Алексей Хапров

Аномалия души

Глава первая

Всё началось в Гаграх.

Игравшие барашками волны поочерёдно накатывали на берег, обдавая меня множеством мелких брызг. Они шлёпались, волоча за собой покрывавшие дно, точно булыжную мостовую, камешки гравия, после чего замирали и, спустя какое-то мгновение, тащили гравий обратно в морской простор. В небе кружились чайки. Они громко кричали, метались из стороны в сторону и зорко высматривали, не блеснёт ли в воде потенциальная добыча.

Я лежал на старом потёртом покрывале и, наслаждаясь витавшим в воздухе неповторимым ароматом моря, обсыхал после очередного купального захода. Вдруг до меня донеслось:

— Простите, вы здесь давно?

Я открыл глаза и, сощурившись от ударившего в них солнца, повернул голову. На меня с располагающей улыбкой смотрела высокая стройная длинноволосая брюнетка в ярко-красном купальнике. Она сидела на коленях и надувала резиновый матрац. Похоже, она только что пришла. Несмотря на то, что её глаза закрывали большие полузеркальные солнцезащитные очки, в них отчётливо улавливался неподдельный, чисто женский интерес, нисколько не уродовавший читавшуюся на её лице интеллигентность.

— Сегодня на пляже или вообще в Абхазии? — уточнил я.

— В Абхазии, — ответила она.

— Второй день. А что?

— Да так. Я первый. Утром приехала, нашла пристанище, немного отдохнула — и сюда. Получается, мы с вами новички. Или, говоря языком местных туристических деятелей, свеженькие.

— Угу, — буркнул я и, обведя глазами её статную фигуру, снова покосился на матрац.

— О, нет, вы не думайте, — улыбнулась моя собеседница, проследив за направлением моего взгляда, — я умею плавать. Это я взяла, чтобы было на чём лежать. Без подстилки, знаете ли, неудобно. Пляж, всё-таки, галечный, а не песчаный.

— Да, немного карябает, — согласился я и принял прежнюю позу.

Через некоторое время шум прибоя пронзил кокетливый визг. Я снова разомкнул веки. Брюнетка стояла по пояс в воде и, съёжившись, закрывалась руками от налетавших на неё волн. Выдержав три или четыре атаки, она развернулась и бросилась обратно на берег. Блестевшие на её коже капли придавали её телу некоторый шарм. Я невольно скосил глаза.

— Давно не была на море, — восторженно воскликнула брюнетка, проходя мимо меня. — Привыкла отдыхать на озере. Там тишь да гладь. А здесь всё кипит, всё бурлит.

Незнакомка сняла очки, и я смог рассмотреть её глаза. Они были глубокие, тёмно-карие, и выражали какую-то едва уловимую грусть. Наклонившись к свёрнутому возле матраца пакету, она вытащила оттуда полотенце и, закинув его за спину, принялась себя растирать. Я отметил, что в её движениях присутствует что-то завлекающее.

— Меня зовут Наталья. А вас?

Лежавшая неподалёку толстая старушенция с газетным клочком на носу, которую я невольно окрестил про себя Тортиллой, оторвалась от толстого романа и посмотрела на брюнетку с нескрываемым укором, очевидно усмотрев в её поведении нечто, идущее вразрез с нормами нравственности, апологетом которых она, наверное, себя мнила.

— Сергей, — ответил я.

— Серёжа? — промурлыкала брюнетка. — Красивое имя. Из каких вы краёв?

— Из Брянска.

— О-о-о, — обрадовалась она. — Да мы с вами соседи. Город Навалинск (город придуман автором. — прим. авт.). Слыхали?

— Слыхал, — оживился я.

— Тогда почему вы так далеко расположились? — кокетливо подмигнула моя собеседница. — Придвигайтесь. Вдвоём отдыхать веселее.

«Тортилла» осуждающе крякнула. Её маленький рот искривился в беззвучной гримасе возмущения. Она демонстративно повернулась к нам спиной и снова уткнулась в книгу.

Холостое положение давало мне полную свободу действий. Поэтому я, недолго думая, поднялся на ноги, взял своё покрывало, и расстелил его рядом с матрацем брюнетки, абсолютно не предполагая, что это невинное, на первый взгляд, курортное знакомство очень скоро перерастёт в роман и станет началом целой цепи загадочных и страшных событий, которые мне доведётся пережить…

Глава вторая

Спокойная, синеватая гладь озера Рица поражала своей прозрачностью и чистотой. Покрытое табунами диких, белогривых облаков небо отражалось в ней, точно в зеркале. Вокруг, словно часовые, вздымались горбатые спины мягко очерченных зелёных вершин. Плотно произраставшие на них ели производили впечатление огромного, неровно уложенного, ковра.

— Какая красота! — восхищённо прошептала Наталья, и зачарованно покачала головой.

— Не красота, а красотища! — поправил её экскурсовод, пожилой, немного сутулый, костлявый абхазец. — Почти первозданная природа. Это озеро было найдено сравнительно недавно, в начале прошлого века. Загадить его ещё не успели. Почти две тысячи метров над уровнем моря. Чувствуете, какой свежий воздух?

— Чувствуем, — отозвался я.

— Погуляйте. Покатайтесь на лодке. Вон в том кафе можете отведать свежую форель. Её зажарят прямо на ваших глазах. Вкусно. Пальчики оближете. Так её вам больше нигде не приготовят. Короче, отдыхайте. Ну а через час прошу обратно к машине. Поедем назад.

Мы взялись с Натальей за руки и неспеша зашагали вдоль берега.

— Ну как? — спросила меня моя спутница. — Не жалеешь, что послушали эту тётку?

— Нисколько, — ответил я. — Такой дивности я не ожидал.

Совершить это путешествие нас надоумили в кафе, куда мы накануне заходили поужинать.

— Это самое красивое место во всей Абхазии, — настойчиво убеждала нас официантка. — Съездите. Вам понравится.

Заинтригованные её рассказом, мы тут же заглянули в располагавшееся неподалеку турагентство и, действительно, оказались не разочарованы. Пейзаж, представший нашим глазам, был настолько великолепен, что мы начисто забыли обо всём на свете. Даже о неприятном присутствии «Тортиллы», той самой вредной старухи, что стала свидетельницей нашего знакомства на пляже. Она также записалась на эту экскурсию. Когда мы увидели в автобусе её кислую, брюзгливую мину, из нас непроизвольно вырвался тяжкий вздох. Заметив нас, старуха тут же приняла образ оскорбленной добродетели. Но мы отвернули головы, и на всём протяжении пути не удостоили её ни единым, даже самым мимолётным, взглядом.

Моя пляжная знакомая оказалась прекрасной собеседницей. Она не относилась к категории болтушек, которые обожают задавать нескончаемые вопросы личного характера, и рассказывать бесчисленные истории о себе. В ней всего было в меру: и любопытства, и разговорчивости. Она умела излагать, но умела и слушать. Она была эрудированна, начитана, не капризна. Мне было с ней интересно и хорошо. При сравнительно невзрачной внешности в ней присутствовало бесспорное обаяние. От неё словно исходили некие магнетические флюиды. Несмотря на то, что мы знали друг друга всего второй день, я уже проникся к ней симпатией и держал себя так, как будто мы дружили уже много лет.

— Как мне порой хочется забросить всю эту чёртову торговлю, продать кому-нибудь этот проклятый магазин, поселиться в каком-нибудь тихом, безлюдном месте, наподобие этого, и просто жить, жить и жить! — мечтательно вздохнула моя спутница, когда мы доплыли на лодке до середины озера. — Просто жить и получать от жизни удовольствие.

— Торговлю? — вскинул брови я. — Ты хочешь сказать, что ты занимаешься торговлей?

— Да, занимаюсь, — ответила Наталья. — А разве в этом есть что-то плохое?

— Да нет, конечно же нет, — как бы оправдываясь, усмехнулся я. — Просто по тебе этого не скажешь.

Внутренний мир моей пляжной знакомой действительно трудно было соотнести с понятием «бизнес-леди». Романтичность её натуры, развитость чувства прекрасного никак не вписывались в укоренившийся в моём сознании образ преуспевающей мадам. В моём представлении деловая женщина непременно должна была быть жёсткой, решительной, напористой. А в Наталье этих качеств не наблюдалось.

— Ты больше похожа на учительницу музыки, чем на предпринимательницу.

— А я раньше ею и была, — улыбнулась она. — Но жизнь заставила перестроиться.

Я всё ждал, когда она начнет интересоваться моим житьём-бытьём. И ждал, признаться, с опаской. Врать не хотелось. А говорить правду удовольствия не доставляло. Ведь похвастать мне было нечем. Я работал простым бухгалтером в небольшой строительной фирме. Получал весьма скромную, да к тому же ещё и нерегулярно выплачиваемую, зарплату. За мной не числилось ни машины, ни собственной квартиры. Дожив до тридцати с лишним лет, я по-прежнему продолжал обитать вместе с родителями, ездить на общественном транспорте, и тешить себя надеждами, что когда-нибудь у меня всё будет хорошо.

Но Наталья таких вопросов не задавала. То ли она уже всё по мне поняла, то ли ей на это было наплевать. Она предпочитала затрагивать более романтичные, более прекрасные, более возвышенные темы, чем простая, обыденная, рутинная действительность. И я, признаться, был ей за это благодарен…

Ново-Афонские пещеры, — ещё одна местная достопримечательность, — заставляли ёжиться от царившей в них прохлады. Я с сожалением подумал об оставшейся в моей дорожной сумке толстовке, которую я откровенно поленился взять с собой, хотя мне это настойчиво рекомендовали.

— Температура воздуха — пятнадцать градусов по Цельсию. Влажность — сто процентов, — торжественно объявил наш провожатый, и знаком пригласил следовать за собой.

Внизу просматривался водоём. Его мутная зыбь отражала свет тусклых электрических фонарей, развешанных по ходу всего маршрута.

— А рыбы здесь водятся? — поинтересовался кто-то.

— Нет, — снисходительно изрёк экскурсовод. — Здесь живут только микроорганизмы. Людям они не опасны. Так что можете чувствовать себя спокойно.

Аккуратно поддерживая друг друга, мы стали осторожно спускаться по неровным ступенькам. Вокруг переливалось многоголосое эхо.

— Как-то здесь мрачно, — тихо проговорила моя пляжная знакомая. — А эти пещеры не могут рухнуть?

— Разве только при сильном землетрясении, — рассмеялся я. — Но оно сегодня, вроде, не ожидается.

Мы стали рядом. Наталья сжала мою руку. Я посмотрел ей в глаза. Меня охватило недвусмысленное желание особенного. Щёки предательски запылали. Моя спутница подалась вперёд и прижалась к моему плечу. Я склонил голову, и через секунду наши губы слились в горячем, страстном поцелуе…

Престарелая хозяйка дома, в котором квартировала моя пляжная знакомая, смотрела на нас с плохо скрываемым озорством.

— Вот, случайно встретила давнего приятеля, — «заливала» моя спутница, — а вы говорили, что у вас, вроде, есть свободная комната на двоих.

— Давнего? — переспросила та, и, едва сдерживая смех, отвела взгляд. — Ну, если давнего, то ладно уж, занимайте.

Это была восхитительная ночь. Мы словно купались в море наслаждений, волны которого наполняла чувственная страсть.

На мой подбородок легла тонкая, нежная ладонь. Трепетные пальцы провели по губам. В ухе раздался шёпот:

— А почему бы тебе не поехать со мной? Побудешь у меня в гостях. Посмотришь на мой дом, на моё хозяйство. Понравится — останешься. Не понравится — уедешь.

Перед моими глазами замелькали манящие пейзажи: залитая солнцем берёзовая роща, испещрённый цветами луг, журчащий ручей. Послышалось разноголосое пение птиц, звонкие крики петухов, флегматичное мычание коров. В моём воображении нарисовались огромные хоромы с множеством обрамлённых фигурными наличниками окон. Узорчатая резная дверь распахнулась, и на пороге, словно источая собою свет, возникла одетая во всё белое Наталья. Она ласково улыбнулась и протянула мне крынку исходящего паром молока.

Я призадумался. А может это судьба?…

Глава третья

— Внушительное гнёздышко! — восхищённо поцокал языком я, выйдя из машины, и оглядев возвышавшийся за забором большой деревянный дом. Своим размахом он, конечно, уступал тем хоромам, что рисовались в моих мечтах, но впечатление тем не менее производил неплохое.

— Внушительное — не внушительное, а жить можно, — заметила Наталья. — Простору хватает. Как-никак, сто двадцать квадратов плюс чердак и подвал. Мужика вот только в нём нет. Даже забор поправить некому. Видишь, как покосился?

Мы вытащили из багажника наши дорожные сумки, расплатились с таксистом и вошли через калитку во двор. Тишину прорезал злобный, заливистый лай. Я от неожиданности даже вздрогнул. Сдерживаемая закреплённой у будки цепью огромная овчарка, обнажив клыки, яростно рвалась ко мне.

— Нигер, фу! — прикрикнула на неё хозяйка. — Я сказала, фу! Это свои!

Пёс послушно умолк. Наталья подошла к нему и потрепала по холке. Нигер приветливо завилял хвостом.

— Соскучился, мой маленький! Соскучился, мой сладенький! Не переживай. Я теперь долго никуда не уеду.

Я сделал шаг вперёд. Кобель перевёл взгляд на меня и угрожающе зарычал.

— Проходи, проходи, — придержала его Наталья. — Он тебя не тронет. Он у меня умница. Ему просто нужно к тебе привыкнуть. Он уже пять лет у меня живёт. Я его маленьким щенком подобрала. Кто-то подкинул. С тех пор вон какой вымахал. Предан до невозможности.

— А почему Нигер? — поинтересовался я.

Хозяйка пожала плечами.

— Так, просто пришло на ум. К тому же здесь есть буква «р». А собаки, насколько я знаю, любят такие клички.

Я поднял сумки и поднёс их к крыльцу.

Погладив пса и почесав его за ушами, Наталья подошла ко мне, достала ключ и отперла дверь.

— Прошу.

Я поднялся по ступенькам, перешагнул через порог, и очутился в светлых, просторных сенях. В мои ноздри ударил приятный фруктовый аромат, исходивший от сушившихся на подоконнике полос яблочной пастилы.

— Располагайся, переодевайся. А я к брату пока наведаюсь. Узнаю, какие тут дела.

Хозяйка вышла. Я же, облачившись в предложенные мне мягкие пушистые тапки, прошёл внутрь.

Назвать представшую моим глазам обстановку шикарной было нельзя. Впрочем, бедной тоже. Излишеств не наблюдалось. Но всё необходимое присутствовало.

Комнат было четыре. Первая дверь вела в кухню, вторая — в гостиную, четвёртая — в спальню. Что касается третьей, то её назначение осталось мне неизвестным, ибо она была заперта.

Все комнаты располагались по левой стороне в ряд, между собой не сообщались, и выходили в длинный, тянувшийся через весь дом, коридор.

Я зашёл в гостиную, переоделся, уселся на диван и включил телевизор. Перебрав пультом все принимаемые здесь каналы, — их оказалось немного, — я решил остановиться на каком-то комедийном шоу. Но, поглядев его с десяток минут, почувствовал, что меня начинает клонить ко сну.

Из полудрёмы меня вывел стук входной двери. Я открыл глаза и выпрямился. В проёме показалась Наталья.

— Ну как, нравится? — спросила она, делая круговое движение рукой.

— Нормально, — ответил я.

Хозяйка приветливо улыбнулась и принялась распаковывать свою дорожную сумку.

— Сейчас разберусь с вещами и соберу на стол. Угощу тебя салатом из свежих овощей. Тех, что с огорода, а не с рынка. У них вкус совсем другой, уж поверь. На остальное, правда, полуфабрикаты. Уж не обессудь. Готовить нет сил. Дорога есть дорога. Но завтра всё будет по-домашнему. Это я тебе обещаю.

— Да я не в претензии, — улыбнулся я.

После обеда мы наведались в Натальин магазин. Ей очень хотелось мне его показать. Он располагался на другом конце города. Пока мы ехали, я, не переставая восхищаться, как ловко моя спутница выруливает на своей «Шевроле-Ниве», обозревал виды Навалинска.

Городок, в который меня занесла судьба, являл собой типичный образчик лишённого какой-либо исторической значимости районного центра. Явное преобладание частного сектора, серые стандартные пятиэтажки, узость и однообразие улиц, неровность и разбитость дорог, статная, нёсшая в себе печать приверженности давно ушедшей старине, церковь — вот практически полный перечень имевшихся в нём достопримечательностей.

Магазинчик оказался небольшим. Он был встроен в первый этаж жилого дома и имел вход с торца.

— «ИП Буцынская Н.М. Гастроном. Часы работы: 8.00–22.00 без перерывов и выходных», — прочёл я на висевшей над входом табличке. — Ты его арендуешь, или это твоя собственность?

— Раньше арендовала, но год назад выкупила, — ответила Наталья.

Её лоб нахмурился, брови свелись к переносице, а лицо приобрело властное, надменное выражение.

— Не удивляйся сейчас моему поведению, — предупредила она. — Персонал нужно держать в ежовых рукавицах. Иначе он разболтается.

Моя спутница решительно открыла дверь. Я последовал за ней.

— Здравствуйте, — угодливо засуетились стоявшие за прилавками продавщицы.

— Карасёва на месте? — командно осведомилась Наталья, проигнорировав обращённые к ней приветствия.

— На месте, Наталья Михайловна, на месте.

Мы направились в подсобку. Моим глазам предстала тесная, тускло освещённая каморка с каким-то невероятным нагромождением разнообразных коробок, ящиков, банок, и прочей другой тары. В её углу, за крошечным письменным столом, восседала полная рыжеватая дама с маленькими круглыми глазками и румяными, выпиравшими наружу, щеками. Заметив нас, она оторвалась от разложенных перед ней накладных, резво вскочила со стула и с любопытством покосилась на меня.

— Здравствуйте, Наталья Михайловна. С приездом. Как отдохнули?

— Хорошо отдохнула, — сухо ответила моя спутница. — Что у нас с товарными запасами?

Карасёва суетливо схватила какой-то журнал.

— Кондитерские изделия не мешает пополнить. Пряников остался всего один ящик. Печенья и того меньше. Карамелек нет вообще. Всё разобрали. По бакалейной группе движение слабое. По алкоголю, как это ни странно, тоже. А вот Владимирские колбасы, которые мы брали на реализацию, пошли. Народ их охотно покупает. Хорошие. Вкусные. Сама пробовала…

Я взирал на свою курортную знакомую и никак не мог избавиться от нашедшего на меня изумления. Такого перевоплощения я не ожидал. От учительницы музыки в ней не осталось и следа. Это была самая настоящая «Businesswomen».

— Да, чуть не забыла, налоговики опять наведывались, — всплеснула руками Карасёва. — Снова нашли, к чему придраться.

Далее последовал красочный рассказ о визите проверяющих, в котором принимало участие всё тело товароведши. Каждая произносимая ею фраза сопровождалась определённым жестом. Я так до конца и не понял, в чём заключалась его суть, но уяснил, что Карасёва была страшно недовольна. В своём возмущении она распыхтелась так, что стала напоминать наседку, которую согнали с высиживаемых ею яиц.

Наталья молча кивала головой и задумчиво смотрела куда-то в сторону.

Вспотев от стоявшей в «подсобке» духоты, я знаком показал своей спутнице, что подожду её снаружи.

Когда я вышел в торговый зал, в меня тут же впились несколько пар донельзя любопытных глаз. Продавщицы явно пытались вычислить, что я за птица, и в каком пребываю качестве. Я смутился. Стремясь скрыть волнение, я нарочито замедлил шаг и приподнял голову. До меня донеслись старательно сдерживаемые смешки. Я покраснел и шагнул на улицу.

Похоже, меня восприняли здесь Альфосом. Вот он — побочный эффект дружбы с обеспеченной мадам.

Наталья появилась через полчаса.

— Завтра утром придётся ехать на базу, — вздохнула она, заводя мотор. — Но тебе со мной тащиться не обязательно. Отдохни, погуляй, сходи в лес, подыши чистым воздухом. Только вправо у развилки не сворачивай. Там Любавина топь. Место нехорошее. Его лучше избегать…

Глава четвертая

Хозяйка уехала с первыми петухами, едва забрезжил рассвет. Сквозь пелену сновидений до меня доносились суета в прихожей и стук посуды на кухне. Подсознание настойчиво призывало меня подняться, но дьявольская сила Морфея всё же оказалась сильней. Преодолеть её я смог лишь только в одиннадцатом часу.

Я открыл глаза, зевнул, потянулся и посмотрел на окно. За неплотно прикрытыми шторами проглядывала пасмурная хмурь.

Я спрыгнул с кровати, застелил постель, принял душ, позавтракал, оделся и, приветливо подмигнув слегка порыкивающему на меня Нигеру, вышел за калитку. Вдохнув полной грудью, я огляделся по сторонам и, решив последовать вчерашнему совету мой курортной знакомой, направился к видневшемуся вдалеке лесу.

Идти было приятно. Царила прохлада. Навстречу дул мягкий, освежающий ветерок. Оживлённо чирикали воробьи. Широко раскинув крылья, они купались в придорожной пыли. Где-то в стороне гремела музыка. Сидевшие на лавочках старушки с интересом смотрели на меня и о чём-то тихо перешёптывались.

Дойдя до конца улицы, я увидел старую, покосившуюся хибару. Она стояла последней в правом ряду домов, и была как бы от них отделена: расстояние между ней и соседней избой заметно превышало обычное.

«Наверное, здесь никто не живёт», — подумалось мне.

Но это оказалось не так. В маленьком, покрытом паутиной, окошке мелькнуло чьё-то лицо. Его черты я не рассмотрел. Но на выражение глаз внимание обратил. Они были злыми и колючими. Меня передёрнуло. Я резко отвернулся и ускорил шаг.

Мой путь продолжился по широкой грунтовой дороге, по обе стороны которой простирались казавшиеся бескрайними поля. Левое поле было голым, пустым. Видимо, в этом году оно «отдыхало». Правое усеивали початки кукурузы.

За полями дорога раздваивалась и расходилась в разные стороны. Далее начинался лес.

Мои уши наполнило заливистое пение птиц. Их многоголосый, нестройный хор походил на торжественную оду. Пернатое братство словно приглашало меня в свои владения.

Мимо промелькнула белка. Она промчалась столь стремительно, что я успел рассмотреть только её пушистый рыжий хвост.

Мой взгляд упал на кусты ежевики. Я нагнулся, собрал пригоршню ягод и отправил их в рот. Они оказались удивительно сладкими и приятными на вкус. Я от удовольствия даже воздел глаза к небу.

Впереди показался огромный валун. За ним начиналась тропиночная развилка. «Прямо, как в сказке, — подумал я. — Налево пойдёшь — счастье найдёшь, направо пойдёшь — коня потеряешь».

Памятуя о вчерашнем наказе Натальи, я взял влево. Болот действительно лучше избегать.

Сначала всё было хорошо. Заполнявшие пространство берёзы, осины, ольха заряжали бодростью и придавали сил. Но, углубившись в чащобу, я вдруг обнаружил, что окружавший меня пейзаж стал приобретать иные очертания: лиственница исчезла, господством завладели сосны. Они смыкались всё теснее и теснее, и безжалостно, точно задавшись целью превратить мою одежду в лохмотья, карябали меня своими колючками. Земля посырела. Её поверхность потеряла ровность и стала какой-то бугристой. В воздухе повеяло запахом перегретого пара. Дорожка запетляла между узких, продолговатых впадин. На дне одной из них просматривалась какая-то спираль. Я пригляделся. Это была насквозь проржавевшая колючая проволока. Меня пронзила догадка: да это же окопы! Наверное, они остались здесь ещё со времен войны.

Птичий гомон стих. Вокруг воцарилась мёртвая тишина, в которой едва улавливался шёпот гулявшего по кронам деревьев ветра. Моего благодушия поубавилось. Лес не казался мне уже таким дружелюбным, как в самом своём начале. Мне стало неуютно. Меня обуяла тревога. Мне почудилось, что надо мной витает нечто зловещее. Дойдя до старой поваленной сосны, я повернул обратно.

Чем ближе виднелись поля, тем яснее становилось у меня на душе. Туманившая её тягостная аура постепенно теряла свою силу. За границей лесного сумрака в меня точно плеснуло жаром. Небо прояснилось от облаков, и воздух наполнила изнуряющая духота. Путь домой получился утомительным. Когда я поравнялся со стоявшей на отшибе хибарой, с моего лба градом струился пот. Ненароком бросив на неё свой взгляд, я увидел одетую во всё чёрное дряхлую, сгорбленную старуха. Её узкое, сухое лицо имело мертвенную бледность. Старуха стояла у забора и обирала примыкавший к нему смородиновый куст. Рядом с ней маячила маленькая девочка лет семи — восьми. Она была какой-то не по-детски серьёзной. В ней начисто отсутствовала та живость, тот озорной огонёк, та непосредственная беззаботность, которые обычно бывают свойственны детям.

Словно почувствовав на себе мой взгляд, старуха повернула голову. Я поспешно отвёл глаза. Мне не хотелось показывать ей своё внимание.

Пренеприятная особа. Вылитая ведьма!..

— А она и есть ведьма, — усмехнулась Наталья, когда я, вернувшись домой, поведал ей впечатления от своей прогулки. — Это же Гоманчиха. У неё издавна такая репутация. С ней никто не связывается. От неё предпочитают держаться подальше. Её даже в магазине без очереди пропускают, лишь бы она побыстрее убралась восвояси.

— Вот как! — изумлённо вскинул брови я. — И чем же она заслужила столь мрачный титул?

— Это длинная история. Расскажу как-нибудь потом.

— А про болото тоже расскажешь потом? — не отставал я. — Что в нём такого особенного? Чем оно так опасно? Почему туда не стоит ходить?

Моя курортная знакомая вздохнула.

— Народу там погублено немало. Говорят, что по ночам там бродят призраки. Души тех, кто в трясине погребён, но надлежащим образом не захоронен. И если с ними встретиться, они запросто могут за собой увлечь.

— И ты во всё это веришь? — рассмеялся я. — По-моему, это просто сказки для маленьких детей.

— Сказки — не сказки, а люди оттуда, случалось, не возвращались, — понизила голос Наталья. — Да и видок там жутковатый. Прямо, как в преисподней. Я там бывала.

— Зачем же ты туда ходила?

— За клюквой. Те места клюквой богатые.

— А почему их именуют Любавиной топью?

— По имени разбойницы, что в её окрестностях промышляла. Здесь целая легенда…

Давным-давно, в старые незапамятные времена, когда Русью правили ещё Великие князья, жила в местной деревушке крестьянская девка по имени Любава. Неизвестно, чем умилостивили Господа Бога её родители, но дочь у них получилась на загляденье. Стройная, голубоглазая, белокурая. Как начинала говорить — рядом словно журчал ручей. А как косу свою распускала — иначе как Богиней не назовёшь. Жила Любава матери и отцу на радость, но так получилось, что приметил её как-то местный помещик Архип Кудрин. А как приметил, так с первого же взгляда и пленился. Думать больше ни о чём не мог, только лишь по ней одной вздыхал. Помучился он, помучился, да решил власть употребить. Девка то была крепостная. Повелел он Любаве идти к нему в услужение. Та всей душой воспротивилась. Не прельщала её участь постельной служанки у толстого, противного старика. Но как хозяина ослушаешься? И решила она податься в бега. Ночью, с благословения родителей, выскользнула из хижины, и в лес подалась.

Осерчал Архип Кудрин. В такое бешенство впал, в каком его отродясь не видывали. Отца Любавы насмерть плетьми запорол. Брата меньшого, несмотря на его юный возраст, солдатом в дружину определил, где тот погиб в первом же бою.

Потеряв в одночасье всех своих близких, мать Любавы лишилась рассудка и вскорости померла. Обозлилась Любава. Сковал её сердце лёд. В душу проникла лютая стужа. И решилась она на страшную месть. Месть за жизнь свою погубленную, и за семью, невинно убиенную. Месть всем, всему миру, всему свету.

Первым от её руки пал, конечно, Архип Кудрин. Подкараулила она его как-то в лесу, когда он мимо в своей повозке проезжал, вышла из-за деревьев, и давай глазками играть, за собой увлекая. Архип на наживку клюнул. Кровь забурлила, страсть в самую голову вознеслась. Приказал он вознице коней остановить, на землю соскочил — и к Любаве. Та от него, игриво хохоча — в лес. Он следом за ней. Догнал её у болота и руки довольно потирает. Ну что, мол, попалась, птичка? Теперь никуда не уйдёшь. Вечно будешь моей невольницей. Да не учел купец, что перед ним уже не ангел в девичьей плоти, а самый, что ни на есть, демон, принявший его обличие.

Подпустила Любава его к себе поближе, отвела из-за спины руку, а в ней серп. И всадила она этот серп прямёхонько Архипу в глаз. Тот в крик. Кровь наружу ручьём. А Любава не успокаивается. Орудует своим инструментом, точно мясник на скотобойне. Сначала второй глаз мучителю выбила, затем вспорола ему живот. А когда тот силы терять начал, схватила его за шкирку, к болоту подтащила и в трясину спихнула. Так он там и утоп.

С той поры в этом болоте многие свою погибель находить начали. Как появится кто у леса, так ему белокурая дива навстречу является. Улыбается, за собой манит, в гости зайти зовёт. А как доведёт плененного её чарами путника до топи — тут же его и кончает. Убьёт и в болоте топит, чтобы не нашли.

Когда число её жертв перевалило в значительное, решил народ её извести. Устроили ей облаву, пригнали к болоту, окружили и вознамерились верёвками связать, чтобы затем прилюдную казнь учинить. Только не захотела Любава от чужой руки смерть принимать. Поняв, что ей не вырваться, метнула она на солнце прощальный взор, широким крестом себя осенила, и в трясину бросилась.

— Вот такая история, — заключила Наталья. — Поговаривают, что её призрак до сих пор бродит по лесу и заблудших путников выискивает. Правда это или нет — не знаю. Но, на моей памяти, в тех местах уже несколько человек исчезли. Ушли и не вернулись. Сколько их потом ни искали — так и не нашли. Одному Богу известно, что с ними стало. Валун у развилки помнишь?

— Помню, — кивнул я.

— Вот, по преданию, именно в этом месте Любава своих жертв и караулила. А по тропе, которая сворачивает вправо, их к болоту на погибель вела…

Глава пятая

Центр Навалинска бурлил. Наступили выходные, и народ отрывался на полную. Площадь кишела людьми. Отовсюду слышался смех. С эстрады звучала музыка. На каруселях галдели дети. Самое большое оживление царило в скверике у фонтана. Мы с Натальей сперва тоже хотели расположиться там, но, так и не найдя свободных мест, вынуждены были отказаться от своего намерения.

— Придётся искать другой плацдарм, — разочарованно констатировала моя спутница.

Когда мы вышли из сквера, дорогу нам преградила странная мужеподобная особа в замызганной футболке и потёртом синем трико. На её отсвечивающем синевой лице расплылась противная слащавая улыбка.

— Привет, старуха, — прохрипела она, обращаясь к Наталье. — «Стольника» до завтра не будет?

Моя спутница брезгливо сжала губы, помотала головой и подалась в сторону.

— Кто это? — тихо спросил я.

— Зинка, — ответила Наталья. — Местная пьянчужка. Ходит, бутылки собирает, да деньги клянчит. Бывшая одноклассница. Дай Бог, чтобы только не увязалась. А то ж без палки не отлипнет.

Я украдкой обернулся. Зинка оставалась на месте и озиралась по сторонам. В её длинных, напоминавших своей консистенцией недоваренные макароны, руках значилась потрёпанная серая авоська.

— Вроде, не увязалась, — произнёс я.

— Слава Богу, — облегчённо выдохнула моя курортная знакомая.

Мы шагали не торопясь, негромко переговаривались на различные темы. Наталья держала меня под руку и приветливо кивала встречавшимся на пути знакомым. Те в ответ улыбались и с нескрываемым любопытством рассматривали меня с головы до ног.

— Чего они на меня так таращатся? — раздражённо пробурчал я.

— Ты новый человек, — разъяснила моя спутница. — Что тут удивительного?

— Им, что, никогда не объясняли, что так вести себя некрасиво?

— У нас не Париж, не Лондон, и даже не Брянск. У нас народ простой, с галантными манерами не знакомый. Так что, уж, не взыщи. Относись к этому снисходительно… О, Зинкин хахаль чешет, Яшка Косой.

Наталья указала глазами на противоположную сторону улицы, по которой брёл высокий худощавый субъект лет тридцати пяти. Симпатий он не внушал. Сухое, морщинистое лицо. Глубокий шрам, пересекавший всю левую щёку. Маленький тонкогубый рот. Злые, хищные, лишённые какой-либо человечности, глаза, косившие немного в бок, из-за чего он, видимо, и получил свою кличку. Я сразу почувствовал к нему неприязнь.

Пройдя большую часть центральной улицы, мы наконец обнаружили, где можно примоститься. Это было маленькое а-ля «бистро». Полностью свободных столиков в кафе не наблюдалось, но за некоторыми из них сидело по одному человеку. Наталья потянула меня к самому крайнему.

— Здравствуйте, отец Агафоний! — поприветствовала она занимавшего его священника, добродушного пожилого дядечку лет шестидесяти с пышными седыми волосами, спадавшими почти до самых плеч. — Ничего, если мы нарушим ваше уединение?

— Конечно, конечно, — откликнулся он. — Садитесь, пожалуйста.

Свернув прочитанную газету, святой отец изучающе взглянул на меня. Я отвёл глаза и сделал вид, что рассматриваю выставленный на витрине ассортимент напитков.

— Как поживаете? — спросила его моя спутница.

— Нормально, — ответствовал он. — Прихожане заглядывают, службы проводятся. Только вот истинных верующих становится всё меньше и меньше.

— Не может быть, — вступил в разговор я. — Общеизвестно, что народу в церквях сейчас прибавилось.

— Прибавилось, не спорю. Но прибавились-то в основном любопытные, — вздохнул отец Агафоний. — Те, кто в вере усматривают лишь веяние моды. Вот вы, молодой человек, если, конечно, не секрет, относите себя к верующим?

Я задумчиво пожал плечами.

— Трудно сказать. Я об этом как-то не задумывался. Церковь я не посещаю, но и атеизм тоже не превозношу.

— Насчёт того, что вы не атеист — это, конечно, хорошо. А, позвольте полюбопытствовать, почему? Ведь вы, судя по возрасту, продукт образования советской эпохи.

Я опять замялся.

— Ну-у-у… наверное, потому, что не считаю наш мир до конца изученным. Наука объяснила многие явления. Это бесспорно. Но не все. Некоторые из них до сих пор остаются загадками. Я думаю, что в религии, если не смотреть на неё лишь поверхностно, содержится немало сведений, которые могли бы оказаться полезными. Сотворение мира, зарождение жизни — здесь сплошь и рядом «белые пятна». Но современный уровень науки не позволяет проникнуть в глубины Библии, Евангелия в той мере, в какой это необходимо, чтобы всё это познать. Религиозные тексты мы продолжаем воспринимать большей частью как сборники легенд, как нечто, относящееся к древней культуре, но никак не к науке.

В глазах моего собеседника сверкнул пытливый, живой ум.

— Превосходный ответ! С вами очень интересно разговаривать. Вы очень разумно мыслите. Кстати, о загадках. Вы слыхали про наши местные тайны?

— Слыхал, — ответила за меня Наталья. — Я уже поведала ему про Любавину топь. Правда, он не очень-то в это поверил. Но ему это можно простить. У него же нет вашего опыта. Он же не видел того, что видели вы.

Я недоумённо посмотрел на свою спутницу.

— Ты это о чём?

Священник вскинул брови.

— Разве ты ему обо мне ничего не рассказала?

Наталья виновато улыбнулась.

— Я ещё не успела, дядя Агафон.

— Не успела, или не захотела? — обиженно насупился он. — Небось, решила пощадить репутацию старика в глазах своего приятеля, чтобы он не подумал о нём ничего дурного. Напрасно. Я ничего не стесняюсь, и от своих слов не отказываюсь. Если я сказал, что что-то видел, значит, я это действительно видел. И мне глубоко безразлично, кто что думает о моём рассудке. Тем более, что подобное на болоте видел не я один…

Нашу беседу прервал грубый, раскатистый бас.

— Ната-а-ашенька!

К столику подошёл высокий, тяжеловесный, румяный богатырь с пышными седыми усами. Весь его облик дышал осознанием собственного величия. Его пухлая шея тонула в мягком воротничке светло-зелёной сорочки, цвет которой прекрасно сочетался с цветом его туфель и брюк. И те, и другие были белыми.

— Здравствуйте, Михаил Григорьевич! — зарделась моя спутница. — Если я правильно понимаю, мы угодили в ваши владения.

— В мои, в мои. Рад вас у себя видеть. Почту, как говорится, за честь. Агафон Пантелеевич, моё почтение. Решили отдохнуть от богоугодных дел?

