, поддавшись могильному обаянию душной роскоши дремчужских колдунов. Значит, придётся справляться без него. Нужно налаживать производство, создавать военные училища, готовить войско — сейчас! Или будет слишком поздно, и на расцветшую новым цветом Среброгорящую снова ступит нога завоевателя.

Мысли носились в его голове, и ветер выл и кружился, нещадно хлеща дождём. Молодой Велемирович вздрогнул, когда услышал словно бы птичий крик, пронёсшийся над морем. Он вскинул голову и стал искать, не находя, очертания перепелятника, затерявшегося среди туч и волн. Но перепелятника не было в ненастном небе, а буря не была покорна человеческой воле. Волшебство ушло, и значит не путанные слова высокого Се-Ра, но трезвый разум нужен Дремчуге.

Его начала бить дрожь, он всё больше сутулился, стараясь хоть как-то согреться, но не покидал открытого ветру и дождю берега. Порой все думы оставляли его, и всё его существо жило тем, что слышало свист и вой, рёв рушащихся об утёсы волн, заставляло себя мерно, неостановимо и бессмысленно, подобно движению часового маятника, идти вперёд на непослушных ногах. Позади слышался скрип гальки и скрежет, храп бегущих лошадей. Безотчётный, природный ужас, детский страх вдруг охватил его душу, и он не решался оглянуться, боясь увидеть мчащихся вслед за ним призраков, чертей, о которых столько толкуется в старых сказках и волшебных книгах, бесплотных чудовищ, для которых Се-Ра знает тридцать различных названий.

Но всё отчётливей выделялся из свиста и рёва бури бег лошадей и скрип коляски. Вот, она уже поравнялась с ним, остановилась. Из распахнувшейся чёрной лакированной дверцы высунулся Сархэ, неодобрительно взглянул на хмурое небо и сказал:

— Довольно чудить, любезный, простудитесь. Полезайте в коляску.

Глупо было заканчивать вот так свой поединок с бурей, прерывать разговор с бушующей вечностью, чтобы вернуться к человеческому, но ветер задул сильнее и нельзя было сдержать крупной дрожи. Помедлив, он послушался и сел в коляску, оставляя на кожаном сидении лужицы натёкшей воды.

Сархэ захлопнул дверцу, так что только тусклый свет пробивался через небольшое оконце.

— Сбросьте свой плащ, — велел Сархэ. — Ну же, не дурите.

Он послушался, и закутался в привезённый исхирцем плед, и выпил поданного им креплёного, настоянного на горьких травах вина. Разом стало тепло, и сознание поплыло, едва не сваливаясь в сон. Сквозь полудрёму он слышал, как крикнул исхирец вознице «Трогай!», как резво побежали лошади, и закачалась, мягко пружиня, коляска.

— Какое вы ещё дитя, Ярослав Драгиславович, — доносился голос Сархэ; исхирец тщательно, делая лишнее ударение, выговорил его имя и замолчал, поджав сухие губы. Не хотелось отвечать его осуждающему взгляду, и Ярослав отвернулся к тусклому оконцу.

Глаза смыкались сами собой, и он не стал противиться желанию. Однако мысли его не отпускали, повелительно возвращали к себе. В Среброгорящей вот-вот начнутся Смотрины. Уже съехались со всего света волшебники, колдуны и чародеи, и снова они будут пускать пыль в глаза друг другу, применять всю хитрость и мудрость, чтобы скрыть своё бессилие. Он невольно улыбнулся. Это так походило на детскую игру, в которую вдруг решили сыграть седые старики. Если бы напыщенные глупцы были бы только горды собой и раздували бы щёки, выпячивая свои хилые, птичьи грудки, стараясь казаться теми, кем давно не были, их было бы жалко — и только. Но они тянули с собой в могилу всю Дремчугу, и потому естественным ответным чувством, стремлением живого выжить, жалость оборачивалась ненавистью.

В столице нельзя было жить — самый воздух её был пропитан ложью, лицемерием и враньём. Ярослав чувствовал его кожей, будто влажную, холодную пелёнку, накинутую на голое тело. Среди обмана и лжи нельзя было оставаться. Нельзя служить в военном указе, и получать отчёты с границ о новых потерях в стычках с разбойными шайками, когда знаешь, что и нужны-то всего три сотни ружей и десяток умелых стрелков, чтобы научить воинов стрельбе. Нужен новый строй, по исхирскому образцу, не тот, что описан в преданиях о войнах волшебников. А славный, толстый дядя Богдан Раздолович кивает, и щурит маленькие, серые глаза, тихонько улыбаясь — конечно-де, мой милый мальчик, конечно, я знаю, что ты прав. Только, видишь что? У нас заявка от волшебников, не просто так, а самим Имбрисиниатором лично писанная — пристройте-де, юношу на хорошую должность. Вот положено нам золота три тысячи на отряд в год? Куда ж деваться? Ежели мы к нему волшебничка припишем, так половина на оклад и уйдёт, на что я ружья куплю? А ты, мой мальчик, не волнуйся так: зря, попусту (скажет, и чай хлебает, шумно, со вкусом), без ружей-то жили сколько? И теперь проживём не хуже. Вот, смотри — случись отряду попасть в разбойничью засаду. Так что же? Перебьют разбойников — воинам честь и хвала, каждому наградные отпишем, как положено. Ну а ежели разбойники их? Тут уж горе, конечно, матерям, но зато на том участке добьёмся оплаты вдвое против прежнего, смыслишь? Соберём новый отряд, покрепче, их уж и не одолеют.

И глядит-то, старый вор, с любовью — хоть волшебника зови, любит своего Ярославку, который к нему на коленки малышом лазал и палец сосал. Любит, заботится, бережёт. И оттого только бессильнее сжимаются кулаки. Вот тоже: ты, говорит, завёл себе потешных, растратил отцовские деньги на рудный промысел под Малым Камнем, выписал своих исхирцев, наделал ружей, а много ль толку? Носятся твои стрелки туда-сюда по заставам, шестой месяц носятся, хотя б на кого наткнулись. За всё время только и стрельнули три раза в беглого дурака, который тени своей боялся. У тебя серебро-то не кончилось? Так уж кончится скоро. Зря ты так. Погоди, договоримся с Имбрисиниатором — вон, видишь там стопку? Это всё ему в одолжение указы писал, так уж и ему, старику, придётся меня помянуть, — а как договоримся, так и дело пойдёт. Я хоть и стар, мой мальчик, а тебя вот, молодца, Велемировича, на своё место посажу, уж будь спокоен. Лет через десять — помяни моё слово — заправлять станешь, как хочешь, ни с каким Имбрисиниатором считаться не будешь. Только уж хитрее нужно быть, что ты, вон, всё глупишь? Еле перехватить успел твоё письмо князю. Зачем беспокоишь старика? У него теперь другие заботы, без нас хватает.

И опять чай прихлебнёт, с чувством, глаза даже зажмурит, и отпустит: ну, иди, иди, дескать, будет.

Невыносимо, душно жить в столице. Уже второй год он просыпается под шум морского прибоя и редкие крики чаек. Здесь, в крохотном городке, прилепившемся к самому краю морского мыса, жили многие из боярских детей. Бывший когда-то рыбацкой деревушкой, городок давно жил одной обслугой. От рыбаков осталось одно называние — да и то смех, Безрыбьево. Мощёные улицы, черепичные крыши, никаких бедняков, всё чинно, за этим следят.

Из столицы Ярослав сбежал сюда в попытке отыскать общество, где можно без опаски высказывать свои мысли, собрать вокруг себя тех, кто смыслит в военном деле, но оставил службу, как и он, отыскать их… не так легко было найти нужных людей. Но найти — мало. Нужно посещать приёмы, давать обеды, кутить и швырять отцовским серебром на попойках. Иначе — нельзя. Он знал, что за ним следят — несколько раз замечал слежку, да и мог ли оставить его без присмотра милый дядюшка Богдан Раздолович? Одно дело, ежели юнец удрал со службы и гуляет по домам терпимости, девок за красоту щупает, а уж совсем другое, ежели он живёт отшельником, строго себя блюдёт, и книги выписывает, письма рассылает. Тут и заподозрить можно дурное. А если уж Богдан Раздолович заподозрит, то задушит объятьями, глаз не спустит, шагу шагнуть не даст, тогда и правда другой дороги не будет, кроме как сделаться таким же хитрецом и вором, чтобы лет через десять, пятнадцать ли, когда глаза так же сузятся и заплывут жиром, обретая хитрый, лукавый прищур, а череп облысеет, сказать в нужное время правильные слова, дёрнуть за ниточки старых связей и пригрозить другим плутам разоблачением, и тогда, может быть удастся… Но одно только — проживёт ли Дремчуга эти пятнадцать лет? А даже и случится так, то успеем ли тогда сделать хоть что-то, если исхирцы уже сейчас не знают себе равных и очищают подножия своих гор от ленивых свардлятов? Пока исхирцам нужен союз, нужно тянуть из них все соки — пусть пришлют своих оружейников, пусть научат наших писарей верно обсчитывать полёт пушечного ядра, пусть выучат бойцов держать строй на новый, стрелецкий лад. Но если и дальше Имбрисиниатор будет задирать свой длинный и горбатый нос и презрительно кривиться, когда рядом с ним кто-то упоминает исхирцев, то они сумеют найти другого союзника. С их пушками это не так уж сложно.

Душно, душно в Среброгорящей, но там отчий дом, там старый отец и дурак Шиховец, там Светлана… Что она думает о нём, за кого считает? Да что гадать, не ясно ли? Бросил дом, оставил службу, гуляет по девкам младший братишка, спускает наследные деньги, а отец слишком стар, чтобы насупить брови и окрикнуть негодника. Видно, вино и тепло совсем разморили Ярослава, и ему мерещилось, что он, совсем кроха, спешит со Светланой по ночному саду, чтобы помолиться вместе с отцом. Сестра почти бежит, за ней не угнаться, и он сопит, что есть мочи, стараясь поспеть, но не отпускает её руки. А прохлада уже спустилась, выпала роса, заденет какой-нибудь листок лицо, и мазнёт холодной влагой.

Коляску трясло; от тепла мокрая одежда сопрела, распространяя душный, едва сладковатый запах. Он вдруг встрепенулся, распахнул глаза — Сархэ бросил на него взгляд и снова отвернулся к окну. Ярослав совсем не заметил, как уснул. Долго ли провёл в беспамятстве? Нет же, коляска всё ещё едет, а от берега до дома (в два яруса с садиком и островерхой крышей, где он снимал дальнее крыло с окнами на море), совсем недалеко, чуть больше четверти часа, и то лишь оттого, что приходится петлять узкими, извилистыми дорогами, которые, подобно змеям, обвивают склоны.