— Да, что-то в этом роде, — сдержанно пробормотал священник.

Взгляд хозяина «бистро» переместился на меня.

— Это мой друг, — сказала Наталья.

— А-а-а, понимаю, понимаю, — галантно расшаркался «богатырь».

Он передвинул свободный стул от соседнего столика и уселся подле нас.

— Ну что, Наташенька, ещё не надумали продавать свой маркет?

Глаза моей спутницы сощурились.

— Да зачем он вам нужен, Михаил Григорьевич? Что у вас, своих точек мало?

— Не мало, но новый прибыльный актив никогда не помешает. Если надумаете — обращайтесь.

— Хорошо, Михаил Григорьевич, учту.

Хозяин «бистро» дёрнулся, словно спохватившись.

— Ох, простите. Я, наверное, вам помешал…

— Нет, нет, вы нам нисколько не помешали, — успокаивающе промолвил отец Агафоний. — Разговор у нас был не таким уж важным. Так, земная реальность, мистическая материя.

В глазах «богатыря» вспыхнуло озорство.

— Агафон Пантелеевич, вы, часом, не про призраков опять рассказывали?

— Про призраков, — невозмутимо ответствовал тот.

Хозяин «бистро» картинно хлопнул в ладоши. Ему явно хотелось порисоваться перед публикой.

— Счастливый вы человек! Я вот, сколько на свете живу, так ни разу ни одного призрака и не встретил. А вам они на каждом шагу попадаются. Завидую.

На нас стали оборачиваться, но на лице священника не дрогнул ни один мускул.

— Если вы их не встречали — это не значит, что их не существует. Не замыкайте мир на самом себе. И на каждом шагу, как вы изволили выразиться, они мне не попадаются. Призраков можно увидеть лишь в строго определённых местах, — такие места называют аномальными, — где исходящая от земли энергетика серьёзно деформирует частотное волновое пространство, благодаря чему ушедшие в иной мир души и становятся видимыми нашему глазу. В обычных же местах, как, например, здесь, они, в силу своих свойств, для людей невидимы.

— И слава Богу! — насмешливо воскликнул хозяин «бистро». — Однако, вы излагаете так, будто вы не служитель церкви, а учёный-физик.

— Физика и религия в вопросах мироздания тождественны, — вскинул указательный палец святой отец. — Просто одни и те же вещи они объясняют по-своему.

— Хм! Вы хотите сказать, что языком физики можно объяснить существование потустороннего мира?

Священник положил газету на столик, чуть отодвинулся, уселся поудобнее, и по-деловому сплёл руки на груди.

— Давайте сначала определимся, что вы понимаете под термином «потусторонний мир».

«Богатырь» призадумался.

— Мир, в котором обитают те, кто уже умер, — наконец, пояснил он.

— В принципе верно, — кивнул отец Агафоний. — А теперь давайте я поведаю вам про потусторонний мир научным языком. Вы ведь признаёте только естественную науку. Я не ошибаюсь?

— Не вижу в этом ничего странного, — парировал хозяин «бистро».

Священник снисходительно ухмыльнулся.

— А я разве говорю, что это странно? Я просто стараюсь выбрать наиболее понятный и убедительный для вас язык. Так вот, вам известен закон сохранения энергии? Ничто не берётся из ниоткуда, и не исчезает в никуда.

— Он известен любому школьнику.

— Тем лучше. В таком случае вы не будете отрицать, что человек — это, по сути, энергетическая субстанция.

— Не буду.

— Тогда как бы вы ответили на такой вопрос: куда исчезает энергия человека в момент его смерти?

«Богатырь» снова хмыкнул, сцепил руки на животе и забарабанил по нему большими пальцами.

— Ну, и куда же она исчезает? — скривил губы он.

— Да в том-то и дело, что никуда, — тоном университетского лектора ответствовал отец Агафоний. — Иначе бы это противоречило признанному всеми закону. Покидая угасшее тело, энергия просто переходит в другое квантово-временное измерение, и продолжает существовать уже в нём. Что такое энергия человека? Это его сознание, его душа. После физической смерти тела она становится частью ноосферы и обитает в ней в соответствии с законами и иерархией иного, невидимого нам мира. Да-да, в этом мире есть свои законы. В нём есть и свои сильные, и свои слабые. В нём есть и свои угнетатели, и свои угнетаемые. В нём есть и своё добро, и своё зло. Ведь иной мир является отражением нашего мира. Пусть искривлённым, пусть деформированным, но всё же отражением.

— Нестыковочка! — крякнул хозяин «бистро». — Человеку для поддержания своего физического существования необходимо черпать жизненные ресурсы: что-то есть и что-то пить. А за счёт чего поддерживает своё существование эта ваша душа в так называемом потустороннем мире? Или она, как вечная батарея, не требует подзарядки?

— Отвечаю. Человеческий организм окружает сложная, многомерная структура с огромным количеством информационных единиц. Она и осуществляет подзарядку почившей души.

«Богатырь» картинно захлопал глазами.

— Не понял.

Отец Агафоний озабоченно кашлянул.

— Как бы вам это лучше объяснить? Давайте оттолкнёмся от понятия «сознание». Сознание — это не материя. Это функция мозга. Но мозг не является генератором сознания. Он всего лишь его коммуникатор, его проводник. Когда мозг перестаёт функционировать, сознание не затухает. Оно продолжает существовать вне мозга…

Докончить свои доводы священнику не удалось. Пространство сотряс грубый окрик.

— Слушай, папаша, прекращай, а! Люди сюда отдыхать пришли, а не выслушивать всякий бред!

Недовольство исходило от пребывавшего под лёгким хмельком невысокого, коротко стриженного крепыша, поглощавшего пиво в компании двух размалёванных девиц. Его инициатива встретила широкую поддержку. Со всех сторон стали раздаваться возгласы:

— Да, и в самом деле, хватит… Уже уши вянут… Мало ему церкви, он ещё тут решил проповедовать… Не кафе, а дурдом… Психушки на него нет… Бармен, сделай погромче музыку!..

Хозяин «бистро» спасовал. Явно обрадовавшись возможности красиво завершить инициированную им же самим беседу, он вскочил со стула и виновато развёл руками.

— Ничего не поделаешь, воля клиента — закон. Договорим в другой раз.

«Богатырь» направился к барной стойке, а святой отец, тяжело вздохнув, засобирался домой. Он поднялся, взял свою газету, пожелал нам с Натальей хорошего вечера, вышел из-под навеса и скрылся за ближайшим поворотом.

Я сочувственно посмотрел ему вслед. Мне стало его жаль. Всё, что он говорил, представлялось мне разумным и интересным. Но место для подобных тем было явно не подходящее.

Я придвинулся к своей курортной знакомой и, понизив голос, спросил.

— А что это за история, которая с ним связана?

Моя спутница неодобрительно покосилась на галдевшую вокруг публику и наклонилась к моему уху.

— Несколько лет назад отец Агафоний решил провести ночь на Любавиной топи, чтобы проверить, правда ли всё то, что о ней говорят. Когда на следующее утро он вернулся из леса, на нём буквально не было лица: бледный, испуганный, осунувшийся. Поначалу он ни на какие вопросы не отвечал. Но, спустя несколько дней, всё же поведал прихожанам о том, что с ним произошло. По его словам, легенды о Любавиной топи — не выдумки. Там действительно по ночам бродят призраки. И он их не просто видел, он с ними даже общался. Причём, вступал в контакт чуть ли не с духом самой Любавы. После той ночи он сильно изменился. Стал более богопочтительным. Нет, он и раньше искренне веровал в религию. Но в его службах всё же было больше искусственности, обязательности, которую накладывал на него духовный сан. А сейчас его вера исходит из самого сердца. Она как бы есть его нутро. Естественно, эта история молнией разнеслась по всему городку. Но поверили в неё далеко не все. Многие откровенно крутили пальцем у виска. Отец Агафоний стал предметом насмешек. Сейчас всё это уже как-то поутихло, но тогда ему просто прохода не давали. Как он только смог это выдержать — ума не приложу.

— А как ты сама отнеслась к его истории? — полюбопытствовал я.

— Лукавить не буду, на веру не взяла, — призналась Наталья. — Но и приписывать ему белую горячку тоже не стала. Знаешь, я принадлежу к тому типу людей, которые пока не увидят — не поверят. А я, как и Михаил Григорьевич, ни призраков, ни какой-нибудь другой чертовщины пока воочию не наблюдала…

Мы гуляли до самого вечера, и вернулись домой лишь к сумеркам. Наталья пошла организовывать ужин, а я, чтобы не тратить время зря, решил привести в порядок покосившийся забор. Прибив к нему новые подпорки, и хорошенько закрепив их в земле, я устало опустился на траву и вытер выступивший на лбу пот.

Солнце зашло за горизонт. В воздухе повеяло ночной прохладой. Со всех сторон застрекотали сверчки. Находиться на улице было приятно, поэтому с возвращением в дом я не торопился. Обхватив руками колени, я поднял глаза и задумчиво уставился на звёзды. Тут до меня донеслись приглушённые голоса. Мимо проходили две старухи.

— Видала, Буцынская себе опять кавалера с курорта притащила, — произнесла одна. — Он к ней, вроде, как благоволит.

— Сбежит, — ехидно усмехнулась другая. — Так же, как и остальные. Как предъявит она ему свой сюрприз — так сразу и сбежит. Он, поди, ещё ничего не знает.

Бабки противно захихикали. Я насторожился…

Глава шестая

Наступил последний день моего пребывания в Навалинске.

Мы встали, позавтракали. Наталья уехала по каким-то своим делам. Я же стал бесцельно слоняться по дому в поисках какого-нибудь занятия.

И почему всё хорошее так быстро кончается? Отпуск завершён, — утёк, точно песок сквозь пальцы, — и мне снова предстоит вернуться в своё серое, однообразное бытие: дебеты, кредеты, счёт-фактуры, накладные, брюзжание вечно чем-то недовольного руководства. Господи, как мне всё это надоело!

А может и вправду остаться у Натальи? Может действительно решиться на столь крутой жизненный поворот?

«Неужели тебе не опостылела такая жизнь? — убеждала меня накануне она. — Неужели ты не устал от одиночества? Переселяйся. Этому дому нужен хозяин. Вольёшься в мой бизнес. Почувствуешь свободу, достаток. Приобретёшь семью»…

Моё внимание привлекла запертая дверь. Почему моя курортная знакомая никогда не открывает эту комнату? Что она там прячет?

Во мне взыграло любопытство. Я наклонился к замочной скважине и отвернул заслонку. Увидеть мне удалось немногое. Напротив двери находилось окно, которое было наглухо завешено шторами. Слева просматривалась деревянная спинка аккуратно застеленной кровати. Справа виднелся письменный стол.

Здесь явно кто-то жил. Может попробовать посмотреть с улицы?

Я обулся и вышел на крыльцо. В будке привычно заворчал Нигер. Он всё ещё продолжал воспринимать меня чужим. Я обогнул дом и остановился подле нужного окна. Но снаружи мне ничего увидеть не удалось. Плотно сомкнутые друг с другом шторы не содержали даже узкой щёлочки. Разочарованно вздохнув, я повернул обратно. И тут меня словно обожгло. За забором стояла и пристально смотрела на меня «чёрная ведьма», — так я про себя окрестил Гоманчиху, ту самую бабку, что проживала на краю улицы. Взгляд её тёмных, с желтоватыми белками, глаз резал острее скальпеля.

— Что вы хотели? — крикнул я.

Старуха, ничего не ответив, направилась в сторону своей хибары. Рядом с ней шагала девочка. Она несколько раз обернулась, пытаясь что-то высмотреть во дворе, но, так и не обнаружив искомого, сосредоточила своё внимание на дороге.

Наталья вернулась после полудня. Она приехала не одна. Вместе с ней порог переступил чернявый, похожий на цыганёнка, мальчик. Увидев меня, он в нерешительности остановился и крепко прижал к груди какую-то маленькую красную пластмассовую фигурку.

— Ну, что же ты? — ласково проговорила моя курортная знакомая и легонько подтолкнула его вперёд. — Чего ты испугался? Не бойся. Это дядя Серёжа. Подойди и познакомься.

Она взглянула на меня. В её глазах мелькнуло беспокойство.

«Так вот в чём заключается тот самый сюрприз, о котором говорили те старухи! — подумал я. — У неё, оказывается, есть ребёнок!».

Мальчик хмурился и продолжал топтаться на месте. Атмосфера грозила превратиться в угнетающую. Чтобы её разрядить, я решил взять инициативу на себя и, состроив приветливую мину, шагнул ему навстречу.

— Привет. Как тебя зовут?

Ребёнок молчал.

— Ну, чего ты застеснялся? — удивлённо воскликнула Наталья и погладила сына по макушке. — Назови своё имя.

Мальчик опустил голову.

— Дима, — выдавил он и нехотя обменялся со мной рукопожатием.

— А меня Сергей, — бодро представился я. — Сколько тебе лет?

— Девять.

— Девять? О, да ты уже взрослый. А что это у тебя такое?

— Спайдермэн.

— Любимая игрушка, — пояснила моя курортная знакомая.

— О-о-о, знаю, знаю. Смотрел о нём фильм. Хочешь быть таким же ловким, как он? — спросил я и дружелюбно потрепал ребёнка по плечу.

Он отстранился. Его лицо продолжало оставаться кислым. Он повернулся к матери.

— Можно я пойду погуляю?

— Можно, — разрешила Наталья. — Но только сначала пообедаешь и переоденешься.

Она подошла к запертой двери и просунула в неё ключ. Так вот, оказывается, кто обитает в этой комнате. Я вернулся в гостиную и плюхнулся на диван.

Во мне бурлила целая палитра чувств. Прояснившиеся реалии хотя и не перевернули всё с ног на голову, однако сделали ситуацию, которая до сих пор казалась ясной и понятной — сложной и неоднозначной. Я был ошеломлён. Я был растерян. Я пылал обидой и чувствовал себя обманутым. Нет, я не был детоненавистником. Но я, как, наверное, и любой другой человек, не пылал восторгом от перспективы воспитывать продукт чужой любви. Ведь чужие дети — это не свои. Как себя ни настраивай, как себя ни заставляй, но той привязанности, которую дает родная кровь, однозначно не будет. Это не зависит от характера, от воспитания, от устоявшейся морали. Это природа! А против неё, как известно, не попрёшь. Да и мальчишка тоже вряд ли меня примет. Он уже не такой маленький. Он уже многое понимает. Чужой дядька так и останется для него чужим дядькой, как бы тот ни старался выглядеть его отцом. И он мне это уже убедительно продемонстрировал.

Когда Димка умчался на улицу, Наталья зашла в гостиную и уселась подле меня, явно ощущая неловкость. Я придал себе непринуждённый вид, но по озабоченному выражению её лица понял, что от неё не укрылось терзавшее меня раздражение.

— Да, это мой сын, — чётко расставляя слова, тихо произнесла она. — Он был в летнем лагере. Сегодня приехал.

— Ну, сын — так сын, — пожав плечами, пробормотал я, неуклюже попытавшись загнать вглубь свои истинные эмоции. — Мне это, в общем-то…

Тут я запнулся, почувствовав, что ляпнул не в ту степь. Термины «всё равно», «безразлично», «без разницы», обычно употребляемые после такого начала, принимая во внимание наметившуюся серьёзность наших с Натальей отношений, однозначно сюда не вписывались.

— Но чем он может помешать? — с горечью воскликнула она, не пожелав скрывать, что понимает суть моих сомнений.

— А разве я сказал, что он может помешать? — деликатно парировал я и для убедительности вскинул брови. Но лучше бы я этого не делал. Жест вышел слишком картинным, и моя курортная знакомая это заметила.

— Серёжа, перестань притворяться, — попросила она. — По тебе всё читается.

— Что по мне читается?

— Что баба с «грузом» тебе не нужна.

Я нервно заёрзал.

— Ты неправильно всё восприняла.

— Да всё я правильно восприняла! — в сердцах воскликнула Наталья.

Она откинулась на спинку дивана и горестно воздела глаза к потолку.

— Господи! Что вам, мужикам, ещё надо? Есть баба, в которой уйма нерастраченной любви. Не уродина, обеспечена, не гулящая, и жаждущая только одного — твёрдого плеча и любящего сердца. Приголубь её — и она будет верной тебе до гроба. Ну и что, что она уже пользованная? Совершила глупость по молодости лет. Ну а кто в молодости не глупил? Зачем на неё из-за этого вечное клеймо ставить?

— Наташа, на тебя никто никакого клейма не ставит, — возразил я. — Разве я сказал «нет»?

— Но ты не сказал и «да».

— Не сказал. Мне требуется пауза. Да и тебе тоже. Это слишком серьёзный вопрос, чтобы решать его с бухты-барахты. Спешка здесь неуместна. Нужно всё хорошенько обдумать.

Моя курортная знакомая тяжело вздохнула.

— А и верно!

Она немного помолчала, после чего подалась вперёд.

— Как провёл время? Не скучал?

— Да нет, не скучал. Смотрел телевизор, — обрадовавшись перемене темы, соврал я.

— Никодим не заходил?

— Твой брат? Нет.

— Карасёва не звонила?

— Нет, не звонила.

— Значит в магазине всё нормально. А коли так, можно смело приниматься за стряпню.

Наталья посмотрела на меня, натужно улыбнулась, встала и направилась на кухню.

Ужин прошел довольно скверно. Не в смысле еды. Еда была хорошая: вкусная, сытная, аппетитно пахнувшая. Нехорошей была обстановка.

Мы сидели за столом втроём. Я держал себя легко, смеялся, шутил. Моя курортная знакомая старательно мне подыгрывала, но её сына это не веселило. Он по-прежнему был напряжён, угрюм и неразговорчив. Он вяло ковырял вилкой в тарелке и недружелюбно косился на меня.

— Ему нужно к тебе привыкнуть, — как бы извиняясь, произнесла Наталья, когда мы ложились спать. — Когда он к тебе привыкнет, всё будет хорошо. Вот увидишь. Он у меня спокойный, не хулиганистый, не избалованный. С ним не будет проблем.

— Не беспокойся, всё нормально, — с напускной непринуждённостью отозвался я, и смущённо добавил: — Меня сегодня ваша Гоманчиха напугала.

— Да? — удивлённо отозвалась моя курортная знакомая. — И каким же образом?

— Вышел во двор, смотрю — она за забором стоит. Взглядом, точно рентгеном, просвечивает. Кстати, а почему её так зовут?

— Её фамилия — Гоманцова. Отсюда и пошло.

— А что у неё за девчонка? Внучка?

— Какая там внучка! Какая может быть внучка при отсутствии детей? Приблудная. Она её в лесу где-то нашла. Уже второй год подле себя держит. Серафимой кличет.

— Эта Серафима хоть в школу ходит?

— Какая ей школа? Она же немая. Неужели ты не заметил? Ни друзей, ни подруг. Только с моим Димкой общается. Он её единственный приятель. Другие дети её не признают. А моему, вот, жалко её стало.

— Как же они друг друга понимают?

— Знаками, жестами.

— А он её бабки не боится?

— Сначала боялся. Потом, видимо, привык. Говорит, что она вовсе не такая страшная, какой сперва кажется.

И Наталья поведала мне историю «чёрной ведьмы».

— Гоманчиха такой угрюмой была не всегда. Старожилы, — те, кому за семьдесят, — помнят её ещё румяной, весёлой, здоровой молодой девкой. Она скакала на лошадях, крутила амуры с ребятами, работала в поле в пору сенокоса. Словом, была как все. Повзрослев, вышла замуж. В брак вступила по любви. Но с ребёнком что-то не заладилось. Когда началась война, ушла с мужем на фронт. Попали под бомбёжку. Супруг погиб. Её контузило. Лечилась в госпитале. А когда вернулась, её словно подменили. Она стала какой-то странной. Перестала улыбаться. Отвечала невпопад. Несла всякую околесицу. Разговаривала сама с собой. Некоторые её выходки откровенно шокировали. Как-то однажды из колхоза увели лошадей. Ясное дело, цыгане. Они этим часто промышляли. А она взяла и, ни с того, ни с сего обвинила в этом парторга. Подвалила к нему при всех, пальцем ткнула, и как выпалит: «Ты коней увёл!». Потом как-то один дед бабку хоронил. Та уже старая была. Возраст солидный. Смерть естественная. Так она к нему прямо на кладбище подошла, пальцем ткнула: ты, мол, свою жену убил. У деда инфаркт. Через неделю помер. У неё еще много подобных закидонов было. То вором вдруг кого-то назовёт, то мародёром. Но люди на неё не обижались. Понимали: человек больной, после контузии. А спустя какое-то время пошёл слух, что она способна порчу наводить. В доме напротив жили двое мальчишек. Они над ней постоянно издевались. То дразнили, то швыряли в неё земляные комья, то лазили в её огород. И однажды разозлили её капитально. Она к ним подошла, ткнула своей палкой и проговорила: «Вы скоро умрете!». Те в смех: ха-ха-ха, ха-ха-ха! А спустя неделю утонули в озере. Оба. Или вот ещё случай был. Жил здесь один механик. Терентием звали. Шёл как-то раз он по улице пьяный. Гоманчиха навстречу. Тот ей дорогу преградил: а ну, говорит, давай «трёшку» на опохмелку. Она молча мимо. Он ей кулаком в спину — раз! Она навзничь. А он дальше пошёл. Минуло несколько дней, и его находят мертвым. Кровоизлияние в мозг. Инсульт. После этого её стороной обходить стали. От греха подальше. Соседи, когда дом перестраивали, даже отодвинули его в сторону, чтобы с ней не соприкасаться. Про неё много всяких слухов ходит. Кто говорит, что она ясновидящая. Кто — что с мёртвыми общаться может. Чем человек замкнутее, тем больше о нём ходит всяких небылиц.

— А вдруг она и вправду ясновидящая? — задумчиво пробормотал я. — Вдруг тех коней действительно парторг увёл?

— Может и так, — вздохнула Наталья. — Не знаю. Но я с ней стараюсь не сталкиваться. Оно как-то спокойнее.

— Это точно, — согласился я, вспомнив жгучий Гоманчихин взгляд.

Мы проговорили всю ночь, а утром я уехал. Первым автобусом.

— Ну что, прощаться не будем? — спросила моя курортная знакомая, когда по вокзалу объявили посадку.

Я неопределённо улыбнулся и отвёл взгляд в сторону.

Наталья протянула руки и заботливо разгладила воротник моей рубашки.

— Я буду тебя ждать, — с надеждой прошептала она…

Глава седьмая

Наша следующая встреча состоялась через месяц.

Лето миновало. Улицы окрасились осенними красками. Хмурое небо раз за разом изрыгало на землю проливные дожди.

— Что, Сергей Петрович, по пляжу скучаете? Вы бы лучше «первичку» побыстрее вбивали, а то опять из-за вас с отчётностью до последнего дотянем.

Я отвернулся от окна и посмотрел на своих сотрудниц. В их глазах играло ехидство.

— Какая ему «первичка», когда перед глазами — курортный роман!

— Сергей Петрович, что же вы никак нам о нём не расскажете?

По комнате прокатились смешки.

Я ничего не ответил, и смиренно положил перед собой очередную накладную. Что можно было сказать трём пожилым мегерам, вынужденным волею жизненных неурядиц проводить свои отпуска дома? Как-то их поддеть? Неразумно. Разозлятся ещё больше и устроят в отместку какую-нибудь подлянку. Бабы есть бабы. Лучше уж смолчать. Но как они учуяли, что у меня в Гаграх был роман? Я же о нём никому ничего не говорил. Даже своим родителям.

А, впрочем, какое это имеет значение? Ведь в нём уже давным-давно поставлена точка. Моя сердечная привязанность к Наталье оказалась не дюже сильна. Она угасла сразу же, как только я вернулся домой и окунулся в привычный жизненный уклад. Да и какой это был роман! Простое, случайное знакомство, не более, каких в жизни бывает множество…

Так думал я. Но Наталья рассуждала по-другому.

Дверь бухгалтерии распахнулась.

— Здравствуйте.

Я поднял голову. Под сенью полей просунувшейся в комнату эффектной чёрной шляпки значились знакомые черты. Я опешил.

— Серёжа, можно тебя на минутку?

Стряхнув оцепенение, я нерешительно поднялся с места и, сопровождаемый тремя парами любопытных глаз, вышел в коридор.

— Привет.

— Привет.

— Трудишься?

— Тружусь.

— Как трудяга-медоносец в рое трутней?

— Типа того, — кисло улыбнулся я.

Мы спустились на улицу и уселись на скамейку.

— Ты как меня нашла?

— Твои родители подсказали.

Меня обуял ужас.

— Ты что, заходила ко мне домой?

— Ну, да.

Я отчаянно воздел глаза к небу, представив, какой меня вечером ожидает допрос.

— А как ты узнала мой адрес? Я же тебе его, вроде, не оставлял.

Наталья замялась.

— Я как-то случайно открыла твой паспорт, ну и почему-то его запомнила.

— Зачем ты приехала?

— Захотела тебя увидеть. Ты что, разве мне не рад?

— Почему не рад? Рад, — буркнул я.

— Жду тебя, жду. А тебя всё нет и нет. Дай, думаю, сама приеду. Посмотрю, всё ли с тобой в порядке. Димка, вот, тоже про тебя спрашивал. Где, говорит, дядя Серёжа? Почему он всё никак не приезжает?

Насчёт Димки было, конечно, враньём.

Я нервно затеребил пуговицу пиджака. Неужели она ничего не понимает? Неужели её взор застлан иллюзиями? Или я для неё последний шанс, за который она решила отчаянно бороться? Опустила щит перед напирающей реальностью, и ждёт, пока его не обрушат.

— Что же ты молчишь? Ты как, обдумал?

— Пока ещё нет, — промямлил я.

— А когда обдумаешь?

— Не знаю. Тут не всё так просто.

— Что же тут не просто? Тебя что-то держит?

— Ну-у-у… не так, чтобы держит…

— Тебя что-то смущает?

Я озадаченно кашлянул, никак не решаясь перейти на открытый текст, чтобы объяснить своей курортной знакомой нереальность её видов на наше совместное будущее.

Повисла напряжённая тишина. Я скосил глаза. Наталья сидела, ссутулившись, и понуро смотрела на землю. Уловив мой жест, она повернула голову. Я дёрнулся и нервно перевёл взгляд на часы.

— Серёжа, я правильно поняла? Это отказ?

Я достал из кармана платок и вытер нос, хотя в этом не было никакой необходимости.

— Так это отказ?

Мои ладони сжались в кулаки.

— Да, — с трудом выдавил я.

Моя курортная знакомая помолчала, затем выпрямилась, расправила плечи и поднялась с места.

Во мне заговорило чувство вины. Я вскочил.

— Наташа, пойми, мы с тобой совершенно разные люди…

— Да, да, я понимаю, — отмахнулась она и решительно зашагала прочь.

Я бросился за ней.

— Я тебя провожу.

Но резкий взмах Натальиной руки точно пригвоздил меня к месту.

— Не надо!

Наталья уселась в стоявшую у обочины «Шевроле-Ниву», завела мотор и скрылась за поворотом. Я продолжал смотреть ей вслед. Меня переполняла неловкость. Меня терзали горечь и стыд. Душу сжигала совесть…

Спустя несколько дней, поздно вечером, когда я уже начинал засыпать, в нашей квартире раздался телефонный звонок. К аппарату подошла мать.

— Сергей, тебя! — крикнула она.

Я с неохотой поднялся с постели и вышел в прихожую.

— Кто это?

— По-моему, та самая женщина, которая к тебе приезжала.

Мои ноги словно налились свинцом. Я озабоченно вздохнул и взял трубку.

— Да?

Голос Натальи звучал хрипло и подавленно.

— Серёжа, у меня пропал Димка.

Из её короткого и сбивчивого рассказа явствовало, что накануне вечером она вместе с сыном пошла гулять в лес. Углубившись в чащобу на порядочное расстояние, она вдруг внезапно потеряла сознание. А когда очнулась — ребёнка не было. Наталья искала его до глубокой темноты, но так и не нашла. Она в отчаянии бросилась в милицию. Та снарядила поисковую группу. Группа прочёсывала лес весь день, но безрезультатно. Мальчик бесследно исчез.

— Ну, успокойся, возьми себя в руки, — уговаривал её я, с болью в сердце вслушиваясь в доносившиеся из трубки всхлипывания. — Сегодня не нашли — завтра найдут. Твой Димка просто заблудился в лесу. Такое не только с детьми, такое со взрослыми случается. Отыщется. А потом будет с гордостью заливать одноклассникам о своих геройских приключениях.

— Серёжа, я больше не могу, — сквозь слёзы прошептала моя курортная знакомая. — Мне плохо. Я совсем одна. Рядом — никого. Я на грани самоубийства. Я не хочу больше жить…

— Ну, это ты брось! — подчёркнуто строго приказал я. — Не вздумай наделать глупостей! Слышишь? Не вздумай! Я завтра приеду. Поняла? Приеду!

— Ты правда приедешь? — с надеждой спросила Наталья.

— Правда приеду, — пообещал я. — Зайду утром на работу, оформлю отпуск за свой счёт — и сразу на автовокзал. К вечеру буду. Жди.

Я положил трубку, вышел из прихожей, и решительно объявил родителям, что завтра отправляюсь в Навалинск…

Глава восьмая

В сгустившейся синеве неба взошла луна. На землю опустился тяжелый чёрный покров. Дом Натальи был мрачен и тих. От него веяло безжизненностью. Я подошёл к калитке.

«Странная, всё-таки, это штука — аура, — подумалось мне. — Будучи совершенно неосязаемой, не имея ни формы, ни запаха, ни цвета, она, тем не менее, каким-то образом всегда безошибочно улавливается. Очутись сейчас рядом со мной кто-нибудь, кому о Натальином горе абсолютно невдомёк, и попроси я его определить, куда на этой улице нагрянула беда, он, как пить дать, укажет на дом моей курортной знакомой».

Я повернул ручку, вошёл во двор, и тут же остановился, ожидая услышать яростный лай. Но лая не последовало. Меня это удивило. Нигер всегда добросовестно исполнял свои сторожевые обязанности, и сразу давал знать о своём присутствии, если к забору подходил кто-то чужой. Может его здесь уже нет? Я покосился в сторону будки. Пёс был на месте. Он лежал на земле, положив голову на лапы, и не обращал на меня никакого внимания. Я осторожно сделал несколько шагов. Нигер даже не пошевелился. Я подошёл к дому и нажал на кнопку звонка. Запиликала заливистая трель. В окне забрезжил свет. Дёрнулась занавеска. Послышались шаги. Щёлкнул замок. Передо мной прорезалась узкая щель, которая тут же превратилась в тускло освещённый прямоугольник. В центре прямоугольника обозначился сгорбленный силуэт.

Наталья выглядела ужасно. Она словно постарела на двадцать лет. Её волосы были беспорядочно растрёпаны, кожа на лице съёжилась, под залитыми краснотой глазами вздулись здоровенные мешки, а на щеках выделялись глубокие впадины.

Я смущённо кашлянул и, ни слова не говоря, подался вперёд. Моя курортная знакомая посторонилась. Я переступил через порог, поставил сумку на пол, скинул ботинки и посмотрел на хозяйку.

— Ужинать будешь? — тихо спросила Наталья.

Я кивнул. Мы прошли на кухню.

— Сварю пельмени. Ничего другого больше нет. Уж извини. Не до стряпни.

Я сел за стол. Хозяйка достала из шкафа кастрюлю, налила в неё воды и, посолив, поставила на огонь, после чего заняла место подле меня. Мы немного помолчали.

— Как это произошло? — нарушил тишину я.

Наталья вздохнула.

— Решили перед сном немного прогуляться. Мы часто совершали такие прогулки. Лес успокаивает, расслабляет: природа, чистый воздух. Подышишь им с час, возвращаешься — и словно заново на свет народился. Все тревоги и волнения куда-то исчезают. Засыпаешь моментально. В голову ничего не лезет. Мы всегда ходили одним и тем же маршрутом. Доберёмся по утоптанной тропинке до поваленной сосны — и обратно.

— Я там был, — вспомнил я. — Место не из приятных.

Хозяйка кивнула.

— Вышли мы, значит, из дома. По пути зашли к Никодиму. Нужно было вернуть взятые у него книги. Он нас ещё квасом угостил. Я не знаю, как он его приготовил, но квас в тот день у него получился особенно вкусным. Мы с Димкой выпили аж по два стакана.

Наталья замолчала. Выдержав небольшую паузу, она понизила голос до шёпота:

— Серёжа, ты меня знаешь. Я никогда не воспринимала всерьёз рассказы о всякой чертовщине, которая, якобы, происходит в наших местах. Но в тот вечер произошло действительно что-то необъяснимое.

Я весь обратился в слух. Наталья сидела, понурив голову, и нервно теребила полы халата. Её лицо приобрело какой-то неестественный зеленоватый оттенок.

— Когда мы стали подходить к поваленной сосне, я вдруг почувствовала на себе чей-то пронзительный взгляд. Я посмотрела вокруг, но рядом никого не было. Но ощущение, что за мной кто-то наблюдает, не исчезало. Димка, который до этого момента что-то весело напевал себе под нос, вдруг резко смолк. Я посмотрела на него. Он испуганно озирался по сторонам. Очевидно, он почувствовал то же, что и я. Что случилось дальше — я помню очень смутно. Меня внезапно ослепил какой-то свет. Он исходил откуда-то сверху. Я зажмурилась и закрыла лицо руками. После этого меня завертело, закрутило, и я словно провалилась в бездну. Когда я очнулась, было темным-темно. Я лежала на земле. Моё самочувствие было ужасным. Голова ныла. Всё тело болело. А руки и ноги были как будто закатаны в бетон. Я позвала Димку, но он не ответил. Я перепугалась не на шутку. Я вскочила и стала метаться из стороны в сторону: «Дима! Дима!». Но на мой зов откликалось только эхо. Меня охватила паника. Меня затрясло. Я просто не знала, что мне делать. Я продолжала бегать и кричать. Добралась даже до Любавиной топи. Но Димка по-прежнему не отзывался. И тут у меня мелькнула мысль: «А может он, увидев, что я лишилась чувств, помчался за помощью?». Я со всех ног бросилась обратно. Но Димки нигде не было. Ни на улице, ни в доме. Я помчалась в милицию, всё им рассказала. Меня заверили, что организуют поиски, что ребёнка обязательно найдут. Но пока, вот, всё без толку.

— И что, за два дня — никаких следов?

— Никаких, — помотала головой хозяйка.

Крышка стоявшей на плите кастрюли затряслась. Из-под неё стали пробиваться клубы пара. Наталья вскочила, уменьшила огонь, высыпала во вскипевшую воду замороженные полуфабрикаты и снова уселась напротив меня.

— Нигер какой-то непривычно тихий, — заметил я.

— Переживает, — пояснила Наталья.

— Неужели он обо всём знает?

— Знает. Чувствует. Животные всё чувствуют. Он очень любил Димку. Всегда с ним играл. После его пропажи он даже ничего не ест. Что ни предложу — от всего отворачивается.

Наталья тяжело вздохнула.

— А почему любил? — возразил я. — Почему ты говоришь о своём сыне в прошедшем времени? Не рановато ли ещё его употреблять?

Моя реплика осталась без ответа…

Ночь выдалась ужасной. Находясь под впечатлением от поведанной мне истории, я никак не мог заснуть. Я беспокойно ворочался с боку на бок и всячески пытался выбросить из головы сопутствовавшие услышанному образы.

… Полумрак… Тишина… Ощетинившиеся и готовые схватить тебя в любую минуту своими кривыми, когтистыми сучьями, сосны… Ощущение присутствия какого-то зла…

Б-р-р!

Вырисовывавшиеся в моём воображении картины были настолько жуткими, что у меня по спине забегали мурашки.

Я покосился на Наталью. Она лежала, не шевелясь, глубоко уткнув голову в подушку. Её спина едва заметно вздымалась в тихом, мерном дыхании.

Наполовину закрывавшие окно лёгкие шёлковые шторы всколыхнулись от ворвавшегося в приоткрытую форточку порыва ветра. До моих ушей донесся шум. Я обернулся. Моё сердце едва не выскочило из груди. За стеклом промелькнул чей-то силуэт.

Я вскочил. Моё дыхание замерло. На лбу выступил холодный пот.

Наталья зашевелилась.

— Ты чего? — зевнула она.

Я нервно сглотнул слюну.

— Сюда кто-то заглядывал.

Хозяйка приподнялась и тревожно покосилась на окно. Мы прислушались, но вокруг всё было тихо.

— Может тебе показалось?

— Может и показалось, — засомневался я.

— Скорее всего, так оно и есть, — сонно резюмировала моя курортная знакомая, поудобнее устраиваясь на подушке. — Если бы во двор пробрался кто-то чужой, Нигер бы ему спуску не дал…

Глава девятая

Утро выдалось хмурым и пасмурным. Серое асфальтовое небо грозило скорым дождём, а разгулявшийся ветер раз за разом совершал агрессивные наскоки на верхушки деревьев.