Тряска становилась невыносимой, голова тяжелела. Ярослав едва вынес остаток пути; наконец, коляска остановилась, он скинул плед, подхватил плащ, пробежался по саду, открыв дверь, дождался Сархэ. Вошли вместе. Успокоившийся было ветер, обласкал неожиданно холодным дыханием, и Ярослав поспешил захлопнуть дверь. Мутило, но пришлось переодеться, выпить ещё вина, растереть лицо холодной водой из медного таза и бить себя по щекам, пока те не раскраснелись, и не вернулась, вместе с румянцем, ясность мышления. Чувствуя себя странно свежим и полным сил, Ярослав спустился в гостиную, где Сархэ, развалясь в кресле, листал книгу.

— Что же, мой юный друг, как ваша морская прогулка? Помогла она ходу ваших мыслей? — спросил Сархэ, не отрываясь от книги. — Помните, что Смотрины закончатся через три недели, и время будет упущено. И я напоминаю вам, хотя это мне неприятно и я всячески хотел бы избежать подобной беседы, что Высокий Двор более не намерен оплачивать ваши расходы, если вы не предпримите решительных действий.

Ярослав замер, остановился, не дойдя несколько шагов до своего кресла. Он невольно поморщился от напоминания о растраченном серебре, но отмахнулся от этой мысли как от назойливой мухи. Исхирия через Сархэ предлагала союз, и в нём Ярослав находил всё, о чём мечтал, размышляя о переустройстве Дремчуги. Выстроить войско по новому образцу — вместо разрозненных, пёстрых отрядов, добывавших себе пропитание охраной дорог пополам с разбоем, которые если и подчинялись кому-то, то только своим боярам, чьи знаки обычно они носили на плащах, вместо них создать стройное войско с постоянным жалованием из казны и строгим, единоначалием. Обучить строевому ведению боя, научить, наконец, стрелять! Собрать пушкарей, добиться, чтобы пушки отливались новейшим образом, чтобы их стволы не разрывались от выстрела, и ядра обрушивали свою разрушительную мощь на врага, а не на пушечный наряд. И это значит, что нужны исхирские литейщики, исхирские пушкари, воины, воеводы! Нужны строители — возводить крепости, остроги и укрепления, способные выдержать вражеский залп. Мало того, Высокий двор намекал о весьма выгодных торговых сделках (то серебро, которое Сархэ передавал Ярославу, очевидно, доставали из своих кошельков бородатые дремчужские купцы, надеясь вскоре окупить все расходы сторицей — об этом Сархэ молчал, но Ярослав догадывался, да и слухи доходили).

Необходимость союза была очевидной, но ни князь, ни Имбрисиниатор не желали её замечать, отталкивая протянутую руку, под тем надуманным, обманным предлогом, что Дремчуга не желает ввязывать в пограничные склоки Высокого двора с соседями. Не хочет вести войну со свардлятами! А с кем, с кем, если не с ними десятки лет сражаются пограничные заставы? Чем давить ос по одной, найти и сжечь гнездо! Будь Ярослав князем, вся Светлогорящая давно бы уже отпраздновала заключение союза.

Но князем Ярослав не был. Юный перепелятник, наследник Велемировичей, душа сплотившегося вокруг него кружка молодых бояр, которым так же душно от засилья колдунов, но не князь. Каких мер ждёт от него Сархэ? Исхириц никогда не уточнял — ни в письмах, ни во время редких личных встреч, ни теперь, когда поселился в его доме вторым хозяином. Он предоставлял Велемировичу самому выбирать средства.

Ярослав стоял, замерев, за спиною Сархэ, который, читая книгу, время от времени перелистывал страницу и крутил головой на своей тонкой, костлявой, загорелой шее. До судорог в руках и стиснутых зубов хотелось задушить его, заставить хрипеть и хватать ртом воздух, сломать, наконец, эту длинную шею. Нельзя, не сметь управлять дремчужским боярином словно тряпичной куклой в скоморошеском балагане!

Ярослав на миг увидел себя со стороны и ужаснулся приступу ярости. Пустое, глупости. Решение примет только он сам, каким бы оно ни было. Он, и никто другой. Сархэ — просто друг, предложивший помощь и ждущий ответного слова. Но даже если отринуть его предложение, вернуть исхирское серебро не так уж сложно, хотя придётся изрядно постараться и влезть в долги, но нет ничего невозможного. Занять у того же щёголя Лисневского хотя бы треть — вот уж кого никогда не оставляли ни деньги, ни радость жизни. Ярослав невольно улыбнулся, вспоминая последнюю проказу приятеля — тот велел слугам устроить соревнование, особенность которого заключалось в том, что каждый из поединщиков должен стоять на крохотном плоту и пытаться столкнуть в морскую воду другого. Весьма потешно было наблюдать, как его повариха, баба весьма упитанная и тяжёлая, скинув сперва с плотов возничего и одного из стражников (проявив при этом незаурядную изворотливость), плюхнулась, наконец, в воду, когда её утлый плот колыхнуло большой волной. Лисневский не удержался, и сам полез её доставать из воды: «Слишком хорошо печёт яблочный пирог, чтобы тонуть», как потом пояснил он, белозубо улыбаясь. После, хорошенько напившись вином, он и Ярослава убедил, что они просто обязаны выяснить, кто кого одолеет в честном поединке, но так как сам Лисневский уже едва держался на ногах, стоя даже на твёрдой суше, поддеть его шестом и сбросить в воду было проще простого. Но только он, преступник, не успокоился, и подплывши к плоту Ярослава, его опрокинул. Вода оказалась не в меру холодной, и Ярослав, не будучи хорошим пловцом, успел несколько раз пожалеть о том, что поддался на уговоры пьяного Лисневского и согласился на его затею. На берегу спасло только креплёное, запитое горячим чаем, и неожиданно тёплый, не по поре, вечер.

Развеселившись воспоминаниями, Ярослав уселся в кресло, напротив Сархэ, ожидая разговора, но исхириц, видимо, считал, что сказал всё, что следовало, и потому читал, безо всякой суеты свою книгу.

— Что это вы читаете, могу я знать?

— Это? Разумеется. Путевые заметки Лиэнэ Саэнского, побывавшего в Дремчуге лет сто назад. Очень, доложу вам, поучительные заметки. Вы знаете, я собираюсь написать что-то похожее, позже, на досуге. Изучаю, так сказать, труды предшественников, — ответил Сархэ, скупо улыбнулся и вновь уставился в книгу.

Время тянулось в молчании, и прежние думы призвали внимание Ярослава. У того же Лисневского на попечении состоит пять десятков лёгких всадников. Сейчас они, должно быть, где-то на западных границах, но вызвать их в столицу — вопрос едва ли полутора недель. Ещё столько же наберётся у Щеглошевича и Подольского (последний, помнится, даже сам участвовал в их походах на протяжении лет трёх, не меньше), конные стрелки самого Ярослава — три десятка. Да ещё личная стража боярских домов, итого две сотни бывалых, хорошо обученных воинов, на чью верность можно положиться. Их легко можно привести в столицу под прекрасным предлогом Смотрин — чем не повод блеснуть силой дремчужского оружия перед гостями? Даже если замысел откроется, удастся отговориться, ведь вся и затея была — заставить всадников слаженно проехаться по площади и показать молодецкую удаль. Всё складывается как нельзя лучше.

Единственно, что смущало Ярослава, так это то же самое чувство, памятное с детства, с каким он любовно обдумывал свои прекраснодушные мечтания, не имеющие ни единой возможности и в самом деле воплотиться. Эти мечты были очевидно невозможны, нелепы, но ему нравилось над ними размышлять и тем занимать своё время. Он думал, к примеру, о том, что неплохо было бы найти заклинание (обладание волшебной силой, много превосходящей силу тех владимирцев, о ком слава гремит до сих пор, под сомнение не ставилось), которое затопит все леса, поля и луга Дремчуги, затопит даже самые высокие главы Среброгорящей, но люди пускай тогда научатся дышать под водой подобно рыбам, а за плечами их вырастут плавники, вроде стрекозиных крыльев. Он мечтал об этом, или о чём-то другом, ясно понимая, что ни море не покорится его воле, ни плавники не вырастут из плеч утопленных дремчужцев. Однако были мгновения, когда он забывался, и ему казалось — на какой-то краткий миг, не больше, — что всё это правда и вот-вот случится. Так и теперь ему казалось, что он просто забылся на одно короткое мгновение, и потому вдруг его безумный замысел начал обретать плоть и кровь, проявляться в тварном мире, заставляя думать что вот-вот осуществится, только протяни руку и тронь.

Наваждение развеяли Лисневский и Щеглошевич, явившиеся с тремя бутылками южного. Громко приветствуя Ярослава, одаривая Сархэ кивком, на который тот отвечал едва заметным наклоном головы, друзья ввалились в гостиную. Лисневский спешил поделиться новостями:

— Ты слышал ли, слышал, Велемирович? Этот хлыщ, этот пройдоха и вор, — он тыкал в Щеглошевича пальцем, — заполучил-таки благоволение той самой госпожи, чьё имя тебе прекрасно известно. Я не знаю, каким лжецом, каким соловьём и льстецом разливался он перед нею, чтобы… — Лисневский продолжал, с каждым новым оборотом добирая новые краски, Щеглошевич краснел, смущался и улыбался; пытаясь спрятать свою радость и занять руки, то и дело подкручивая густые русые усы.

Не переставая говорить, Лисневский, привычным движением достал стаканы с потайной полки, и, не глядя, разлил вино. Выпили, разговорились. За окнами темнело, улегалась, стихала буря, растворяясь в чёрном бархате ночного неба. Щеглошевич, уступая уговорам Лисневского, взял хозяйскою гитару, притих, настраивая струны. Тихий перебор мягкими переливами окрасил вечер, Щеглошевич откашлялся и запел медленную, грустную песню.

Ярослав внимательно слушал. Негромкий, но приятный голос, гитарный перебор, редкие, прощальные порывы ветра за окном. Ему сделалось необыкновенно грустно, слёзы подступили к глазам вместе с волной жара. Как странно… обыкновенно он был веселее и ему никогда не казалось, что Щеглошевич хорошо поёт. Но тут вдруг… Он приложил ладонь к своей шее, тронул лоб, коснулся щеки. Так и есть — жар. Видно, спор с ненастьем не прошёл даром. Но это ничего, назавтра или через день он поправится, а пока можно сидеть, вжавшись в кресло. Придвинув его как можно ближе к очагу, чтобы не так чувствовался озноб, запивая жар вином, провести этот вечер с друзьями, рухнуть в беспамятстве на постель под утро и спать, спать, пока не исчезнет эта дрожь, не покинет пальцы мертвенный холод, голову не оставит крушащая рассудок боль. Что-то спешно и сбивчиво говорил Щеглошевич, Ярослав не слушал. Лисневский хохотал и подливал вина, потом вдруг поднялся и вышел, бросив: «Скоро вернусь».