— Сейчас позавтракаем, и пойду в милицию, — воинственно выпалила Наталья, нервно нарезая колбасу. — Прошло два дня, а они ни мычат, ни телятся. Ни слуху, ни духу. Они, вообще, хоть чем-то там занимаются? По-моему, ничем. Правильно, это же не их дети пропали. Пропади их чада — они стояли бы на ушах. А насчёт чужих можно не беспокоиться.

Я в знак согласия угукнул и уселся за стол.

Трапеза прошла в угрюмом молчании. В воздухе витало напряжение. Моя курортная знакомая спешно проглатывала бутерброды. Её желваки ходили ходуном, а глаза всё сильнее и сильнее наливались яростью. Она словно готовила себя к жестокому бою.

— Мне сходить с тобой? — спросил её я, когда стоявшее между нами блюдо опустело.

Наталья категорично замотала головой.

— Не надо. Я и одна справлюсь. Они у меня живо забегают.

Допив чай, она отправилась одеваться. Я принялся мыть посуду.

Облачившись в строгий серый костюм, моя курортная знакомая навела перед зеркалом макияж, повязала волосы в пучок, обула чёрные туфли и, кивнув мне на прощание, стала отпирать входной замок.

Мои уши пронзил дикий, душераздирающий крик. Я выскочил в прихожую.

Лицо Натальи было бледным, как мел. Её расширенные глаза буквально впились куда-то вниз. Проследив за её взглядом, я увидел следующее: верхняя ступенька крыльца была усыпана песком; вдоль её края лежал, похожий на раздавленную гадюку, кусок грязной, бельёвой веревки, а на ступеньке ниже значилась неуклюжая надпись: «Мама я здесь».

Вдали засверкали зигзагообразные молнии. Небо сотряс мощный раскат грома.

Наталья покачнулась и прислонилась к косяку. Её явно мутило. Я взял её под руки и втянул обратно в дом. Моя курортная знакомая не сопротивлялась. Пододвинув ей стул, я помчался на кухню за водой. Когда я вернулся, на её лице застыла маска безудержного ужаса.

После несильного похлопывания по щекам Наталья пришла в себя. С неё спала окаменелость, она рассеянно поводила глазами по сторонам и посмотрела на меня. Я протянул ей стакан. Она принялась жадно пить.

Убедившись, что с её сознанием всё в порядке, я, невзирая на припустивший дождь, выскочил во двор. Я обежал вокруг дома, заглянул за каждый куст, за каждое дерево, осмотрел сарай, спустился в погреб, поднялся на чердак, выглянул из калитки, но Димки нигде не было.

— Ну, где же ты? — громко, но беззлобно крикнул я. — Выходи, не бойся!

Но мальчик не появлялся.

Нигер из своей будки настороженно наблюдал за мной.

— Где твой друг? — обратился к нему я. — Где он прячется?

Пёс тихо заскулил.

Я озадаченно оглянулся вокруг и поспешил обратно в дом.

— Фу-у-у! — выдохнул я, войдя в прихожую. — Промок до нитки, но его так и не нашёл. Куда же он мог подеваться?

— Кто? — глухо спросила моя курортная знакомая.

— Как кто? — недоумённо вскинул брови я. — Твой сын.

Наталья как-то странно посмотрела на меня. С её лица не сходила мертвенная бледность.

Я перестал стряхивать воду с рук и вопросительно воззрился на неё.

— Разве это написал не он?

Хозяйка помотала головой.

— А кто?

Наталья попыталась усмехнуться, но её натянутая усмешка тут же сменилась гримасой полубезумного напряжения.

Во мне заиграло негодование.

— У кого хватило подлости так злобно подшутить?

Наталья пожала плечами. Я воинственно упёр руки в боки.

— Эх, попадись мне эта сволочь! Ну что за народ!

Моя курортная знакомая поднялась со стула, но, не сделав и трёх шагов, стала беспомощно оседать на пол. Я едва успел её подхватить.

Уложив хозяйку на диван, я сходил в ванную и принёс оттуда полотенце, смоченное холодной водой.

— Спасибо, — слабо улыбнулась Наталья, приложив его ко лбу. — Что-то мне нехорошо. Что-то я немного расклеилась.

Я ободряюще улыбнулся.

— Ничего страшного. Скорее всего, это просто запоздалая реакция на шок.

Я, конечно, не был специалистом в области психиатрии. Но я знал, что такое не редкость. Что болезненная реакция человеческого организма на сильный нервный стресс может проявиться не сразу. Что естественная природная эмоциональная защита какое-то время удерживает её от полного выплеска наружу. Но эта защита очень хрупка. Достаточно одного мало-мальски серьёзного удара, чтобы она раскололась, как яичная скорлупа.

— Тебе лучше сегодня никуда не выходить, — порекомендовал я, с ненавистью думая о том злыдне, у которого хватило скотства на такой выкрутас.

— Нет, нет, — обеспокоенно возразила моя курортная знакомая. — Я сейчас немного полежу и пойду. В этой милиции и не почешутся, если их не пнуть.

Во мне вспыхнул рыцарский огонь.

— Ты останешься дома. А в милицию схожу я. И, уж поверь, пну их не хуже тебя. А может, даже и лучше.

— Не вздумай! — запротестовала Наталья.

Моя инициатива почему-то её обеспокоила. Она пробовала меня отговорить, но я был непреклонен.

— Я пойду, а ты останешься здесь.

— Ладно, — наконец сдалась она. — Только ты не мог бы в дополнение к этому сделать ещё одно важное дело?

— Какое?

— Загляни в магазин, забери у Карасёвой выручку и узнай про товарные остатки. Но много с ней не болтай. Она баба любопытная, сплетничная. Что ни скажешь — сразу разлетится по городу. Нечего всем всё про нас знать.

— Хорошо, — пообещал я и, наскоро одевшись, выбежал из дома.

Дождь стих. Яростно зашвырнув носком ботинка в траву валявшийся на крыльце кусок верёвки, я стёр подошвой введшую меня в заблуждение надпись и направился к калитке.

— Размазня ты, а не сторож! — бросил я, проходя мимо будки, Нигеру. — Проворонил ночью чужого!

Пёс поднял голову и посмотрел на меня. В его глазах светилась такая выразительная боль, что моё сердце сжалось. Мне стало неловко от своего выпада. Я остановился и присел на корточки.

— Ну что же ты, дружище? — мягко проговорил я. — Совсем сдал? Я понимаю, что тебе сейчас тяжело. Нам всем сейчас тяжело. Но нельзя же так падать духом. Жить-то надо. Почему ты ничего не ешь? Голодая, ты теряешь силы. Так и до смерти недалеко.

Нигер чуть приподнялся. Его уши навострились. Он словно внимал моим словам.

— Нужно собраться, — продолжал я. — Слышишь? Собраться. Вместо того, чтобы предаваться страданиям, лучше помог бы в поисках своего друга. Кто его найдёт, если не ты? Ведь ты же породистый пёс. У тебя должен быть первоклассный нюх. А ты расклеился, как сопливая болонка. Негоже так, негоже. Стыдно.

Брови Нигера приподнялись. Его голова наклонилась вбок. Видя, что он настроен по отношению ко мне миролюбиво, я встал, подошёл к будке, придвинул миску, наполненную какой-то едой, и ласково потрепал пса по холке.

— Ну, давай, поешь.

Нигер, не отрываясь, смотрел на меня. В его взгляде читался какой-то вопрос.

— Поешь, — глядя ему в глаза, повторил я. — Если ты собираешься искать своего друга, тебе нужны силы.

Я снова погладил его по макушке и продолжил свой путь.

Подходя к остановке, я нос к носу столкнулся с Зинкой. Той самой пьянчужкой, которую видел во время воскресной августовской прогулки по городу, бывшей одноклассницей Натальи. От неё воняло потом и перегаром. Запах был настолько ощутим, что я непроизвольно сморщился.

Узнав меня, Зинка расплылась в противной слащавой улыбке.

— Здрас-с-сьте!

Я, ничего не ответив, шагнул в сторону, описал полукруг и бросился к выруливающему из-за поворота автобусу.

Глава десятая

Навалинский РОВД встретил меня с суровой неприветливостью, которая обычно бывает свойственна подобным учреждениям.

Дежурный сержант, — толстый, конопатый «колобок» с маленьким, чуть искривленным вправо, ртом взирал на меня с царским превосходством и упорно бубнил, как заведённый.

— Мы не даем справок о ходе следствия.

Я, конечно, не рассчитывал, что он станет выслушивать меня с выражением эстетического наслаждения на лице, но и с рисовавшемся на нём снобизмом тоже мириться не собирался. Я настойчиво требовал встречи с начальником. Сержант повторил свой ответ раз пятнадцать, но я от него не отставал, и в конечном итоге всё же взял верх. Поняв, что от меня не отделаться, дежурный озабоченно крякнул и схватил телефонную трубку.

— Борис? Это Сушков. Слушай, кто у нас ведёт дело Буцынской?… Да, о пропавшем ребёнке… Ланько? Он сейчас на месте?… Скажи ему, чтобы спустился. Тут какой-то её представитель рвётся.

Закончив разговор, сержант исподлобья посмотрел на меня и буркнул.

— К вам сейчас выйдут.

Я отошёл к окну и стал готовиться ко второму раунду.

Следователь Ланько «выходил» не торопясь. Прошло долгих полчаса, прежде чем он, наконец, соизволил явить себя моему взору. Это был невысокий хмурый майор с настолько типичной и неприметной внешностью, что её трудно даже как-то описать. Единственной приметой, которая хоть чем-то выделяла его на общем фоне, была небольшая бородавка, выступавшая на правой скуле.

— Что вы хотели? — сухо спросил меня он.

— Я хотел бы выяснить, почему вы не ищете пропавшего мальчика, — бойко выпалил я.

На лице майора не дрогнул ни один мускул.

— Откуда у вас такая информация?

— Он до сих пор не найден.

— Не найден, — кивнул Ланько. — Но это не значит, что его никто не ищет. А вы, собственно, кто?

— Я пришёл сюда по просьбе его матери.

— Кем вы ей приходитесь?

Я замялся.

— М-м-м… Знакомый.

— Просто знакомый? — переспросил он. — Этого мало. Если мы начнём отчитываться перед всеми знакомыми, нам работать будет некогда.

— Я не просто знакомый, а близкий знакомый! — в запальчивости выкрикнул я.

Стоявшие у входа постовые прыснули. Я густо покраснел, сообразив, что сморозил лишнее. В глазах майора заиграли озорные огоньки.

— А-а-а, — иронично протянул он и с картинной угодливостью развёл руками. — Тогда другое дело. Тогда докладываю. Поиски ведутся. В них задействованы все силы, которые мы можем для этого направить. Передайте это своей близкой знакомой. У вас всё?

Постовые едва не сложились пополам от душившего их смеха. Я пылал. Сознавая глупость своего положения, в которое я сам себя же и поставил, я был готов провалиться сквозь землю.

Ланько с интересом наблюдал за мной.

— Давно вы знаете Буцынскую? — поинтересовался он.

— Не очень, — выдавил из себя я. — Месяца два-три. На курорте познакомились.

— Как бы вы охарактеризовали её отношение к сыну?

Я пожал плечами.

— Как обычное отношение матери к своему ребёнку.

Я поднял глаза. Майор продолжал изучающе смотреть на меня. Не знаю, что уж он там прочёл на моем лице, но только его взгляд несколько смягчился, а тон прибрёл доверительный оттенок.

— За эти два дня мы прочесали более тридцати километров, — сообщил он. — Задействовали собак. Но следов, увы, пока никаких. Точнее, они есть. Но они обрываются у Любавиной топи. Так что передайте гражданке Буцынской, что она напрасно подозревает нас в бездействии. Поиски идут каждый день. Областное УВД даже прислало на помощь вертолёт. Сыскная группа постоянно находится на прямой связи, но ничего обнадёживающего от неё пока не поступало. Если будет какая-нибудь информация, мы обязательно вам её сообщим.

Я смущённо кивнул и, раздираемый неловкостью, вышел на улицу.

Как только я вошел в магазин, передо мной, словно из пустоты, возникла Карасёва. Она затащила меня в подсобку, усадила на стул и, не переставая всплёскивать руками, закудахтала, точно наседка.

— Ах, какое несчастье! Какое несчастье! Да как же это так?! Такой милый мальчик! Какая трагедия! Какое горе! Мы все просто шокированы! Какой ужас! Какой кошмар! Да как же такое могло произойти?! Боже мой! Как там Наталья Михайловна? Бедненькая! Ей, наверное, сейчас нелегко.

— Нелегко, но она держится, — ответил я и, решительно прервав бурный поток «ахов» и «охов», перевёл разговор на причину своего визита. — Наталья Михайловна просила забрать выручку и данные по товарным остаткам.

— Ах, да, — спохватилась моя собеседница и подскочила к сейфу. — Вот, возьмите, — сказала она, вытащив из него солидную пачку купюр. — Это выручка за три дня. Здесь… тысяч рублей. Пересчитайте и, не сочтите за оскорбление, оформите, пожалуйста, расписку. Деньги есть деньги. Сами понимаете.

— Понимаю, понимаю, — отозвался я.

Убедившись, что переданная мне сумма соответствует названной, я написал требуемую бумажку и спрятал купюры в карман.

— А это товарные остатки, — проговорила товароведша, и протянула мне таблицу, отдельные строки которой были выделены жёлтым маркером.

— Позиции, требующие пополнения, — пояснила она и фальшиво вздохнула. — Вот только как с ними быть? Наталья Михайловна ехать на базу, наверное, сейчас не в состоянии. Оно и понятно. Такая беда! Может я съезжу вместо неё? Я в принципе готова. Если она, конечно, не против.

— Я спрошу, — пообещал я.

День, проведённый дома, пошел Наталье на пользу. Она немного ожила. И хотя её вид по-прежнему был осунувшимся, в её глазах уже не сквозила та беспросветная беспомощность, которую я наблюдал утром. В них снова играл огонь.

— Щас! — иронично воскликнула она, когда я рассказал ей об инициативе Карасёвой. — Разбежалась! В принципе она готова! Нет уж! Хватит с неё и того, что в магазине ворует. Её отправить — так половины денег не досчитаешься. Купит за рубль, а отчитается как за два.

— Но истраченную сумму можно ведь посмотреть по документам, — возразил я. — По чекам, по накладным.

— Серёжа, не будь ребёнком! Любые чеки и накладные можно изготовить на трассе. Это стоит пять процентов. Нет уж. Как мне ни тяжко, но лучше я поеду сама. Так будет надёжнее.

— Может я могу чем-то помочь? — предложил я.

Лицо моей курортной знакомой озарилось благодарной улыбкой.

— Я была бы тебе очень признательна, если бы ты меня заменил, — сказала она. — Мне действительно сейчас лучше никуда не выходить.

— Не вопрос, — кивнул я. — Но на чём мне ехать?

— На моей «Ниве»… Ах, да, ты же не водишь машину. М-м-м, что же делать?… Стоп. Тебя отвезёт Никодим. Заодно и познакомитесь. Ты ведь его ещё ни разу не видел. Он живёт недалеко, через пять домов, ближе к концу улицы.

Она сняла телефонную трубку, а я прошёл в спальню. Когда я, переодевшись в домашнее трико, снова появился в гостиной, Наталья с удовлетворением сообщила.

— Ну, вот и всё. Вопрос решён. Никодим подъедет завтра к восьми утра. Дорогу на базу он знает.

— А ты не боишься, что я изготовлю документы на трассе? — пошутил я.

Моя курортная знакомая рассмеялась.

— Брось. Ты на такой обман не способен.

Снаружи раздался сердитый, требовательный лай. Я покосился на окно.

— Нигер, я смотрю, повеселел.

— Повеселел, — подтвердила Наталья. — Снова стал есть. Выхожу во двор — тарелка пустая. Накладываю новую порцию — не отказывается. Только вот почему-то упорно рвётся с цепи. Как будто хочет куда-то убежать.

— Так может следует его отпустить?

— Зачем?

— Чтобы он нашёл Димку.

И я рассказал хозяйке о своём утреннем разговоре с псом. На лице Натальи промелькнула тревожная тень.

— Не отпущу! — решительно объявила она.

Я озадаченно вскинул брови.

— Почему?

— Потому, что он его не найдёт. Если уж милицейские ищейки никак не могут взять след, то ему его не взять и подавно. Он ведь, в отличие от них, сыску не обучен.

— Зато у него, в отличие от них, есть серьёзный стимул, — возразил я. — Для милицейских ищеек твой сын чужой. А для него нет. Ты же сама говорила, что он его очень любит. Это может сработать.

— Не отпущу! — упрямо повторила Наталья. — После пропажи Димки он для меня — единственное близкое существо. Я к нему уже настолько привыкла, что воспринимаю как родного ребёнка. А вдруг он тоже куда-то исчезнет!

— И всё-таки, я считаю, что Нигера привлечь к поискам стоит, — не сдавался я.

— Не отпущу! — отрезала моя курортная знакомая и направилась на кухню.

Я с недоумением посмотрел ей вслед…

Глава одиннадцатая

Нигер всё-таки удрал. Презрев мнение хозяйки, он перегрыз ночью ошейник и был таков.

— Вот поганец! — ахнула моя курортная знакомая, растерянно взирая на валявшуюся возле будки цепь. — Это же надо так изощриться!

Томимый осознанием своей причастности к побегу кобеля, я виновато кашлянул.

— Может это и к лучшему. Может именно он и найдёт твоего Димку.

Наталья тяжело вздохнула и обречённо махнула рукой…

Никодим оказался худощавым, роста чуть повыше меня, мужичком с простодушным расплывчатым лицом и широко посаженными глазами.

— Ну что, будем знакомы.

— Сергей, — протянул руку я.

Мы уселись в белую потрёпанную «четверку». Брат Натальи завёл мотор.

— Как там дела? — сочувственно спросил он, выруливая от обочины.

— Пока никак. В милиции говорят, что ищут. Но кто его знает, как там на самом деле.

— Ищут, — заверил меня Никодим. — Сам видел. И вчера искали, и позавчера, и два дня назад. Пять человек, собака. Утром уходят в лес, вечером возвращаются. Грязные, понурые, уставшие. Даже вертолёт задействовали. Но пока, видать, без толку.

Машина подпрыгнула на кочке. Мой собеседник, грубо выругавшись, снова сосредоточил внимание на дороге. Наш разговор возобновился после того, как мы, попетляв по узким, неровным улочкам, выехали на трассу.

— Наташка сильно убивается?

— А кто бы на её месте не убивался? — угрюмо пробормотал я. — Конечно убивается. Но в руках себя держит. Не расклеивается.

— Это на неё похоже. Наташка, при всей своей хрупкости, баба крепкая. У вас с ней как? Серьёзно?

Я пожал плечами.

Уловив моё смущение, Никодим не стал докучать мне детальными вопросами и пустился в пространные воспоминания о сестре.

Наталья в детстве была очень тихой, кроткой, скромной девочкой, заметно уступавшей большинству своих одноклассниц и во внешности, и в темпераменте, и в чисто житейской смекалке. Ей был присущ романтизм. К моменту окончания школы у неё так и не появилось своего парня. Она хорошо успевала, занималась на фортепьяно, а когда пришло время определяться с будущей профессией, без колебаний выбрала музыку.

Она уехала в Москву, поступила в консерваторию, но с большой сценой у неё не сложилось. Что явилось этому причиной — сказать трудно. То ли недостаток способностей, то ли отсутствие пробивной силы. Так или иначе, получив диплом, она вернулась домой и устроилась обычной школьной учительницей музыки.

Через некоторое время она встретила свою первую настоящую любовь. Предметом её внимания стал какой-то залётный цыган. Он вскружил ей голову, завязал с ней роман, поселился у неё в доме, но, спустя месяц, бесследно исчез, прихватив все имевшиеся у неё деньги, и оставив её в откровенно недвусмысленном положении. Ей советовали сделать аборт, но она отказалась.

На свет появился мальчик.

А судьба тем временем подбросила ей новое испытание. Свалившиеся на страну рыночные реформы низвели и без того невысокую зарплату учителей до сущих копеек. Жизнь Натальи превратилась в кошмар. Денег катастрофически не хватало, а кормить себя и ребёнка было надо. И она решилась на рискованный шаг. Она бросила работу и переквалифицировалась в «челночницы».

Дело у неё пошло. Сколотив за несколько лет более-менее приличный капитал, она приобрела небольшой магазинчик. Но если в материальном плане у неё всё нормализовалось, то «личный фронт» по-прежнему оставался пустым. А ей так хотелось того, о чём мечтает любая женщина: любви, тепла и крепкого мужского плеча, на которое можно было бы опереться.

Понимая, что её возраст близится к критическому, она рьяно взялась за поиски спутника жизни. Найти достойную пару в Навалинске у неё не получилось. Тогда она обратила свой взор на сторону. Стала ездить по курортам, заводить знакомства. Некоторые из этих знакомств переходили в серьёзные отношения. Но как только потенциальные женихи прознавали про ребёнка, они тут же неизменно исчезали.

— Хорошая баба Наташка. Сильная, — резюмировал Никодим. — Но никак вот не лягут в её судьбе карты. Ты, это, подумай. Она не гулящая, толковая, обеспеченная…

Доехав до базы, мы закупили необходимый товар, завезли его в магазин, после чего вернулись обратно.

Попрощавшись с новым знакомым, я вылез из машины и направился к калитке. Но едва я её открыл, как передо мной возникло знакомое до отвращения лицо. Зинка!

— Здрас-с-сьте, — осклабилась она и спешно юркнула мимо меня на улицу. Её взгляд светился каким-то непонятным торжеством.

Я озадаченно посмотрел ей вслед и прошёл в дом.

Наталья встретила меня в прихожей. В её глазах играла взволнованность.

— Не ожидал, что у тебя могут быть такие гости, — разуваясь, заметил я.

— Что я её, приглашала? — буркнула в ответ моя курортная знакомая. — Сама припёрлась. Остановить-то теперь некому. Сторожа нет. Вот и шастает, кто попало.

— Что ей хоть было нужно?

— А что алкашам бывает нужно? Денег. Разумеется, в долг. И, конечно, только до завтра.

— Неужели дала?

— Щас! Разбежалась!

— А чего же она вышла такая довольная?

— Догони и спроси…

Глава двенадцатая

В моих зрачках заиграл пробившийся сквозь закрытые веки яркий солнечный свет.

«Полдень!», — мысленно охнул я, бросив взгляд на часы, и с досадой отшвырнул одеяло.

Как же меня угораздило так проспать? Почему Наталья меня не разбудила? Ведь мы собирались утром отправиться в магазин. Неужели она поехала одна?

Я спрыгнул с кровати и поморщился от разлившейся по желудку тошноты. Что это на меня нашло? И голова какая-то тяжёлая, как будто на неё повесили гирю.

Я натянул трико и вышел в коридор. Из ванной доносились звуки льющейся из-под крана воды. Значит, моя курортная знакомая здесь. Значит, она никуда не уезжала.

Я с виноватым видом предстал перед ней.

— Ничего страшного, — мягко проговорила Наталья, бросая в таз только что прополощенную кофту. — Я тоже проспала. Поднялась лишь час назад. Что поделать, осень есть осень. Самое сонное время года.

Развесив над ванной выстиранную одежду, хозяйка принялась собирать на стол. Её руки немного подрагивали, а в жестах просматривалась нервозность.

— Как почивалось? — спросила меня она.

— Хорошо, — ответил я. — Но много спать тоже вредно. У тебя голова не болит?

— Немного побаливает, — кивнула моя курортная знакомая. — Наверное, давление меняется. Ох, до чего же я не люблю осень. Холодно, сыро, всё вянет.

Закончив завтрак, мы оделись и вышли во двор. Наталья завела машину. Я помог ей протереть стёкла, проверил давление в шинах, подкачал левую заднюю, после чего отворил ворота. Дождавшись, когда «Шевроле-Нива» вырулит на улицу, я закрыл их обратно, вышел через калитку и занял пассажирское место.

Повернувшись, чтобы натянуть ремень безопасности, я краем глаза увидел в боковое стекло знакомую маленькую фигурку в старом, потрёпанном розовом пальтишке. Это была Серафима. Девочка стояла у забора и пристально вглядывалась во двор.

— Гляди, — кивнул я хозяйке. — Чего это она там высматривает?

Наталья скосила глаза. Заметив подружку своего сына, она почему-то вздрогнула и сосредоточенно уставилась в лобовое стекло. Машина дёрнулась вперёд.

Через три квартала нашему взору предстала внушительная толпа.

— Давай посмотрим, в чём там дело, — предложила моя курортная знакомая, и припарковалась у обочины.

Подойдя поближе, мы наткнулись на Никодима.

— Вы что, ещё ничего не знаете? — удивлённо воскликнул он. — Зинка угорела сегодня ночью! Прямо в собственном доме!

Я изумлённо присвистнул.

— Вот те раз!

По мне пробежал неприятный холодок, — обычная реакция на известие о смерти человека, которого ещё накануне видел живым.

— Гутарят, что загорелось от печки. Ох, Зинка, Зинка! Пришла, небось, как всегда пьяная, печь затопила, заслонку не поставила и заснула. А огню свободу давать опасно.

Озабоченно покачав головами, мы стали пробиваться сквозь плотную стену зевак.

Увидев груду тлевших головёшек, в центре которой сиротливо возвышалась обугленная печь, я содрогнулся. Зрелище было не из приятных. Подобные картины мне доселе доводилось наблюдать лишь в кадрах военной кинохроники. В моём горле запершило. Я прикрылся рукой, чтобы защитить лёгкие от тяжёлого, тошнотворного смрада.

— Рано или поздно — это должно было произойти, — зло отрезал какой-то дед. — Такой образ жизни до добра не доведёт.

— Неизвестно, какой бы у тебя был образ жизни, очутись ты в её шкуре, — взвилась стоявшая рядом с ним старуха. — Сиротинушка. Родителей рано потеряла. Её и на ноги то поставить было некому. Ни помощи, ни поддержки. Всю жизнь сама себе была предоставлена.

— Какая ты совестливая! Что же ты ей не помогла?

— А при чём здесь я? О ней государство должно было позаботиться.

Вокруг нас забурлило.

— Ха! Вы слыхали? Государство!

— Какое государство? Нашли на кого надеяться! В этих исполкомах одни жулики да прохвосты!

— Надеяться нужно только на себя.

— Правильно.

— И всё-таки Зинку жалко.

— А чего её жалеть? Прости меня, Господи! Никому покоя не давала. Ни на одной работе осесть не могла. Её отовсюду за пьянство выгоняли.

— Плохо было человеку, вот он и пил.

— Слушайте, бабы, а может её специально кто подпалил?

— Не пори чушь! Кому она нужна?…

В моем ухе раздался приглушённый голос Натальи.

— Пошли.

Мы выбрались из толпы и вернулись к машине.

Какое-то время мы ехали молча. Впечатление от только что увиденного к беседам не располагало. Моя курортная знакомая была заметно напряжена. Её пальцы сжимали руль настолько крепко, что на них отчётливо выделялись костяшки.

— Переживаешь о своей однокласснице? — спросил я.

Ответа не последовало.

Когда мы приехали в магазин, Наталья собрала персонал и устроила жуткий разнос. Досталось всем. В особенности товароведу. Карасёва стояла красная, точно варёный рак, и всячески пыталась объясниться. Но моя курортная знакомая не давала ей произнести даже слово.

Вернувшись домой, Наталья плюхнулась на диван, закрыла лицо руками и горько расплакалась.

Ближе к вечеру, немного придя в себя, она тихо обратилась ко мне.

— Серёжа, ты не мог бы пока взять мою торговлю на себя? Что-то я не в форме. На девчонок сегодня накричала, хотя они этого абсолютно не заслуживали. Сама не пойму, что на меня нашло.

— Конечно, — сказал я. — Да ты не переживай. На тебя никто не в обиде. Чисто по-человечески все всё поняли…

Глава тринадцатая

Потолок в сарае явно нуждался в ремонте. Будучи не в силах взирать на просевшие под тяжестью скопившегося на них мусора и готовые рухнуть в любую минуту покрывавшие верх листы фанеры, я нашёл гвозди и молоток и отправился к Наталье, чтобы узнать, где можно купить доски.

Моя сожительница смотрела телевизор. Но царившее в её взгляде отрешение не оставляло сомнений, что её мысли находились очень далеко от разворачивавшегося на экране действия. Моя инициатива ей понравилась. Она поднялась с дивана и коротко бросила.

— Поехали.

Ближайший хозяйственный магазин располагался на соседней улице. Погрузив в машину требуемый материал, мы вернулись обратно.

Ремонт оказался не скорым. Сначала я вытащил из сарая всю находившуюся в нём рухлядь. В основном это была старая мебель. Затем принялся разбирать потолок. Это оказалось не просто. Составлявшие его доски отбивались легко. Они были старыми и прогнившими. Но с крепившими их гвоздями пришлось порядочно повозиться. Они словно приросли к балкам, и ни в какую не желали вытаскиваться. Мне стоило немалых усилий сломить их сопротивление. Когда сооружение нового потолка было, наконец, завершено, солнце начало уже потихоньку клониться к закату.

Наталье моя работа понравилась.

— У тебя золотые руки, — восхищённо заметила она.

Я смущённо улыбнулся.

— Ты преувеличиваешь. Эта работа под силу любому мужику.

— Ну, не скажи, — возразила моя курортная знакомая. — Есть такие мужики, которые и гвоздя вбить не могут.

Мы занесли в сарай все вытащенные из него вещи, собрали мусор в большой мешок, после чего я понёс его на улицу, чтобы выбросить в стоявший на углу контейнер.

Возвращаясь обратно, я уловил за спиной какое-то движение. Я оглянулся. За мной следовал Нигер. Он был исхудавшим и грязным. Я остановился.

— Здрасьте вам! Где нас всё это время носило? И что у нас за вид? Как мы умудрились из респектабельной сторожевой овчарки превратиться в неряшливую, чумазую дворняжку?

Нигер приветливо гавкнул и завилял хвостом.

— Ай-яй-яй-яй-яй, — покачал головой я. — Как не стыдно! Удрал, оставил территорию без охраны. Не зря хоть бегал?

Пёс присел, склонил голову на бок и заскулил. В его глазах светилась такая выразительная тоска, что у меня невольно сжалось сердце.

— Ты, наверное, голоден? — сочувственно произнёс я. — Погоди, я сейчас тебе что-нибудь вынесу.

Я распахнул калитку во всю ширь, но Нигер продолжал оставаться на месте. Я поцокал языком, постучал ладонью по бедру, но пёс на мои призывы не реагировал.

— Ну, и как это следует понимать? — вскинул брови я.

Нигер сделал шаг вперёд, развернулся вполоборота и тут же отскочил назад, сопровождая свои движения резким, но не агрессивным порыкиванием. Снова шаг вперёд, снова отскок назад. Он проделал так несколько раз, словно приглашая меня следовать за собой.

Видя, что я упорно игнорирую его просьбы, Нигер отбросил в сторону всякую дипломатию и схватил меня за трико.

— Осторожно! — взмолился я. — Эдак ты меня без штанов оставишь.

Пёс разомкнул пасть и сделал очередной зазывающий пируэт. Я присел на корточки и внимательно посмотрел на него.

— Ты хочешь мне что-то показать?

— Гав, — дёрнулся пёс.

Меня пронзила догадка.

— Постой, а может ты нашёл Димку?

Едва я проговорил эти слова, как Нигер разразился громким, заливистым лаем. Он словно восклицал: «Да! Да! Да!».

Я вскочил.

— Ну, тогда пойдём.

Пёс радостно подпрыгнул.

— Только мне сначала нужно предупредить твою хозяйку.

Пёс послушно уселся возле забора.

Услышав о моём намерении ненадолго отлучиться, Наталья недоумённо свела брови.

— Что это тебе вдруг приспичило на ночь глядя?

— Прогуляюсь, подышу свежим воздухом, — разъяснил я, — а то голова что-то разболелась.

— Выпей анальгин.

— Да ну их, эти таблетки! Лучше обойтись без лекарств.

В глазах моей сожительницы мелькнуло сомнение. Очевидно, она почувствовала, что я говорю неправду. Но я решил держаться своей лжи до конца, ибо это была ложь во благо. Неизвестно, что предъявит моим глазам Нигер, а нервы Натальи были и так расшатаны до предела. Поэтому, пусть пока лучше побудет в неведении.

Мы продолжали смотреть друг на друга. Она — пытливо и недоверчиво, я — просто и безмятежно.

— Ну иди, — наконец вымолвила она. — Только очень долго не гуляй. Ужин уже почти готов.

— Я скоро, — кивнул я и выскочил на улицу.

Пёс встретил меня энергичным прыжком и тут же ринулся вперёд. Но я не поддержал его скорости. Я засунул руки в карманы и последовал за ним неторопливым, размеренным шагом, делая вид, что меня не интересует абсолютно ничего, кроме проплывавших по небу облаков. Этот спектакль предназначался для Натальи, если она вдруг решит проверить правдивость моих слов. Я почему-то был уверен, что она так и сделает. И точно. Когда я, дойдя до середины улицы, украдкой оглянулся, моя сожительница стояла у калитки и пристально смотрела мне вслед.

— Эй! — раздалось сбоку.

Я повернул голову. Ко мне спешил Никодим. На нём значилась домашняя одежда, поверх которой была накинута видавшая виды куртка. Слегка поморщившись от ударившего в лицо ветра, он сделал глубокую затяжку, отбросил «бычок» в сторону и приветственно протянул мне руку.

— Куда направляешься?

— Никуда. Просто гуляю.

Никодим покосился на семенившего впереди пса.

— Вместе с ним?

— Нет, мы по отдельности, — натужно усмехнулся я.

— А я вот покурить вышел. Гляжу, ты идёшь. Может заскочишь? Погутарим, пропустим по «стопарику».

— Нет, спасибо, — вежливо отказался я. — Мне домой скоро надо. Наталья ждёт.

— Ну смотри.

Никодим отступил, как бы вознамерившись отойти, но затем снова подался ко мне.

— Слушай, у тебя «стольника» не будет? На два-три дня.

— Нет, — замотал головой я.

— Ну хоть «полтинника».

— У меня даже «червонца» с собой нет, — потупил глаза я, и для убедительности вывернул карманы наизнанку.

— Жаль, — вздохнул Никодим.

Я развёл руками. Мы разошлись. Брат Натальи вернулся к своему дому. Я же, обогнув двигавшуюся наперерез стайку гусей, продолжил следовать за заметно оторвавшимся Нигером.

Пёс проявлял нетерпение. Он раз за разом оглядывался и всем своим видом призывал меня сменить скоростной режим.

«Да понимаю я, дружок, понимаю, что нам надо успеть до темноты, — мысленно ответил ему я. — Но нам нельзя себя выдавать. На нас смотрят».

Впереди показался дом Гоманчихи. В его неплотно зашторенном окне мерцал тусклый свет. Облачённая по-монашески хозяйка копошилась во дворе. Подле неё находилась Серафима. Старуха повернула голову и уставилась на меня. Встретившись с её холодным, ядовитым взглядом, я резко отвёл глаза и сосредоточил внимание на собаке. Нигер вёл меня в лес.

Мы миновали поле, добрались до тропиночной развилки, после чего пёс повернул направо. Я озабоченно вздохнул. По всей видимости, мне предстояло знакомство с Любавиной топью. Что ж, этого следовало ожидать. Ведь Ланько говорил, что следы мальчика обрываются возле болота.

Глава четырнадцатая

Солнце медленно опускалось за горизонт. Его косые лучи проясняли даль, окрашивая её в тёплые розовые краски.

Тропинка, по которой мы продвигались, вилась меж деревьев, и нам постоянно приходилось петлять. Местность выглядела дикой. Деревья росли беспорядочно. Среди них не наблюдалось той ровности рядов, которая бывает присуща искусственным посадкам. Больше всего хлопот мне доставляли сосны. Как я ни старался держаться от них подальше, их кривые, хищные ветви постоянно цеплялись за мою одежду. Мои руки покрылись царапинами. Под ногами, переливаясь жёлто-красными тонами, шуршала опавшая листва.

Где-то в стороне заухала сова. Её возглас подхватило многоликое эхо. Я поёжился. В царившем вокруг полумраке оно представлялось каким-то таинственным и угрожающим.

Подул ветер. Вокруг засвистело. Я, конечно, понимал, что это всего лишь естественный физический эффект, сопутствующий прохождению плотной воздушной массы сквозь ограниченное пространство, но по моей спине, тем не менее, поползли мурашки. Во мне заговорил страх. В памяти всплыли истории о связанной с этими местами мистике.

Болото было уже близко. Это чувствовалось по насыщенному настоем увядающей растительности воздуху и усилившейся слякостности почвы.

— Эй, дружище, ты что, решил меня утопить? — шутливо прокричал, обращаясь к своему провожатому, я. — Куда ты меня завёл?

Нигер обернулся и ободряюще пролаял. Он словно призывал меня не бояться. Пёс сделал ещё несколько шагов и внезапно остановился. Его уши навострились. Он стал принюхиваться. И тут лесную тишину прорезал выстрел. Его эхо ударило мне в уши, точно взрывная волна. Он прозвучал настолько неожиданно, что я на какое-то время даже потерял способность двигаться. Я окаменело стоял на месте и, растерянно хлопая глазами, лишь пассивно наблюдал, как корчится в предсмертных судорогах упавший на землю пёс, из головы которого бил целый фонтан крови.

Следующей мишенью стрелявшего стал я. Пуля пролетела в считанных сантиметрах от моей макушки. Её свист вывел меня из оцепенения, и я, как подкошенный, рухнул на землю. Невдалеке росли кусты ежевики. Я, недолго думая, подполз к ним.

Послышались чьи-то шаги. Я вцепился в землю, будучи готовым наброситься на того, кто покажется из-за кустов. Главное, выбить у него оружие. А уж там посмотрим, чья возьмёт. Но шаги не приближались, а отдалялись. Они становились всё тише и тише, пока не исчезли совсем.

Я присел на корточки и осторожно выглянул из укрытия. Всё было тихо. Я взглянул на Нигера. Он не дышал. Его безжизненные, словно остекленевшие, глаза с отчаянной болью смотрели куда-то перед собой, точно восклицая: «Как же так?».

Мною овладела растерянность. Мысли, будто перепуганные птицы, беспорядочно разлетелись по сторонам. В голове воцарился хаос. Но этот хаос не смог затуманить во мне ощущение того, что собаку убили неспроста, и что это убийство тем или иным образом связано с исчезновением сына моей курортной знакомой.

Сумерки сгущались. В верхушках деревьев отражались последние лучи солнца. Похолодало. Меня стала пробирать дрожь. По лесу продолжал гулять ветер. Мне вдруг почудилось, что в его завываниях присутствует чей-то стон. Я уселся на землю, опёрся локтями о колени и крепко сдавил руками виски. Постепенно моё сознание прояснилось.

Похоже, Нигер действительно отыскал нечто важное. И эта его находка, видимо, способна кого-то разоблачить. Поэтому-то убийца и решился на такую крайность, дабы предотвратить её попадание в поле зрения чужих глаз. Но почему он оставил в живых меня? Попросту промахнулся? Или счёл, что без собаки я для него не опасен?

Во мне заиграло подкреплённое жаждой истины самолюбие. Оглянувшись по сторонам, и не заметив признаков чьего-либо присутствия, я вскочил на ноги и решительно зашагал вперед.

Аромат прелой травы и гниющих водорослей становился всё острее и острее. Кровожадные комары облепили меня с головы до ног. Я едва успевал их отгонять. Земля точно превратилась в пластилин. Мои ботинки увязали в ней всё глубже и глубже.

Раздвинув ветви двух близко растущих друг к другу сосен, я остановился, как вкопанный. Передо мной словно разверзся ад.

Чахлые, сучковатые, точно скрюченные радикулитом и ревматизмом деревья, спутанные корни которых уродливо бугрились над увядшим травяным ковром, чётко обозначали его незримые границы. Внутри образуемого ими круга зеленела огромная, дурно пахнувшая лужа, из которой местами торчали не то брёвна, не то поваленные стволы. Лужу окружал мшистый, разбавленный разномастными сорняками, бережок. Невдалеке значилась клюква. Её было много. Я удивленно хмыкнул. Никогда не думал, что ягоды могут произрастать в столь безжизненных местах.

В центре подёрнутой тиной трясины возвышался небольшой, окружённый плотной стеной камыша, островок. На островке чернел сгорбленный, точно замученный зверь, выжженный ствол. Он будто являл собой символ этой гибельной долины.

«Так вот ты какая, Любавина топь! — подумалось мне. — Не зря о тебе гуляют такие жуткие легенды. От тебя действительно веет смертью».

Я осторожно пошёл вдоль берега, пристально всматриваясь во всё, что попадалось мне на глаза. Но то, что я видел, никоим образом не нарушало естественности болотного пейзажа. Я вглядывался в полузасохшую траву, раздвигал заросли тростника, пробовал на ощупь землю, но найти какие-либо улики, которые свидетельствовали бы о том, что здесь совершено преступление, так и не смог. Единственной моей, выходящей из естественного ряда, находкой была серая, потёртая авоська. Изрядно запорошенная песком, она валялась возле одного из клюквенных кустов. Эта авоська показалось мне как будто знакомой. Как будто я её уже где-то видел. Но, сочтя, что она вряд ли может иметь какое-либо отношение к исчезновению мальчика, значения этой находке не придал.

Вечер тем временем перерос в ночь. Тёплые краски погасли. Пространство поглотил мрак. Очертания болотной растительности стали смутными и расплывчатыми. Мой ум снова осадили болотные легенды. Меня охватил трепет. Внутри непрестанно перекатывалось что-то едкое и леденящее. Сердце колотилось с неукротимым бешенством. Лёгкие ненасытно поглощали воздух. Я почувствовал себя одиноким и беспомощным, со всех сторон окружённым врагами. В любом маломальском шуме мне чудились осторожные, подкрадывающиеся шаги. Мне казалось, что меня обступают тени, хотя таковых и в помине не было.

С островка донесся странный звук. Я резко повернул голову и обомлел. В курившемся над трясиной парном тумане как будто двигались таинственные фигуры, похожие на обряженных в саваны мертвецов. Цепенея от ужаса, я попятился назад.

В болоте что-то забурлило. По нему забегали разноцветные огоньки. На тине стал быстро вспучиваться пузырь. Достигнув внушительных размеров, он лопнул. Эхо разнесло по лесу тяжёлый, горестный вздох. И хотя я прекрасно понимал, что это всего-навсего вырвался наружу болотный газ, мне стало до того жутко, что я, к своему великому стыду, задал отчаянного стрекача.

Я нёсся вперед, подгоняемый стойким ощущением погони. Над моим рассудком властвовал страх. Мне казалось, что преследующее меня зло уже совсем рядом, и что оно вот-вот схватит меня за шкирку. Несколько раз я пытался оглянуться, но сделать это никак не удавалось. Попадавшиеся под ноги кочки заставляли концентрировать всё внимание на сохранении равновесия. Я опомнился только тогда, когда миновал развилку и выскочил к полю.

Я остановился и, заходясь в одышке, рухнул на землю…

Глава пятнадцатая

Происшествия, подобные тому, что приключилось со мной, вряд ли для кого-нибудь проходят бесследно. Какой бы крепкой ни была психика, каким бы ты ни был отчаянным храбрецом, осознание того, что ты находился на волосок от смерти, пробьёт брешь в любом, даже в самом железобетонном духе.

Ночь выдалась беспокойной. Мною постоянно владело какое-то жгучее, необъяснимое чувство тревоги. Оно словно проникало в меня из темноты и обволакивало едкой, липкой паутиной. В моих ушах беспрерывно шептал чей-то тихий, назойливый голосок. Слов я не разбирал, но улавливал, что он нёс в себе предупреждение о какой-то опасности.

Заснуть мне удалось только под утро. Проснулся я лишь в двенадцатом часу.

«Завтрак на столе. Уехала в магазин. Буду после обеда. Целую».

Прочитав лежавшую возле подушки записку, я переложил её на тумбочку, глубоко зевнул, потянулся и решительно откинул одеяло. Поднявшись с кровати, я бросил взгляд в зеркало и озабоченно поцокал языком. Вид у меня был неважный: кожа на лице съёжилась, под глазами темнели круги, на губах играла бледность. И как только Наталья накануне смогла удержать себя от расспросов? Я не стал ей ничего рассказывать. Не хотел её волновать. Я старательно напускал на себя непринуждённость, всячески бодрился. Но она всё же, видимо, догадалась, что со мной что-то произошло. Слишком уж встревоженным был её взгляд…

Сидевший за стеклом «дежурки» толстый рыжий сержант, — тот самый, с которого началось моё знакомство с Навалинской милицией в прошлый раз, — встретил меня недружелюбно.

— Что вы хотели? — сухо осведомился он.

— Я хотел бы поговорить со следователем Ланько.

Сержант посмотрел на меня так, как будто обнаружил слизняка в стоявшем перед ним салате.

— Зачем он вам нужен?

— У меня есть информация для следствия.

Дежурный озабоченно вздохнул и поднял телефонную трубку.

— Борис? Это Сушков. Где у нас Ланько?… Скажи ему, чтобы спустился. Тут к нему просится этот самый… близкий знакомый гражданки Буцынской. Хочет что-то сообщить.

Я отошёл к окну.

В этот раз майор не заставил себя ждать. Показавшись на лестнице, он махнул мне рукой и бросил постовому:

— Это ко мне.

Я миновал «вертушку» и поднялся вслед за Ланько на третий этаж.

— Ну, что опять произошло? — спросил он, когда мы зашли в его кабинет.

Я поведал ему о вчерашних выстрелах в лесу.

— Интересно, — хмыкнул майор. — Очень интересно. Что же твой пёс там такого раскопал, что в него кому-то понадобилось стрелять? А ты уверен, что стреляли именно из ружья? Что это не был просто какой-нибудь пугач, или ещё что-либо подобное в этом роде.

— Из пугача собаку не убьёшь, — заметил я. — А пса убили. Можете проехать и посмотреть.

— Проедем, — кивнул следователь. — Обязательно проедем. И сделаем это безотлагательно, прямо сейчас, пока следы ещё свежи. Неожиданный поворот. Очень неожиданный. Посиди-ка пока здесь.

Ланько выскочил в коридор, оставив меня наедине с сейфом, столом и двумя стульями, составлявшими его служебный антураж. Я расслабился, положил ногу на ногу и сплёл руки на груди.

Перед моими глазами снова проступили картины вчерашнего похода: вот я иду вслед за Нигером; вот он попеременно оглядывается на меня; вот останавливается, принюхивается; вот раздаётся выстрел…

Сзади грохнуло. Я вздрогнул и едва не свалился со стула. Хлопнувший дверью Ланько с удивлением посмотрел на меня.

— Ты чего?

— Да так, — смущённо отмахнулся я. — Нервы. Вы слишком неожиданно вошли.

— А-а-а, ну извини. Я за тобой. Поехали.

У входа в отделение урчал жёлто-синий УАЗик. Возле него стояли два молодых сержанта. Заметив нас, они влезли на заднее сиденье. Я присоединился к ним. Ланько занял место возле водителя.

Попетляв по лабиринтам Навалинских улиц, мы вырулили на ведущую к лесу дорогу. Впереди замаячила чёрная сгорбленная фигура.

«Гоманчиха», — отметил про себя я.

Водитель попиликал клаксоном. Старуха посторонилась. Я вжался в угол и украдкой посмотрел на неё через заднее окно. Гоманчиха настороженно взирала нам вслед.

— Странная особа, — проговорил я. — Вылитая ведьма.

— Странновата, — обернувшись, согласился Ланько. — Но насчёт ведьмы — это ты зря. Впрочем, если в хорошем смысле, от слова «ведать», то ради бога. А если в смысле чего-то недоброго, то здесь ты, братец, не прав.

— Не прав? — удивлённо вскинул брови я. — А вы в курсе, что о ней рассказывают?

— В курсе, в курсе, — кивнул майор. — Но за те пять лет, что я здесь работаю, вреда за ней не числится никакого. А вот польза, напротив, есть. Пару раз она нам здорово помогла.

— Это когда распутывали убийство директора рынка? — откликнулся шофёр.

— Не только, — ответил Ланько. — Было ещё одно дело. Если бы не она, мы бы так и остались бы в тупике. И как она только нащупала этот след? Лично я в спиритизм не верю. Но применительно к ней — это особый случай.

Думая, что сейчас последуют подробности, я подался вперёд. Но майор больше ничего не сказал. Он повернулся к лобовому стеклу и молча воззрился на дорогу.

Доехав до тропиночной развилки, УАЗик остановился.

— Дальше пойдём пешком, — скомандовал Ланько.

Мы вылезли наружу. Ступив на землю, я вдохнул полной грудью. Свежий, наполненный хвойным ароматом воздух после спёртого, пропитанного куревом «дышева» машины, оказался как нельзя кстати. У меня приятно закружилась голова.

— Ну, веди, — обратился ко мне майор. — Только постарайся следовать так же, как шёл вчера.

— А по-другому и не получится, — заметил я. — Тропинка на болото всего одна.

— Тем лучше.

Я двинулся вперёд. Оперативники последовали за мной.

Несмотря на то, что в разгар дня лес не казался таким унылым и недружелюбным, как в сумерках, я всё же испытал некоторую робость, вступая снова в его владения. То, что я был не один, конечно добавляло мне уверенности. Но не настолько, чтобы ощущать абсолютное бесстрашие. Пристально вглядываясь в каждое дерево, в каждый куст, чутко прислушиваясь ко всем долетавшим до меня звукам, я, наконец, добрался до места, где убили Нигера. Но здесь меня ждал сюрприз. Труп собаки исчез.

Я растерянно огляделся по сторонам. Может я пришёл не туда? Может это совсем другое место? Да нет, не похоже. Место то. Однозначно то. Вот здесь я стоял, когда в меня стреляли. Вон кусты ежевики, за которыми я прятался. Тело убитого пса лежало там… Хм, странно. На устилавшей этот пятачок листве не было ни капли крови. А ведь из головы Нигера она хлестала ручьём.

А, впрочем, стоп! Что-то в этой листве было не так. Какая-то она была не такая.

Я подошёл поближе.

Вот оно, в чём дело! Она не примята. Она выглядит так, словно её свалили сюда совсем недавно.

Я присел на корточки и принялся разгребать увядший древесный покров. Земля под листьями оказалась рыхлой, как будто её недавно вскапывали. А может её и вправду перекопали, чтобы скрыть следы крови?

Я поднял глаза. Оперативники выжидательно смотрели на меня.

— Труп собаки кто-то забрал, — сказал я.

— А ты уверен, что он здесь был?

— Уверен, — твёрдо проговорил я, и указал на признаки уничтожения следов его пребывания.

Ланько присел рядом со мной.

— Угу, угу, — замычал он, вороша листву и пробуя на ощупь землю. — Ладно, допустим. Вспомни хорошенько, когда ты сюда шёл, ты не слышал за спиной какого-нибудь шелеста, хруста веток?

— Нет, — ответил я.

— У тебя не появлялось ощущение, что за тобой кто-то следит, что тебя кто-то преследует?

— Да как вам сказать? — пожал плечами я. — Объективно — нет, субъективно — да.

Майор нахмурил брови.

— Поясни.

Я кашлянул и, мучаясь неловкостью, опустил глаза.

— Понимаете, места здесь довольно жуткие. Мне известны легенды о Любавиной топи. И когда идёшь здесь затемно, да ещё в одиночку, — собака не в счёт, — в голову поневоле лезет всякая чертовщина.

— Призраки, демоны, лешие, — хохотнули сержанты, но под воздействием строгого взгляда Ланько тут же умолкли.

Майор снова повернулся ко мне.

— Пока вы сюда шли, пёс не проявлял какого-нибудь беспокойства?

— До этого места нет, — ответил я. — А здесь — да. Похоже, он кого-то учуял. Он остановился, принюхался…

— В какую сторону он принюхивался?

— Вправо.

— Туда? — уточняя, указал рукой Ланько.

— Да, — подтвердил я.

— Выстрел раздался оттуда?

— Оттуда.

— Так, угу, — задумчиво пробормотал майор и потёр пальцами подбородок. Его глаза заблестели. Было заметно, что в его голове вовсю работает мысль. Ланько поднялся на ноги и, заложив руки за спину, неспеша прошёлся по кругу.

— Так, хорошо, продолжим, — сказал он, снова подойдя ко мне. — Теперь постарайся как можно точнее реконструировать всё то, что произошло после выстрела: что ты делал, что ты видел, что ты слышал. Всё, до самых мельчайших подробностей. Ясно?

— Ясно, — кивнул я.

Выполнить просьбу следователя мне не составило никакого труда. Детали вчерашнего происшествия впечатались в мою память настолько глубоко, что я, наверное, не смог бы их забыть даже при всём желании. Я показал, как я упал, как полз по земле, как прятался за кустами, как осматривал тело убитого пса, и как продолжил свой путь к болоту.

— С этим пока погоди, — остановил меня Ланько. — Давай сначала закончим здесь. Значит, больше выстрелов не было?

— Не было.

— Угу, так. Вот ты говоришь, что слышал удаляющиеся шаги. А ты не мог бы охарактеризовать их поточнее? Какими они были? Бегущими, просто спешащими, семенящими, степенными.

Я озабоченно выпятил губу. Несмотря на то, что звук шагов я прекрасно помнил, отнести их к какой-либо из названных категорий я не смог. Шаги как шаги. Обычные, не медленные и не быстрые.

Я растерянно пожал плечами.

— Кому они больше подходили? — продолжал допытываться Ланько. — Женщине, мужчине, старику, ребёнку.

Я снова пожал плечами и помотал головой.

— Лёгкими они были, или тяжёлыми?

Я развел руками и виновато улыбнулся. Майор вздохнул и обратился к сослуживцам.

— Внимательно всё осмотрите. Искать следы, гильзы, окурки, спички, сигаретные пачки, а также другой мусор, если видно, что он брошен недавно. Задача ясна?

— Так точно! — отрапортовали сержанты.

— Выполняйте. Ну а мы с тобой пройдём дальше.

Я кивнул и повёл следователя к топи.

Пробыли мы там недолго. Я показал, где ходил, где высматривал улики. Но о подробностях своего позорного бегства, конечно, умолчал, объяснив причину своего ухода с болота так:

— Стемнело. Стало ничего не видать.

Майор угукнул, осмотрелся и жестом предложил мне следовать обратно.

— Мы здесь поработаем, — пообещал он. — Ну а ты езжай отдыхать. Спасибо за информацию. Понадобишься — вызову. Пойдём, распоряжусь, чтобы тебя отвезли домой.

— Домой не надо, — попросил я и пояснил. — Не хочу, чтобы о вчерашнем ЧП узнала Наталья. Зачем её лишний раз волновать? Она и так сама не своя.

— А-а-а, — понимающе протянул майор. — Ну тогда сам скажешь водителю где тебя высадить.

Из милицейского «такси» я вылез у дома Гоманчихи.

«Что ж, визит в милицию оказался не напрасным, — мысленно констатировал, шагая по улице, я. — Кое-какие результаты есть. И главный из них — это то, что следователю наверняка удастся найти какие-то следы. Убийца просто не мог их не оставить»…

Моя сожительница встретила меня в прихожей. Она окинула меня с ног до головы. Её лицо напряглось.

— Зачем ты ходил на болото? — тихо спросила она.

Я картинно вскинул брови.

— На болото? С чего ты взяла?

Наталья глазами указала вниз. Я опустил голову и в досаде сжал губы. На моих ботинках предательски зеленела тина.

— Понимаешь, — растерянно пробормотал я, лихорадочно подыскивая какое-нибудь убедительное объяснение.

Но хозяйка не стала дожидаться результатов полёта моей фантазии.

— Серёжа, я запрещаю тебе ходить к этому месту! — в сердцах бросила она. — Хватит с меня уже и одной потери. Это нехорошее место, понимаешь? Очень нехорошее! Обещай мне, что ты забудешь туда дорогу раз и навсегда.

— Обещаю, — нехотя проговорил я, скрестив при этом за спиной два пальца правой руки…

Над болотом висел туман. Стояла тишина. Я озадаченно повернулся вокруг, недоумевая, как я мог сюда попасть. Вдруг до моих ушей донеслось чьё-то грустное пение. Пленённый красотой мелодии, я медленно пошёл вперед. Кучковатая дымка расступилась, и я оказался на усеянной ромашками поляне. В центре поляны сидела нагая дива. У неё был тонкий, грациозный стан, прекрасные золотистые волосы, миловидное лицо, на котором особенно выделялись широкие голубые глаза. Завидев меня, она перестала петь, приветливо улыбнулась и поманила меня к себе. Покорённый силой её очарования, я подошёл ближе. Но только я хотел спросить её имя, как вокруг меня словно всё перевернулось. Белокурая дива куда-то исчезла, а вместо неё появилась грязная, оборванная замарашка с промасленными, неряшливо распущенными и закрывавшими всё лицо волосами. Я испуганно отступил. Тишину пронзил жуткий крик…

Я проснулся. Наталья, сжавшись в комок, смотрела на окно. Её глаза были выпучены от ужаса.

— Что случилось? — тревожно спросил я.

— К нам кто-то заглядывал, — задыхаясь, прошептала моя курортная знакомая.

Я спрыгнул на пол.

— Теперь этот шутник от меня не уйдёт!

Выскочив из спальни, я в несколько прыжков очутился в прихожей, отбросил щеколду и резко распахнул входную дверь. Меня обдало сыростью. Снаружи клубился густой туман, похожий на тот, который я только что наблюдал во сне. Освещённый луной, он имел тускло-серебристый оттенок. В его глубине маячила чья-то бледная фигура. Вглядевшись в неё, я оторопел. Это был ребёнок. Облачённый в белый саван и окутанный белесой дымкой, он представлялся каким-то полупрозрачным и походил на призрак. Спустя несколько мгновений он исчез. Моя спина покрылась мурашками.

— Эй! — робко позвал я, сделав шаг вперёд. — Эй!

Но фигура больше не появлялась…

Глава шестнадцатая

Заснуть в ту ночь мне больше не удалось. От обилия последних событий моя голова раздулась, точно воздушный шарик. Загадочное поведение Нигера, выстрелы в лесу, странный сон, леденящее душу видение — всё это сплелось в моих мыслях, словно клубок из липких колючек репея, и представляло собой какой-то беспорядочный, сюрреалистичный калейдоскоп, который мне никак не удавалось преобразовать в цельную, хорошо различимую картину.

Я поднялся, едва забрезжил рассвет. Отрешившись от попыток выспаться, я прошёл в ванную, принял прохладный душ, нарезал на кухне бутерброды и, вместе с кружкой горячего чая, принёс их Наталье в постель.

— Спасибо, — тихо поблагодарила моя курортная знакомая; выглядела она скверно: вокруг её век набухли коричневые круги, а покрывавшая лицо кожа смотрелась до того натянутой, что, казалось, того и гляди порвётся.

— Может тебе стоит обратиться к врачу? — осторожно предложил я.

Наталья решительно замотала головой.

— Нет, нет. Зачем? Со мной всё нормально. Я в порядке. Просто немного переволновалась.

— Я вижу, в каком ты порядке, — проворчал я.

Моя курортная знакомая беспокойно вгляделась в висевшее на стене зеркало.

— Неужели я так плохо выгляжу?

Я тяжело вздохнул и развёл руками.

— Придётся употребить побольше косметики, — озабоченно проговорила Наталья. — Мне обязательно нужно съездить сегодня в магазин. Я заказала электронные весы. В одиннадцать их приедут устанавливать.

— Неужели это не могут сделать без тебя?

— Могут. Но лучше при этом присутствовать, чтобы девки потом не брехали, что их не научили ими пользоваться.

— А почему они должны брехать? — вскинул брови я. — Ведь это же в их интересах. С электронными весами работать гораздо удобнее.

— С точки зрения покупателя — да, а с точки зрения продавцов — нет, — кисло усмехнулась моя курортная знакомая. — Ведь с обычными весами легче воровать. Где-то недовесил, где-то обсчитал, и в итоге получается вторая зарплата. А с электронными весами «химичить» труднее. Ведь на них всё видно: и точный вес, и точная стоимость.

— А-а-а, — протянул я, — теперь понятно. А что тебе там нужно будет делать? Просто смотреть, и всё?

— В принципе, да.

— Так доверь это мне.

— Ну, если тебе не трудно…

— Брось, — отмахнулся я. — Давай я съезжу, а ты постарайся заснуть. Тебе просто необходимо выспаться. А то ведь так и с ума сойти можно…

Дождавшись, когда два добрых молодца в синих фирменных спецовках закончат свои сервисные работы и отбудут восвояси, я присмотрел себе укромное местечко в уголке, уселся на табуретку и принялся наблюдать за торговым процессом.

Наталья оказалась права. Продавщиц технический прогресс не обрадовал. Глядя на их кислые физиономии, можно было подумать, что в них только что влили солидную порцию касторки. Первой приободрилась Карасёва.

— Всё, девочки, по местам, за работу! — покосившись на меня, скомандовала она, и сняла с двери табличку «Приём товара».

Магазин стал наполняться покупателями.

— Надь, ты работаешь? — донёсся до меня гнусавый, чем-то похожий на гусиный гогот, голос.

Он звучал настолько колоритно, что я невольно скосил глаза на её обладательницу. Это была миниатюрная средних лет дама в ярко красном жакете. Под покрывавшим её лицо густым слоем пудры просматривалась сетка красных жилок.

— Работаю, Люсь, подходи, — отозвалась белокурая продавщица мясного отдела с прозрачными и голубыми, как у старинной фарфоровой куклы, глазами.

Поскольку её прилавок располагался рядом с моим «дежурным постом», я оказался невольным свидетелем завязавшейся между дамами беседы.

Женщины поприветствовали друг друга, и на фоне взвешивания небольшой порции сосисок завели речь о Зинке.

— Какой ужас! Какой ужас! — закатив глаза, воскликнула дама в жакете.

— А что тут удивительного? Всё к этому и шло! — развела руками белокурая продавщица. — Сама же себя и погубила. Пьянство до добра не доводит.

— А ведь я её в тот день видела, — жалостливо вздохнула Люся. — Возвращаюсь вечером с работы, смотрю — чешет навстречу. Ну, думаю, сейчас, как обычно, начнёт деньги в долг просить. Нет, не начала. Поздоровалась, пошла дальше. Вся такая довольная. Я удивилась, кличу: «Зин, ты что, на работу устроилась?». Она обернулась: «А зачем мне работа? Я теперь и без работы буду хорошо жить» — «Это как?» — «А вот так. Спонсора нашла».

— Спонсора?

— Да, спонсора. Так и сказала. Хитро прищурилась и почесала дальше. А спонсор тот, видать, самим дьяволом оказался. Взял, да забрал к себе той же ночью.

— Довольная, говоришь, шла? — усмехнулась Надя. — А я неделю назад её другой видела. Всю перепуганную, бледную, как смерть. Сижу вечером во дворе, перебираю картошку, гляжу — летит, как будто за ней кто-то гонится. Глаза от страха — что эта тарелка.

— Постой, постой, — нахмурила лоб дама в жакете, — это не тогда было, когда «Зимнюю вишню» по телику показывали?

— Тогда. В прошлый вторник. Я ещё всё время на часы смотрела, чтобы не опоздать.

— Так ведь я тоже её в тот вечер видела. Она из леса бежала. Я ещё подумала: «Что это с ней такое случилось?».

— А что ей в лесу-то понадобилось?

— А ты что, не знаешь?

— Нет.

— Вот те раз! Она там клюкву собирала. Она же клюквой на рынке торговала. Пить-то на что-то надо. Всегда со своей авоськой за ней ходила. Такой серой, замызганной, потрёпанной…

Меня словно хлестануло по лицу. Серая, потрепанная авоська? Да ведь я её видел! Тогда на болоте, возле клюквенных кустов! Вот почему она показалась мне знакомой: она была в руках у Зинки в то самое августовское воскресение, когда мы с Натальей гуляли по городу! Прошлый вторник? Так ведь Димка исчез именно тогда!

Ошеломлённый таким совпадением, я чуть не подскочил на месте. А вдруг это не совпадение, а связь?

Что мы имеем?

Зинка пошла в лес за клюквой. Вернулась перепуганной. Значит, она там что-то видела. И увиденное было настолько ужасным, что она, забыв про сумку, стремглав пустилась наутёк. Уж не стала ли она свидетельницей страшной Димкиной судьбы? И не связана ли с этим каким-то образом её смерть?

Нужно срочно поговорить со следователем!

Я вскочил со стула, пулей вылетел из магазина, добежал до ближайшего телефона-автомата и набрал «02».

— Милиция, — ответила трубка.

— Здравствуйте, — взволнованно выпалил я. — Как бы мне услышать майора Ланько?

— Кто его спрашивает?

— Ну-у-у… Как бы вам сказать… В общем, я имею некоторое отношение к делу Буцынской.

— И что?

— Мне очень нужно поговорить с ним об одной гражданке, которая погибла несколько дней назад в результате пожара. Фамилии её я не знаю, но имя мне известно — Зинаида.

— Вы и её близкий знакомый? — хохотнула трубка.

Я побагровел.

— Послушайте, уважаемый! Сейчас не время шутить! У меня есть подозрение, что её убили! Соедините меня с майором Ланько!

— Майора Ланько нет. Он в командировке. Звоните на следующей неделе.

Я в бешенстве стукнул трубкой о рычаг и вышел из кабинки.

Что же делать? Дожидаться возвращения следователя или попробовать разобраться в этом деле самому?

Я выбрал второе.

Когда я вернулся в магазин, дамы в красном жакете уже не было. Белокурая продавщица стояла у прилавка одна.

— Надя, — обратился я, подойдя, к ней, — не могли бы вы ответить мне на один вопрос?

Продавщица подняла глаза.

— Да, слушаю вас.

Я смущённо кашлянул.

— Я тут случайно услышал ваш разговор с подругой. Скажите, а вы, что, жили с Зинкой по соседству?

— Не так, чтобы по соседству, но рядом.

— Рядом — это как?

— Её дом стоял невдалеке от моего на другой стороне улицы.

— То-есть, из окна он был вам виден?

— Да, виден. А что?

Я озабоченно свёл брови.

— Надя, вы не могли бы припомнить, кто заходил к Зинке, начиная с прошлого вторника вплоть до дня пожара? Поверьте, это очень важно.

Моя собеседница захлопала глазами.

— А зачем это вам?

Я не стал сочинять липовых отговорок, и объяснил всё как есть.

— Вы упоминали, что в прошлый вторник Зинка была чем-то напугана. Так?

— Так.

— По всей видимости, её что-то испугало в лесу. Так?

— Наверное, так.

— А вы помните, что именно в прошлый вторник в лесу исчез сын Натальи Михайловны?

Белокурая продавщица схватилась за сердце.

— Господи! А ведь и правда!

— Так может Зинка видела, что с ним стало! — продолжал я. — Может, она об этом кому-нибудь рассказала! Теперь понимаете, почему необходимо установить всех, кто с ней общался?

— Да-да, конечно-конечно, — всплеснув руками, засуетилась Надя. — Как же я сама не додумалась! Сейчас-сейчас, попробую вспомнить… М-м-м… Я ведь только по полдня дома бываю. У нас работа посменная. Неделя — в первую, неделя — во вторую. Да и в окно я не часто смотрю… К Зинке постоянно кто-то приходил. В её хибаре был настоящий притон. В основном у неё ошивался Яшка Косой. Манька Спицына заглядывала. Ещё какие-то забулдыги, но я их не знаю… Знаете что, — вдруг спохватилась она, — вам надо поговорить с бабкой Евдокией. Это Зинкина соседка. Она давно на пенсии. Почти всегда дома. Либо на лавочке сидит, либо в окошко смотрит. Она могла видеть больше моего. Но, только знаете, будет лучше, если я вас к ней подведу. Боюсь, что с вами одним она разговаривать не станет. Мало ли что у вас на уме. А когда приводит кто-то из своих — доверия как-то больше, сами понимаете.

— Буду вам очень признателен! — горячо поблагодарил её я. — Когда вы сможете это сделать?

— Если Людмила Петровна отпустит, то хоть прямо сейчас.

— Конечно иди, раз такое дело, — раздался над моим ухом голос Карасёвой.

Я обернулся и обомлел. Весь персонал магазина сгрудился за моей спиной и увлечённо слушал нашу беседу. Я досадливо сжал губы. Огласки по Навалинску теперь не миновать…

Глава семнадцатая

Жилище Зинкиной соседки представляло собой маленький, неказистый домишко из строганого бревна, обнесённый ветхим дощатым забором. Несмотря на свой почтенный возраст, впечатление он производил недурное. В висевших под окнами плошках отцветала герань. По обе стороны ведшей от калитки к крыльцу дорожки выделялись цветочные грядки. Всё было ухожено и аккуратно подстрижено. Следы прополки подчёркивали полное отсутствие сорняков. И лишь соседствовавшее рядом пепелище красноречиво напоминало о разыгравшейся здесь недавно трагедии.

— Повезло бабке Евдокии, — тихо шепнула мне Надя. — Опоздай пожарные минут на пять — быть бы и ей в числе погорельцев.

Калитка оказалась незапертой. Мы беспрепятственно вошли во двор. По доносившимся из приоткрытой форточки звукам работавшего телевизора было ясно, что хозяйка на месте. Моя спутница постучала в окно.

— Евдокия! Открывай!

За дверью послышались торопливые шаркающие шаги. Щёлкнул замок, и моему взору предстала маленькая, сухощавая, по виду довольно шустрая, старушонка. Её проницательные, живые глаза пытливо уставились на меня.

— Здравствуйте, — приветливо кивнул я.

— Вечер добрый.

— Вот, гостя к тебе привела, — обратилась к ней Надя. — Ты как, не занята? Примешь?

— Отчего же не принять. Гостям всегда рады.

— Тогда знакомься. Его зовут Сергей.

— А я его знаю, — воскликнула бабка Евдокия. — Он у дочки Михаила живёт, друга моего мужа. И тот, и другой давно уже покойнички. Царствие им небесное. Как там Наташенька?

— Жива-здорова, — ответствовал я. — Насколько это, конечно, возможно после того, что произошло.

Хозяйка сочувственно потупила взор. Лицо моей спутницы приобрело обескураженное выражение.

— Выходит, я зря в провожатые навязалась.

Мы переступили порог. В мои ноздри ударил запах свежесваренных щей.

— Проходите в комнату, — кивнула старушка.

Раздвинув закрывавшие проём шторы, я очутился в небольшом, тускло освещённом помещении со старой, почти что старинной мебелью. Мы с Надей уселись на диван. Бабка Евдокия, приглушив телевизор, устроилась напротив в плетёной кушетке с подушкой.

— Мы к тебе вот чего пришли, Евдокия, — проговорила моя спутница, заговорщически сощурив глаза. — О соседке хотим тебя расспросить.

— О Зинке? — удивлённо вскинула брови хозяйка и отмахнулась, как чёрт от ладана. — Зачем она вам сдалась? Забрал её к себе Господь, и пусть упокоится с миром. Царствие ей небесное.

Она повернулась к висевшему в углу образу и обильно перекрестилась.

— Есть у нас тут один интерес. Ты ведь в основном дома сидишь, никуда особо не отлучаешься?

— А что ты хотела в мои годы? — обиженно парировала старушка. — Мне, как-никак, уже восемьдесят один. Я своё уже отбегала.

— Да ты не ерепенься, а дослушай до конца, — добродушно укорила её Надя. — То, что ты часто бываешь дома, для нас как раз хорошо.

— Это почему?

— А потому, что ты всё и всех видишь. Кто мимо проходит, кто к кому заходит. Ведь так?

— Ну, так.

— Так вот, не могла бы ты припомнить, кто заходил к Зинке в последнюю неделю перед пожаром?

Хозяйка воздела глаза к небу.

— Да к ней столько швали шастало, что всех не упомнишь.

— И всё-таки?

— А зачем тебе?

— Нужно.

— Зачем нужно?

В глазах старушки заиграло свойственное её возрасту любопытство. Надя замешкалась и растерянно посмотрела на меня, словно испрашивая разрешения озвучить цель нашего визита.

Я подался вперёд.

— Понимаете, в чём дело, уважаемая Евдокия… э-э-э…

— Ивановна.

— …уважаемая Евдокия Ивановна. У нас есть подозрения, и подозрения вполне обоснованные, что Зинка могла что-то знать о пропаже Натальиного сына.

— Да вы что!

— Помнишь прошлый вторник, когда «Зимнюю вишню» показывали? — вернула себе инициативу моя спутница. — Я тебе тогда ещё долг приносила.

— Ну, помню, — кивнула хозяйка.

— Ты Зинку в тот день видела?

— Видела.

— В какое время?

Бабка Евдокия напрягла память.

— В разное. Днём она, как обычно, по улицам бродила. Затем за клюквой в лес пошла.

— А вечером, когда она из лесу возвращалась, ты её видела?

— Видела. Я как раз на лавке сидела.

— Ты ничего в ней особенного не приметила?

— Приметила. Летела так, словно за ней черти гнались.

— А тебе известно, что в тот самый день в лесу как раз и пропал Наташкин сынишка?

— Батюшки! — старушка вытаращила глаза и изумлённо приложила ладонь ко рту.

Надя выразительно вскинула палец.

— Улавливаешь?

— Улавливаю. Может Зинка в лесу что углядела? Не просто же так она была сама не своя.

— О чём и речь. Тебе она, кстати, ничего не говорила?