Голова болела. Ярослав только теперь заметил, что Сархэ уже давно куда-то исчез. Щеглошевич говорил что-то. Что?

— …выступить не удастся. Лучше всего в предпоследний день, когда соберутся все разом. Они примут нас за обыкновенную стражу, никто ничего не поймёт. Там будет князь, должен быть. Хуже, если он не придёт, сославшись на слабость. Что тогда? Брать приступом дворец? Нам не хватит сил, и Раздолович успеет понять. Ведь успеет?

— Разумеется, — ответил Ярослав, ещё не слишком понимая его. Одно ясно — дядька Раздолович совсем неглуп и быстро сообразит, что к чему.

— Ты уверен, что он не может быть с нами? Пусть хотя бы бездействует.

— Не думаю…

Вернулся Лисневский, шумный, громогласный, он привёл с собой ещё людей. Многих Ярослав знал, кого-то помнил только по попойкам, других и вовсе видел впервые. Все были при саблях, то и дело задевающих угол или стул. Их лица мелькали перед глазами в тусклом свете свечей, смазывались и стирались, превращаясь в одно. Бояре молчали, за всех только похохатывал Лисневский, отпуская то одну, то другую шутку. Так же молча они окружили Ярослава. Ему сделалось страшно, хотелось вскрикнуть, развеять сон; он поднялся — голова кружилась, пришлось схватится за край стола; бросил отчаянный взгляд на Щеглошевича, но тот тоже успел вскочить и на лице его было написано тоже угрюмое и торжественное выражение, что и на прочих.

Лисневский звякнул саблей, вынимая её из ножен, ему вторил шелест обнажаемых клинков. Ярослав закрыл глаза.

— Еси князь наш отныне, правь мудро! — пророкотал голос Лисневского, первая сабля упала к ногам Ярослава.

— Правь мудро! — подхватили другие.

Бряцало и звенело железо, слышалось тяжёлое, возбуждённое дыхание двух десятков мужчин. Ярослав чувствовал, как слёзы бегут по его щекам.

Волшебство Среброгорящей

«Не прогадал, не прогадал!» — ликовал Житька, едва не прыгая на месте от радости. Не зря остался здесь, у пустого помоста! Много Ирник с Вашеком увидят на своей дворцовой? Да сквозь толпу не протиснуться — ещё хорошо, если краешек рукава кого-нибудь из волшебников разглядят! Нет, Житька сторожил себе место здесь, на жарком солнце, где никого ещё не было, и можно было встать куда угодно. Конечно, пришлось поскучать — прошёл целый час, наверное, пока он ждал, прижавшись грудью к пахучим, свежеоструганным еловым доскам и изучая всё, что попадалось на глаза. По крайней мере, солнце напекло голову, жутко хотелось пить, а тень от ясеня проползла аж на пол-локтя, и вытянулась неимоверно, как бывает под вечер. Он успел в подробностях изучить, как переплетены между собой толстые нити красного полотна, как прибито оно гвоздиками с большими круглыми шляпками, как туго натянуто около этих гвоздиков и как свободно болтается между ними. Рассмотрел и даже поковырял немного два горбатых, кривых гвоздя, которые были вбиты криво и неумело, так что погнулись под ударами молотка. Со скуки он представил, как какой-нибудь дядька Велька ползал в полутьме, кряхтя и ругаясь, и натягивал злосчастную ткань на доски, которые сам же весь день и сколачивал. Небось, загубил два гвоздя сослепу, матюгнулся, плюнул, да и не стал переделывать. А то и вовсе не заметил, кто ж его знает. Ещё взгляд развлекал длинноносый жук с огромными, в половину собственной длинны, усами, который вдруг плюхнулся на красную ткань, у самого житькиного носа. Ползал он медленно и важно, явно наслаждаясь пекущим солнцем, красуясь чёрным, с зеленоватым отливом панцирем.

Бывало, Житька совсем терял надежду, переминался с ноги на ногу и тоскливо поглядывал в сторону площади, вниз по улице, куда стекались люди. Там был главный праздник, туда ушли Ирник с Вашеком. Тогда Житьке казалось, что вот именно сейчас Ирник звонко хохочет и тычет пальцем куда-то вперёд, а Вашек выпучил глаза и смотрит, не отрываясь, чтобы потом всем встречным говорить: «Ну, я ви-идел… Братцы, вот ведь ви-идел!..» А смотрят они куда-то вперёд, а что там — Житька не знал, и тогда хотелось плакать от обиды. Так сильно, что слёзы наворачивались сами собой. Но Житька терпел не зря! Он готов был рассмеяться и закричать от радости, когда заметил, что к его помосту стал пробираться невысокий юноша в белых, праздничных одеждах, с холщовой сумкой через плечо. Волшебник! Он шёл против потока людей, вежливо раздвигая толпу, то и дело раскланиваясь с зеваками, оттого продвигался чрезвычайно медленно. Вдруг Житьку охватил страх, такой, что даже ладони похолодели, мигом покрывшись потом — а вдруг мимо? Вдруг не сюда? И до того самого последнего мига, когда волшебник вскочил с кошачьей ловкостью на помост, Житька не был уверен до конца, что ему выпало такое счастье. Но волшебник был рядом, совсем близко, рукой подать и можно дотронуться до светло-песочных, почти белых, едва скрипящих сапожков. Вблизи, правда, он оказался вовсе не юношей, а жилистым, крепким мужчиной с загорелым и улыбчивым лицом. Единственная странность из-за которой-то Житька и принял его за юношу — очень коротко остриженные волосы и гладко выбритое лицо — ни усов, ни бороды! Но ведь всё равно — настоящий волшебник! Белая рубаха тонкой выделки, белые порты, рыжий кушак, алые ленты на запястьях — не спутать! Житька затаил дыхание.

Волшебник поклонился народу.

— Дозвольте недостойному! — воскликнул он, заглушая шум толпы и привлекая внимание прохожих, которые стали оглядываться и останавливаться, подходить ближе и тесниться у края помоста. Житька лишь презрительно хмыкнул, глядя на них, и снова повернулся к волшебнику, чтобы теперь уж смотреть, не отрываясь. — Дозвольте недостойному ученику, не постигшему и малой толики знаний, какими богата и славна сокровищница волшебников Среброгорящей, дозвольте не удостоенному имени на высоком Се-Ра, последнему из нерадивейших учеников мудрейшего и сварливейшего Зинтернаха, — волшебник широко улыбнулся, и народ одобрительно хмыкнул, — Зинтернаха, славного тем, — продолжал он, — что огонь покоряется его приказу, и стены пламени встают по его слову, дозвольте безыскуснейшему показать, чему научился он и что постиг, какие волшебства дались в его неумелые руки, и какие чудеса творятся по просьбе его уст, скроенных для того, чтобы извергать ругательства и площадную брань и вовсе непригодных для тонких слов высокого Се-Ра.

Толпа одобрительно зашумела: дозволяем, мол, показывай скорее, не томи; волшебник снова поклонился в пояс, взмахнул рукой, распрямляясь, и вслед за его правой ладонью скользнуло ярко горящее пламя, оставляя за собой белый дымчатый след. Он озадаченно посмотрел на ладонь, будто не ожидал ничего подобного, брови его чуть изогнулись, но, словно решившись, в следующий же миг он пожал плечами, и на левой разгорелось такое же пламя. Волшебник кружился, и воздух трещал, наполненный белым дымом, густым, будто облака весною. Пламя изливалось потоками, искрилось, взвивалось к небесам ярко-белыми струями — куда ярче закатного солнца! — волшебник кружился по пояс в пушистом дыму, а Житька не знал даже, едок ли дым, потому как давно уже не дышал, замер, застыл, заворожённый, не в силах отвести глаз от творящегося волшебства.

Невозможно было уследить за быстрыми, выверенными движениями рук чародея, которые то выхватывали из воздуха шёлковую ленту — и лента тут же обращалась струёй пламени, то ловко подбрасывали в воздух и ловили отточенные, хищно блестящие, загнутые ножи, то замирали вдруг, и тогда волшебник голосом, набирающим мощь с каждым новом словом, повелительно приказывал на высоком Се-Ра, и тогда случалось что-то совсем уж необыкновенное: один раз дым окутал его полностью, и через мгновение рассеялся, чтобы открыть удивлённым глазам чародея в новых, пламенно-алых одеждах. В другой, когда солнце уже совсем село, и темнота сгустилась над площадью, он звонко воскликнул, приказывая, и по краям помоста вспыхнули пламенники, а сам он изрыгнул пламя, выдул струю огня. У Житьки похолодели ладони — во что же должна превращаться кровь чародея, когда он говорит на Се-Ра, каким жаром она, должно быть, разгорается, чтобы огонь, от избытка, вырывался изо рта!

— То, что вы видели, народ Среброгорящей… — говорил чародей, стоя по пояс в дыму — теперь, после заката казалось, будто он стоит по пояс во мгле, — есть лишь малая толика того, чему научил меня, недостойнейшего, мудрейший Зинтернах, а он скуп как старая карга! Говорю вам, народ, если бы учитель мой был кузнецом, он не предупредил бы младенца, что нельзя прикасаться к раскалённой до красна подкове! Будь у него сын, он не стал бы его учить читать! Слепцу бы он не сказал, что впереди крутой обрыв, ибо мудрейший Зинтернах почитает знания паче золота и камней и ревностно стяжает его, но скупо им делится! — волшебник говорил, и Житька видел, как пот струйками стекает с его висков и шеи на грудь, как слиплись и потемнели короткие волосы, как напряжённо стучит жилка на шее. — И только лишь в честь Смотрин разрешил он мне прочесть старинные книги, где рассказано про то, как творить чудеса, и я прочёл, и показал вам их сегодня. Радуйтесь же! Ибо редко, кто видел то, что довелось видеть вам.

Он снова поклонился, так что совсем исчез во мгле густого дыма. Миг, другой, третий — волшебник не появлялся, словно растворился в ночи.

— Эй! Ты жив ли ещё, мудрейший? — весело крикнул кто-то из толпы.

— Гляди, да он исчез! Как есть, растворился, — послышался ответ.

— Брехня, сбежал просто, — буркнул кто-то.

— Да куда тут сбежишь, всё видать, как на ладони!

После волшебства, которое творилось вот здесь, прямо тут, на этом простом помосте, перед его, Житьки, носом, обычный говор мужиков обжёг своей грубостью, граничащей со святотатством. Но после Житька рассудил: «А ведь правду говорят: видно кругом хорошо, даром, что ночь. Везде светильники и жаровни, кой-где пламенники смолят. Гуляют! С другой стороны, — продолжал он размышления, — если бы волшебник опять сменил платье, как делал не раз и безо всякого труда, по одному только хотению, то уж наверное его бы и не заметили».