— Нет, ничего.

— Тогда вспоминай, кто к ней заходил. Может она кому из собутыльников что сболтнула.

— Погоди-погоди-погоди, — заёрзала бабка Евдокия. — Значит так. В прошлый вторник у неё никого не было. Яшка Косой, правда, стучал на ночь глядя, но она ему не открыла. Я ещё, помню, тогда удивилась: с чего это вдруг? Она его всегда пускала. В четверг к ней заходила Манька Спицына. Я с ней парой слов перебросилась. У неё медведка всю картошку погрызла. Яшка снова заглядывал, Пашка с Богдановки. В пятницу к ней Борьку Мещерякова занесло…

Память у старушки оказалась на удивление отменной. Она уверенно вспомнила всех, кто попадался ей на глаза.

— Вот вроде и всё, — резюмировала хозяйка. — Может у неё и ещё кто был, только я этого не видала. А вы что, хотите с ними со всеми встретиться?

— Придётся — вздохнул я.

Бабка Евдокия поморщилась.

— Удовольствие, должна вас предупредить, небольшое.

— Да я понимаю, — горько усмехнулся я. — Контингент, небось, своеобразный.

— Ещё какой своеобразный! Если с Манькой ещё более-менее поговорить можно, то к Яшке лучше вообще не подходить. Особенно, когда он пьян.

— Она верно говорит, — поддержала хозяйку Надя. — Он же бешеный. А когда выпьет, то буйным становится. Вообще с катушек слетает. С ним нужно быть поосторожнее.

— Постараюсь, — задумчиво пробормотал я и снова посмотрел на старушку.

— Евдокия Ивановна, а не могли бы вы вспомнить сам пожар? Не было ли в нём чего-нибудь необычного?

— А что в пожаре бывает обычного? — возразила та. — Пожар есть пожар. Я ведь его не с самого начала видела. Когда загорелось — я спала. А когда проснулась — уже вовсю полыхало. Чувствую, дымом потягивает. Причём, запах все сильнее и сильнее становится. Глаза открываю — батюшки святы! В окне красные языки играют. Я с кровати — прыг, и бегом на улицу.

— Там кто-нибудь уже был?

— Варвара с Петром были. Колесниковы. Они напротив живут. Тушить пытались. Воду в ведра из колонки набирали и на огонь выплёскивали. Но разве такое пламище вдвоём потушишь! Они первыми пожар увидели. Сразу в «01» позвонили. Я перепугалась. Мамочки родненькие! С минуты на минуту и на меня перекинется. Где я жить тогда буду, если погорю? В погреб, что ли, переселяться? Но тут, слава Богу, пожарные приехали. Дай Бог им здоровья! Быстро всё погасили. Меня не задело. Дымищу было — не продохнёшь. Крыша вся порушилась. Стали завалы разгребать — и Зинку нашли, горемычную. На кровати лежала. Вся обугленная, кожа потрескавшаяся, кости наружу торчат… Б-р-р!

Бабка Евдокия передёрнулась.

— Значит, говорите, полыхало? — переспросил я. — А быстро-то огонь разгорелся, не знаете?

— Варвара говорит, что быстро. Очень быстро. Оглянуться не успели, как весь дом объяло.

— А что пожарные установили? От чего загорелось?

— А шут его знает, от чего загорелось! Они нам не докладывали. Они, по-моему, и разбираться-то особо не стали.

— А милиция была?

— Была. Участковый приходил. Протокол составил и убрался восвояси. Неосторожное обращение с огнём — и точка. Кому алкоголичка нужна? Погибла — и ладно. У Зинки-то и родственников почти никаких не было. Только сестра. Живёт в соседнем районе. Они близняшки. Одну от другой почти не отличишь. Сколько дней прошло — до сих пор не появилась. То ли не сообщили, то ли не посчитала нужным. Небось, уже в общей яме похоронили душеньку нашу заблудшую.

— Ты её жалеешь? — спросила моя спутница.

— Конечно, жалею. Ведь всю жизнь рядом с ней прожила. Ещё новорожденной её помню. Но убиваться — не убиваюсь. Без неё потише будет. Прости меня, Господи!

Старушка снова повернулась к образу и наложила на себя крест.

— Ты мне, мил человек, вот что скажи, — обратилась она ко мне. — Неужели Димочку так до сих пор и не нашли?

Я помотал головой. Хозяйка в досаде всплеснула руками.

— Что же с ним такое произошло? Ох, Наташенька, Наташенька! Никогда ей в жизни не везло. С замужеством, вот, тоже не сложилось. И где она только подхватила этого чёрта цыганского? Чем он её к себе так привязал? Сломал ей, окаянный, всю жизнь! Чтоб он, тварь, сдох! Бедная девочка! Всего добивалась своим трудом. Какие препятствия преодолела! Какие трудности! Братцу её старшему, вот, подвезло. Приглянулся богатой хохлушке, женился, переехал в её дом. Стал жить, как сыр в масле, в сытости и достатке. А Наташенька, бедная, мучилась. Без денег, да ещё с дитём. А брат свысока поглядывал, как будто она ему не сестра, а служанка. Хоть бы чем помог. Только не принесло ему везение счастья. Как жена померла — так и покатился под откос. Супругины сбережения проел, а заработать самому — не под силу. Не умеет он зарабатывать. Не научился. Вот оно, как на всё готовенькое-то приходить. А Наташенька молодец. Встала на ноги, оперилась. Ей хорошего человека бы ещё только встретить…

Бабка Евдокия отвлеклась на телеэкран, где показывали местные новости. Демонстрировался сюжет о милицейском рейде по притонам.

— Они только под камерой так могут! — гневно ткнула пальцем она. — Для показухи. А так их работать не заставишь. Ребёнок в лесу пропал — и хоть бы хны. Тьфу!

Ответный плевок Навалинского телевидения не заставил себя ждать. На экране появился начальник городской милиции, из уст которого полился красочный рассказ о неуклонном бдении сотрудников правоохранительных органов на ниве обеспечения безопасности граждан. Не выдержав такого издевательства, хозяйка раздражённо выдернула вилку из розетки. Телевизор погас.

— Самим надо искать, а не на милицию надеяться, — проговорила Надя, и вдруг осеклась. — О, а вон и Манька Спицына! На ловца, как говорится, и зверь бежит. Легка на помине.

Я бросил взгляд в окно. Во двор бабки Евдокии заходила неопрятная, средних лет толстушка с собранными сзади в пучок волосами.

— Вот мы её сейчас обо всём и расспросим, — оживилась старушка. — Только учтите: она откровенничать не любит. С ней нужно похитрее, не напрямик. Давайте скажем, что мы Зинку поминаем. Она выпить никогда не откажется. А там, глядишь, и язык развяжет. У меня для такого случая как раз припасён стратегический запас. Надежда, доставай рюмки.

Моя спутница подалась к серванту, а бабка Евдокия проворно прошмыгнула на кухню и вернулась оттуда с початой бутылкой водки.

— Я её для компрессов держу, — пояснила она. — Ревматизм, артрит. Целый букет. Старость — не в радость. Но ради такого дела можно и вовнутрь.

Послышался стук в дверь.

— Входите, открыто! — крикнула хозяйка, спешно наполняя рюмки.

Из прихожей донеслись шаги. Занавески раздвинулись.

— Привет честной компании! Что обмываете?

Голос Зинкиной подруги был скрипучим и неприятным. Её мутноватые глаза тут же уставились на меня.

— Здравствуй, Манечка, — вкрадчиво проговорила бабка Евдокия. — Проходи, родная, присаживайся. Мы тут усопшую поминаем.

— Без закуски? — удивленно спросила Маня, усаживаясь подле меня.

Я подался в сторону.

— Ну что ты, Манечка, как же без закуски! — спохватилась хозяйка. — Конечно с закуской. Я просто её ещё не принесла. Мы ведь даже ещё по первой не пропустили.

— Значит я вовремя, — беспардонно хохотнула «новоприбывшая».

— Надежда, достань гостье посуду, — бросила старушка, поднимаясь с места.

Моя спутница снова потянулась к серванту, а Зинкина подруга переключила внимание на меня.

— А что же вы один-то, без жены?

Я вскинул брови, и уже собрался было объяснить, что мы с Натальей в браке не состоим. Но, взглянув на ехидно-слащавую Манькину улыбку, решил пропустить её слова мимо ушей. Рьяное опровержение сплетен зачастую приводит к укреплению убеждения в их истинности.

— Ей сейчас не до этого.

— Мань, ты картошку-то выкопала? — пришла мне на помощь Надя.

— Выкопала, — ответила та, — сколько смогла. Медведка, зараза, завелась. Столько картошки погрызла! Планировала собрать четыре мешка, а получилось три.

— В погреб засыпала?

— Засыпала.

На стол опустились две большие миски.

— А вот и закуска, — пропела хозяйка. — Капустка квашеная, огурчики солёные. Всё, как надо. Помянем сердешную.

— Да, — картинно вздохнула Надя, — давайте помянем. Всё-таки, сколько лет бок о бок прожили.

После первой стопки между дамами завязалась оживлённая беседа. Я в ней участия не принимал. Местная жизнь была мне чужда, поэтому я разумно предпочёл ограничиться ролью слушателя. Впрочем, моего вмешательства и не требовалось. Бабка Евдокия солировала отменно. Глядя, с каким хитроумным изяществом она «раскручивает» специально приглашённую гостью, я поймал себя на мысли, что в ней гибнет талант сыщика.

— Жалко грешницу нашу горемычную, — причитала старушка. — Она была, конечно, не ангел. Но, какой-никакой, а всё же человек. Огород мне весной вскопать помогла. Продукты из магазина приносила, когда я болела.

— А меня вареньем из клюквы как-то угостила, — вспомнила Надя. — Вкусное было варенье. Мои домочадцы его быстро умяли.

— А для меня подругой была, — откликнулась Манька. — Соображала похлеще некоторых учёных. Умела добывать самогон чуть ли не из комариного писка.

После третьей рюмки её словоохотливость резко возросла. Заметив это, бабка Евдокия приступила к главному.

— В прошлый вторник, когда по телевизору «Зимнюю вишню» показывали, Зинка какой-то испуганной из леса пришла, — проговорила она и подмигнула моей спутнице.

— Да, да, я тоже видела, — подхватила та.

— Вроде, ходила в лес, собирала клюкву. Может её там кто обидел? Надь, ты, часом, не в курсах?

Надя помотала головой.

— Нет, сама гадаю.

— Мань, а ты, случайно, не знаешь, что могло её так расстроить?

Зинкина подруга пожала плечами.

— Меня в прошлый вторник здесь не было. Я к крестнице ездила. А Зинку уже позже видела, в четверг.

— Да она и в четверг какой-то не такой была, — не отступала хитрая старушка. — И в пятницу, и в субботу. Надь, ты не заметила?

— Заметила, — подыграла та. — Ещё как заметила. И что с ней такое произошло?

— Да не мелите вы чепуху, — раздражённо воскликнула Манька. — Ничего с ней не случилось.

Мы разочарованно переглянулись. Неужели время потрачено зря? Но тут Манька вдруг посерьёзнела, нахмурила лоб и, после некоторой паузы, добавила.

— А хотя…

Мы затаили дыхание. Две кружившие по комнате мухи прервали свой полёт и любознательно уселись на край стола, словно тоже жаждали услышать продолжение.

Манька взяла рюмку, осушила её до дна, занюхала огурцом и задумчиво уставилась перед собой.

Мы терпеливо ждали.

— … какая-то перемена в ней всё же присутствовала, — наконец, закончила фразу она.

— Ну вот, а я о чём говорю! — всплеснула руками хозяйка.

— Я тогда значения этому не придала. Списала всё на издержки похмелья. А сейчас думаю, что зря. В ней действительно что-то было не так. Как будто она о чём-то знала, но старалась это скрыть.

— А с чего ты это заключила? — полюбопытствовала Надя.

— С её глаз, — пояснила Манька. — Уж больно они у неё бегали.

«Ого, — подумал я. — А она, оказывается, неплохой психолог».

— Надо у Яшки Косого спросить. Он наверняка знает. Она от него ничего не скрывала.

Больше у Маньки нам ничего выяснить не удалось.

— Я ещё с Колесниковыми погутарю, — шепнула мне бабка Евдокия, когда мы стали собираться по домам. — Может они что вспомнят. Вы ко мне завтра загляните.

Я благодарственно кивнул головой.

— Немного мы узнали, немного, — миновав калитку, посетовала Надя.

— Но это всё-таки лучше, чем вообще ничего, — заметил я. — А Евдокия Ивановна молодец. Прямо, как мисс Марпл.

— Да, она у нас такая, — заулыбалась моя спутница.

Я проводил её до дома. Мы попрощались.

«Не нравится мне этот пожар, — размышлял, шагая по улице, я. — Ох, как не нравится. Я конечно не эксперт. Но любому человеку известно, что если здание слишком быстро охватывает огонь — это верный признак поджога. А Никодим-то, оказывается, порядочный гусь. Не поддержал сестру в трудный момент. Вот тебе и брат. И как только Наталья его подле себя терпит?»…

Глава восемнадцатая

Когда я вернулся домой, моя сожительница гладила простыню. Из-под её утюга, словно из жерла вулкана, клубился сытный пар.

— Что за концерт ты учинил в магазине? — холодно процедила она.

— Почему обязательно концерт? Почему именно учинил? — спокойно ответил я, мысленно проклиная Карасёву, решившую засвидетельствовать верность своей хозяйке там, где лучше было бы промолчать.

— Значит, мои определения тебе не нравятся? Хорошо, какие термины предлагаешь ты?

— Прежде всего, я предлагаю не устраивать сыр-бор, — не теряя хладнокровия, парировал я. — Чего-чего, а твоих упрёков я точно не заслужил.

— Неужели?

— Когда я сидел в торговом зале и наблюдал, усвоил ли твой персонал науку обращения с электронной техникой, я случайно услышал разговор продавщицы мясного отдела с одной из покупательниц. То, что в нём прозвучало, показалось мне той ниточкой, которая способна привести к разгадке тайны исчезновения Димки.

И я коротко поведал своей курортной знакомой о подозрениях насчет Зинки, и о посиделках у бабки Евдокии.

Наталья сжала губы.

— Зачем тебе это надо? — глухо спросила она.

Я недоумённо посмотрел на неё.

— Послушай, ты хочешь найти своего сына, или нет?

— Разумеется, хочу.

— Тогда почему ты так реагируешь? Что означает твоё недовольство?

Наталья смутилась и устремила взгляд в пол.

— Серёжа, ты меня не так понял, — виновато пробормотала она. — Я очень признательна тебе за неравнодушие к судьбе моего сына. Но, понимаешь, мне кажется, что это опасно.

— Что опасно?

— Ну-у-у… лезть во всё это.

— Та-а-ак! — я разулся, прошел в гостиную и уселся в кресло. — Поясни.

Моя курортная знакомая нервно выключила утюг и принялась укладывать поглаженное бельё в шкаф.

— Понимаешь, Серёжа, — неуверенно проговорила она, повернувшись ко мне спиной, — чем больше я об этом думаю, чем больше вспоминаю всё то, что произошло со мной в лесу, тем сильнее во мне крепнет убеждение, что здесь не обошлось без чего-то неизведанного, потустороннего. В наших местах это присутствует, ты знаешь. А битва с потусторонним миром зачастую чревата гибелью или, в лучшем случае, помутнением рассудка.

— Ты же говорила, что не веришь во всякую чертовщину, — хмыкнул я.

— Не верила, пока сама с ней не столкнулась, — понизила голос Наталья.

Я задумчиво потёр лоб.

— Ответь мне на один вопрос. Помнишь, когда Зинка приходила просить деньги? Я ещё тогда столкнулся с ней у калитки.

— Ну, — насторожилась моя курортная знакомая.

— Она тебе ничего не говорила?

— Ничего. Попросила, как обычно, «до завтра» в долг, выслушала отказ и ушла.

— А в её поведении не было чего-нибудь странного?

— В её поведении все было странным, как и у всякой алкоголички. И не только в тот день, а постоянно. Нормальные люди так себя не ведут.

— А тебе не показалось, что она чего-то недоговаривает, скрывает?

— Нет, не показалось. Меня заботило только то, как бы побыстрее её выпроводить.

Моя сожительница закрыла дверцу шкафа, подошла к креслу, присела на подлокотник и взяла меня за руки.

— Серёжа, — тихо попросила она. — Оставь это. Не лезь. Я сердцем чую, что это не к добру. Хватит с меня уже и одной потери…

Ночь, как и накануне, выдалась тёмной. Небо заволокли тучи. Землю окутал туман.

Я лежал на кровати, заложив руки за голову, и раз за разом прокручивал в памяти нашу последнюю встречу с Зинкой.

Вот я подхожу к дому, вот сталкиваюсь с ней у калитки, вот ловлю её взгляд…

Стоп. Что-то в её взгляде было не так. Он был каким-то не таким, каким должен был быть.

По словам Натальи, Зинка приходила просить в долг, и получила решительный «от ворот поворот». В такой ситуации самым естественным выглядит уныние. Но в Зинке уныния не чувствовалось и в помине. Её глаза отдавали каким-то странным, загадочным блеском, в котором отчётливо сквозило торжество.

Несостыковочка.

А может Зинка приходила не за деньгами? Может деньги являлись не более как поводом, а на самом деле ей просто хотелось насладиться Натальиным горем? Есть ведь такая препротивная категория людей, которым доставляет удовольствие лицезреть боль других. Особенно тех, у кого жизнь сложилась лучше. А Зинка, хотя о мёртвых и не принято говорить плохо, являла собой отнюдь не воплощение добродетели.

А не Зинкиных ли это рук дело?

В моём воображении разыгралась следующая сцена.

Наталья идёт с сыном гулять в лес. У поваленной сосны она внезапно теряет сознание. Испуганный мальчик отчаянно зовёт на помощь. Его крики слышит собирающая на болоте клюкву Зинка. При виде беспомощного ребенка в её голове зарождается дьявольский план — тайно его продать. Либо на донорские органы, либо в так называемое «секс-рабство». В наше отягощённое вакханалией пороков время такие случаи — не редкость. Недавно по телевидению об этом была даже целая передача. Зинка прячет ребёнка в укромном месте на болоте, связывает его, чтобы он не убежал, после чего, обуянная страхом от содеянного, возвращается домой.

Покупатель, или, говоря её языком, «спонсор», находится через несколько дней.

Получив деньги, Зинка впадает в эйфорию. Но её счастье длится недолго. Её «убирают». Кому нужен свидетель, да ещё такой ненадежный, способный в любую минуту распустить язык!

Я беспокойно заёрзал. Моя кровь забурлила. Сердце переключилось на бешеный галоп.

Так вот, наверное, куда вёл меня Нигер. Он вёл меня на место, где Зинка прятала похищенного мальчика.

Я возбуждённо вскочил. Меня наполнила уверенность, что я ухватил конец этого запутанного клубка. И тут у меня перехватило дыхание: в окне спальни отчётливо мелькнул чей-то силуэт. Я спрыгнул с кровати и ринулся в прихожую. Отведя щеколду, я слегка приоткрыл дверь и устремил взгляд в образовавшийся зазор.

В глубине двора, в заполнявшем пространство тумане, различался бледный контур человеческой фигуры. Это была та самая призрачная детская фигура, которую я наблюдал вчера. Она словно парила над землей. Мой слух уловил напоминавшее печальную мелодию мычание: «му-му-му, му-му-му, му-му-му».

Я резко распахнул дверь и громко прокричал:

— Эй, ты! А ну, стой!

Фигура стала стремительно удаляться. Я сбежал по ступенькам и бросился за ней, но споткнулся о валявшийся на земле шланг. Когда я поднялся на ноги, фигуры уже не было. Она словно растворилась в тумане.

В этот момент из дома донёсся душераздирающий крик.

— А-а-а!

Я бросился обратно.

Наталья сидела на кровати с обезумевшими от ужаса глазами. Она кивнула в сторону располагавшейся за стеной Димкиной комнаты и прошептала:

— Там кто-то есть.

Я зажёг свет, шагнул в коридор, но войти в «детскую» сразу не решился. На меня девятым валом накатил страх. Постояв неподвижно с минуту, я всё-таки заставил себя собрать волю в кулак и взялся за дверную ручку. Дверь распахнулась.

Передо мной предстала сплошная чернота. Свет из спальни, проникавший сюда транзитом через коридор, выхватил слабые очертания мебели.

— Кто здесь? — громко спросил я.

Ответом явилась тишина.

Глубоко вдохнув, чтобы унять разрывавшееся на части сердце, я шагнул вперёд и стал шарить по стене в поисках выключателя. Вспыхнула люстра. Я быстро огляделся по сторонам. Комната была пуста. Сверху повеяло холодком, как будто надо мной что-то пролетело. Я вскинул глаза. Потолок был чист. Я подошёл к окну и подергал за створки. Они были заперты.

В проёме показалась Наталья.

— С чего ты взяла, что здесь кто-то есть? — спросил я.

— Я слышала шаги.

Мы напряжённо посмотрели друг на друга. За окном засвистел ветер…

Глава девятнадцатая

Проводив вознамерившуюся вдруг срочно нагрянуть в свой магазин сожительницу, я закрыл дверь, посмотрел на себя в зеркало и тяжело вздохнул. Мой вид являл собой отголосок наполненной страхом ночи: глаза были красными, как у хорька, а лицо походило на смятый лист бумаги. Впрочем, это было не удивительно. Я ведь снова почти не спал. Напуганные загадочными явлениями, происходящими как в самом доме, так и возле него, мы не сомкнули глаз до самого утра. В комнатах всю ночь горел свет. Мы погасили его лишь тогда, когда в окна ударили первые лучи солнца.

Атмосфера за завтраком была тягостной. В воздухе явственно витала тревога.

— Я скоро сойду с ума, — горестно пожаловалась Наталья. — Чувствую себя настолько разбитой, как будто разваливаюсь на части. Но плохо — не плохо, а девок навестить надо. Карасёву без контроля надолго оставлять нельзя.

Я не смог не отметить, сколь существенную перемену претерпел за последнее время её голос. Яркий и звонкий в начале нашего знакомства, он теперь стал каким-то глухим и безжизненным. А его игравшая всей палитрой эмоций тональность приобрела нотки рассеянности и задумчивой пустоты.

Закончив трапезу, моя курортная знакомая собрала посуду, опустила её в раковину и негромко произнесла:

— Потом помою.

— Я сделаю это сам, — вызвался я. — Не беспокойся.

Выполнив после отъезда хозяйки данное ей обещание, я поставил тарелки в шкаф, накинул на себя куртку и вышел на крыльцо. Вдохнув полной грудью и почувствовав, что свежий воздух придал мне немного бодрости, я спустился по ступенькам и направился к сараю, чтобы проверить, цел ли сооруженный мною потолок. Но едва я сделал несколько шагов, как моё внимание привлек валявшийся рядом с дорожкой предмет. Его яркая окраска отчётливо контрастировала на фоне увядающей зелени. Я нагнулся и обомлел. Это был пластмассовый «спайдермэн», любимая игрушка Димки. Но как она тут оказалась? Ведь вчера её здесь не было.

Я нервно сглотнул слюну и поднял фигурку с земли. Брошена она здесь была совсем недавно. Об этом говорила её чистота: «спайдермэна» как будто только что вынесли из дома. Если бы она валялась тут давно, на ней успел бы образоваться солидный слой грязи.

В моей памяти с необычайной ясностью воскресли картины минувшей ночи.

Клубящийся над землёй туман… Призрачная фигура ребёнка…

Господи! Неужели это был Натальин сын?

В моей душе с новой силой заиграли любопытство и страх. Повертев игрушку в руках, я продолжил движение к сараю. Но тут меня вдруг словно что-то прожгло. Я нервно обернулся и встретился с глазами Серафимы. Девочка стояла за оградой и пристально смотрела на меня. Её взгляд был полон обиды, как будто я у неё что-то отобрал. Я досадливо отмахнулся и открыл сарай.

Потолок был цел. Проверив на ощупь крепость прибитых досок и убедившись, что ни одна из них не отошла даже на миллиметр, я с чувством удовлетворения направился обратно.

Серафима продолжала оставаться на месте. Её глаза были подобны раскалённому стержню.

— Ну, чего ты на меня глазеешь? — крикнул, остановившись, я. — Чего ты меня сверлишь?

Девочка протянула руку и указала пальцем на «спайдермэна». Я усмехнулся.

— Хочешь, чтобы я тебе его отдал? Извини, не могу. Это принадлежит не мне.

Я поднялся на крыльцо, зашёл в дом, повесил куртку, сменил ботинки на тапки, прошёл в гостиную, положил игрушку на журнальный столик и выглянул в окно. За забором маячила Гоманчиха. Приблизившись к «внучке», она схватила её за руку и потащила за собой. Серафима отчаянно упиралась и безмолвно плакала.

Я задёрнул шторы и улегся на диван…

Вокруг царил туманный полумрак. Я увидел себя стоящим возле болота. Чёрная, местами покрытая зеленоватой плёнкой, трясина угрожающе вздувалась. Возвышавшиеся в её центре камыши шевелились, точно паучьи лапки. Берег обрамляла тонкая полоска тины. Соседствовавшие с топью гигантские кривые сосны зловеще склонялись над землёй и всем своим видом показывали, что готовы обрушиться на меня в любую минуту. Воздух был пропитан зловонием. В уши била гробовая, мёртвая тишина.

И вдруг эту тишину прорезало чьё-то грустное пение. Оно доносилось издалека и было мне хорошо знакомо. Очарованный красотой голоса, я подался было в его сторону, но тут вспомнил, где мне довелось уже слышать эту мелодию. Это было совсем недавно, в моём прежнем сне. В памяти ясно проявились его жуткие подробности. Я остановился. Новая встреча с нечистью меня откровенно страшила. Я вознамерился развернуться и последовать в обратном направлении, но тут на меня словно накинули аркан. Некая неведомая сила потащила меня вперёд. Я отчаянно сопротивлялся, но все мои усилия тратились впустую.

Когда я очутился на ромашковой поляне, я снова увидел нагую белокурую диву. Она приветливо посмотрела на меня и кокетливо поманила к себе. Во мне возбуждающе забурлила кровь. Расстилавшийся передо мной пейзаж был таким мирным, таким радостным, таким добрым, что все мои страхи вдруг показались мне нелепыми и бессмысленными. Я прекратил упираться и добровольно подчинился направлявшей меня силе. Но едва я приблизился к блондинке, как та снова обратилась в мерзкое, внушавшее ужас и отвращение чудовище. Голова чудовища стала медленно подниматься…

Раздался звонкий стук. Я открыл глаза. Зрачки прорезал дневной свет. Я зажмурился.

— Разбудила? — послышался виноватый возглас Натальи. — Прости, ради бога, меня безрукую. Чёрт меня дернул взять эту кастрюлю.

— Ничего, ничего, — откликнулся я, с трудом размыкая веки. — Я, собственно, и не спал. Так, слегка подрёмывал.

— Судя по храпу, этого не скажешь, — заметила моя курортная знакомая; она стояла у двери и иронично смотрела на меня. — Когда я вошла в дом, мне показалась, что в гостиной работает бульдозер.

Мы рассмеялись.

— Как там твои девицы? — поинтересовался я. — Смирились с современной весовой техникой?

— Вроде, смирились.

— Ещё не придумали нового способа обмана покупателей?

— Не знаю. Но не сомневаюсь, что придумают.

Тут взгляд Натальи упал на журнальный столик.

— Что там у тебя? — спросила она, подавшись вперёд.

Я дёрнулся, намереваясь прикрыть свою утреннюю находку, но было уже поздно. Лицо моей сожительницы побелело, как мел.

— Откуда у тебя это?

— Кхе, кхе! — смущённо кашлянул я, мысленно проклиная себя за беспечность.

Положить «спайдермэна» на самом видном месте, забыв, какие эмоции он способен вызвать у потерявшей сына матери! Дурак! Кретин! Идиот!

— Где ты его взял? Говори! — яростно потребовала Наталья; в её голосе появились нотки истерики.

Я поднялся с дивана и осторожно обхватил её за плечи.

— Присядь.

— Где ты его взял? — нервно сбрасывая с себя мои ладони, снова выкрикнула моя курортная знакомая; её пальцы были холодными, как лёд.

— Во дворе, рядом с домом, — ответил я. — Он валялся в траве.

— О, боже! — прошептала моя сожительница.

Я аккуратно взял её под руки.

— Ты сядь, сядь.

Наталья послушно опустилась в кресло. Её пробирала дрожь. Я схватил злополучную игрушку, положил её за штору на подоконник и отправился на кухню за водой.

Сделав несколько глотков, хозяйка прошептала:

— Серёжа, мне страшно.

Её слова отозвались во мне зловещим эхом. Меня вдруг охватило какое-то странное, незнакомое доселе чувство — чувство нереальности происходящего. Как будто всё, что находилось передо мной, на самом деле отсутствовало и являлось лишь плодом чьих-то галлюцинаций. Как будто я переместился в порождённый чьим-то болезненным разумом виртуальный мир и превратился в послушную игрушку чужой воли, которая полностью подчинила моё сознание и определяла, что мне думать, что говорить и как действовать.

Озабоченный необычностью нахлынувших на меня ощущений, я подошёл к дивану и уселся напротив хозяйки. Моя курортная знакомая подняла глаза. В них блестели слёзы.

— Твой Димка обязательно найдётся? — попытался обнадёжить её я.

Наталья горестно покачала головой.

— Он не найдётся, — еле слышно выдавила она. — Его больше нет. Я это чувствую. Я мать. А сердце матери никогда не врёт. Серёжа, я не могу тут больше оставаться. Я начинаю сходить с ума. Здесь витает какое-то проклятие.

— Тебе надо полежать, — ободряюще произнёс я. — Давай я провожу тебя в спальню.

Уложив Наталью в постель, я нежно чмокнул её в щёку, ласково провёл ладонью по волосам и вышел в коридор, плотно притворив за собой дверь. Сделав два шага и поравнявшись с «детской», я внезапно ощутил, будто меня кто-то толкнул. Это было хоть и слабое, но всё же вполне реальное прикосновение. Я замер. В доме стояла тишина. Ничто не указывало на чьё-то постороннее присутствие. Но меня не покидало подозрение, что рядом кто-то есть.

Немного поколебавшись, я набрался духу и вошёл в Димкину комнату. В ней было всё по-прежнему. Но только я вознамерился выйти, как на меня вдруг повеяло холодком. Послышался слабый шелест. Моё сердце подпрыгнуло. Я повернулся и увидел падающий со шкафа альбомный лист. Это был детский рисунок. На пожелтевшей бумаге была изображена облачённая в длинное красное платье женщина, под которой крупными корявыми буквами значилось: «МАМА»…

Глава двадцатая

Жилище Яшки Косого оказалось таким, каким я и ожидал его увидеть — неказистым и запущенным.

Каков хозяин — таков и дом. Не знаю, как у кого, а у меня ещё ни разу не было повода усомниться в верности этого суждения. Если глаза — это зеркало души, то дом — это отражение личности.

Давно не крашеные стены, облупившиеся и потрескавшиеся оконные рамы, сплошь заросший сорняками огород — всё это недвусмысленно свидетельствовало о том, что заниматься хозяйством здесь было некому.

— А зачем вам Яша? — с тревогой спросила выглянувшая на стук дряхлая, сгорбленная старушка, очевидно его мать, глаза которой светились затравленностью.

— Да так, нужно кое о чём спросить, — уклончиво ответил я.

— Вы из милиции?

— Нет.

— С работы?

— Нет.

— А откуда?

— У меня личное дело.

Старушка почему-то боязливо покосилась на мой карман и прикрыла дверь. Зинкин «бойфрэнд» появился через минуту.

— Чего тебе? — грубо бросил он.

Его скрипучий голос был под стать его внешности — неприятный и зловещий.

На этот визит я решился не сразу. Молва о Яшкиной неадекватности ходила по всему Навалинску. И если бы не вспыхнувшие во мне подозрения, что он каким-то образом может быть причастен к событиям, тайну которых я стремился раскрыть, я бы ни за что не стал подвергать себя такому риску.

Разве не мог Яшка, учитывая его буйный нрав и криминальное прошлое, подпалить Зинкин дом? Безусловно, мог. Разве стал бы он брезговать столь неприглядным делом, как продажа ребёнка, если оно сулило хорошие барыши? Разумеется бы не стал. Как знать, может именно с его помощью Зинке и удалось найти покупателя на спрятанного в лесу мальчика. Провернул сделку, а после убрал подельницу, чтобы некому было выдать.

Мои предположения смотрелись вполне вероятными, но имели одну слабость — они были субъективны. Они базировались чисто на интуиции. А интуиция — штука ненадёжная, ибо она есть всего лишь подсознательный импульс, основанный на внешнем впечатлении, которое не всегда бывает верным. Для поиска же объективных доводов требовался личный контакт.

Говорить с Яшкой откровенно было, конечно, нельзя. Если он действительно «в деле» — последствия могут быть непредсказуемы. Поэтому я решил действовать хитро и в обход.

Состроив дружелюбную мину, я мягко произнёс:

— Разговор есть.

Зинкин приятель ощетинился и хищно выпятил челюсть.

— Какой у тебя ко мне может быть разговор?

— Тут понимаешь, какая штука, — продолжил я, игнорируя его враждебность. — Твоя Зинка за день до пожара брала у меня деньги в долг. Обещала вскоре вернуть. А оно, видишь, как получилось. Деньги, конечно, не бог весть какие, но всё равно…

Придуманный мною повод сработал. Яшка встал в позу.

— А я тут причём?

— Ну, как причём? Вы же с ней, вроде, как вместе были.

— Ну и что? Она брала — к ней и обращайся. А я к её долгам отношения не имею. Понял?

Я изобразил тяжёлый вздох.

— Вот и доверяй после этого людям. Дурак я, дурак! И зачем я на её просьбу повёлся? Ведь видел же, что она не в себе. Несла какую-то околесицу про болото, про пацана, про выгодную сделку. Хвастала, что у неё скоро будет море денег. Тебя приплела. Мол, если что — к нему обращайся. А оно видишь как. Эх, ладно, бывай!

Я сделал вид, что собираюсь уходить, но Зинкин приятель решительно преградил мне путь.

— Постой! Что она там тебе про меня наговорила?

Его глаза сверкали бешенством. Но в этом бешенстве явственно проскальзывал страх.

Я отступил на шаг и, как бы извиняясь, выставил перед собой ладони:

— Говорю же, что не разобрал. Околесица — она и есть околесица: «Бу-бу, бу-бу, бу-бу… Если не веришь — спроси у Яшки. Он знает, он подтвердит». А что знает, что подтвердит — непонятно. Надеялся, что ты прояснишь. Но ты, видать, тоже не в курсах.

На скулах моего собеседника продолжали играть желваки.

— Ну и что? — невпопад спросил он.

— Ничего, — миролюбиво ответил я. — Извини, что побеспокоил. Позволь пройти.

Обогнув Яшку, я открыл калитку и вышел на улицу. Пройдя немного вперёд, я оглянулся. Зинкин приятель стоял у забора и настороженно смотрел мне вслед.

«Так-так, — подумалось мне. — Зацепило»…

«… В Центральном районе до конца недели сохранится прохладная, ветреная погода. Пройдут дожди. Местами с грозами. Температура воздуха 15–18 градусов…»

«Опять дожди, — мысленно посетовал я, косясь на приоткрытую форточку, из которой доносился голос диктора. — Куда ни глянь — везде пасмурно. Что на душе, что в природе».

Я вежливо постучал в окно. Никто не отозвался. Очевидно, мой стук потонул в звуке работавшего телевизора. Я постучал сильнее. Реакции опять не последовало. Я уже было протянул руку, чтобы отбить по стеклу третью дробь, как тюль за окном колыхнулась, телевизор умолк, и до моих ушей донеслись натужные, хромающие шаги. В дверном проёме возникла бабка Евдокия.

— А, это вы! Проходите, проходите! — приветливо воскликнула она. — А я тут с ногой мучаюсь. Проклятый артроз. Как дожди — так адская боль, прямо спасу нет. Вот, погоду слушаю, чтобы узнать, когда же мне полегчает.

— Судя по новостям, только на следующей неделе, — поздоровавшись, сочувственно заметил я и переступил через порог.

— Да, похоже, что так, — горько усмехнулась хозяйка. — Проходите в комнату. Чай будете?

— Нет, спасибо.

— Напрасно, — покачала головой бабка Евдокия. — Такого чая вы ещё не пробовали. Крапивный, с тысячелистником, с подорожником. Очень вкусный и очень полезный. Он жизнь продлевает.

— Да? Ну, коли так, то, пожалуй, не откажусь, — согласился я, усаживаясь на диван.

Старушка засуетилась.

— Всё разузнала, всё выяснила, — гордо сообщила она.

Бабка Евдокия поставила передо мной дымящуюся чашку, жестом пригласила отведать лежащих на тарелочке сушек, уселась на кушетку и приступила к рассказу.

— Говорила я с Колесниковыми. Зашла к ним вчера вечером. Дайте, говорю, спичек, а то кончились, а магазин закрыт. Насчёт спичек я, конечно, схитрила. Без повода идти неловко, вот и выдумала причину. Сели, как водится, погутарить, ну и речь, естественно, зашла о пожаре. Жалко, говорю, что огонь так поздно заметили. Увидели бы его пораньше — глядишь, и успели бы потушить. Пётр мне в ответ: ничего не поздно; я, мол, сразу его заметил, как только он возник. Ему в ту ночь не спалось. Ворочался, ворочался, и вдруг видит, как в окне блики заиграли. Голову поднял — из Зинкиного окна язычки пламени вырываются. Но особо разгореться ещё не успело. Он Варвару растолкал и бегом на улицу. А Зинкина хибара уже вовсю полыхает. И двух минут не прошло. Пётр хвать ведро — и к колодцу. Варвара — в дом пожарным звонить. Я, как бы невзначай, их спрашиваю: неужели на улице больше никого не было? Пётр в смех: кому, мол, на улице быть в три часа ночи? А Варвара — та лоб нахмурила и говорит: я, мол, конечно не уверена, но мне показалось, что вдали кто-то мелькнул. Кто, спрашиваю, мелькнул? Какая-то, говорит, фигура. Я, мол, её хорошо не рассмотрела, — не до этого было, — но успела заметить, что она была в длинном чёрном плаще и с поднятым капюшоном, хотя никакого дождя на улице не было. Я сразу смекнула, что здесь может быть нечисто… Да вы пейте чай, а то он совсем остынет.

Я благодарственно кивнул и отхлебнул глоток. Вкус крапивного чая оказался весьма специфическим, с горчинкой, но всё же довольно приятным. Опустошив чашку наполовину, я жестом попросил хозяйку продолжать. Но продолжать ей было уже нечего.

— Сколько я Варвару ни пытала, она так больше ничего и не вспомнила. Человек в чёрном плаще с накинутым капюшоном, на охотника чем-то похож, и всё. Как там Наташенька?

— Плохо, — признался я.

— А как поиски? Есть какие-нибудь результаты?

— Пока никаких.

Из меня вырвался тяжёлый вздох. Старушка сощурила глаза.

— Мне кажется, вы чего-то не договариваете.

Я опустил голову. Хозяйка откинулась назад и доверительно произнесла:

— Напрасно. Вы здесь человек новый, а я живу всю жизнь. И места знаю, и всё, что с ними связано, и людей. Вы не таитесь. Говорите. Может я в чём и помогу.

— Есть тут кое-что, — неуверенно пробормотал я, гадая, стоит ли посвящать мою собеседницу в столь таинственные подробности. — Слишком уж необычными выглядят некоторые происходящие у нас вещи.

Бабка Евдокия подалась вперёд.

— Рассказывайте, не стесняйтесь.

— В общем, так, — решился я, и поведал старушке о событиях последней ночи.

Внимательно выслушав мой рассказ, хозяйка погрузилась в раздумья. Её глаза словно затянуло пеленой, брови сместились к переносице, а на лбу явственно выступила сеть морщин.

Я терпеливо ждал. В горле запершило. Я слегка кашлянул. Бабка Евдокия вздрогнула, отвлеклась от своих мыслей и перевела взгляд на меня.

— Что, не понравился чай? — спросила она.

— Почему не понравился? — возразил я. — Очень понравился.

— А чего вы тогда его не допиваете? Он, небось, уже холодный.

Я сделал вид, что спохватился, взял стоявшую подле меня чашку и осушил её до дна.

Старушка сдвинулась на самый край кушетки и, понизив голос почти до шёпота, заговорщически произнесла:

— Серёжа, нам с тобой обязательно нужно сходить к Лукерье Агаповне.

Я поставил пустую чашку на стол и недоумённо выпятил губу.

— А кто это такая?

— Медиум, — пояснила бабка Евдокия. — Или, говоря современным языком, экстрасенс.

— А может это просто обычная аферистка? — недоверчиво усмехнулся я. — Знаете, сколько сейчас таких развелось? Колдуны, вещуны, прорицатели. Рекламные газеты ими просто кишат.

Моя собеседница осуждающе посмотрела на меня.

— Зачем ты так говоришь? Ты же её совершенно не знаешь. Лукерья Агаповна себя в газетах не рекламирует, и денег ни с кого не берёт. Она использует свой дар только в том случае, если в её помощи действительно есть необходимость. А наш с тобой случай именно такой.

Я хмыкнул. Меня продолжали одолевать сомнения.

— Если она и в самом деле умеет общаться с мёртвыми, почему же она на этом не зарабатывает? Она могла бы сколотить целый капитал.

— Потому, что она такой человек. У неё другие жизненные ценности. Она считает кощунством делать деньги на человеческом горе. Но это не единственная причина. Есть ещё и другая — здоровье. Знаешь, сколько сил отнимает один-единственный спиритический сеанс? Ты даже представить себе не можешь. Ты думаешь, это так легко — выйти на контакт с усопшими? Это не провернуть как бы между прочим. Здесь требуется полная отдача энергии. А Лукерья Агаповна уже в годах.

— Вы хорошо с ней знакомы?

— Она моя однокашница. Мы с ней вместе учились. Ты бы видел, какая она была в юности! О-о-о! Её красоте завидовали все. Другие девчонки, в том числе и я, — что уж тут скрывать, — просто сгорали от бешенства. Мы понимали, что собой просто оттеняем её великолепие. Но потом её красота угасла. Несчастье, жизненные невзгоды. А-а-а…

Бабка Евдокия горестно махнула рукой.

— Она ведь и мне как-то помогла. Когда у меня возникли трудности, серьёзные трудности, — позволь я не буду тебя в них посвящать, — мне остро потребовался совет моего умершего мужа. Я обратилась к ней. И в том, что она передала мне от его имени, были такие детали, о которых, кроме меня и него, больше никто не знал. Его рекомендации мне тогда очень пригодились. Так что, если ты думаешь, что она шарлатанка — выбрось это из головы. Это не так. Впрочем, ты и сам сможешь в этом убедиться, если Лукерья Агаповна, конечно, согласится нам помочь.

Я капитулирующе поднял руки.

— А где она живёт? Далеко отсюда?

— Нет, недалеко, а от вашего дома и вовсе близко. Её хата стоит на самом краю вашей улицы.

Я опешил.

— Постойте, это, часом, не Гоманчиха?

— Многие называют её именно так. Но я предпочитаю более уважительное обращение. Лукерья Агаповна того достойна.

Я изумлённо присвистнул. Вот так поворот!

— Откровенно говоря, идти к ней меня что-то не тянет.

— Да ты её не бойся, — заулыбалась хозяйка. — Это она с виду такая страшная. На самом деле она очень спокойная и мирная.

«Мирная!», — содрогнулся я, вспомнив её пронзающий взгляд.

— Почему же от вашей Лукерьи Агаповны тогда все шарахаются?

На меня хлынул поток возмущений.

— А потому, что дураки! Сплетней наслушались — вот и шарахаются. Колдунья, ведьма! Чушь! Бред! Кому это только пришло на ум? Она сроду не причинила никому зла!

— Наталья рассказывала совсем другое.

— А что твоя Наталья знает? Что она, вообще, может знать? Только то, что ей передали другие. Она с ней когда-нибудь общалась? Она знает её историю, её судьбу?

— Вроде, знает…

— Вот именно, что вроде. Знать — это еще не всё. Знания надо прочувствовать, пропустить через сердце, а не сразу гнать на язык. Того, что пережила Лукерья Агаповна, ни дай бог пережить никому.

— Наталья говорила, что она как-то ни с того, ни с сего обвинила колхозного парторга в краже лошадей, — стал оправдываться я, чувствуя, что начинаю пасовать перед напором старушки.

— Ни с того, ни с сего?! — иронично воскликнула она. — Лошадей тех как раз парторг и свёл. Цыганам продал. Ему деньги понадобились, чтобы грех свой скрыть. Оплатить аборт одной курве. Плюс «компенсация», чтобы молчала. Он сам в этом перед смертью признался. Только об этом распространяться не стали. Всё-таки, уважаемый человек. О мёртвых, сам знаешь, — либо хорошее, либо ничего.

— А вы откуда об этом знаете?

— Мне его жена рассказала. Царствие ей небесное.

— А насчёт мальчиков, которые утонули в озере после её угроз?

— Это были не угрозы. Это было предсказание. И оно, как известно, сбылось.

— Ладно, — сдался я. — Пусть будет по-вашему. Когда мы к ней пойдём?

— Не сегодня, — ответила бабка Евдокия. — С бухты-барахты такие вопросы не решаются. Давай сделаем так. Я к ней завтра вечерком загляну, поговорю и, если она согласится, зайду за тобой. Часиков так в одиннадцать-двенадцать.

— Это вечера?

— Вечера.

— Но почему так поздно? — изумился я.

— А потому, что души умерших проявляют себя только после полуночи, — разъяснила хозяйка. — Попробуем вступить в контакт с Зинкой. Но для этого нам понадобится какая-нибудь её личная вещь. Желательно та, которой она долго пользовалась, которая как бы с ней срослась. Хотя все её вещи сгорели в огне, кое-что, всё же, осталось. Что-нибудь найду. Ну а ты захвати ту игрушку, которую нашёл в траве. Может удастся пообщаться ещё и с её хозяином.

— Вы считаете, что Димка мёртв? — тихо спросил я.

Старушка потупила взор.

— Серёжа, ты говоришь, что призрачный силуэт, который видел ночью во дворе, принадлежал ребёнку?

— Да.

— А странные звуки, которые раздавались в вашем доме, исходили из «детской»?

— Да.

— Так вот, существует поверье, что когда человек умирает, его душа бродит там, где он жил. Я не утверждаю, что Наташин мальчик мёртв. Но по тому, что ты рассказал, подозрение такое есть.

Я поднялся. Мы начали прощаться.

— Евдокия Ивановна, — спросил я, выходя из комнаты. — А вы, часом, не знаете кого-нибудь из Яшкиных соседей?

— Визуально знаю, — ответила она. — Но так, чтобы по-приятельски, нет. А что?

— Да так, ничего, — с сожалением вздохнул я. — До свидания, и спасибо ещё раз за помощь.

Старушка хитро посмотрела на меня и поманила к себе. Я нагнулся.

— Серёжа, — прошептала она. — Со мной ты можешь быть полностью откровенен. Ты тоже подозреваешь, что пожар у Зинки мог устроить этот идиот?

Я смущённо опустил глаза, не решаясь дать прямой ответ.

— Вижу, что это так, — закивала головой бабка Евдокия. — Я ведь тоже об этом думала.

— Неплохо было бы узнать, что он делал все эти дни, — решил довериться ей я. — Где был, с кем встречался, во сколько возвращался домой, не отлучался ли куда по ночам, и всё такое прочее. Но выяснить это нужно по-тихому.

— Ясное дело, — согласилась старушка. — Давай так. Рядом с ним, в соседнем доме, живёт Аркадьева Валя. Она работает кассиршей в домоуправлении. Ко мне как раз пришли «жировки», так что есть повод туда наведаться. Завтра утром я к ней схожу — авось, что и выведаю. Валька — болтушка страшная. Её разговорить ничего не стоит. Ну а ты не забудь про вечер…

Мой сон внезапно прервался в четвёртом часу утра.

Сначала я подумал, что меня разбудила Наталья. Но, взглянув на свою сожительницу, понял, что это не так. Моя курортная знакомая крепко спала.

Я опёрся на локоть и стал водить глазами по сторонам. В доме царила мёртвая тишина. Но меня, тем не менее, настойчиво атаковало ощущение, что невдалеке кто-то есть, и что меня кто-то зовёт.

Я осторожно поднялся с кровати и вышел в коридор. Мой взор устилал непроглядный мрак. Я нащупал дверь «детской», открыл её и переступил через порог. В меня дохнуло сыростью. Я поёжился, протянул руку к выключателю и зажмурился. Подождав, пока привыкшие к темноте зрачки адаптируются к свету, я разомкнул веки и осмотрелся. Моё сердце едва не выскочило из груди. На полу передо мной сами по себе вдруг возникли отпечатки босых ног. Следы были совсем крохотными, явно детскими. Они исчезли столь же быстро, сколь и появились. Сверху повеяло холодком. По моей спине забегали мурашки. Раздался слабый шелест. Со шкафа слетел лист бумаги с уже знакомым мне рисунком мамы.

Что всё это может означать?

Я поднял рисунок с пола, вернул его на место, провёл глазами по потолку, после чего погасил люстру и вернулся обратно в постель.

Наталья продолжала спокойно спать…

Глава двадцать первая

Наутро нас ждало комедийное шоу.

Мы встали. Моя сожительница раздвинула шторы. После этого комнату огласил изумленный вопль:

— О, господи!

Я заглянул через её плечо. Рядом с домом щипал траву здоровенный козёл. Его шею обрамляла белая веревка, конец которой тянулся к опрокинутому забору, разделявшему наш и соседний дворы.

— Знакомься, Нерон, — сердито представила незваного гостя Наталья. — Питомец нашего соседа Митрича.

— Хорошая кличка для козла, — усмехнулся я. — А зачем твой Митрич его у себя держит? Какая от него польза? Молока, насколько я понимаю, он не даёт.

— Вот у Митрича и спроси, — парировала моя курортная знакомая. — Я сейчас к нему. Скажу, чтобы забрал своё «сокровище». А ты проследи, чтобы эта тварь больше ничего здесь не порушила.

Мы вышли из дома. Наталья устремилась к калитке, а я направился к «нарушителю границы».

Козла моё появление не испугало. Он отреагировал на него с таким высокочтимым безразличием, которому, наверное, позавидовал бы и его знаменитый древнеримский тёзка. Нерон соизволил повернуть свою голову лишь тогда, когда разделявшее нас расстояние сократилась до пары шагов. Он исподлобья посмотрел на меня, сердито «бекнул» и угрожающе выставил рога. Я остановился. Я, конечно, знал, что парнокопытные не относятся к опасным для человека хищникам. Но рога козла были столь остры, а взгляд столь свиреп, что я решил не искушать судьбу и ограничиться ролью простого наблюдателя. Бог знает, что у него на уме. В природе ведь тоже случаются сюрпризы.

Убедившись, что я спасовал, Нерон с победоносным видом вернулся к трапезе. Но его пиршество продолжалось недолго. Калитка распахнулась, и во двор в сопровождении Натальи вошёл невысокий, коренастый, кривоногий дед, на голове которого красовалась колоритная «будёновка».

— Ах ты, сволочь! — воинственно выкрикнул Митрич, обращаясь к своему подопечному. — Тебе что, дома травы мало?

Он схватил конец верёвки и стал дергать её на себя.

— Пошли, тебе говорю! А ну, пошли!

Но козёл с наплевательским видом продолжал предаваться трапезе.

Митрич в сердцах отбросил верёвку в сторону и стал стрелять глазами по сторонам.

— Ну, погоди! Я тебе сейчас задам!.. Ага! — радостно воскликнул он, заметив стоявшие у сарая грабли. — Сейчас ты у меня получишь!

Схватив садово-огородный инвентарь, Митрич вскинул его на манер копья и двинулся на Нерона.

Увидев, что хозяин вооружён, козёл принялся отступать. Митрич ускорил шаг. Почувствовав, что дело запахло жареным, животное пустилось наутёк. Митрич с гиканьем бросился за ним. И тут во дворе внезапно появился какой-то бродячий кот.

Заглянув к нам из чистого любопытства, он явно не рассчитывал встретить здесь боевые действия. Увидев несущиеся на него рога и копыта, он выгнул спину, вздыбил шерсть, и с перепугу поступил вопреки всем законам логики. Вместо того, чтобы задать стрекача, он запрыгнул на спину поравнявшегося с ним козла, и от души выпустил в него когти. Опешивший от неожиданности Нерон издал дикий вопль и резко затормозил. Не успевший оценить ситуацию Митрич врезался перед козлом граблями в землю и, описав по воздуху красивую дугу, приземлился точнёхонько в кадку с водой. В небо взмыл фонтан брызг. Голова отставного кавалериста возвысилась над ободком; на ней застыло неописуемое изумление. Нерон тем временем вертелся из стороны в сторону и всячески пытался избавиться от своего пушистого наездника. Но кот, которому, по всей видимости, понравился столь возбуждающий экстрим, слезать с его спины категорически не желал, и вцепился в козла ещё сильнее. Тот, обезумев от боли, рванул вперёд и заехал рогами в «пятую точку» только что спрыгнувшего на землю Митрича. Отставной кавалерист снова оказался в бочке, но на этот раз уже в положении вниз головой. Его ноги беспомощно барахтались в воздухе. Нерон с котом на спине сиганул через забор и умчался в неизвестном направлении.

Мы с Натальей валялись на земле и, задыхаясь от хохота, с трудом удерживали готовые разорваться на части животы.

Немного придя в себя, мы вытащили из кадки обескураженного Митрича, проводили его до калитки и принялись наводить во дворе порядок.

Какая всё-таки это действенная штука — смех. Воистину, лучшее лекарство от всех болезней.

Утреннее происшествие зарядило нас позитивом на весь оставшийся день. Все тревоги и волнения как-то разом отошли на второй план.

— Как жаль, что здесь нет камеры видеонаблюдения! — восклицал я. — Этот сюжет стал бы хитом всех юмористических телепрограмм.

— Да вот же! — досадливо всплёскивала руками моя сожительница. — Знала бы, что предстоит такое шоу — непременно бы поставила.

Наше веселье продолжалось до вечера. Но как только на землю спустились сумерки, в наши души снова вселился мрак.

Ближе к полуночи в прихожей запиликал дверной звонок.

— Кого это принесло? — недоумённо спросила Наталья, оторвав голову от моего плеча.

— Наверное, это ко мне, — отозвался я.

Брови моей курортной знакомой взметнулись вверх.

— К тебе? Кто?

— Потом объясню.

Я поднялся с дивана, вышел во двор и выглянул за калитку. Моим глазам предстала бабка Евдокия.

— Ну, ты готов? — шёпотом осведомилась она.

Я утвердительно кивнул.

— Тогда переодевайся и пошли. Не забудь игрушку. Только Наташу с собой не бери. Её присутствие там излишне.

— А может, наоборот, стоит её взять? — возразил я.

Старушка помотала головой.

— Ни в коем случае. Лукерья не велела. Ну, давай. Только побыстрее.

Я угукнул и вернулся в дом. Моя сожительница стояла у порога. На её лице играли молнии.

— Ты куда? — ревностно спросила она.

— Так надо, — уклончиво ответил я.

— Кому надо?

Наталья упёрла руки в боки, встала перед дверью и решительно преградила мне путь.

— Тебе, — уверил её я.

— Мне? — нервно усмехнулась она. — А почему тогда эта старая карга сказала тебе меня не брать? Я всё слышала. Что-то здесь не вяжется. С кем ты там гуляешь?

Я обессилено опустился на стул.

— Наташа, эта сцена не уместна. Я иду не гулять. У меня совершенно другая цель.

— Какая?

— Можно я тебе потом всё объясню?

— Нет, нельзя, — решительно отрезала моя курортная знакомая.

Я понял, что просто так мне не уйти. Видя, что у моей сожительницы вот-вот начнётся истерика, я счёл разумным назвать адрес предстоящего визита, и объяснил, зачем бабка Евдокия ведёт меня туда.

Наталья вздрогнула. В её взгляде промелькнула тревога.

— Спиритический сеанс? — переспросила она. — Что за чушь?

— Не знаю, чушь это или не чушь, — развёл руками я, — но, чтобы разобраться, что произошло тогда в лесу, не следует пренебрегать ничем, какой бы это на первый взгляд ни казалось ерундой.

— Зачем тебе это надо?

— Я хочу узнать, что случилось с твоим сыном, — твёрдо произнес я.

Моя сожительница тяжело вздохнула и отвела взгляд.

— Серёжа, не ходи туда, — умоляюще произнесла она. — Ничего хорошего из этого не будет. Что может сообщить эта полоумная старуха, от которой чурается весь город?

— Как знать, может что и сообщит, — не отступал от своего я. — В милиции, во всяком случае, её хвалят.

Увидев, что меня не переубедить, Наталья обречённо махнула рукой.

— Делай, что хочешь.

Она отошла от двери и скрылась в гостиной.

— Не волнуйся, всё будет хорошо. Я скоро вернусь, — накинув куртку, прокричал я, после чего зажал в подмышке «спайдермэна» и выскочил наружу.

— Что так долго? — поёживаясь, спросила бабка Евдокия. — Я уже вся продрогла.

— Не пускали, — посетовал я. — Значит, ваша Лукерья Агаповна, всё-таки, согласилась?

— Согласилась, но не сразу. Сначала категорически отказалась. Не буду, мол, и всё. От этого дома де веет чернотой. Пришлось уговаривать.

— От нашего дома чернотой? — удивился я. — С чего это?

— А шут его знает! Не бери в голову. Лукерья воспринимает мир не так, как мы. У неё своя система координат. Её не всякий поймёт.

Мы пошли по улице. Фонари не горели. Путь нам освещала лишь луна. Её холодный, безжизненный свет придавал ночи аромат тайны. Мною овладело волнение.

Я, конечно, не профессор в области психологии, и не могу подвести под свои наблюдения научную основу. Но мне кажется, что психика человека устроена таким образом, что в минуты беспокойства у него обостряются чувства, заложенные в подсознании. Лично у меня всегда происходит именно так. Когда мы отдалились от дома Натальи, я вдруг явственно ощутил, что мою спину сверлит чей-то острый, пристальный взгляд. Я резко обернулся. Невдалеке мелькнул силуэт. Несмотря на то, что он быстро спрятался за дерево, я всё же успел его опознать. Это был Яшка Косой. Он явно за нами следил. По моей спине пробежал неприятный холодок.

Старушка тем временем завела речь о своем утреннем визите в домоуправление.

— Говорила я с Валькой, но добилась немногого. Яшка ей настолько опостылел, что она старается внимания на него не обращать. Сказала, что в последнее время в его доме было тихо. А это верный признак того, что к Яшке никто не приходил. Если он с кем-то напивается, сразу начинается шум-гам. Ещё вспомнила, что он на днях разговаривал на дороге с каким-то здоровенным, бритым мужиком.

— А о чём они беседовали?

— А шут его знает! Она не прислушивалась. Уловила только, что Яшка упоминал про лес.

— Про лес? — насторожился я. — А в каком контексте, в какой связи?

Моя спутница пожала плечами.

— А когда она их видела?

— Говорит, что дня за три до пожара.

Мой мозг пронзила вспышка. А может в этом разговоре шла речь о Димке? О том, где он спрятан. А здоровенный, бритый мужик — это не кто иной, как покупатель.

Я нервно оглянулся. Дорога позади нас сияла пустотой. Но меня, тем не менее, не отпускало чувство, что в мою спину направлен прицел ружья. Я непроизвольно сгорбился и ускорил шаг.

— Вот бы узнать, уходил ли Яшка из дома в ночь пожара, или нет.

— Это может сказать только его мать, — отозвалась бабка Евдокия. — Но из неё ничего не вытянуть. Сына она не сдаст.

— А если спросить её не напрямую, а как бы между прочим, с хитрецой?

— Да хоть как. Про Яшку она больше никому ничего не говорит, сколько ни спрашивай.

— Почему?

— Потому, что в своё время сильно обожглась. Было это пять лет тому назад. Тогда на оптовой базе случилась крупная кража. Яшка, который работал там грузчиком, попал под подозрение. И вот к ней пришли из милиции якобы поговорить просто так, по душам, без протокола: мол, вы ничем не рискуете, на вашем сыне это никак не отразится, мы ему только добра желаем. Ну, она по простоте всё про Яшку и выложила: когда отлучался, кто к нему приходил, что говорил. А потом вся эта информация против Яшки и повернулась. Смолчи она тогда — никакого бы уголовного дела, может, и не было.

— Так вот почему она такая забитая, — понимающе произнёс я.

— Будешь тут забитой от такой жизни, — заключила моя спутница.

Когда мы подошли к дому Гоманчихи, меня вдруг кто-то окликнул. Вглядевшись в маячившую невдалеке фигуру, я узнал Никодима.

— Привет, — вскинул руку я.

— Привет. Куда это ты в такое время?

— К Лукерье Агаповне.

— Зачем?

Я замялся.

— Да так, по одному делу.

— По какому делу?

— Много будешь знать — скоро состаришься, — шутливо проговорил я. — После расскажу. Как-нибудь потом…

Затхлый, отдававший какой-то гнилью, запах Гоманчихиной хибары заставил меня поморщиться. В носу защекотало. Я чихнул.

— Будь здоров, — бросила бабка Евдокия и впихнула меня в комнату. — Лукерья, ты здесь? А вот и мы.

Я огляделся. Внутренняя обстановка «ведьминой обители», как я и ожидал, была весьма убогой: стены со множеством штукатурных клякс, которыми, очевидно, замазывали отвалившиеся куски краски; проседающий местами пол; потёртые, дырявые половики; старая, полуразвалившаяся мебель; тусклое освещение, исходившее от одной-единственной лампочки, которая без всякого абажура висела под потолком.

Поймав на себе недружелюбный взгляд сидевшей за столом хозяйки, я смущённо отвёл глаза. Та явно была мне не рада. Она даже не ответила на моё «здрасьте». Я хотел было присесть на стоявший у стены диван, но, заметив забившуюся в его угол Серафиму, тут же подался обратно.

Уловив моё замешательство, бабка Евдокия вытащила из-под стола табуретку и слегка подтолкнула меня к ней.

— Присаживайся.

Чувствуя себя Иван-Царевичем, забредшим во владения Бабы Яги, я занял предложенное мне место. Моя провожатая сняла с головы платок и обосновалась рядом.

— Ну, что, Лукерья, вся надежда только на тебя.

Она протянула руку к зажатому у меня в подмышке «спайдермэну». Я отдал ей игрушку, после чего та перекочевала к Гоманчихе. Хозяйка задумчиво повертела фигурку в руках и положила её на стол.

— Этого ребёнка более нет в мире живых, — категорично вымолвила она.

По моей спине поползли мурашки. Внутри что-то болезненно оборвалось.

«Так вот почему она распорядилась не приводить сюда Наталью, — подумалось мне. — Сказать такое при матери было бы, конечно, жестоко».

Серафима соскочила с дивана и подошла к столу. Гоманчиха протянула ей «спайдермэна». Девочка взяла игрушку, вернулась на своё место и крепко прижала её к груди.

Бабка Евдокия тем временем поставила перед хозяйкой ещё один предмет. Это был маленький механический будильник.

«Наверное, Зинкин», — догадался я.

Погладив пальцами по закрывавшему циферблат стеклу, Гоманчиха подняла глаза.

— Когда она умерла?

— Три дня назад, — ответила бабка Евдокия. — Угорела при пожаре.

Губы хозяйки вытянулись в трубочку.

— Это хорошо, — пробормотала она. — Значит, большой подпитки не потребуется.

Я недоумённо нахмурил лоб. Моя провожатая наклонилась к моему уху.

— После физической смерти жизнь человека не заканчивается, — тихо разъяснила она. — Она просто переходит в другое состояние и покидает тело в виде души. Каждая душа имеет свою энергию, которая с течением времени ослабевает. И для того, чтобы вступить с ней в контакт, её нужно зарядить, подпитать. Медиумы делают это с помощью своей внутренней энергии. Они, как бы, становятся донорами. Чем долее душа существует вне тела, тем больше для связи с ней приходится тратить сил.

Висевшие на стене часы пробили полночь. Старухи занялись приготовлениями. На столе появился большой пожелтевший лист ватмана, на котором был изображен разбитый на сектора круг. В каждом секторе значилось по букве. В центре круга, по разным сторонам, были написаны заключённые в квадраты «Нет» и «Да». Возле ватмана поставили старинный канделябр. Хозяйка зажгла свечи, погасила верхний свет, подошла к окну, распахнула шторы, открыла форточку, после чего снова уселась за стол.

— Это для того, чтобы дух понял, что его ждут, — шёпотом пояснила мне бабка Евдокия. — Хорошо, что сегодня полнолуние.

— Почему? — спросил я.

— Потому, что при полной луне духи более активны.

Проникнутый таинственностью антуража, я придвинулся ближе к столу. Гоманчиха поставила перед собой Зинкин будильник и сурово посмотрела на меня.

— Предупреждаю, — проскрипела она, — спиритический сеанс проводится при полной тишине. Говорю только я. Никакие реплики и движения не допустимы. Это может нарушить контакт.

Я послушно кивнул.

В поглотившем комнату полумраке воцарилось абсолютное беззвучие. Хозяйка положила руки на стол и закрыла глаза. Её лицо стало каким-то каменным. Она словно ушла в себя.

Снаружи посвистывал ветер. Слышались постукивания слегка накрапывающего дождя. Невдалеке залаяла собака.

Мы сидели, не шевелясь. Так прошло несколько минут.

Веки Гоманчихи медленно открылись. В её зрачках горел дьявольский огонь. Она забормотала какое-то заклинание. Мне стало не по себе. Я подался назад и схватился руками за края табуретки.

Сверху повяло холодком. Огонь свечей задрожал. По шторам пробежала лёгкая волна.

Впав в транс, хозяйка вытянула руки перед собой.

— Слышишь ли ты меня? — раскатисто пробасила она.

— Это она Зинке, — зачарованно прошептала бабка Евдокия.

Левая рука Гоманчихи качнулась вниз. Под ней, внутри алфавитного круга, значилось «Да».

— Согласна ли ты пообщаться со мной?

Рука хозяйки снова указала положительный ответ.

— Готова ли ты омыться, очиститься, освободиться от всякой злобы, чтобы ответы твои не диктовались обидами?

«Да».

— Видела ли ты в лесу пропавшего недавно мальчика?

«Да».

— Знаешь ли ты, что с ним произошло?

«Да».

— Причастна ли ты к этому сама?

«Нет».

Общение с потусторонним миром, похоже, и впрямь отнимало много сил. Гоманчиха с трудом сохраняла равновесие. На её бледном лице выступили красные пятна.

Со двора послышался какой-то шум, но я не придал ему значения. Хозяйка тем временем продолжала зычно вопрошать:

— Можешь ли ты поведать мне об увиденном?

«Да».

Гоманчиха раздвинула руки в стороны и принялась медленно водить ими вдоль линии круга. Сначала их движение было прямым и плавным, но затем одну из ладоней резко дёрнуло вниз.

— Е, — прочла бабка Евдокия находившуюся под ней букву.

Моё сердце заколотилось. В висках запульсировала кровь.

Хозяйка продолжала делать круговые пассы. Её ладони попеременно дёргались вниз, как будто по ним чем-то били.

«Г»… «О»… «У»… «Б»… «И»… «Л»… снова «И».

— Его убили, — составил фразу я, и едва удержался, чтобы не вскочить.

Бабка Евдокия ахнула и схватилась за сердце.

— Ты видела, кто это сделал? — прогремела Гоманчиха.

Ответ последовал незамедлительно.

«Да».

— Можешь ли ты назвать имя убийцы?

«Да».

Меня словно наэлектризовало. Во рту пересохло. Лёгкие заходили ходуном. В ожидании предстоящей развязки я подался вперёд и, не моргая, следил за манипуляциями хозяйкиных рук.

Лицо Гоманчихи заливал пот. Оно словно пропиталось кровью. Старуха задыхалась. Её трясло. Её силы явно были на исходе. Но, несмотря на это, она продолжала терпеливо водить руками по алфавитному кругу.

Ладонь хозяйки снова качнулась. Я устремил взгляд вниз, чтобы зафиксировать соответствующий её положению знак, но сделать этого не успел. Ночную тишину внезапно прорезал выстрел. Раздался звон разбитого стекла. Я инстинктивно зажмурился и втянул голову в плечи. В меня ударил град осколков. Стало темно. В мои уши ворвался хриплый вскрик. На руку капнуло что-то мокрое и склизкое. Послышался глухой стук. Со стороны окна повеяло сыростью…

Глава двадцать вторая

Когда я разомкнул веки, передо мной расстилался мрак. В доме стояла тишина, которая изредка нарушалась походящим на жалобный плач скрипом форточки.

Я пошевелился. С меня посыпались осколки. Брезгливо стряхнув с рук налипшую на них слизь, я неуверенно позвал:

— Эй!

Рядом кто-то закопошился. До меня донёсся испуганный голос бабки Евдокии.

— Серёжа, это ты?

— Да, — отозвался я.

— С тобой всё в порядке?

— Вроде, всё.

— Слава богу! Лукерья, ты цела?

Ответа не последовало.

— Лукерья, эй! — заволновалась бабка Евдокия.

Её подруга продолжала молчать.

— Надо зажечь свет, — прошептал я. — Где здесь выключатель?

— За шкафом, — сообщила моя провожатая. — Но ты сиди. Я сама. Я быстрее его найду.

От меня стали отдаляться осторожные, шаркающие шаги.

— Ой!

— Что такое? — встрепенулся я.

— Воткнулась коленкой в угол дивана, — пожаловалась бабка Евдокия.

Немного поохав, она продолжила своё движение. Раздался характерный щелчок. Темноту озарила вспышка. Открывшееся моему взору зрелище было ужасным. Гоманчиха лежала на полу. Её лицо исказилось гримасой боли, зрачки закатились вверх, а из размозжённого, точно скорлупа яйца, лба, пульсируя, хлестала кровь.

Покрывавший стол ватман был усеян кусочками какого-то розового, похожего на желе, вещества. Некоторые из них осели и на мне. Поняв, что это ошмётки хозяйкиного мозга, я в страхе отпрянул назад и принялся судорожно сбрасывать их вниз.

Моя провожатая стояла у стены. Её лицо было бледным, как полотно. Повисла тягостная пауза.

Из угла донёсся стон. Я повернулся и увидел Серафиму. Вжавшись в спинку дивана, она вдавила пальцы в рот, и выкатившимися от ужаса глазами смотрела на чёрную лужу, которая растекалась вокруг головы её опекунши.

Первой отреагировала бабка Евдокия. Она сорвалась с места и бросилась к ребёнку.

— Иди ко мне, моя миленькая. Иди ко мне, моя хорошая, — заботливо запричитала она, привлекая девочку к себе. — Не смотри туда. Не надо.

Что-то звякнуло. Я вздрогнул. Это вывалился из оконной рамы осколок разбитого стекла.

Я прекрасно осознавал, что только что стал очевидцем преступления. Преступления, совершённого не духами, не призраками, не фантомами, не химерой, а чьим-то очень даже реальным разумом.

Выстроившийся ранее в моих мыслях калейдоскоп словно тряхнуло. Составлявшие его звенья разлетелись по сторонам, но тут же сложились заново, образовав собой новый, гораздо более чёткий, по сравнению с предыдущим, узор.

Это была минута осмысления. Минута, когда одно событие затмило собой другое. Когда то, что виделось причиной, превратилось в следствие, а имевшие сомнения предположения трансформировались в уверенность.

Яшка Косой! Я нисколько не сомневался, что в Гоманчиху стрелял именно он. Всё указывало на него. Его явно обеспокоил мой вчерашний визит. Он почувствовал угрозу разоблачения. Он принялся за мной следить, проник во двор, подкрался к окну, подслушал наш разговор, а в момент, когда его тайна могла быть вот-вот раскрыта, решился на отчаянный шаг и привёл в действие захваченное с собой ружьё. Ничего другого ему не оставалось.

Мои размышления прервала хлопнувшая снаружи калитка. Послышались бегущие шаги. Раздался громкий стук.

Сидевшая в обнимку с Серафимой бабка Евдокия тревожно посмотрела на меня. Я насторожился.

Стук повторился.

— Эй, вы! Что у вас там произошло?

Я облегчённо вздохнул. Это был Никодим. Я вышел в прихожую, отпер дверь и впустил его внутрь.

— Кто стрелял? — с порога выдохнул он.

— Ты можешь вызвать милицию? — спросил его я.

Натальин брат переполошился.

— Да что у вас тут случилось?

Он бросился в комнату.

— Мать честная!

Я прошёл за ним.

— У тебя дома есть телефон?

— Есть.

— Иди звони в «02».

Никодим судорожно сглотнул слюну.

— А что мне им сказать?

— То, что сейчас видишь.

Я схватил его за рукав и потянул к выходу. Натальин брат покорно последовал за мной.

— Пусть только приезжают побыстрее, — напутствовал его я.

— Это уж от меня не зависит, — отозвался он и засеменил к калитке.

Я задвинул засов и вернулся к месту происшествия.

Комната пустовала. Бабка Евдокия увела девочку на кухню и пыталась отвлечь её от увиденного какой-то детской сказкой.

Я подошёл к столу и, стараясь держаться подальше от окна, принялся рассматривать алфавитный круг. Рука Гоманчихи в момент выстрела находилась где-то здесь, в районе букв «К», «Л», «М» и «Н». Значит, имя убийцы начинается с одной из них.