Вдруг рядом с Житькой громко и шепеляво завопил мужик:

— Да я ше шам видел, раштворился он, подлеш! — он вопил так громко, что Житька даже дёрнулся и обернулся. И столкнулся лицом к лицу с сероглазым волшебником. Тот глянул на него, подмигнул и заголосил: — Раштворилшя, как ешть! Облашком утёк! Дымошком! Я тут штоял, мне видать всё.

— Ну, раш ты такой глашаштый, — передразнил кто-то, веселясь. Народ стал расходиться, а Житька во все глаза смотрел на волшебника. Тот хлопнул себя по бёдрам, огляделся, да и сел, где стоял, прямо на землю, прислонившись спиной к помосту. Выдохнул тяжело, вдохнул, ещё раз выдохнул. Глаза закрыл.

— Ну что, малец? Понравилось?

Проглотивший язык, Житька сперва кивнул, и только сообразив, что волшебник не смотрит, выдавил:

— Очень.

— Вот что. Устал я, видишь? Сбегай за вином.

Сказал, и монетку в воздухе подбросил — откуда взялась? — Житька поймал, рука сама потянулась. Не за серебром, конечно, — посмел бы у волшебника брать, а так просто, от привычки камешки подбрасывать и ловить.

— Ну, что стоишь? Бегом.

И Житька побежал, не чуя под собой ног и не понимая, за что ему выпало такое счастье. Он вернулся с большой кружкой вина, которую держал двумя руками, ужасно боясь уронить или расплескать. Волшебник сидел всё там же и казался теперь простым гулякой, прикорнувшим, где пришлось. Житька тихонько позвал его, и когда тот вскинул голову, сощурив светло-серые глаза, подал ему чашку. Хотел и разменную сдачу ссыпать ему на ладонь, да волшебник оттолкнул руку: оставь, мол. А вино выпил всё, залпом, охнул, совсем как отец после чарочки.

— А ну, ещё неси! — велел он, и другая монетка блеснула в воздухе.

Житька разом обернулся с новой кружкой. От этой волшебник только отхлебнул, и поставил на землю, рядом с собой, причём хлопнул так, что вино плеснуло и пролилось. Он посмотрел на Житьку весёлыми, шальными, серыми глазами, которые уже приобрели тот особенный блеск и душевную благость, какая появляется в глазах у добрых людей поздним, тёплым вечером, когда после хорошо проделанной работы они выпивают добрую кружку вина. Во всяком случае, так казалось Житьке.

— Что малец, здорово я их, а? Хоть бы один заметил, ну хоть бы один, а? А ты вот заметил, молодец, глазастый. А эти — ну что слепые котята, мать их… Прости малец, — сказал он и замолчал, поглядывая кругом отяжелевшим взглядом. — Жарко сегодня, правда? Давно так жарко не было. Вина бы выпить, — волшебник стал хлопать себя по бокам, очевидно, пытаясь вспомнить, куда подевал свои монеты.

— Так вот же, мудрый, рядом с тобой кружка: в ней есть ещё вино, — отважился подать голос Житька, хотя и не был очень уж уверен, что этого волшебника следовало называть мудрым. Обычно мудрые, которых удавалось увидеть, ходили горделиво и медленно, вид имели внушительный, были толсты и бородаты, к тому же волшебник говорил, что сам он только ученик, и не удостоен даже имени на Се-Ра. Но, поколебавшись, Житька решил, что только мудрый мог творить все те чудеса, которые он сегодня видел. А волшебник отыскал кружку:

— О! И правда. Сметливый парень, — рассеянно молвил он, приложившись к кружке и жадно отхлебнув. — Ты вот скажи, что думаешь, всё это — чудеса? Высшее искусство волшебника, а, малец? Не-ет, — протянул он тут же, зевая и снова поднося ко рту кружку, — это так всё, семечки. Сложно, кто бы говорил. Вот думаешь, ты бы смог? Не смог бы, говорю тебе, дуралей! Прости, малец. Вот, не смог бы!

Он отхлебнул ещё, и возразил сам себе:

— Хотя. Вот тут уж как пойдёт. Если б трудился, как я, то, может, и смог бы, а? Да куда там. Одно — ты послушай, вот это чего стоит! Люди Среброгорящей! Простите ученику его невежество, простите тому, кто стремится к свету высокого знания, слабость его потуг и тщету усилий, простите убогому его дерзость и дозвольте же, о милостивейший народ Среброгорящей… — начал он вдруг звонким, отчётливым голосом, так что люди кругом заоборачивались, но в гуляке волшебника не признали, и проходили мимо. — Ну, вот ты так скажешь, малец? Вот, не скажешь ведь. А я скажу. С любого места, под любой случай, как хочешь, так и скажу. А это — что? Так, малость. Любой скоморох может! — рассмеялся он.

Выпил, и перевернул кружку: гляди, мол, пустая.

— Услужи, малец. Неси ещё.

Монетки на этот раз он не подбросил — кажется, просто забыл, но Житька всё равно побежал к бочке за вином. Он пересчитал разменную медь, сдачу с волшебникова серебра, — на вино не хватало совсем немного. Что же делать? «Вот дурак, да у тебя же свои есть!» — обругал себя. Матушка дала немного, на праздник, чтобы не бедней других был, и съел хоть какой пряник или леденец, или ещё чего — кто же знает, что на Смотринах принято? Одни старики и помнят. Вскоре он вернулся с вином.

— Ах, хорошо вино, прохладно! Терпкое, как маленькая слива в девичьем саду, а, малец? Да ты совсем мал, гляжу.

Он выпил ещё, и Житька, осмелившись, присел с ним рядом. Ночь, казалось ему, сгустилась до своего предела, нависая и кружась над жалким светом уличных светильников, от которых уже почти и толку-то не было. То тут, то там мелькали пламенники, почти совсем не разгоняя мрака, а только выхватывая из него порой лица гуляющих горожан. Житьке на какой-то короткий миг сделалось тоскливо: ни Ирника, ни Вашека теперь не найти, до дома придётся идти одному, а то и остаться здесь до утренней зорьки, чтобы не заплутать по ночным улочкам. И то, если не прогонит стража. И матушка, наверное, будет тревожиться зазря, и отец, — если не задремлет, подобрев от вина, — станет сердиться. Но волшебник продолжал рассуждать, ни мало не заботясь, слушают ли его, и Житька, вмиг забыв обо всём ином, стал ловить его слова, кляня себя за то, что пропустил уже добрый десяток.

— А это же самое лёгкое, — говорил волшебник. — Не скрою, сноровка нужна, что тут говорить? Но разве ж сравнить… ну вот хоть со сменой одёжки, а? Нет, шалишь. Куда как проще. Дело совсем нехитрое, а всё равно — волшебство. Да вот хоть бы и ты смог.

Житька подумал было, что ему почудилось, примерещилось, послышалось, но слова звучали ясно и повторялись в его ушах, заставляя мысли кружиться в обезумевшем хороводе: «Волшебство! Да вот хоть бы и ты смог!». Живот обдало холодом, ну же, сейчас он расскажет! Но волшебник как назло молчал и клевал носом, роняя голову на грудь. «Что ж ему сказать-то такое, чтобы не спугнуть? — соображал Житька. — Ведь сомлел уже спьяну, сам себе не помнит, может и сболтнуть, только бы спросить правильно! Как бы выведать…»

— Дядька, а дядька? — осторожно спросил Житька. — Да это ж больно сложно, ты меня научить не сумеешь, я ж бестолочь, ты сам говорил.

Волшебник посмотрел на него хмельным взором, стараясь разглядеть.

— Бестолочь? — спросил он сам себя. — Ну, да, бестолочь и есть.

— Так вот я и говорю, — гнул своё Житька, — бестолочь я, не сможешь меня научить. Мне волшба не даётся.

— Не, а ну иди сюда! Иди, малец, — поманил он. Житька, хоть и был совсем рядом, придвинулся ещё на полшага и наклонился, боясь собственной храбрости. — Ближе наклонись.

Житька наклонился ещё чуть-чуть, пряча глаза, стараясь потеряться во мраке ночи, только бы не стоять сейчас здесь.

Неожиданно цепко и крепко волшебник схватил его за подбородок, железные пальцы стиснули щёки, ладонь зажала рот.

— Дурить меня вздумал? — прошипел он, и Житька понял, что это — конец; разом стало легче, только ноги почти не держали. — Ты что же это, сопляк? Не я тебя учил огнём фыркать, ну? Дурить будешь? Сейчас же, малый, повторишь, не то выпорю, не посмотрю, что праздник! А ну!

Житька мог только мычать, рот был зажат, по щекам бежали слёзы, но до них ему не было дела. В голове носилась одна мысль: «Перепутал, перепутал меня с кем-то, сказать нужно, лицо осветить, так поймёт. Или совсем пьяный, не поймёт! Ох, что ж делать-то? Мамка, родная, молись звёздам!»

— Сейчас же плюнешь! — приказал волшебник, отталкивая его от себя. — Что стоишь?

— Да как же я…

Волшебник вдруг задумался, помолчал. «Ну всё, — обречённо подумал Житька. — Узнал обман, вот и решилось».

— Ах, ведь верно. Погоди, сейчас, — помягчевшим голосом сказал волшебник, и стал, немного рассеянно, шарить вокруг себя руками. Наконец, нашёл свою холщовую сумку и выудил оттуда толстопузую бутыль. Легко и бесшумно откупорив, он протянул её Житьке со словами: — На вот. Помнишь? Чётко так говоришь: Лаим шесте стомархат, в рот набираешь и дуешь на лучинку, так? Сильно дуй, дурья твоя башка, и в рот много не бери, обожжёшься. Так, где б лучинку затеплить?

Житька глядел на него во все глаза, и осторожно, очень осторожно, боясь выронить или повредить, держал перед собой бутыль. Она оказалась довольно тяжёлой и словно обмазанной маслом, от неё пахло резко и как-то солёно. И предназначалась бутыль не ему, и неизвестно, что могла сотворить, и потому Житька стоял неподвижно, боясь пошевелиться, а волшебник, не слишком-то уверенно поднявшись на ноги, проковылял через улочку, к жаровне, где теплились ещё угли. Вернулся, с запалённой лучинкой, пахнущий вином, потом и дымом.

— Бери.

Житька не шелохнулся.

— Бери, кому говорю!

Он с трудом отнял одну ладонь от бутылки и взял лучину, в левой руке тяжёлая бутыль скользила и словно раскачивалась, вырываясь на волю.

— Давай, малец. Лаим шесте стомархат! Как там? Огонь мне повинуйся, что ли? Сказал, набрал, выплюнул, понял? Делай!

И Житька сделал. Прокричал слова высокого Се-Ра, кожей чувствуя, как взрезают они тихую ночь, накликивая беду; приложился к горлышку, и дунул на лучину, не успев почувствовать вкуса обжёгшей жидкости.