К — Косой! Имя Яшки у всех ассоциируется прежде всего с его кличкой. Пока всё сходится.

Я уселся на диван, откинулся на спинку и закрыл глаза. Бабка Евдокия продолжала рассказывать на кухне свою историю. Внезапно её голос стал отдаляться и стихать. Передо мной всё закружилось. Я почувствовал, что начинаю впадать в тягостное, граничащее с обмороком, забытье. Моё тело ослабло. Взор устлал мрак. И в этом мраке стали медленно проступать знакомые по прошлым сновидениям очертания: затянутое тиной болото, обрамлённый мхом бережок, качающиеся камыши, уродливые кривые сосны…

И тут мой слух прорезал вой сирены. Видение исчезло. Я очнулся и открыл глаза. На стол что-то упало. Я приподнялся. На ватмане лежал отвалившийся с потолка кусок побелки. Он закрывал собой букву «Н».

«Маленько промахнулся, — мысленно усмехнулся я. — Попал бы на «К» — угодил бы в самую точку».

В окне заиграли фиолетовые блики проблескового маячка. Я поднялся с места и отправился открывать дверь.

Проникавший сквозь окна свет выхватил из уличной темноты лицо Ланько. Майор выглядел уставшим и явно пребывал в дурном расположении духа. Его глаза воинственно сверкали из-под пышных, густых бровей.

— Где труп? — не здороваясь, рявкнул он.

— В доме, — указал я.

Ланько поднялся по ступенькам крыльца. За ним шли еще трое. Я посторонился. Мой слух уловил насмешливый шепоток:

— Близкий знакомый Буцынской.

Я нахмурился, раздражённо кашлянул и проследовал за ними.

Оглядев комнату, майор повернулся ко мне.

— Стреляли с улицы?

— С улицы, — ответил я.

Ланько бросил взгляд на одного из оперативников.

— Егоров.

Тот кивнул и вышел во двор. Двое остальных склонились над телом Гоманчихи. Майор тяжело плюхнулся на диван, снял фуражку, отложил её в сторону и, покосившись на меня, указал на табурет. Я присел.

— Ну, рассказывай.

Я, не торопясь, изложил суть произошедшего. Лицо следователя приобрело задумчивое выражение.

— Гоманцова свои вопросы произносила громко? — осведомился он.

— Громко, — подтвердил я. — Думаю, что снаружи их можно было услышать. Тем более, что форточка была открыта.

Ланько потёр переносицу и поднялся с места. Он медленно обошёл вокруг стола, поочерёдно уселся на каждую табуретку, после чего снова посмотрел на меня.

— В каком порядке вы сидели?

— Я вот здесь, — показал я, — хозяйка там, а Евдокия Ивановна — между нами.

— Угу. Так-так. Угу. О ваших посиделках ещё кто-нибудь знал?

Я понял, что наступил удобный момент поведать ему о своих умозаключениях.

— Лично я никому ничего не говорил. Ну, за исключением, конечно, Натальи. Говорила ли кому Евдокия Ивановна — не знаю. Это надо спросить у неё. Однако, у меня есть кое-какие соображения, которые я хотел бы вам высказать. Я хотел сделать это и раньше, но вас не было. Когда я звонил, мне сказали, что вы в командировке.

— Да, я уезжал, — кивнул майор и снова пересел на диван. — Слушаю.

Но едва я открыл рот, как в комнату вбежал Егоров.

— Осмотр земли под окном произведён, — отрапортовал он. — Найдена гильза. Есть следы. Нужна собака.

— Вызывай по рации Рахматуллина, — встрепенулся Ланько.

— Там ещё одна гражданка к вам рвётся. Говорит, что кого-то видела.

— Где она?

— На улице.

— Давай её сюда. Только сначала прикройте чем-нибудь тело.

Дождавшись, пока мёртвую хозяйку накроют вытащенной из шкафа простынёй, оперативник скрылся за дверью. Я понял, что со своими откровениями мне придётся повременить.

В комнату заглянула бабка Евдокия.

— Я очень извиняюсь, — робко произнесла она. — Ребёнок хочет спать. Нельзя ли с нами как-нибудь побыстрее?

— Да, конечно, — кивнул майор и обратился ко второму напарнику. — Петрищев, опроси их, и пусть отдыхают.

Тот взял под козырёк и направился на кухню.

В дом влетела маленькая, рыжеватая старушенция. Визуально она была мне знакома. Я частенько видел её на улице. С её плеч свешивался большой красный платок, а из-под телогрейки выступал тёмно-синий цветастый халат, полы которого едва прикрывали одетые на шерстяные носки галоши.

— Я его видела, видела! — затараторила она, боязливо косясь на простыню.

— Кого вы видели?

— Убийцу! Я живу за два дома отсюда. Дом у меня, хоть и старый, но крепкий. Сто лет стоит, и ещё столько же простоит. Его мой дед строил. А он слыл мастером — золотые руки. Плотник был отменный. Как-то раз к нему обратился здешний городничий…

— Кхе-кхе! — выразительно кашлянул Ланько, поднеся кулак ко рту. — Про городничего — потом. Давайте ближе к сути. Вы присядьте.

— Ах, да, — спохватилась старуха и, суетливо подобрав под себя халат, расположилась на табурете. — Так вот, где-то после полуночи я вышла во двор. Ну, знаете ли, приспичило. Я человек старый, почки изношены. В моём возрасте их сколько ни лечи — проку не будет. Если бы врачи ещё нормальные были! А разве в нашей поликлинике врачи? Это не врачи, а коновалы! И где их только учили? Пришла я как-то раз к участковому…

— Про врачей — в другой раз, — вежливо прервал её майор.

Старуха подпрыгнула и эксцентрично хлопнула себя ладонью по лбу.

— Ах, да. Так вот, у меня удобства — во дворе. Стоят в самой глубине, в углу, у забора. Иду я, значит, смотрю под ноги, чтобы на ежа какого не наступить, — они у нас по ночам частенько шмыгают, — и вдруг вижу — по задворкам кто-то бежит. Несётся так, как будто его скипидаром подмазали. Одет как охотник. Такой, в чёрном плаще, в капюшоне. А в руке — ружьё.

— Ружьё? — насторожился Ланько. — А вы уверены, что это было именно ружьё?

— Ружьё, ружьё! — замахала руками старуха. — Что я, никогда ружья не видела? Пронёсся, точно ураган, и в темноте скрылся.

— Угу, угу, так-так, — забарабанил пальцами по колену майор. — А вы можете этого охотника описать поподробнее? Кстати, как вас зовут?

— Огородникова я, Прасковья, — представилась старуха, явно польщённая вниманием следователя. — Подробнее описать? Уж и не знаю, что тут подробнее. Ну, плащ на нём был такой чёрный, брезентовый, до самых пят. Капюшон такой большой, широкий.

— Лица не рассмотрели?

— Да как тут рассмотришь? Ночь ведь не день. Лунный свет — не солнце.

— А какого он был роста? Толстый, худой?

— Скорее, худой, — рассудительно заметила старуха. — Был бы он толстый — плащ бы его плотнее облегал. А так он висел на нём, точно мешок. Явно был не по размеру. А что касается роста — даже не знаю, как сказать. Средний, вроде, рост.

— Вы очень наблюдательны, — расплылся в улыбке майор.

Огородникова довольно зарделась. Ланько поднялся с дивана.

— Давайте так, — вот я. Подхожу я под его рост?

— Нет, — замотала головой старуха. — Вы слишком высокий.

— Хорошо. Тогда посмотрим на гражданина Буцынского…

— Я не Буцынский, — возразил я.

— Ох, пардон, — спохватился Ланько. — Впрочем, фамилия здесь не важна. — Он сделал мне знак рукой, призывая подняться. Я встал. — Вот он, вот его рост. Подходит?

Старушка смерила меня с головы до ног и поцокала языком.

— Нет. Тот был выше.

— Насколько выше?

— Ну, где-то на полголовы.

В моей душе забурлило. Яшка Косой был именно таким. Поскорей бы остаться со следователем наедине.

В окошко постучали. Это был Егоров.

— Товарищ майор, Рахматуллина привезли.

— Иду, — отозвался Ланько и повернулся ко мне. — Собачник приехал. Подожди меня, хорошо? Никуда не уходи.

— Хорошо, — кивнул я.

Майор с почтением наклонился к Огородниковой.

— Большое вам спасибо за информацию. Вы нам очень помогли. Очень! Если ещё что-нибудь вспомните — обязательно позвоните. Слышите? Обязательно!

— Да, да, конечно, — угодливо защебетала Прасковья и, бросив последний взгляд на труп, засеменила к выходу.

Дверь кухни распахнулась. Послышались беспокойные голоса. Моему взору предстали Петрищев и бабка Евдокия.

— Как это вы не знаете? — возмущённо восклицала моя провожатая. — Ребёнок остался совсем один!

— Ну а я что? — парировал сержант. — Что мне, её теперь удочерить? Нет уж, спасибо. Своих двое. Утром дадим знать в органы опеки. Там ею займутся.

— Органы опеки, органы опеки! Сегодня-то ей ночевать где-то надо. Не здесь же ей оставаться без всякого присмотра.

— Вот и возьмите её к себе!

— Ну и возьму!

Пылая гневом, старушка зашла в комнату, открыла шкаф и принялась изучать его содержимое.

— Да, с одеждой у неё не густо.

Покопавшись в ящиках, она собрала небольшую стопку потрёпанного детского белья.

— Вы действительно хотите отвести Серафиму к себе? — поинтересовался я.

— А что мне ещё остаётся делать?

Мой взгляд упал на лежавшего в углу дивана «спайдермэна». Я взял его в руки и протянул бабке Евдокии.

— Возьмите. Пусть останется у неё…

Ланько вернулся где-то через полчаса.

— Сбился след, — разочарованно сообщил он. — Вначале собака его взяла. Но как только вышли за огороды — потеряла. Жаль. Очень жаль.

Майор снова расположился на диване, снял фуражку и устало вытер пот.

— Ну, что там у тебя? Выкладывай.

Я собрался с мыслями и рассудительно изложил свои подозрения относительно Яшки Косого. Говорил я довольно долго, но Ланько ни разу меня не перебил. Я время от времени украдкой вглядывался в его глаза, боясь увидеть в них отблески иронии, недоверия, насмешки. Но Ланько был вдумчив и серьёзен, и ни одним словом, ни одним жестом не выказал какого-либо пренебрежения моими доводами.

— Оснований твоя точка зрения не лишена, — признал он, когда я закончил. — Что за фрукт Яшка Косой — известно всем. То, что он за тобой следил, конечно, настораживает. Скажи-ка мне вот что. Ты, случайно, не обратил внимание, во что он был обут?

Я помотал головой.

— Нет. Было темно. Да и к тому же он быстро спрятался.

— А до этого, когда видел его раньше?

Я пожал плечами.

— Попытайся вспомнить, были ли на нём когда-нибудь кеды? — продолжал допытываться майор.

Я напряг память, но, не получив от неё требуемого отклика, беспомощно развёл руками.

— Жаль, жаль, — вздохнул Ланько. — Тут, понимаешь, какая штука. Следы, что мы обнаружили у подоконника, оставлены кедами. И они очень напоминают те, которые мы нашли в лесу. Если экспертиза подтвердит их идентичность, это будет означать то, что в тебя и Гоманцову, скорее всего, стрелял один и тот же человек. Теперь насчёт Зинкиного дома. Здесь ты прав. Его действительно подожгли. Кто-то напоил Зинку до потери сознания, разбрызгал по дому керосин и чиркнул спичкой. Сделать это просто так, конечно, не могли. Очевидно, она что-то знала. А коли так, то дело принимает серьёзный оборот. Преступник явно из местных. Он слишком хорошо ориентируется. Знает все потайные ходы. Чужак не смог бы так уверенно продвигаться в темноте по задворкам. Да и короткий путь к лесу известен далеко не всем.

— Короткий путь к лесу? — удивлённо переспросил я.

— По кукурузному полю проложена тропа, — пояснил майор. — Её протоптали те, кто ходит на болото за клюквой. Обычный путь через развилку, которым пользовался ты, гораздо длиннее. А по тропе — раз, и там. Тот, кто в тебя стрелял, следовал именно по ней. Поэтому ты его и не заметил.

— Вот оно что, — ахнул я. — Значит, когда он увидел, что мы с Нигером направляемся к болоту, он ринулся нам наперерез, а когда мы подошли — уже сидел в засаде.

— Именно так.

— Это Яшка, — уверенно заключил я.

— Это нужно ещё доказать, — парировал следователь. — Мы его, конечно, проверим. Но что-то я сомневаюсь, что у него есть ружьё…

Когда я вернулся домой, Наталья сидела на кухне.

— Слава богу, живой, — облегчённо выдохнула она. — Можешь ничего не рассказывать, я уже всё знаю. Мне звонил Никодим. Тебя точно не задело?

— Не задело, — подтвердил я.

Моя сожительница перекрестилась. В её голосе появился сарказм.

— Ну что, доволен? Я тебе говорила! Я тебя предупреждала, что ни к чему хорошему это не приведёт! Зачем тебя туда понесло? Что ты хочешь кому доказать?

— Прекрати, — попросил я.

Губы моей курортной знакомой задрожали.

— Говоришь, прекрати? Ты знаешь, что такое одиночество? — с горечью произнесла она. — Нет, не знаешь. Ты когда-нибудь пробовал его на вкус? Нет, не пробовал. Ты даже не представляешь, какой он горький! Как мне хочется, чтобы со мной был кто-то рядом! Кто-то близкий, кому я была бы не безразлична, кто был бы готов обо мне позаботиться. Я устала ощущать свою абсолютную никомуненужность! Меня окружают только стены, мебель, опостылевший своей болтовнёй телевизор, — и ни одной живой души! Ни одной! От этой тишины хочется выть! Тут даже скандал показался бы райской музыкой! Только скандалить не с кем. Чтобы избавиться от одиночества, порой бываешь готов на всё. Даже на то, чтобы перегрызть глотку любому, кто пытается этому помешать…

Хозяйка запнулась и умолкла. На моей душе заскребли кошки. Я наклонился к Наталье и нежно её обнял.

— Ты не одна. Рядом с тобой я.

— Где ты рядом? Где?

В глазах моей сожительницы заблестели слёзы. Мы помолчали.

— Выяснили хоть, кто стрелял? — как бы между прочим, осведомилась она.

— Пока нет, — ответил я. — Но подозреваемый есть.

И я поведал ей свои соображения насчёт Яшки Косого.

— Ланько сказал, что его проверят. Но он сомневается, что у него есть ружьё.

Плечи Натальи напряглись. Она задумчиво уставилась перед собой, закусила губу, затем выпрямилась и поднялась с места.

— От этого бандита всего можно ожидать. Ладно, иди обмойся и смени одежду, а то от тебя смердит Гоманчихиной вонью. А я пока сделаю небольшой ланч. Не ложиться же тебе на пустой желудок.

Я кивнул и послушно направился в ванную.

Когда я вернулся, на столе лежали бутерброды. Рядом с ними дымился чай. Я приступил к трапезе. Хозяйка задумчиво смотрела на меня.

— Серёжа, — тихо вымолвила она.

Я поднял глаза.

— Давай отсюда уедем. Я продам магазин, продам дом. Мы переедем в твой Петрозаводск, купим хорошую, просторную квартиру, шикарный автомобиль, откроем дело. У нас всё будет хорошо, вот увидишь! Будем каждый год ездить на курорт. Я рожу тебе ребёнка, и у нас будет крепкая, дружная семья.

В голосе Натальи звучало столько пронзительной мольбы, что моё сердце сжалось. Я смущённо кашлянул.

— Может тебе не стоит отсюда уезжать? Ты живёшь здесь с самого детства, всех знаешь, и тебя все знают. А на новом месте будет всё чужое. Придётся как бы заново начинать жизнь.

— Ну и пусть! Пусть заново! Может мне это как раз и нужно! Какая может быть жизнь, когда всё вокруг неустанно напоминает о пережитом? Когда каждая стена, каждый предмет мебели, каждая вещь заставляют вспоминать о сыне. Вот здесь он сидел, вот здесь он спал, вот здесь он играл. Его уже нет, но он как бы есть. Он будто сидит здесь, рядом. Я даже слышу его голос: «Мама, мама…». И пока я буду жить в этом доме, он будет оставаться со мной. В моей душе, в моей памяти, в моём сердце. Серёжа, я начинаю сходить с ума!

Наталья уронила голову и закрыла лицо руками. Её спина затряслась. Во мне заговорила жалость.

Те, кто обладает солидным жизненным опытом, наверняка согласятся, что делать какой-то серьёзный, ответственный выбор всегда бывает нелегко. Приходит время, когда твой жизненный путь перестаёт быть чётко очерченной прямой, и как бы раздваивается, где одна ветвь — это привычное, укоренившееся, устоявшееся, а другая — новое и непознанное. Твоя душа бурлит и пенится, как забродившее старое вино. Она рвётся к переменам. Но твой закостенелый консерватизм точно пленит её своими путами. Ты мучаешься, колеблешься, в тебе идёт отчаянная внутренняя борьба. Кажется, этому не будет ни конца, ни края. Но вдруг наступает момент, когда в тебе что-то ломается, и ты в порыве решимости, наконец, делаешь свой выбор.

Я поднялся из-за стола, крепко прижал голову Натальи к своей груди, нежно поцеловал её в лоб и произнёс:

— Ну, что ж, давай…

Направляясь в спальню, я решил заглянуть в «детскую». Я открыл дверь, зашёл в комнату и зажёг свет. Рисунок мамы снова валялся на полу. Меня охватило жгучее, необъяснимое чувство тревоги. В ушах зашептал чей-то тихий, назойливый голосок. Произносимых им слов я не разбирал, но улавливал, что они несли в себе какое-то предостережение…

Глава двадцать третья

Болотная жижа отдавала гнилью. Несмотря на то, что это был всего лишь сон, я отчётливо ощущал её тошнотворный запах, как будто находился рядом с ней наяву. Сырой, прохладный туман пробирался сквозь одежду и, соприкасаясь с кожей, вызывал в теле дрожь.

Знакомая картина. Знакомая обстановка. Знакомое пение.

Некая неведомая сила снова потащила меня вперёд. Я пробовал упираться, но это оказалось бесполезным. Какой-то невидимый аркан тянул меня за собой, и я никак не мог с ним совладать.

Впереди показалась ромашковая поляна. Моему взору опять предстала нагая белокурая дива. Она протянула руку и принялась манить меня к себе. Но едва я к ней приблизился, как вокруг снова всё изменилось. Я вдруг увидел себя стоящим на маленькой, скользкой кочке, выступавшей в центре трясины. Моя левая нога поехала вниз. Я вскинул руки, наклонился вправо, и ценой неимоверных усилий всё-таки сумел удержать равновесие.

До моих ушей донёсся щекочущий нервы гул. Он исходил из глубины. Болото забурлило. Образовался водоворот. Над центром воронки стало подниматься какое-то мерзкое, грязное существо. Это была та самая кикимора, что появлялась в моих прошлых видениях. В этот раз она смотрелась ещё уродливее и ужаснее. Над её лицом нависали грязные, промасленные волосы, сквозь которые проскальзывал хищный блеск её злых, змеиных глаз. Мне вдруг показалось, что эти глаза я уже где-то видел…

В уши ворвался шум проезжавшего по улице грузовика. Дохнуло свежестью. Я разомкнул веки.

Шторы были распахнуты. Форточка приоткрыта. На стене играли блики отражаемого зеркалом солнца. Стрелки часов перевалили за двенадцать.

— Проснулся? — раздался в стороне голос Натальи.

Я угукнул, вытащил руку из-под подушки и перевернулся с живота на спину. Хозяйка стояла перед зеркалом и сосредоточенно наводила на ресницы тушь.

Я откинул одеяло. Подъём выдался нелёгким. В голове словно разлился свинец, а к ногам точно прикрутили пудовые гири.

«Побочный эффект от вчерашних приключений», — решил я и, кряхтя натянув трико, отправился в умывальник.

Умывался я долго и тщательно. Но холодная вода облегчения не принесла. Мой взор продолжало мутить.

— Что с тобой? — тревожно спросила моя будущая супруга, когда я вернулся в спальню. — Она закончила макияж и теперь облачалась в строгий деловой костюм. — На тебе просто лица нет.

— Что-то тошнит, — поморщился я. — Ещё и сон какой-то дурацкий приснился. А ты куда?

— На встречу с Фоминым.

— Каким Фоминым?

— Михаилом Григорьевичем.

— А-а-а, хозяином «бистро», — вспомнил я. — Зачем он тебе нужен?

— Предложу свой магазин. Он давно хочет прибрать его к рукам, — Наталья опасливо покосилась на меня. — Если ты, конечно, не передумал насчёт нашего переезда.

— Не передумал, — успокоил её я.

— Поедешь со мной или посидишь дома? — повеселела моя будущая супруга.

— Поеду с тобой, — решил я. — Подышать свежим воздухом мне явно не помешает.

— Тогда быстренько чего-нибудь перекуси и одевайся…

Машину дёргало и трясло. На Наталью это было не похоже. Обычно она ездила плавно. Но сегодня с ней как будто что-то случилось. Все её движения выглядели суетливыми и резкими. Перед светофором мы чуть не угодили в аварию. Затормози моя будущая супруга хоть на секунду позже — и наша «Шевроле-Нива» неизбежно бы врезалась в остановившуюся впереди «Газель».

— Засыпаешь? — миролюбиво спросил я.

— Есть маленько, — вздохнула Наталья. — Лучше бы я вызвала такси. Но теперь уже ничего не поделать. Надо ехать до конца. Не бросать же машину на середине дороги.

Она с беспокойством взглянула на часы.

— Опаздываем.

— Намного? — поинтересовался я.

— Нет, не намного. Но всё равно некрасиво. Человек ждёт, теряет время.

— Если настроен серьёзно — подождёт. В деловом мире небольшие опоздания допустимы.

— Минут на десять — да, — согласилась моя будущая супруга. — Но мы этот лимит уже исчерпали.

Когда мы подъехали к Натальиному магазину, рядом с ним парковался огромный серебристый джип. Вдоль витрины нетерпеливо прохаживался уже знакомый мне усатый «богатырь». Завидев нас, он расплылся в любезной улыбке.

— Наташенька!

— Михаил Григорьевич, ради бога, извините! — воскликнула моя будущая супруга, вылезая из машины. — На дорогах — чёрти что!

— Да что вы, что вы! Какие пустяки. Такие мелочи не стоят извинений. Рад вас видеть в добром здравии. Говорят, на вашей улице вчера произошло ЧП.

— Давайте об этом не будем! — попросила Наталья. — И так тошно.

— Хорошо, хорошо, — виновато выставил ладони «богатырь» и спешно перевёл разговор на другую тему. — Однако, как похолодало! Даже солнце не согревает.

— Осень!

— Но октябрь, вроде, обещают тёплый.

— Правда? Это было бы хорошо.

В магазине нас встретило хоровое «здрасьте». Товаровед Карасёва пулей вылетела из «подсобки» и, сияя лучезарной улыбкой, изошлась в угодливых расшаркиваниях. Сосредоточив своё внимание на хозяйке, она, тем не менее, украдкой поглядывала и на Фомина, очевидно понимая, что он появился здесь неспроста. В её глазах играло любопытство. Но когда она поняла, с какой целью заявился сюда известный Навалинский бизнесмен, от её живости не осталось и следа. Она помрачнела, отступила к кассе и принялась с тревогой наблюдать за происходящим.

— Тут у меня хлеб, тут колбасы, тут бакалея, — водила рукой по сторонам Наталья.

— Угу, угу, — кивал головой «богатырь». — Расположение отделов, в принципе, неплохое. Но только я его всё же поменяю. Хлебный отдел лучше расположить не у входа, а в глубине. Он самый посещаемый. Пока народ будет к нему идти, он неизбежно увидит и другие товары, и, глядишь, сподобится на какую-нибудь изначально не запланированную покупку.

— Гениально! — восхитилась моя будущая супруга. — Вот что значит опыт! А я такой нюанс не учла.

— Опыт — дело наживное, — нравоучительно изрёк Фомин. — А у входа лучше расположить «кондитерку» и сделать в ней небольшой кафетерий. Поверьте, прибыль от этого только возрастёт. Уже проверено.

Мой взгляд упал на Надю. Она стояла за прилавком и выразительно смотрела на меня. Я приветливо кивнул. Надя поманила меня к себе. Я подошёл.

— Ну, как вы? — тихо спросила она. — Отошли от вчерашнего?

— Вам уже всё известно? — вскинул брови я.

Надя развела руками.

— Навалинск — город маленький. Новости распространяются быстро. Сильно испугались?

— Если честно, то да. Когда на твоих глазах убивают человека — это довольно жутковато.

— Охотно верю. Я бы, произойди со мной такое, от страха точно бы померла. Евдокия Ивановна до сих пор отойти не может.

— Как она там? — осведомился я.

— Сидит на корвалоле.

— Девочка у неё?

— Уже нет. Утром приехали из детского дома и забрали. Жалко ребёнка.

— Жалко, — согласился я. — Но там ей, наверное, будет лучше.

— Да бросьте, — отмахнулась моя собеседница. — Как будто вы не знаете наши интернаты. Дети голодные, оборванные, неухоженные. У Гоманцовой она, по крайней мере, была хоть сыта.

— Может её удочерят?

— Вряд ли. Вы же её видели.

— Видел, — тяжело вздохнул я.

— Хорошо, хоть убийцу быстро поймали.

Я встрепенулся.

— Поймали убийцу?!

Надины глаза изумлённо округлились.

— Вы, что, ещё ничего не знаете?

— Нет.

— Вот те раз! Яшку Косого взяли! Сегодня рано утром. Пробирался куда-то с ружьём.

Я изумлённо присвистнул. Вот это новость! Значит, я был прав!

Я поискал глазами Наталью, сгорая от нетерпения поведать ей это известие. Но моя будущая супруга была занята переговорами с «богатырем», и я не счёл правильным их прерывать. Я отошёл к окну, опёрся о подоконник и задумчиво уставился в даль.

Всё! Дело закончено! Убийца найден. Мир всё-таки не лишён справедливости. Наивно утверждать, что справедливость неотвратима, но в данном случае она явно не смогла остаться в стороне от мерзости Яшкиных деяний, и проявила себя во всей полноте своего гнева. Порок обезврежен, и в этом, несомненно, присутствует и моя заслуга.

Во мне заговорила гордость. Однако, уместно ли предаваться тщеславию при столь ужасающей сути того, что с моей помощью удалось изобличить?

Перед моими глазами предстали Димка и Нигер. Маленький мальчик, у которого только начиналась жизнь, и преданный пёс, в глазах которого светился почти что человеческий разум. У меня защемило сердце, ликование сошло на нет, а на его место заступила терзающая душу скорбь.

Через некоторое время в торговом зале раздался задорный смех. Я обернулся. Договаривающиеся стороны улыбались во всю ширь своих лиц, из чего явствовало, что они, наконец, достигли согласия.

— Значит, по рукам? — довольно пробасил Михаил Григорьевич.

— По рукам, — кивнула Наталья.

— Тогда до скорой встречи.

Известный Навалинский бизнесмен галантно тряхнул головой и быстрым шагом направился к выходу. Стоявшая у кассы Карасёва напряжённо посмотрела ему вслед. Её беспокойство было понятно: где гарантия, что новый хозяин не затеет кадровую революцию и не посадит на её место кого-то другого.

Моя будущая супруга, ни на кого не глядя, подошла ко мне:

— Пойдём.

Мы вышли на улицу и уселись в автомобиль.

— Ну, как? Не продешевила? — поинтересовался я.

— Продешевила, — отозвалась Наталья. — Согласилась на две трети от намеченного.

— Что же ты так?

— А чтобы поскорее отсюда убраться.

— Есть одна сногсшибательная новость, — произнёс я, после чего, выдержав для пущего эффекта театральную паузу, поведал своей будущей супруге об аресте Яшки Косого.

— Задержали вместе с ружьём?! — восторженно воскликнула она и пронзительно расхохоталась. — Слава богу! Услышал господь мои молитвы! Теперь ему, собаке, не отвертеться!

Машина дёрнулась вперёд и вылетела на дорогу. Наталья до предела вдавила газ. Мы мчались всё быстрее и быстрее. Стрелка спидометра подбиралась к девяносто.

— Осторожно! — предупреждающе крикнул я, завидев нужный нам поворот.

Моя будущая супруга, не успев затормозить, вывернула руль вправо. Автомобиль занесло. Он накренился и, каким-то чудом избежав столкновения с росшими вдоль обочины тополями, врос в асфальт. Шедшие по тротуару прохожие дружно остановились и недоумённо уставились на нас. Послышалась трель свистка. К нам спешил дежуривший на перёкрестке гаишник.

— Чёрт, — тихо выругалась Наталья.

— Надеюсь, прав за это не лишают? — прошептал я.

— Не лишают. Ты не вмешивайся. Я буду говорить с ним сама.

Моя будущая супруга открыла дверцу и вышла из машины.

Общение с инспектором продолжалось недолго. Беспрекословно пройдя проверку на алкотесте, смиренно выслушав гневные сентенции о причинах аварийности на дорогах и послушно подписав составленный протокол, Наталья вернулась за руль и облегчённо выдохнула:

— Фу-у-у!

Оставшуюся часть пути автомобиль прошёл без приключений.

Когда мы вошли в дом, в прихожей отчаянно надрывался телефон. Звонил он, судя по всему, уже довольно долго: движимый вибрацией аппарат съехал на самый край тумбочки. Наталья схватила трубку и через секунду протянула её мне.

— Да, — ответил я.

В моём ухе раздался голос Ланько:

— Приветствую. Насчёт Яшки Косого, полагаю, ты уже всё знаешь.

— Навалинск — город маленький, — шутливо констатировал я.

— Небось, пребываешь в блаженстве от осознания собственной прозорливости?

— Типа того.

— Я в его виновности тоже не сомневаюсь. Взяли с поличным. Но сознаваться, гад, не хочет. Придётся раскалывать. И в связи с этим тебе придётся сейчас приехать к нам.

— Зачем?

— Для очной ставки. Яшка — калач тёртый, подсечь его нелегко. Ружьё, твердит, подкинули. Мол, шёл, как раз, чтобы сдать в милицию. Своё присутствие вчера вечером на вашей улице отрицает. Говорю: «Тебя видели» — смеётся: «Покажи, кто». Вот мы ему тебя и покажем. Так как, подъедешь?

— Подъеду, — пообещал я.

— Тогда ноги в руки — и сюда.

Зазвучали короткие гудки.

— Что случилось? — взволновано спросила моя будущая супруга, когда я положил трубку и повернулся к ней.

— Вызывают на очную ставку с Яшкой, — ответил я. — Причём, прямо сейчас.

В глазах Натальи промелькнула тревога…

Глава двадцать четвёртая

Яшка Косой выглядел понурым, но не осунувшимся. В его глазах сверкал злобный огонёк, а крепко сжатые кулаки красноречиво свидетельствовали о неумолимой решимости бороться за свободу до последнего. Моё появление он встретил враждебно. Едва я занял место напротив него, как он брезгливо скривил губы и демонстративно отвернулся.

— Ну что ж, приступим, — притворно торжественным тоном объявил расположившийся между нами Ланько.

Он положил перед собой разлинованный лист бумаги, вписал наши данные, после чего поинтересовался, знаем ли мы друг друга.

— Да, — ответил я.

— Да, — после некоторой паузы буркнул Яшка.

Следующий вопрос майора был обращён к нему.

— Гражданин Моисеев, где вы были накануне между двадцатью тремя и двадцатью четырьмя часами?

— Дома, где же ещё, — уверенно произнёс Яшка. — Не верите — спросите у матери. Она подтвердит.

Искусство притворства явно было ему не внове. Его брови даже не дрогнули.

— Показания близких родственников в качестве доказательства не принимаются, — бесстрастно изрёк Ланько. — Вам ли, с вашим богатым опытом, этого не знать.

Он перевёл взгляд на меня.

— Гражданин Таранец, когда вы в последний раз видели гражданина Моисеева?

— Вчера около двенадцати часов ночи, — ответил я.

— Где?

— Недалеко от дома, в котором я временно проживаю.

Я назвал Натальин адрес.

— Врет он всё! Не было меня там! — взвился Яшка.

— Молчать! — резко осадил его майор. — Будешь говорить, когда спрошу!

Он снова повернулся ко мне.

— Опишите подробно обстоятельства, при которых вы его видели.

Я положил руки на стол и свёл их в замок.

— Около полуночи я вышел на улицу. Меня ждала там Евдокия Ивановна, с которой мы должны были… э-э-э… пойти в гости к Гоманцовой Лукерье Агаповне. Как только я вышел, я увидел, что неподалёку стоит какой-то человек. В этом человеке я узнал вот этого товарища…

— Тамбовский волк тебе товарищ, — прорычал Яшка.

— …Поняв, что я его заметил, он тут же спрятался за дерево. После этого мы с Евдокией Ивановной…

— Вы можете назвать номер дома, возле которого стоял гражданин Моисеев? — прервал меня Ланько.

Я напряг память.

— По-моему, семнадцатый.

— Да как он мог меня там увидеть? — хохотнул Яшка. — Там же темень была непроглядная. Ни одного фонаря.

— А откуда вы знаете, что там было темно? — въедливо осведомился майор. — Ведь вы утверждаете, что вас там не было.

Моисеев замялся. Очевидно, он понял, что допустил промашку. Но его замешательство продолжалось не более секунды.

— А я там раньше был, несколько дней назад, — быстро нашёлся он.

— Когда именно?

— Позавчера.

Брови Ланько подскочили вверх.

— Позавчера? Неужели? А ваша мать утверждает, что вы последние две недели по вечерам сидели дома и никуда не отлучались.

— Но вы же сами сказали, что показания близких родственников в расчёт не принимаются, — не растерялся Яшка и дерзко воззрился на следователя.

На лице того проскользнула ироничная усмешка. Он опять обратился ко мне.

— А и в самом деле, гражданин Таранец, каким образом вы смогли рассмотреть гражданина Моисеева, если там было темно?

— Лунный свет был достаточно ярок, — пояснил я.

— А как вы думаете, если бы кто-то в тот момент находился во дворе семнадцатого дома, он смог бы уверенно опознать, кто именно прятался за деревом?

— Несомненно, — ответил я. — Ведь он был бы к нему намного ближе.

Майор лукаво посмотрел на Яшку, выдержал паузу, затем выдвинул ящик своего стола и жестом фокусника извлёк оттуда исписанный лист бумаги.

— Это показания гражданки Свиридовой, которая проживает в доме номер семнадцать, — ледяным тоном изрёк он. — Она свидетельствует, что когда накануне, примерно в половине двенадцатого ночи, возвращалась домой из уборной, то видела, что невдалеке от её дома, на улице стоит какой-то человек. По её словам, этот человек чего-то испугался и быстро спрятался за дерево. Вопрос: «Вы узнали этого человека?». Ответ: «Да, узнала. Это был Яков Моисеев».

— Брешет! — воскликнул Яшка.

— Может и брешет, — ухмыльнулся Ланько. — Но когда брешут двое находившихся в разных местах людей, и, причём, брешут одинаково, это уже доказательство, и именно в этом качестве оно будет принято судом. Вам ли это не знать, гражданин Моисеев, с вашим-то опытом!

Яшкино лицо приняло пепельно-серый оттенок.

— Читаем дальше, — продолжал майор. — Вопрос: «Что гражданин Моисеев делал дальше?». Ответ: «Он немного постоял за деревом, а затем украдкой последовал за сожителем гражданки Буцынской и гражданкой Сафроновой Евдокией Ивановной, которые пошли куда-то по улице». Вопрос: «Было ли у гражданина Моисеева что-нибудь в руках?». Ответ: «Что-то было, но я точно не рассмотрела. Оно было обернуто в тряпку и походило на ружьё: его низ напоминал очертания приклада».

— Сука! — тихо выругался Яшка.

— Я хотел сюда пригласить и гражданку Свиридову, — сказал майор, откладывая протокол в сторону, — но она человек весьма преклонного возраста, и ей выходить из дома трудно. Поэтому настаивать на её присутствии я не стал. Но на суде она обязательно появится, можешь даже не сомневаться.

— Каком суде? По поводу чего суде?

— По поводу убийства гражданки Гоманцовой! — рявкнул майор. — Ведь это твоих рук дело!

Его лицо налилось кровью. Он приподнялся, подался вперёд, навис над столом и острым, как лезвие бритвы, взглядом разрезал подследственного надвое с ног до головы. Со стороны это выглядело устрашающе. Казалось, ещё мгновение, и Яшка будет размазан по стене.

Но на Яшку агрессия следователя не подействовала. Его богопротивная физиономия продолжала сохранять каменную монолитность, по поводу которой лично у меня возникло два объяснения: либо Зинкин приятель был действительно ни в чём не виноват, либо его сила воли имела столь мощную закалку, что была в состоянии сохранить любую тайну, даже самую страшную.