— О, молодец, малый. А ты говорил! — сонно воскликнул волшебник. — Так, ведь было же ещё вино…

Житька медленно опустился на землю. Одна мысль оставалось в нём ясной: не перевернуть волшебную бутыль, поставить её ровно и прямо. А там — что уж будет. Он видел, как вырвалось из его уст пламя. Язык, губы, нёбо, весь рот горели огнём, он едва их чувствовал. Видно, кровь вскипела в нём, жизнью он заплатил за единственное колдовство. Он свернулся на земле, прижимая к себе маслянистую, скользкую поверхность стекла, сжался, зная, что умирает, и жалел только о том, что Вашек с Ирником не видели его, а мамка, верно, будет плакать.

Так уж вышло, что утром он очутился дома: лежал на большом сундуке, закутанный в любимое, толстое пуховое одеяло, которое берегли и доставали только по случаю — в лютые холода, или чтоб унять лихорадку. Пока Ирник с Вашеком зубоскалили, а мамка отпаивала его горячим молоком, Житька пытался вспомнить, что с ним приключилось. Помнил он совсем мало. Кажется, просыпался от холода, кажется, куда-то шёл. А, может, и не было этого вовсе, а только приснилось. По всему выходило, будто мамка Ирника бранила, что его, Житьку, бросил и домой не привёл, а он-де, полночи по Среброгорящей шатался, бестолочь, напившись в первый раз вина, вот и простудился. Потом она долго-долго сидела, грузно опустившись на сундук, и тихонько гладила большой, тёплой рукою Житьку по голове. Так, что он снова уснул.

Какая-то мысль никак не давала ему покоя, зудела через сон и мешала. Житька чуть не вскрикнул, когда понял — какая! Подпрыгнул на своём сундуке, стряхивая надоевшее одеяло. Глянул по сторонам — ночь, тихо кругом, все спать улеглись. Встряхнул головой, сгоняя сон, и пошёл, ступая босыми ногами по дощатому полу, в сени. Пошумев там немного, переворошив всякий старый хлам и больно наткнувшись впотьмах животом на ручку метёлки, он снова вскарабкался на сундук, сжимая в руках добытое сокровище.

Тяжёлая, маслянистая, пузатая, с заткнутым какою-то ветошью горлышком, в его руках была волшебная бутыль. И слова сами собой повторялись в его ушах с каждым ударом сердца, с каждым приливом крови: Лаим. Шесте. Стомархат.

Мысли роем кружились в его голове, дерзкие, хвастливые или глупые, он даже сразу не мог разобрать, одно ясно — теперь его жизнь переменится. Он подобен колдунам и волшебникам, он может хоть Ирника, хоть Вашека заставить замолчать, распахнув от удивления рты, он может будущей ночью (впотьмах огонь ярче) показать настоящее колдовство мамке с отцом, а может половину жидкости променять на… да на что угодно! Хоть на новые сапожки, хоть на заточенный нож с костяной ручкой, хоть бы даже на книги. Но это всё вздор, это всё мелко! А ещё он может пойти в ученики к волшебнику. Конечно, придётся туго, он не книгочей, но ведь доказал уже, что обладает волшебной силой, хотя — как известно — едва ли каждый сотый может похвастаться таким даром.

Житька, едва замечая это, блаженно улыбался, пока мысль об ученичестве обрастала всё новыми и новыми прелестями. Он научится приказывать людям и духам, сможет с такой же лёгкостью колдовать, как тот пьяный волшебник (теперь Житька думал о нём уже без прежнего восторга, и к благодарности странно примешивалась лёгкая брезгливость). Дух замирал при мысли о большем, и Житька боялся мечтать, но зато в его голове созрел отчаянный замысел. Известно же — это все знают, — что каждый может попытать счастья и спросить волшебника, не возьмёт ли тот его в ученики. Дело обыкновенное, должны ведь откуда-то новые волшебники браться! Обычно — так говорили — посмотрит пристально на тебя колдун и скажет: нет, шалишь, какая ж у тебя волшебная сила? Нет никакой, я тебя в ученики не возьму. А то наоборот: только глянет, и сразу ж видит — волшебник перед ним! Как человек человека видит, вот так и он глядит — волшебник, только что необученный. И тогда принимает к себе.

Дело оставалось за тем, чтобы отыскать волшебника, готового взять ученика — Житька уже не сомневался, что любой колдун его признает за своего, как только посмотрит внимательно. Ведь творил он, Житька, чародейство? Ясно, творил. И живой остался, хоть кровь в нём кипела, и жидкость из бутыли его обожгла вроде, да за своего признала — ведь ни следа теперь, только что простудился, на земле-то уснув. Житька напряжённо думал, сидя в темноте на крышке большого платяного сундука. Руки эдак за спину отвёл, опёрся, голову закинул и губу закусил. И, наконец, решился.

А если решился, то нужно делать, это закон такой. Ни о каком сне не могло быть и речи — следовало всё продумать и рассчитать. Во-первых, ни слова родным — растрезвонят, обсмеют, ещё, чего доброго, от расстройства всё волшебство пропадёт, и тогда уж конец всем мечтам. Во-вторых, бутыль спрятать подальше и понадёжнее, а от мысли выменять за часть её содержимого что-то полезное пришлось с сожалением отказаться — по тому, хотя бы, что нельзя же товарищей обманывать! Что они, лишённый волшебной силы, будут делать с колдовской жидкостью? Колдовать уж точно не смогут, а то и потравиться могут, легко. С другой стороны, опять же, когда он сам сделается волшебников, проходив в учениках сколько-то там лет, у него уж точно всего будет вдосталь, это ясно. А пока, значит, придётся потерпеть. Но это ничего, ничего. Главное то, что в-третьих, а в-третьих нужно поболтаться по дворам, послушать разговоры, поспрашивать и поискать, и понять, наконец, кто из волшебников собирается брать учеников. При определённой удаче можно даже выбрать себе наставника пощедрее того самого Зинтернаха, который слепого с обрыва столкнёт, лишь бы тот ничего не узнал.

Следующие два дня целиком были посвящены разведке. Даже бегая из лавки в лавку по отцовским поручениям Житька то тут, то там вставлял словцо и слушал, как отзовётся — а что удивительного? Смотрины же, все только о волшебниках и спорят. И дело, как ни крути, складывалось весьма удачно — в честь Смотрин, волшебники устраивают целое представление. Любой, кто хочет, может прийти на площадь пытать счастье, а они на каждого посмотрят и учеников отберут. Лучшего нельзя было и ждать! Житька еле вытерпел, еле дождался нужного дня. Он тем только и жил, что любовно представлял себе пузатую бутылку спрятанную в сундук и повторял раз от раза, боясь спутать порядок: Лаим шесте стомархат!

И вот, настало заветное утро. Ушёл, не сказавшись, захватив с собой своё сокровище, завёрнутое в кусок холстины — подальше от любопытных глаз. Пошёл к Дворцовой — сегодня пускали всех, и народу натекло сотен пять, не меньше. Гомону, шуму, но все по краям площади теснились, а перед собором, перед самыми его громадными, серебряными воротами выстроились в ряд… Житька увидел, и сердце заныло — ну все, как один, видно же за версту, боярские дети. Вон, в каких кафтанах, и шапки с отворотами, перья пёстрые воткнуты — видно, что наряжались! А у кого и сабелька на боку посверкивает. И не всё ж мальцы — и юноши статные были, особняком держались, и отроки что-то громко обсуждали, сбившись в кружок и размахивая руками, только далеко же — не разобрать, одни обрывки ветер носит. Одни только мальцы стояли порознь, тихо и испуганно.

Житька собрался с духом, и решился. Пошёл к ним. Прошёл шагов десять, совсем уж близко, а живот подводит, ноги не идут — хоть назад поворачивай. Невольно шаг замедлил, а мысли кружатся — может, и нечего? Куда ж мне, со свиным-то рылом в калашный ряд? Выдумал, тоже мне, волшебник. Подумал, и тут ему на плечо рука опустилась. Тяжело так, чуть к земле не прижала. Развернула к себе — стражник. Усатый, громадный, в куртке с красными полосками и начищенных сапогах — видно, в честь праздника.

— Ты куда это, малец? Не видишь, что ли — тут господа волшебники сейчас учеников будут выбирать. Давай, не путайся под ногами. Видишь, где народ стоит? Топай туда.

Сказав, стражник явно счёл дело сделанным, и неспешно, поглядывая по сторонам, зашагал к своим. Обернулся для порядка, глянул на Житьку, нахмурился.

— Малец, ты что, не понял разве? Топай давай! — прикрикнул он.

Житька стоял, набычившись, прижимая к груди бутыль. «Не уйду, — вертелась мысль. — Не отступлюсь. Я — волшебник, мне нужен наставник». Стражник вновь подошёл к нему, схватил за плечо.

— Не уйду! — крикнул Житька. — Говорили же — всем можно! Кто желает себя испытать, любой может! А где сказано, что у простых силы не бывает, а? — он едва-едва сдерживался, чтобы не заплакать от душащей обиды и страха. Одна злость спасала: — Всем можно, пусти.

— Эй, дядька! Кто там такой смелый? — донеслось со стороны собора, оттуда, где ждали волшебников будущие их ученики. — Ну, ты пусти, пусти его, позабавимся.

Стражник посмотрел в ту сторону, поджал губы, кивнул, да и пошёл назад. Житька остался стоять один. Ветер, гонявший по брусчатке песок, пыль и сор поднялся вдруг и хлестнул его по лицу, заставляя очнуться и поспешить к остальным.

Вовремя. Под праздничный, медный крик рогов, кованные серебром двери медленно распахнулись, и из тьмы на свет, по двое стали выходить первейшие волшебники. Житька стоял ни жив ни мёртв. Парень лет пятнадцати (это, видно, он отослал стражника), называл по именам выходящих. Пот холодной струйкой сбежал по спине, когда он шепнул, чуть наклонившись, на самое ухо: Имбрисиниатор и Альрех-Тинарзис. Житька поднялся на цыпочки, стараясь лучше рассмотреть их — высокий, сутулый старик с тонким посохом в руках и громадным, горбатым носом, теряющимся в густых, серо-пепельных бороде и усах, он был, верно, самим Имбрисиниатором, а юноша рядом с ним, румяный и одетый в щегольской кафтан, без волшебницкой парчовой накидки, был, верно, Альрехом-Тинарзисом.

— Гляди, а за ними гости, этих уж по именам не знаю, — шептал парень, и из дверей выходили волшебники в красных накидках, а потом в эдаких куртках с шитьём, а потом ещё, и много всяких, так что у Житьки совсем уж разбежались глаза, и дыхание перехватило.

— Подойди, отрок, — проскрипел старческий голос, и Житька увидел, что один из волшебников ткнул пальцем в грудь ученика. — Я вижу в тебе силы и знания, идём за мной.

Не дожидаясь ответа, старик развернулся и побрёл в темноту распахнутых ворот собора, а выбранный юноша, сверкнув улыбкой и что-то бросив своим, поспешил следом. А потом ещё один ушёл со своим наставником, и ещё. И другой, и много ещё. Вот уже позвали парня, который Житьке волшебников называл, и он исчез, весело бросив: «Удачи!»

Вот уже пятеро осталось, потом трое. А потом только сам Житька и задувающий в лицо, бросающий пыль и мелкий, острый песок в глаза весенний тёплый ветер, слёзы, дрожь в руках и медленно удаляющиеся спины стариков в парчовых накидках. Вот уже четверо стражников с горящими пламенниками медленно затворяют высокие соборные ворота. Ещё пара мгновений, и ему придётся проглотить позор, уйти, стараясь смешаться с людьми, затеряться в толпе, и тот стражник плюнет ему под ноги, а кто из ребят приложит по уху, и…

Житька решился. Подбежал к воротам — стража, видно, ждала, изготовились ловить слишком прыткого мальца, но Житька подбежал к стражнику (оказалось, тот самый), сказал:

— Дядька, я уж тут постою? Одним глазком гляну.

Тот сперва насупился, да чего уж, не прогнал. Медленно закрывались тяжёлые ворота, степенно проходили через них последние волшебники, отворачиваясь от Житьки (или только казалось?). Вот, уже скрылись из виду Имбрисиниатор с щёголем Тинарзисом.

Житька не глядя, тайком, смотал тряпицу с бутыли, и, стараясь, чтоб из руки не выскользнула тяжёлая, скользкая ноша, поднёс тряпицу к огню пламенника. Та затеплилась, шипя и дымя, едкий запах колдовской жидкости ударил в ноздри, а между створок ворот всего и осталось-то две ладони. И Житька прыгнул.

Он — волшебник. По случайности, из-за невзрачной одежды его не разглядели, но назад уже нельзя. Нельзя снова стать обычным Житькой, третьим сыном продавца спитого чая, если был уже волшебником в Среброгорящей.

— Лаим шесте стомархат! — выкрикнул он в темноту, приложился к бутыли и выдохнул струю огня.

Всё случилось не так, как он ожидал.

Кажется, никто ничего не понял, вспыхнула и загорелась одежда на колдуне, оказавшемся рядом, забегали и закричали люди, хотели распахнуть ворота, но кто-то крикнул: «Ворота не трогать! До обряда никто не выйдет!». С погорельца сорвали его красную куртку и затушили огонь, он как-то тихо и испуганно выл, кругом кричали, но Житька не понимал больше ни слова. Потом его скрутили, заломили руки, он оказался на коленях, и видел только мозаичный пол, но вскрикнул, как от боли, когда бутыль упала на пол и разбилась, проливаясь едко пахнущей лужей, в которой плавали осколки.

Больше он не мог видеть ничего, но только слышал, как спорят, крича до хрипоты, волшебники, он не понимал ни слова, он видел только собственную мечту, разбитую, плавающую осколками в маслянистой жидкости, которая уже успела пропитать ткань на его коленках. В душе было пусто. Слезы больше не текли, и он смотрел на осколки толстого, мутного стекла, на разлитое по мозаичному полу волшебство и думал, что уличный волшебник, бритый налысо и пьяный, видно, оказался слишком неумелым и его колдовство смешно настоящим волшебникам. Глупо было пытаться удивить их этим. Странно, но он совсем не жалел. Какое-то омертвение охватило его посреди всего шума, несмотря на боль в саднящих коленях и скрученных руках.

— Как тебя зовут, мальчик? — услышал он вдруг ласковый голос. — Не заставляй меня повторять вопроса.

— Житька, мудрый.

— Ты вбежал сюда, чтобы доказать нам своё право быть волшебником, верно, Житька?

— Да как он может ответить на этот вопрос! Ты же сам за него ответил, ему только согласиться. Это ничего не докажет, мы против! — быстрой, странно сухой, щёлкающей речью прострекотал кто-то, и опять зашумели, но Житьке уже было всё равно, он отвечал:

— Именно так, мудрый.

— Как ты узнал заклинание огня? — последовал вопрос.

— Я носил уличному волшебнику вино, и тот, охмелев, принял меня за своего ученика. Он рассказал мне и дал жидкость, нужную для колдовства.

Снова шум незнакомой речи, и вдруг вернувшийся к дремчужской голос:

— Отпустите его. Я, Альрех-Тинарзис, беру его своим учеником. Отпустите его, повторяю я, или вы забыли, кто перед вами?

Глушинское оправдание

Вторую неделю накрапывал дождь: такой мелкий и тонкий, что казалось, будто его капли не падают вниз беспокойной моросью, а повисают в воздухе бесплотным туманом — из-за него-то и дышалось тяжелее, и работа шла натужнее. Альрех-Тинарзис, Предвидящий Звёзды, срубал сучья с поваленной ели. Он размахнулся и в который раз ударил топором, тот тяжело клюкнул и увяз в смолистой и влажной еловой плоти. Альрех отёр со лба пот и замахнулся вновь. Погода под стать месту, небеса согласны с землёй. Он с трудом мог представить себе, что над этим хмурым ельником, непролазной чащею покрывавшим крутой берег Ухвойки, может радостно сиять весеннее солнце или трещать по зиме жестокий мороз — нет, низкое небо, застланное тяжёлой, седой пеленой, верно, приковано было к земле колдовством тёмной хвои, густой неподвижностью вязкой еловой крови, каплями прозрачной смолы проступающей на срубах. Топор ещё раз ударил, и толстый сук, поддаваясь, дрогнул, зашумел, тряся игольчатой лапой. Альрех перехватил топор поудобней, пошире расставил ноги и рубанул.

— Плывут! — зазвенел тонкий голос. — Плывут! Ладьи плывут!

Не прекращая радостно голосить, Житька торопливо взобрался на взгорок, подбежал к нему, чуть запыхавшись, и повторил: «Учитель, плывут!». Альрех оставил топор, распрямился: спину с непривычки ломило, и он невольно крякнул, ухватясь ладонями за поясницу:

— А ну, пойдём посмотрим, — ответил он; огляделся, повременил самую малость неизвестно зачем и поспешил к берегу вслед за мальчишкой, оскальзываясь на влажной, вчера только скошенной траве. Братья, как и он, оставляли работы и шли встречать медленно выплывающую из-за излучины ладью. От неё и виден пока был только краешек носа, но вёсельный плеск радостной вестью разлетался уже над рекой.

Парень — из тех, кого Альрех узнал лишь в изгнании, и которого помнил пока по одной только вихрастой, чёрной голове, бычьей шее и совершенно вздорным взглядам на размыкание пределов незримого естеством существования человеческого духа, а имени чьего не знал вовсе, — тот парень уцепился за тоненькую, приютившуюся на самом краю обрыва молодую берёзку, невесть как выросшую в непролазной глуши ельника, приложил ладони ко рту и звучным, далеко слышным голосом пропел: «Радуйтесь, братья!», «Радуйтесь» — слабо, едва слышно донеслось в ответ, а может просто отзвук отразился от воды, но вёсельный плеск стал как будто ближе.

Молчали, сгрудившись на самом краю обрыва — того и гляди, не выдержит отсыревшая, размокшая глина, и рухнет вниз целым откосом, с плеском упадёт в прозрачные воды Ухвойки, растворяясь грязью и мутью, того и гляди соскользнёт чья-нибудь нога, а там долго ли и шею сломать, однако же, собрались все там — на самой кромке, всматриваясь в тусклую, моросью и туманом занавешенную даль, считая удары вёсел, пытаясь расслышать голоса с ладьи, откуда-нибудь с самого её носа, где уж наверняка кто-то точно также приложил ладони ко рту и широким, распевным голосом воскликнул раскатистое «Радуйтесь!». Но туман глушил и звуки, и мысли, полагая им слишком близкий предел, и потому оставалось молча ждать, и Альрех ждал, давая отдых усталой спине, чувствуя, как по потному, разгорячённому телу гуляет почти недвижный холодный воздух, и озноб подступает так близко, что хотелось сжать на груди руки поплотнее, и уж больше не стоять на берегу, и тогда он переминался с ноги на ногу, растирал ладони, и вслушивался, стараясь различить тот самый возглас приветствия, что сделался знаком для них, тех, кто отправился в изгнание и оставил великолепие Среброгорящей ради права быть волшебником. И когда поутру ломило кости и сводило мышцы от вчерашнего труда и от сна на сырой земле под тонкой и волглой, как всё кругом, шерстяной накидкой, когда голос хрипел и сипел, и горло не в силах было исторгнуть ничего, кроме проклятий, кто-нибудь различал сквозь серую утреннюю хмарь его, проснувшегося, и приветствовал с весельем наглеца — «Радуйся, брат!». И свернуть бы шею тому, кто выдумал такое приветствие, и язык бы ему выдернуть, а только нельзя — сам придумал, сам и терпи. И радоваться-то было нечему, да всё же была в этом возгласе ещё не истёршаяся, живая сила, звенящий смысл, наполняющий душу полнозвучным откликом. После сотрётся, как стирается под ногами служителей мозаика на полу соборов, исчезнет, истопчется, останется лишь собственной пустой оболочкой, как высосанная пауком муха, останется строгим наставлением прошлого, но сейчас, в глуши, в изгнании, громче всех приветствий и многосложных званий звучало это простое: Радуйся, брат!

Ладья подплыла. Пристань соорудить не успели, но были сходни — перекинули их, и по качающимся, шатким доскам, одетый в льняное платье до пят, первым сошёл на берег мудрейший Имбрисиниатор.

— Радуйтесь, братья! — воскликнул он, и Альреху показалось, будто старик смущён, и как-то неловко раскидывает руки и прячет улыбку в окладистой бороде, в бороде той серо-свинцовой масти, в которую превращаются смоляные, чёрные волосы, чтобы, даже поседев, никогда не стать белым невесомым пухом, гонимым всяким ветерком. Он будто остановился, готовясь произнести речь, как случалось ему не раз, но то ли мрачная стена леса слишком уж отличалась от праздничного убранства собора, то ли и вовсе не было теперь никакой нужды в речах, но старик только шагнул вперёд, обнял Альреха, растрепал русые волосы Житьки, шепнул что-то разрыдавшемуся вдруг толстяку Зинтернаху, раскланялся с надменным Интрогом, который даже здесь оставался холоден и строг, и в этом его высокомерии было какое-то величие, и Альрех втайне был благодарен звёздам, что они судили так, и Интрог пошёл вместе с ним, в изгнание, презирая своей несгибаемостью все обстоятельства и невзгоды. Сбегали по сходням прибывшие вместе с Имбрисиниатором братья, радостно восклицали, находя знакомых, оглядывались, потрошили дорожные сундуки, хвалясь привезёнными припасами и книгами. Уже успевшие обжиться хозяева только смеялись и перемигивались — снеди хватало, и книги, кажется, привезены в избытке, много больше уже, чем может вместить врытая в землю избёнка, тёмная землянка, крытая хворостом и лапником, где днём и ночью теплилась, дымя, самодельная печка — а куда ещё прятать их от всепроникающей влаги, от повисшей в воздухе мороси и подступающей плесени? — а вот топоров не хватало, пил бы хотя б с десяток, камней бы точильных, хорошо бы ещё молотков и гвоздей добыть, да уж, видно, снова не в этот раз.

Взяв наставника под руку, Альрех водил старика по обжитой братьями поляне так, словно по дворцу, проходя неспешно и заглядывая всё в новые и новые комнаты, где таились диковины одна другой чуднее, притягательней и изящней. А начал так:

— Ну, что же, наставник, добро пожаловать в Небо Коптящую Глушину! — воскликнул он, лицедействуя. — Представьте, у этого места уже появилось называние, и, признаюсь, мне нравится, как нарекли его наши острословы. Когда-то волшебники древности уходили прочь от суеты в далёкую Дремчугу, а мы сбежали куда-то совсем уж далеко, в дебри, в непролазный лес, в глушь, в Глушину. Может, когда-нибудь и она получит любимое певцами и славословами прозвище, перещеголяв Среброгорящую! Сделается, грех сказать, какой-нибудь Высокоглавой, а пока вот, как видите, назвали точнее некуда! А что ж мы ещё и делаем, как не небо коптим, мудрейший?

Старик ответил сдержанно, безо всякой улыбки:

— Кажется, что-то ещё делаем. Но об этом после, — и, совсем уж иначе: — Так что же наша Глушина? Как вижу, это — поварская? — он указал на чугунный котёл поставленный поверх тяжёлой, разлапистой подставки, под которой тлели алые угли, подёргиваясь от движения воздуха пепельно-дымчатой плёнкой.

— Именно так. Сегодня, надо полагать, к столу будет подана ячменная каша с сушёным мясом. Если, однако, паршивец и дальше будет крутиться у ладьи, то каша окажется горелой, — добавил Альрех, отыскав глазами Житьку.

— Оставь его, пусть веселится, — молвил задумчиво Имбрисиниатор. — Много ли ещё придётся?

— Да уж хватит на его век.

Молча ступали по мокрой траве. Как же недавно это случилось… всего какой-то месяц назад в полумрак собора влетел обезумевший мальчишка, прокричал какую-то околесицу на Се-Ра, опалил кого-то из напыщенных драхляштов горючей мерзостью, которую используют уличные проходимцы, и всё переменилось. Разом, за какую-то пару мгновений сложная игра, напряжённо сведённая к своей середине причудливая вязь ходов и взаимоотношений рухнула. Надменная в своих нищенских обносках, глазам открылась неприглядная, струпьями покрытая правда. Нечего больше было скрывать за пышностью многозначительных речей и таинственным священнодейством — нет, с воплями почтенного драхляшта, с суматохой и неразберихой, с испуганными возгласами и суетой исчезли, растворились вмиг как летний полуденный сон и страхи и надежды, лишились всякого смысла сложные переговоры и попытки украдкой выведать, что может, и чего не может противник; сослужили свою службу, наконец, Смотрины, и прокажённые увидели язвы друг друга, и каждый с отвратительным облегчением осознал, что эти отметины смерти не только на его собственном теле, но и других коснулась безносая, каждого поцеловала прелюбодейка в уста и обдала смрадным духом. Что толку в прославленном драхляштском владении покорённым огнём, и многих трудах, написанных их велеречивыми волшебниками? Цена им — горючая дрянь вмиг поджёгшая роскошное платье, и ни один волшебник — ни один со всех земель — не смог унять огня своим приказом, и больше даже — не стал пытаться, и страшно было видеть кругом себя безумные, затравленные глаза людей, понявших, что вдруг, вмиг, в единочасье кончилось то, что когда-то называлось временем высоких. С таким же чувством, наверное, орлы и куропатки, петухи и ястребы, если бы им случилось бродить мирно по одному птичьему двору и распушать перья, показывая друг другу — только оттого-де и не взлетаю, что вас жалею, а вот ежели захочу, так мои крылья мне не изменят, с таким же ужасом они смотрели бы друг на друга пустыми, зеркальными глазами, брось какой проказник в самую их гущу камень с тем, чтобы они, кудахча и крича, смешно припрыгивая на коротких ногах, неуклюже переваливаясь, бросились бы врассыпную, неспособные взлететь. В этот миг для пустоголовых куриц смерть в когтях ширококрылого орла, слетевшего с небес, была бы радостным знаком — есть ещё птицы, можно ещё летать, просто с твоими-то крыльями, глупая клуша, что-то не так! Но орлы, как и курицы, бежали от камня, а, значит, самый воздух проклял их и не пускает больше в себя, а с этим уже не поспоришь.

И кто-то из совсем молодых пробился тогда к вопящему драхляшту и накинул на него свой расшитый плащ. Плащу повезло оказаться крепким и толстым, так что огонь под ним быстро унялся, не то бы быть беде, а так несчастный толстяк больше испугался, чем поджарился, да ещё чуть подпалил бороду. После Альрех навещал его, лежащего на огромной постели, на горе пуховых подушек в одной из немногих просторных и светлых комнат мрачного Тетерева. Толстяк оживлённо и шумно убеждал его, что сей ужаснейший случай, безусловно, предсказать было никак невозможно и потому — а как же можно иначе? — он не придаёт ему ни малейшего значения и чрезвычайно ценит гостеприимство Среброгорящей, и уж, безусловно, заверит в нём своего короля.

Кажется, он был единственным, кто не понял ничего. А, может быть, в нём проснулось самообладание и веселье, одной только отчаянной безысходностью и пробуждённые. Впрочем, в этом Альрех сомневался, и потому, раскланявшись и распрощавшись, спешно покинул мрачную крепость.

Когда под сводами собора перестали метаться суматошные возгласы, и молчаливое осознание явилось ко всем, раздались язвительные упрёки и злобные отповеди в ответ — но всё лишь жалкие попытки защититься, отогнать, оттолкнуть неизбежное. Среди других заговорил Эйзорг, угрюмый свардлят, он требовал для мальчишки казни с какой-то звериной ожесточённостью доказывая, что никто не смеет нарушать закон и входить в собор после того как двери его затворены, и таинство, свершающееся собором, началось. Альрех кричал в ответ — говорить в общем гомоне уже не было смысла, да и кровь в висках стучала так, что уж лучше было выкричаться, и он кричал, обличая Эйзорга, хоть и без этого было ясно, что свардлят кричит о законе одним только — хочет сохранить тайну. Пусть даже знают волшебники, что нет больше силы, нет волшебства, но пусть знают это только волшебники и никто другой. Альрех едва сдержался, чтобы не ударить этого невысокого, сухого с высоко задранным подбородком и сверкающими чёрными глазами, на разозлившегося галчонка похожего свардлята, который собственную беспомощность пытался скрыть смертью мальчишки. Но тут он сказал, на удивление тихо: «Хочешь спасти — сделай его волшебником. Волшебник сохранит тайну».

И Альреху, набравшему воздух для гневного ответа, нечего было сказать, а Житька в тот день сделался его учеником.

Бурным потоком промчавшиеся мысли остановил Имбрисиниатор:

— Что с твоими изысканиями? Прояснилось ли хоть что-то? — спросил он.

— Нет, наставник. Какое? Сейчас не до незримого. Нужно поставить хоть какие-то срубы, свезти достаточно припасов, чтобы спокойно перезимовать. Говорят, здесь зимы суровые, много неласковей столичных. Вот и валим ели, плотничаем, как умеем — а где же ты среди наших найдёшь плотников? Кто топор с нужной стороны держит, тот и умелец.

— Ничего, справимся, — отвечал старик. — Мы привезли шатры — Ярослав даровал нам пять шёлковых шатров. Зиму, конечно, не перезимовать, но по нынешней поре сгодятся. Какое ни есть, а убежище от дождя и ветра, — рассудительно закончил он.

— Отдадим же должное Ярославу — подарок хороший. А тебе спасибо, наставник, шатры пригодятся.

— Отчего ты не хочешь созвать строителей? Не думаю, чтобы нам запретили и это, да и те люди, что вызвались помочь нам, которые сели на вёсла и управляли парусом, они останутся здесь, и будут служить нашему делу, стоит только позвать, — наставник говорил ласково, вкрадчиво, как часто говорят с детьми, и Альрех ответил резко, даже чересчур:

— Нет! Так мы точно ничего не добьёмся, и всё, всё, что случилось, не приведёт ни к чему, все усилия окажутся тщетны. Нет, мы сами должны вцепиться в эту землю, вгрызаться в чащу, спорить с ненастьем. Мне сложно объяснить, учитель, но я чувствую это. Кем мы станем, если привезём с собой слуг? Бледной тенью тех волшебников, которых прогнали из Среброгорящей. Мы будем теми же, но только хуже. Никогда ненависть и тоска по минувшей роскоши не оставит нашу память. Мы будем той же Дремчугой, только уменьшенной в сотню раз, и это значит одно: волшебство навсегда останется закрытым для нас. Нет, мы ходили уже этим путём, и — ты видел! — он привёл нас в пустыню! Вернувшись, мы не знаем ничего. Ничего, кроме того, что назад идти нет смысла. И пусть уходят те, кто согласен на меньшее, мы останемся тут, в Глушине!

— Возможно, ты прав, — отвечал Имбрисиниатор, носком сапога отбрасывая в сторону попавшуюся на пути ветку. — Я помню ещё то время, когда не только люди прислушивались к словам высокого Се-Ра. Я сам играючи разжигал огонь и поднимал ветер, это было легко, мальчик мой, почти так же легко как дышать. Я говорил тебе — стоило выучить правильные знаки, и мир не перечил больше, как не перечит лютня ловким пальцам певца. И что же? Я сам не заметил, как всё переменилось. Ты никогда не знал силы, тебе неведома пьянящая радость от неё, наполняющей и веселящей душу. Но мы упустили её, и значит теперь ваше время. Пытайся, ищи, благословляю тебя.

Сядем, ноги уже не те, — добавил он, помолчав, и опустился на сучковатое бревно.

Белёсое небо всё так же сеяло моросью, видно было, что братья расселись для трапезы, и Житька суетился вокруг котла, накладывая черпаком каши каждому из мудрых.

— Ты уже сказал ему?

— Нет, учитель. Пока он уверен и в нашем и в собственном могуществе. Кажется, выходка Велемировича его нисколько не поколебала, — задумчиво ответил Альрех.

— Честно ли это? Он совсем ещё юн и — единственный — не знал, на что шёл. Я могу велеть забрать его и отвезти домой, в Дремчугу.

— Поговорю с ним. Но не думаю, что мальчик отступится. Житька бойкий и достаточно сообразительный, чтобы понять — после такого разгрома мы нескоро оправимся. Нет, если б он хотел, давно бы улизнул.

Конечно, улизнул бы, в те короткие дни после Дворцовой, когда Альрех ещё мог свободно ходить по Дремчуге. Да, Альрех ждал переворота. Более того, он знал, кто и зачем его устроит, он знал почти всё, и, несмотря ни на что, едва смог вынести унижение. Он был готов — и всё равно удар отозвался слишком острой болью. Конечно, Богдан Раздолович смягчал свои донесения, но уж его-то Альрех знал, и верил ему вполне. «Нет, шалишь, — думалось ему тогда, — ты, Раздолович, рисуешь мне глупого ястребка, но я-то вижу, что он затеял. Да ты и сам не станешь отрицать», и Богдан, виновато тупился и не отрицал, и предлагал, глядя на Альреха пустыми, невидящими, почти стеклянными глазами, принять должные меры. Но каждый раз уходил обнадёженный — и Альрех, и сам Имбрисиниатор отпускали его со словами: «Рано, рано, пусть пока, там видно будет». Но работал Богдан Раздолович отлично, и Альрех знал, с кем ему стоит поговорить с глазу на глаз, и потому сам вызвался встречать исхирцев. Сархэ произвёл на него впечатление блистательного лицедея и человека весьма умного: приходилось очень осторожно говорить с ним, проговорками и случайно сказанными словами давая понять, что дремчужкие волшебники уже никуда не годны. И в него самого, весельчака-гуляку, сбежавшего из дворца и взявшего имя на высоком Се-Ра только чтобы проще соблазнять благородных девиц и дать отставку докучающим государственными заботами вельможам, Сархэ, кажется, поверил вполне искренне. И, значит, можно было надеяться, что приезд мнимого писаки, покрутившегося немного в Среброгорящей, и тут же укатившего в Безрыбьево, подстегнёт тамошних бездельников.

Но главное — отец. Старик, которого давно уже никто не принимал в расчёт, князь, из чьей ослабевшей руки выпали вожжи, вздорный, крикливый, едкий, нелюбимый, так что с того? Альрех много слышал о генерале Нирчеке, и приглядывался к нему весьма пристально, во время недолгого их знакомства, и Альрех увидел в нём человека, слову которого можно было доверять. И Альрех доверился слову генерала, заставив того поклясться, и Вайде поклялся, и остался верен своим словам там, на Дворцовой, когда исхирцы кольцом окружили князя и вывели его с площади, чтобы запереться в Высокой Чайке. Какими словами клял его в эти дни генерал, Альрех не желал знать. Разумеется, он не мог сказать ему почти ничего, и только намекнул, что жизни князя может грозить некоторая опасность, и, если такая появится во время Смотрин, может ли он рассчитывать на помощь высокого исхирского гостя, если только эта помощь будет в его власти? И исхирский генерал заверил его в своём почтении к долгу гостя перед хозяином.

Даже сейчас в памяти Альреха звенела пощёчина, звонкая пощёчина, которая оборвала на несколько мгновений речь Ярослава. Он тогда кричал своё: «Смотрите, кто вами правит! Смотрите, кому вы поклоняетесь и кого почитаете за богов! Они не могут ничего! Перед вами обманщики и лжецы, смотрите!», кричал он, выволакивая старика Айнкора, видно, случайно выбрав его из ряда волшебников, на середину площади, схватив того за грудки, протащив за собой, заставляя подслеповатого и почти совсем глухого, толстого и слезливого человечка мелко семенить ногами, спотыкаясь и едва не падая. Ярослав сорвал с него парчовую накидку — голый, жалкий, с растрёпанными седыми волосами и в несвежем белье, он являл собой лучшее доказательство словам новоявленного князя. И хуже всего было молчание собравшихся волшебников — никто не смел защитить собрата, и Ярослав, распаляя себя сильнее прежнего, продолжал обличительную речь. Альрех едва сдерживался, чтобы не сорваться, не закричать, не ударить проклятого выродка — и оттого было особенно больно, что тот говорил правду. Он кричал — и народ слушал его, замерев: «Эти ли старики, защитят вас? На них вы полагаетесь? Смотрите же — волшебники Среброгорящей не могут защитить даже себя. Всё, что по силам им, обманщикам, дурить головы простому народу, показывая дешёвые представления! Всё, что могут они — лгать! Всё, чего они желают — почести и богатства!» Айнкор испуганно, непонимающе вертел круглой головой, обычно узкие его глаза распахнулись, и он, взъерошенный, растрёпанный, казался филином, пойманным злым мальчишкой.

Альрех видел лица волшебников — на одних читался ужас, другие чернели от ярости, на лицах третьих гуляла кривая усмешка, но все они подчинялись порядку, и, вслед за окаменевшим, застывшим, в изваяние превратившимся Имбрисиниатором, они молчали, не двигаясь с места. Шум непонимания носился над сбившимися в кружки свардлятами и аштенохами, гостями Смотрин — прочие же давно сбежали с Дворцовой, вслед за исхирцами, ещё в те, первые мгновения, когда ничего не было ясно до конца, и когда Альрех успел шепнуть генералу Нирчеку, что настало время исполнять обещанное. И вот, обрывая речь Велемировича, Светлана Драгиславна подбежала к брату, ударила его по щеке, и замахнулась ещё, но он перехватил руку. Несколько мгновений они стояли так, замерев, после Светлана вырвалась, взяла стоящего рядом Айнкора и увела его вместе с собой, за руку, не оглядываясь, прочь с площади, будто строгая нянька непослушного ребёнка. Ярослав не стал её останавливать. Проводив их взглядом, он молвил насмешливо: «Женщины! Так часто милосердие в них побеждает разум! Но — пусть! Пусть уходят, дайте им дорогу, ибо вы видели уже всё то, что должны были видеть! Времена переменились не с тем, чтобы сеять ненависть и жестокость — нет! Те, кто достоин осмеяния и изгнания будут осмеяны и изгнаны, но и только. Украденное, награбленное лжецами богатство будет возвращено Среброгорящей, но их жизни не нужны нам — пусть их ложь искупится золотом, не кровью!»

Кажется, он не лгал тогда, новый повелитель Дремчуги — тех, кто не ушёл в Глушину, кто отрёкся по велению Ярослава от звания волшебника и имени на Се-Ра, тех не трогали, оставив доживать под крышами приютившей их родни. Другим же было позволено уйти, и Альрех увёл их в Глушину.

Теперь Альрех сидел на поваленном еловом стволе, опершись руками о его влажную, слоистую, пачкающую смолой кору, смотрел, как едят, переговариваясь братья, как рассказывают вновь прибывшие последние новости привезённые из Среброгорящей, он сидел рядом с наставником, и не знал, что сказать. Едва ли Имбрисиниатор понимал, насколько осознанно Альрех отдал Дремчугу в руки Велемировичу. Возможно, догадывался, но, верно, гнал от себя дурные мысли. У самого Альреха не было этой спасительной возможности — он был той овчаркой, что вела стадо, и он, своею рукой, своим словом, привёл гордых волшебников Среброгорящей, которая когда-то звалась Владимиром, сюда, под сень молочно-белого, мутного неба, в самое сердце непроходимой чащи, прочь от мира и людей. В единственной, отчаянной надежде высечь искру волшебства, схватить ускользающий сквозь пальцы воздух — он читал книги владимирцев вдумчиво и внимательно, взвешивая каждое слово, стараясь за каждой проговоркой разглядеть ту тайну, что наполняла их слова силой, и в пылу сражений добыло Дремчуге имя Владимира. И он нашёл, разглядел, отыскал. Догадка была простой, и она объясняла всё — да, мир переменился, да он не откликается больше на слова высокого Се-Ра, но волшебство не ушло, нет, оно словно бы повернулось к миру иначе, как шестерня в часах, и нет больше никакого Се-Ра, нужны иные средства — опытом и размышлениями нужно вырывать, отвоёвывать их у тьмы, так же, как добывали язык высоких первые дремчужские волшебники, год за годом, слово за словом, прежде чем первый ветерок повиновался их велению.

И всё это было в книгах владимирцев, и только слепцы могли не видеть этого! Слепцы, или те, кому незачем сражаться с неизбежностью, кого разморили солнце, лесть, богатство и праздность, кого нужно встряхнуть, нахлестать по щекам, заставить ненавидеть и бороться… и Альрех сделал свой выбор.

Вечерело. Под сенью лиловых сумерек, полных жаркими языками огней, уносящимися ввысь крохотными искрами, всё менялось — другим, непривычным казался высокий берег, иначе несла свои медленные воды Ухвойка, отражая и преломляя на волнистой глади тёплый свет костров. Братья успели раскинуть шатёр алого шёлка, светящийся изнутри светом растопленных жаровен и Глушина казалась теперь военным становищем, и Альреху хотелось видеть себя воеводой. Пройдясь кругом, надышавшись вечерним, прохладным воздухом, полным запахов душистых трав, пропитанным смолой и влагой, он вошёл в шатёр. Пора было приниматься за бумаги. Альрех срезал сургучные печати, поднял крышку сундука, разложил перед собой записи, черновики и наброски, разрозненные мысли, запечатлённые на бумаге, мелким почерком с сильным наклоном и вытянутыми ниткой словами. Альрех взял один из листов, прочитал, отложил в сторону, и взял другой, и так до глубокой ночи, когда в который уже раз окунул перо в чернильницу, но теперь уж не для того, чтобы вычеркнуть глупость или в нерешительности закусить кончик пера. На чистом листе он написал:

Вперёд, пока силы тебя не покинули,

И вверх — поднимайся, мой брат, и иди,

Для целого мира с тобою одни ли мы,

На всём бесконечном пути?

Дорога от наших шагов извивается,

Свой хвост норовит заглотить как змея,

Сквозь зыбкий завес облаков пробивается —

Последней ли почестью павшим? — заря.

И ели сырые широкими лапами

Молочное небо скрывают от глаз,

Колдуют, безбожные, хвойным ли запахом,

Густою смолою ли путая нас.

Дойдём ли? По этим оврагам нехоженым,

Изморосью сонной напившись сполна —

Дойдём. И над нашей душой растревоженной

Нежданной победою грянет весна.

Content

Юханан Магрибский
Среброгорящая Дремчуга

Светлана готовится к Смотринам

Полёт ласточки

Молодой перепелятник

Волшебство Среброгорящей

Глушинское оправдание