— Я никого не убивал, — монотонно проговорил он и хладнокровно уставился на стоявший у двери шкаф.

«И в самом деле, крепкий орешек», — отметил про себя я.

Убедившись, что его приём не сработал, Ланько плюхнулся на место.

— Та-а-ак! — угрожающе протянул он. — Значит, чистосердечно признаваться не хотим.

— Не хотим, — как ни в чём не бывало, отозвался Яшка. — Не в чем мне признаваться.

— Хорошо, пройдёмся по фактам.

— Вот только не надо на меня ничего вешать, начальник! Определи свои «висяки» кому-нибудь другому. А то начнёшь сейчас толковать каждое моё слово, каждый поступок, каждое обстоятельство, притягивать их на соответствие своей версии. Не надо, не надо! Ищешь на кого списать? Нашёл козла отпущения? Конечно, я лучший кандидат. Сидел — значит, способен на всё. Клеймо бандита.

— Ты сам на себя поставил это клеймо, — нравоучительно заметил майор. — Жил бы, как все нормальные люди, не пьянствовал, не воровал, не лез бы в драки — тогда и отношение к тебе было бы другим.

— Ой, ну хватит моралей! Хватит! Я своё уже отсидел. С Кодексом вразрез не иду, тем более «по-мокрому». Видишь на мне вину — доказывай. А принуждать на самооговор не надо.

— А что тут доказывать? — усмехнулся Ланько. — Тут уже всё доказано. Давай детально, без эмоций. Я тебе всё обрисую, а ты решай — прав я или нет.

— Давай, — согласился Яшка и чопорно откинулся на стуле.

Майор принял аналогичную позу и сплёл руки на груди.

— Первое. Сколько не кричи, что ты вчера не был на улице Транспортной, факты говорят об обратном. На это указывают два свидетеля. Не один, а два! А при двух свидетелях факт считается доказанным. Согласен?

На лице Моисеева не дрогнул ни один мускул.

— Дальше, дальше, — поторопил он.

— Идём дальше, — согласно кивнул Ланько. — Второе. Спустя примерно час после того, как тебя засекли у семнадцатого дома, убивают Гоманцову. Ранним утром следующего дня милицейский патруль задерживает тебя с ружьём. Причём, ты всячески пытаешься скрыться, но тебя всё же догоняют, что, впрочем, не мешает тебе утверждать, будто ты шёл именно в милицию. Если ты шёл в милицию, зачем тогда от неё убегать?

Яшка криво усмехнулся. Майор сощурил глаза.

— Но это всё цветочки. А теперь ягодки. Экспертиза показала, что именно из этого ружья и была убита Гоманцова. А на ружье твоих пальчиков — пруд пруди.

— Я же говорил, что…

— Не перебивай! — оборвал подследственного Ланько. — Слушай дальше. Третье. Что на тебе сейчас обуто?

— Кеды, — простодушно ответил Яшка.

Я вздрогнул и заглянул под стол. На Яшкиных ногах, действительно, значились старые, потёртые сине-красные кеды.

— Утром, когда тебя задержали, ты был в них?

— В них.

— А вчера? Тоже в них?

— Тоже. Я всё время в них хожу. А что?

Майор шумно выдохнул и сменил позу. Он наклонился вперёд, положил локти на стол, и с чувством торжества посмотрел на своего собеседника.

— А то, — с подчёркнутым спокойствием молвил он, — что на месте, откуда был произведён выстрел, обнаружены следы кед сорокового размера, которые точь-в-точь совпадают с твоими. Какой у тебя размер? Сороковой?

Яшкины губы искривились в ухмылке.

— Дешёвый блеф, начальник. Неубедительно.

— Почему блеф? — вскинул брови Ланько. — Никакой не блеф. На, смотри.

Он достал из стола машинописный лист бумаги с наклеенными фотографиями и протянул его Яшке.

— Это акт экспертизы.

Яшкины скулы заметно напряглись. Поначалу я воспринял это как субъективное доказательство его виновности: преступник понял, что допустил промашку. Но затем в мою душу стали закрадываться сомнения: а мог ли такой прожжённый фрукт, как Яшка, и в самом деле упустить столь значимую против себя улику? Не уничтожил следы на месте преступления и простодушно продолжал расхаживать в той самой обуви, которая могла его изобличить. Зная особенности биографии Зинкиного приятеля, в такое верилось с трудом.

Моисеев тем временем сосредоточенно вникал в продемонстрированный ему документ. Прочитав его от начала до конца, он положил бумагу на стол и принял прежнюю чопорную позу. И хотя его лицо продолжало сохранять монолитную безликость, в нём всё же стали проявляться некоторые нотки растерянности: на лбу заблестели капельки пота, хотя в помещении было не жарко, а глаза стали чаще моргать.

— Это ни о чём не говорит, — с хрипотцой возразил Яшка. — В таких кедах полгорода ходит. Их завозили в универмаг два года назад. За ними километровая очередь стояла. Некоторые хватали по две-три пары про запас.

— Насчёт полгорода — это ты, конечно, хватил, — хмыкнул майор. — Хотя о том, что в них ходят многие — не спорю. Но ты уверен, что при всех прочих указывающих на тебя обстоятельствах суд примет этот довод во внимание?

Беспокойство в Яшкиных глазах усилилось. Он нервно заёрзал.

— Да на фига мне было эту бабку убивать? Где резон? Где мотив?

— А мотив я тебе сейчас расскажу, — снисходительно пообещал Ланько и снова откинулся на спинку стула. — Всё началось с того, что твоя подружка Зинка встретила как-то в лесу маленького мальчика — Диму Буцынского. Мальчик был страшно напуган и кричал, что его матери вдруг стало плохо, что она упала без сознания и, может быть, даже умерла. Поскольку у вас, колдырей, сознание есть уродливая проекция цинизма, в её голове зародился план — спрятать ребёнка и тайно его продать. Не так давно по телевидению показывали одну передачу, в которой рассказывали о поимке преступной группы, занимавшейся похищением детей. Эти ублюдки, — другого слова я не подберу, — похищали мальчиков и девочек, изымали у них донорские органы, а затем убивали. Передача имела большой резонанс. Твоя Зинка, наверное, её видела и восприняла как руководство к действию, чтобы хорошо заработать. Ведь донорские органы стоят — ого-го! И вот он, шанс! Беспомощный ребёнок, мать, возможно, уже мертва, вокруг никого нет. Грех этим не воспользоваться. Связав мальчика и спрятав его на болоте, — место жуткое, туда практически никто не ходит, — Зинка помчалась к тебе. Мол, есть товар, нужен покупатель. А твои связи в криминальном мире общеизвестны. Забрось, мол, удочку. Конечно, ей было страшно. Забреди кто на болото и найди там связанного ребенка — ей была бы крышка. Но бояться ей пришлось недолго. Через несколько дней ты зашёл к ней домой и сообщил: клюнуло. Я даже опишу тебе, кто клюнул. Высокий, здоровый, плотный мужик, фамилии которого я пока не знаю. Но я её узнаю, можешь в этом не сомневаться.

Ланько мельком взглянул на меня. Я подтверждающе кивнул. Ведь описание этого мужика, которого кассирша домоуправления Валя видела вместе с Яшкой, передал ему я, процитировав рассказ бабки Евдокии.

Яшка заметил этот жест. Его глаза тревожно забегали.

— Оформив сделку и получив деньги, ты стал, было, радостно потирать руки. Мол, теперь заживу! Что тебе до горя потерявшей сына матери! Главное, есть на что выпить! Но всё оказалось не так-то просто. Тебя стал преследовать страх. А вдруг всё откроется, вдруг про твоё преступление прознают! Это уже не банальная кража. Это пятнадцать лет колонии строгого режима. И каких пятнадцать лет! В тюрьме детоубийц презирают. Сам знаешь, что с ними там делают. И ты решил действовать. Ты избавился от своей подельницы Зинки, чтобы та вдруг кому-нибудь не проговорилась. Поздней ночью ты пробрался к ней в дом, нашёл её в бесчувственно пьяном состоянии, разбрызгал по полу керосин, чиркнул спичкой и бросился наутёк, полагая, что устранил все возможности своего разоблачения. Но не тут то было. Следы пребывания на болоте связанного мальчика обнаружил его верный пёс. Увидев, что он ведёт туда гражданина Таранца, ты почуял неладное, схватил ружьё и бросился через поле им наперерез. Собаку тебе убить удалось, а вот с шедшим за ней гражданином Таранцом вышла промашка. Патронов у тебя больше не было, поэтому ты разумно предпочёл убраться восвояси, пока тебя не опознали. У тебя хватило ума вернуться через какое-то время обратно в лес и спрятать труп убитой собаки, чтобы не оставлять улику в виде засевшей в её голове пули. Но вторую пулю, которая предназначалась гражданину Таранцу, тебе найти не удалось. А вот мы её обнаружили. Она застряла в дереве. Баллистическая экспертиза подтвердила, что эта пуля была выпущена из того же ружья, из которого была убита Гоманцова. Из твоего ружья. Вот из этого.

Майор вытащил из-за сейфа видавшую виды двустволку и положил её перед Яшкой на стол. Я вгляделся. На прикладе значились выжженная звезда и символы: ВЧ-1967.

Моё сознание словно раздвоилось. Одна его часть бурно рукоплескала. Какой, всё-таки, молодец, этот Ланько! Профессионал с большой буквы! Как логично он систематизировал факты! Как скрупулёзно изучил все улики! Не упустил буквально ни одной мелочи! Но другая ставила его проницательность под сомнение. Что-то в выводах следователя было не так. Что-то низводило их до уровня иллюзий. Я поймал себя на мысли, что это будившее во мне противоречия «что-то» базируется на впечатлениях от реакции Яшки. Слишком уж естественным выглядело его недоумение. Слишком уж натуральным представлялся его шок.

Яшка побагровел до самых кончиков ушей. Он был до того ошарашен услышанным, что, казалось, лишился дара речи. Его глаза выпучились, правая щека задёргалась в нервном тике, как будто отплясывала канкан, а по лбу заструился обильный пот, словно его втолкнули в распаренную донельзя сауну. Его затрясло. Он смотрел на следователя, как на гигантского, кровожадного хищника, готовящегося поглотить его целиком.

Задыхаясь, точно выброшенная на берег рыба, Яшка пронзительно вскричал:

— Не делал я этого!

В моих ушах зазвенело.

Его казавшееся непоколебимым упрямство мгновенно сменилось горестным отчаянием, которое спроецировалось на его лице гримасой осознания беспомощности.

— Не делал! Не делал! — как заведённый повторял он.

— Нет, делал! Делал! — взревел Ланько.

Яшка испуганно съёжился и едва не свалился со стула.

«Сломался», — отметил про себя я.

Походя на изрыгающего огонь дракона, майор продолжал гневно верещать:

— Тебя видели, как ты после убийства старухи пробирался по задворкам с ружьём в руках.

— Это был не я!

— Нет, ты! Где ребёнок? Говори! Говори сейчас же! Или я прикончу тебя прямо сейчас, без всякого суда!

— Спроси у него! — провопил Яшка, указывая на меня. — Это он извёл мальчишку! А я никого не убивал!

Яшкино обвинение повергло меня в ярость. Моя кровь воспламенилась, в душе заиграла буря. Я уже приготовился вскочить, чтобы изо всех сил заехать по его физиономии, — оставить такую чудовищную клевету без реакции было невероятно трудно, — но грозный окрик Ланько вернул меня на место.

— Сядь!

Яшка продолжал истерично верещать. Его голос повышался с каждой произносимой им фразой.

— Ему только Наташкины деньги нужны. Она баба богатая. А отпрыск её был для него как балласт. Вот он от него и избавился, чтобы не мешал. Я это понял, когда он ко мне домой приходил. Зинка всегда была дурой. Дальше собственного носа ничего не видела. Снюхалась с ним, сделала всю грязную работу, он её и убрал, чтобы не болтала. А вы всё на меня свалить хотите.

Я едва не задохнулся от такой наглости. И если бы не безжалостный взгляд майора, в котором светилось откровенное недоверие к Яшкиным словам, того бы ничто не спасло от моих кулаков.

— Факты? Факты? — потребовал Ланько.

— Нет у меня фактов.

— Ну а нет — тогда и не клевещи. Угодил, как курица в ощип, и не знаешь, как из него выбраться. Несёшь всякую ахинею.

— Никакую не ахинею! — вскричал Яшка; его буйство невидимыми флюидами заполонило всю комнату; я почувствовал, что его трясучка начинает передаваться и мне. — Хотите, я вам всё расскажу? Всё без утайки. Всё как было. Вы только меня выслушайте. Ей богу, буду говорить правду.

— Сделай уж такое одолжение, — снисходительно кивнул майор.

Яшка глубоко вдохнул и приступил к изложению своей истории.

— Значит так. То, что с Зинкой приключилось что-то неладное, я понял ещё в тот день, когда пропал пацан Наташки Буцынской. Про пропажу пацана я, правда, узнал позднее. Но в тот день я к Зинке заходил. Это было вечером. Она была сама не своя. Смурная, неразговорчивая, нервы навыпуск, и какая-то перепуганная. Обычно она меня к себе на ночь пускала — там, выпьем, перепихнёмся, — а тут вдруг взяла и выставила. Говорит: «Не до тебя». Спрашиваю, в чём дело — отмалчивается. Потом, говорит, объясню. Захожу через несколько дней, — это было как раз в день пожара, — не узнать. Глаза горят огнём, на роже самодовольство. Но в чём дело — опять не говорит. Явно что-то скрывает. Лукаво мне подмигивает: «Хряпнем?». Спрашиваю: «А есть что?» — «Есть». И на стол «Гжелку» ставит. У неё отродясь такого пойла не было. Самогон, разбавленный спирт, суррогаты. А тут — «Гжелка». Сама, спрашиваю, купила, или подарил кто? Она ухмыляется: «Неважно»… Слушай, начальник, можно у тебя воды? В горле сухо, как в пустыне.

Ланько нехотя потянулся к подоконнику, взял гранёный стакан, наполнил его из стоявшего там же электрочайника, и без лишних церемоний пододвинул Яшке, едва не расплескав при этом половину его содержимого. Яшка жадно утолил жажду и продолжил свой рассказ.

— Ну, я насел на неё конкретно: что, как да почему? Она мялась, мялась, а потом отвечает: «Не пытай, всё равно не скажу. Не имею права. Слово дала. Спонсор у меня появился. Теперь богато жить буду». Ну, я свои расспросы прекратил. Сидим, гутарим, и в какой-то момент у нас разговор про Наташку зашёл. Слыхала, говорю, сынишку то её до сих пор ещё не нашли. Она саркастически так ухмыльнулась: и не найдут. Чую, здесь что-то неладное. Э, говорю, подруга, а твой достаток, часом, не связан каким-либо образом с этим? Она как взъерепенится: «Какое тебе до этого дело? Есть — ешь, пить — пьёшь. А будешь любопытствовать — скатерть самобранка для тебя закроется». Неспроста же она так взвилась. Явно неспроста.

Яшка покосился на пустой стакан и неловко попросил:

— Можно ещё плеснуть? Что-то меня сушняк долбит.

Ланько молча переставил чайник с подоконника на стол.

Пока Моисеев хлестал воду, я прокручивал в памяти то, что знал от бабки Евдокии, Маньки и Нади. Их воспоминания были с Яшкиными очень схожи. Во мне с новой силой заговорили противоречия. Одна часть моего разума твердила, что Яшка виновен, другая утверждала обратное. Но, как ни убедительно тот клялся в своей безгрешности, как ни пылко бил себя кулаком в грудь, все улики по-прежнему указывали на него. Правда, моя интуиция уже не воспринимала их бесспорными.

Хорошо, допустим, что он не виноват. Но как он тогда объяснит то, что его изобличало?

— А потом ко мне этот тип пришёл, — утерев губы, ткнул в меня Яшка. — У меня, мол, Зинка деньги брала. Отдавай. Я сразу понял, что «спонсор» — это он. Исчезновение пацана было выгодно только ему. Значит он его и… того. Ну и Зинку туда же, чтобы языком не трепала. Неужели вы этого не понимаете, гражданин следователь?

У меня отлегло от сердца. Наивность Яшкиной логики была столь очевидна, что воспринимать её серьезно мог только отъявленный глупец. По счастью, майор таковым не был. Его глаза сузились, уголки губ изогнулись вверх, и он, едва сдерживая в себе смех, изрёк:

— Мы подумаем над этой версией. Но как всё-таки быть с ружьём? Ведь с ним задержали именно тебя.

— Да говорю же вам, мне его подкинули! — вспыхнул Яшка и опять кивнул на меня. — Вот он же и подкинул. Ночью дело было. Я своими глазами это видел. Мне не спалось. Лежу, ворочаюсь, пытаюсь заснуть, вдруг вижу — снаружи чья-то тень мелькнула. Кто-то пробрался в наш двор. Я ещё тогда подумал: а не Зинкин ли это «спонсор»? Может, он вслед за ней хочет и меня поджечь? Так, на всякий случай. А вдруг мне Зинка что рассказала! Ведь неспроста же он ко мне приходил. Явно хотел уяснить, что я про него знаю. Я это сразу понял. С кровати, значит, вскакиваю, к окошку подхожу и из-за занавески наблюдаю…

— Какой он был из себя? — прервал его Ланько.

— Ну, в темноте особо не рассмотришь, — развёл руками Яшка. — Плащ на нём такой был, широкий, с капюшоном.

— Цвет?

— А хрен его знает. Тёмный. Может, чёрный, может хаки, может коричневый. Ночью разве цвет различишь? К крыльцу, значит, воровато так подобрался, что-то под него засунул — и дёру. Ну, я почуял неладное. Куртку накидываю, выхожу, руку под крыльцо засовываю — а там эта двустволка. Я её вытащил, рассмотрел. Хорошее ружьё. Не новое, но пригодное. Откуда я знал, что оно на «мокрухе» засвечено! Я и про то, что Гоманчиху убили, только от вас здесь узнал. Решил его хлопцу одному снести, чтобы он его, значит, по-тихому толкнул, а мне бы проценты перепали.

— А как объяснять собирался, откуда оно у тебя?

Яшкино лицо расплылось в угодливой улыбке.

— Нача-а-альник, там таких вопросов не задают.

— Понятно, — кивнул майор. — Дальше?

— А дальше думаю: если идти, то прямо сейчас, пока не рассвело, пока на улице никого нет. Быстренько собрался, двустволку в тряпку обернул, и пошёл. Но не дошёл. Не повезло. На полпути на ваших нарвался.

— А чего же ты от них так драпал? Только честно.

— Честно? А как бы я им объяснил, откуда у меня чужое ружьё? Со своей-то репутацией!

— Да, репутация — дрянь, — усмехнулся следователь.

— Вот поэтому и решил бежать. Но не удалось.

— Да, не удалось, — вздохнул майор, поднялся с места и, засунув руки в карманы, стал задумчиво прохаживаться по комнате. Яшка напряжённо следил за ним. Проделав два рейса из угла в угол, Ланько снова уселся за стол.

— Не получается, — вытаращившись на подследственного, заметил он.

— Почему не получается? — обиженно возразил тот.

— Алиби неправдоподобное. Интересное, но неправдоподобное.

— Почему неправдоподобное?

— А потому, что ты его не доказал. Если ты Гоманчиху не убивал, зачем ты тогда крутился у её дома?

— Да не крутился я у её дома. Я к её дому и близко не подходил.

— Ой ли! — иронично воскликнул Ланько и снова продемонстрировал зачитанные ранее протоколы.

— Тьфу ты! — сплюнул Яшка. — Ох уж мне эти бабы! Начальник, давай я тебе всё про вчера расскажу. Всё как есть. Там всё совсем не так было.

— Окажи такую милость! Аудитория у твоих дражайших ног! — продолжал веселиться майор.

Но Яшке было не до веселья. Он насупился, озабоченно нахмурил лоб и опустил глаза.

— Ну, был я вчера на Транспортной улице. Был, — как бы нехотя пробурчал он. — Но я ни за кем не следил и никого не преследовал. Там вот как всё было. Мы с Митькой Панкратовым бухать собирались. У них на базе зарплату вчера выдавали, так что, как говорится, сам Бог велел. Договорились встретиться после работы. Ну, а его, видать, жена прямо на проходной в оборот взяла. Она частенько таким образом в получку промышляет, чтобы деньги у Митьки забрать. Ждал я его, ждал. Уже смеркаться начало, а его всё нет и нет. Плюнул я, в конце концов, и пошёл к Маньке, чтобы вечер зря не пропадал. Ну, а она была чего-то не в духах: «Мне некогда, мне некогда…». Тут душа горит, а ей некогда. Слово за слово — повздорили. Отдала она мне, значит, косу, которую летом для хозяйства брала, и прогнала. Я был злой, как чёрт. Ну а я когда не в духе, ко мне лучше не подходи. Начальник, ты же знаешь. А тут ещё эта коса в руках. Дай, думаю, лучше окольным путём домой пойду, чтобы никто не встретился. Заодно и остыну, чтобы мать под горячую руку не попала. Ну, а путь этот через Транспортную улицу лежит. Иду я, значит, по ней так неторопливо, воздухом дышу, стараюсь думать о приятном. Вдруг гляжу — этот тип из калитки выходит.

Яшка снова указал на меня.

— Ну, я сразу за дерево сховался, чтобы на глаза не попадать. А то вдруг чего. Тут ещё эта коса в руках. А я ж, когда не в себе, — без тормозов. Начальник, ты же знаешь. У забора его Евдокия ждала. Он, значит, вышел, и они вместе куда-то пошли. Подождал я, значит, пока они более-менее вперёд пройдут, и зашагал дальше. Но я за ними не следил. Я домой шёл. Я потом на Садовую свернул. Она за квартал от Гоманчихиного дома Транспортную пересекает. Так что, начальник, напраслину на меня не вали.

— Заня-я-ятно, заня-я-ятно, — недоверчиво протянул Ланько. — Но не правдиво!

Яшка обиженно поджал губы.

— Почему не правдиво?

— А потому, что врёшь ты всё! — звучный голос следователя приобрёл властные нотки. — Рад бы тебе поверить, да не могу, потому что знаю тебя, как облупленного. Мальчишку извели вы! Ты и Зинка.

— Никого я не изводил! — почти что взмолился Яшка.

— Нет, изводил! — тоном, не терпящим возражений, отрубил майор. — Кому пацана продал? Признавайся! В последний раз спрашиваю. Я всё равно дознаюсь. Не скажешь сам — только хуже будет.

— Никому я его не продавал!

— Нет, продавал! Высокий, здоровый, плотный, круглолицый, коротко стриженый мужчина лет сорока — сорока пяти. Кто это? Говори!

— Не знаю я, кто это! Не знаю! Хотя, по описанию на Толика похож.

— Какого-такого Толика?

— Званского. Мы с ним вместе в школе учились. Встретились недавно на улице, разговорились. Он с Севера приехал. Сейчас дом расширяет. Спрашивал, не знаю ли я, где строительный лес можно подешевле достать. Я взялся подсобить. Есть тут у меня на примете одно местечко.

— Строительный лес? — переспросил майор.

— Да, строительный лес, — кивнул Яшка.

Мы с Ланько переглянулись. Следователь на мгновение задумался, но тут же, словно отгоняя от себя пришедшие на ум мысли, решительно тряхнул головой и отчеканил:

— И всё равно тебе веры нет.

Хлопнув ладонью по столу, он выпустил последний, итоговый залп:

— Конвой!..

Из милиции я вышел растерянным. Если перед очной ставкой я ни капли не сомневался, что истинный преступник разоблачён, и что доказательства его вины бесспорны, то теперь мою душу раздирали сомнения.

«Либо Яшка — первоклассный актёр, либо здесь, действительно, всё гораздо сложнее», — думал я, прокручивая в памяти его откровения и сопоставляя их с обличающими доводами следователя.

— Что-то я тебя не пойму, — вскинул брови майор, когда я в общих чертах обрисовал ему нахлынувшую на меня неуверенность. — То ты буквально исходишь слюной, утверждая, что Яшка — главный злодей, то вдруг начинаешь его обелять. Ты сам себе противоречишь.

— Да, противоречу, — согласился я, вспомнив, что свои аргументы Ланько позаимствовал у меня.

— Слушай, а может Яшка прав? — хохотнул следователь. — Может настоящий преступник — это ты? А зачем я тебе тогда пропуск на выход подписываю? Побудь пока у нас.

Несмотря на то, что последние слова майора имели характер шутки, и были произнесены им без малейшей доли серьёзности, меня они как-то покоробили. Ведомство, в котором я находился, к юмору не располагало.

— Давай я поделюсь с тобой некоторым опытом, — посерьёзнев, сказал Ланько. — Ты с подобной публикой встречаешься не часто, а я уже сыт ею по горло. Кому охота в тюрьму? Вот и изворачиваются, как могут. Причём с самым невинным видом: «Не виноватая я!..». Их послушать — так все безгрешные ангелы. Если бы Яшка свою историю рассказал сразу, с самого начала, как только его задержали — подумать над ней было бы ещё можно. Но он излил её только тогда, когда я предъявил ему доказательства. Что из этого следует? А то, что он её попросту придумал. На ходу. Он на такие вещи мастак…

— Привет! — раздалось над самым моим ухом.

Я отвлёкся от воспоминаний и повернул голову. Передо мной стоял Никодим.

— Ты откуда?

— Из милиции.

— То-то, я смотрю, ты какой-то озабоченный.

— Будешь тут озабоченным, — усмехнулся я.

— Что случилось?

— На очную ставку вызывали. С Яшкой Косым.

— Это по поводу вчерашнего? Ну и как?

— Да никак, — развёл руками я.

— Что, не признаётся?

— Нет.

— А очень ли нужно его признание? Говорят, его с ружьём взяли.

— Да, с ружьём.

— Так в чём же дело? Разве этого недостаточно?

Я озабоченно нахмурил лоб.

— Понимаешь, все улики, вроде, указывают на него. Но…

Я осёкся. Я вдруг увидел, что на моем собеседнике были обуты точно такие же кеды, как и на Яшке.

(… в таких кедах полгорода ходит!..)

Во мне с новой силой заговорили сомнения, и остаток фразы я произнёс куда с большей уверенностью, нежели её начало:

— … кто его знает?

И, приветственно отсалютовав, зашагал дальше.

Движимый жаждой истины, я решил не медля нанести визит Маньке…

Глава двадцать пятая

Манька Спицына встретила меня изумлённым «О!». Она явно не ожидала, что к ней в гости нагряну именно я.

— И что это вы ко мне на ночь глядя? — кокетливо пропела она, впуская меня в дом и старательно заслоняя вырисовывавшийся за её спиной строй пустых бутылей. — Чего это вам с женой не сидится?

Но когда я озвучил цель своего появления, от её игривости не осталось и следа.

— Не буду я про Яшку ничего говорить, — сурово заявила она. — Коли есть на нём вина — доказывайте её сами. Я вам в этом не помощница.

— Я здесь не для того, чтобы доказать его вину, — пояснил я, — а для того, чтобы выяснить, действительно ли она на нём есть.

Манька недоверчиво хмыкнула:

— А зачем это вам? Какой для вас в этом смысл?

— А какой смысл судить человека за то, чего он не совершал? — парировал я. — Какой смысл оставлять на свободе настоящего убийцу? Ведь он в любой момент может пойти на новое преступление.

— Жаль, что в милиции так не думают, — горько вздохнула моя собеседница. — Им лишь бы на кого повесить. План по раскрываемости выполнять-то надо.

— Вы считаете, что Яшка ни в чём не виноват?

— Откуда я знаю, виноват он или не виноват? — пожала плечами Манька. — Но мне трудно представить его убийцей. Я его хорошо знаю. Да, он буйный. Да, он бешеный. Он может вдрызг напиться, он может полезть в драку, он может чего-нибудь своровать. Но вот убить — на такое он вряд ли способен. Тем более Гоманчиху. Зачем она ему нужна? Он сроду с ней никаких дел не имел.

— Он к вам вчера приходил?

— Приходил.

— Во сколько?

— Около одиннадцати. Уже темно было. Я его прогнала. Отдала ему косу, которую как-то для огорода брала, и выпроводила.

— Да, насчёт косы, — спохватился я. — А как она выглядела, эта коса?

— Обычно. Как коса, — удивлённо воззрилась на меня Манька. — Ну, в смысле сложенная.

— Это как?

— Лезвие примкнуто к черенку.

— Она была во что-то обёрнута?

— Была. В тряпку.

— Ага, — включая воображение, наморщил лоб я.

В темноте этот садово-огородный инструмент и впрямь мог смотреться как ружьё. Скрытое под материей прислонённое к черенку лезвие немного выпирало, и действительно походило на приклад.

— За что же вы Яшку то выпроводили?

— Под юбку лезть начал. Душа у него, видите ли, горит. Даже дитё не постеснялся.

Моя собеседница оглянулась на полуоткрытую дверь комнаты, из-за которой на нас с любопытством взирал полуторагодовалый коротко стриженый карапуз.

— Сын? — поинтересовался я.

— Дочь, — ответила Манька.

Уловив, что речь зашла о ней, малышка заулыбалась и что-то промурлыкала. Я приветливо помахал ей рукой и снова перевёл взгляд на хозяйку.

— А когда он пришёл, у него в руках ничего не было?

— А что у него может быть? — выпалила та. — Разве только бутылка за пазухой. Так будь она при нём — он бы ко мне не заглянул. Он приходит ко мне только когда пустой.

Последнюю фразу Манька произнесла с нескрываемой обидой.

— У вас есть самогон, — догадался я.

— Есть, — кивнула моя собеседница и с вызовом вскинула голову. — А что?

— Да нет, ничего, — успокоил её я. — А скажите, у Яшки могло быть ружьё?

— Какое ружьё? — всплеснула руками хозяйка. — Откуда? Ружьё денег стоит, и немалых. А у него их сроду не было.

— А разве он не мог его где-нибудь украсть?

Манька воинственно упёрла руки в боки.

— О том не ведаю. Я у него ружья не видала. У вас всё, господин хороший? А то мне дитё кормить надо.

Поблагодарив хозяйку за уделённое мне время, я вышел на улицу.

«Вот так поворот! — размышлял я, ёжась от бившего в лицо ветра и торопливо вышагивая по освещённой редкими фонарями дороге. — Получается, что насчёт косы Яшка не врал. Если, конечно, Манька его не покрывает. А может и всё остальное, рассказанное им, тоже правда? И то, что он не убивал Гоманчиху. И то, что ружьё ему подкинули. И, наконец, то, что он не имеет никакого отношения к пропаже мальчика. Но кто же тогда Зинкин сообщник? Кто этот «чёрный охотник», за каждым появлением которого следует чья-то смерть?».

Насквозь пропитавшая одежду сырость. Угрожающе булькающая трясина. Гигантские кривые сосны, всем своим видом показывающие, что готовы обрушиться в любую минуту и похоронить меня под собой. Шевелящиеся, точно паучьи лапки, камыши. Зловещий полумрак и тишина.

Как мне надоели эти видения! Как меня утомил этот жуткий, повторяющийся с завидным постоянством, сон! Почему я всегда его вижу? О чём он хочет мне сказать?

Красивое, мелодичное пение… Ромашковая поляна… Нагая, белокурая, голубоглазая краса… Завлекающий жест… Круговерть… Обступающая со всех сторон топь… Вылезающая из болота «кикимора»…

Я не сомневался, что это была Зинка. Я был готов увидеть за грязными, заплывшими жиром и облепленными тиной волосами именно её черты. Но чем выше она поднимала голову, чем подробнее представлялось её лицо, тем больше я убеждался, что это не она, и что передо мной… Наталья.

Нет, такого не может быть!

Боясь признаться себе в увиденном, я в страхе открыл глаза.

Что за чертовщина? Что за наваждение? Что за бред? У меня явно заплутал рассудок.

Мой взор застилал мрак. За окном гулял ветер. На стекло накрапывал мелкий дождь. На стенах и потолке играли тусклые блики луны.

С моего лба скатилась холодная капелька пота. Я протёр лицо о наволочку и повернулся на другой бок. И тут до меня отчётливо донёсся какой-то шум. Я прислушался. Это было лёгкое поскрипывание пола. Оно исходило из соседней комнаты, как будто по ней кто-то ходил. По моему телу забегали мурашки. Осторожно убрав с плеча руку спавшей рядом Натальи, я поднялся с кровати и на цыпочках вышел из спальни.

В коридоре стояла тишина. Приблизившись к двери «детской», я явственно ощутил, как в моих висках запульсировала кровь. Я нажал на ручку. Меня обдало прохладой. Я потянулся к выключателю. Свет люстры ударил в привыкшие к темноте глаза. Я зажмурился и переступил через порог. Первое, куда я посмотрел, было пространство перед шкафом. Рисунка на полу не было. Я прошёл дальше и обратил внимание на то, что мои шаги отдаются через эхо и звучат как-то слишком уж громко. Причина этого стала ясна, когда я огляделся вокруг. Комната была пуста. Но не в смысле мебели, — та стояла на месте, — а в смысле всего остального. Одежда, игрушки, книги, тетрадки, даже постель — всё исчезло. Сделать это могла только хозяйка. Но почему она вдруг решила избавиться от вещей своего пропавшего сына? И как всё это следует понимать?…

Глава двадцать шестая

По кухне парил неприятный запашок. Его источник был очевиден. Вытащив из-под раковины переполненное мусорное ведро, я обулся, накинул на плечи куртку и вышел из дома.

У дороги оживлённо переговаривались четыре старухи. Одну из них я знал. Это была та самая шустрая бабёнка, которую я видел в доме Гоманчихи, Прасковья Огородникова. Завидев меня, старухи тут же умолкли. Но последнюю прозвучавшую между ними фразу я всё же уловил: «Вот тебе и родная мать!».

— Здравствуйте, — огибая их, буркнул я.

Ответа не последовало. Я хмыкнул и направился к контейнеру, чувствуя, как моя спина едва не дымится от сверлящих её глаз. Но это было ещё терпимо. Настоящая пытка началась после того, как я, опустошив ведро, повернул обратно. Старухи без зазрения совести продолжали глазеть на меня. Их не смущало даже то, что я это вижу. Я ощутил неловкость. Стараясь глядеть как бы сквозь них, и усиленно придавая себе невозмутимый вид, я дошёл до калитки, миновал двор и поднялся по ступенькам крыльца. Закрывая входную дверь, я украдкой бросил взгляд на улицу. Старухи осуждающе смотрели мне вслед.

— Что случилось? — поинтересовалась Наталья, когда я, издав тяжкий вздох, поставил ведро на место.

Я кивнул на окно.

— Про нас с тобой сплетничают.

— Пусть сплетничают, сколько хотят, — равнодушно отозвалась моя будущая супруга. — Как спалось?

— Почти нормально, — бодро ответил я и, после некоторой паузы, решился задать не дававший мне покоя вопрос. — Слушай, а куда подевались все Димкины вещи?

По лицу Натальи промелькнула какая-то тень.

— Ты, что, заходил в его комнату?

— Да, ночью.

— Зачем?

— Да всё по той же чертовщине. Понимаешь, мне опять показалось, будто по ней кто-то ходит.

Моя будущая супруга повернулась ко мне спиной.

— Вот поэтому я их оттуда и убрала, — тихо произнесла она. — Но, видать, не помогло.

В воздухе снова повеяло мистикой. Я неловко кашлянул и прислонился к подоконнику. Наталья взяла нож, подошла к раковине, открыла воду и принялась чистить морковь.

— Это он приходит по ночам. Он, мой сынок. Больше некому. Здесь его дом, здесь он прожил всю свою недолгую жизнь. Здесь для него всё привычно и знакомо. Куда же тянуться его неупокоенной душе, кроме как ни сюда? Там, где он сейчас находится, ему плохо. Очень плохо. Я это чувствую. Он никак не может отвыкнуть от своей земной жизни. Он же ещё ребёнок. Ему требуется забота, ему требуется внимание. А кто о нём будет заботиться там? Кому он там нужен? Вот он сюда и возвращается, чтобы хоть немного почувствовать себя собой, чтобы воскресить в памяти домашнее тепло, домашний уют. Он страдает. Очень страдает. Но я бессильна ему помочь. Господи, знать бы, кто может возвращать из мёртвых. Я бы поползла к нему на коленях. Я бы отдала ему всё, что у меня есть. Я бы отдала ему саму себя, лишь бы только воскресить моего малютку, лишь бы только в этих стенах снова зазвучал его смех. Пусть он шалит, пусть балуется, пусть хулиганит — я бы не сказала ему ни слова. Я бы прощала ему всё, лишь бы только он опять был со мной.

Плечи моей будущей супруги задрожали. Я опустил глаза и пробормотал:

— Когда я в предыдущие дни заходил в «детскую», на полу неизменно лежал его рисунок, на котором была изображена ты. Я его поднимал и клал на шкаф. Но в следующий раз он каким-то образом снова оказывался внизу.

— Я видела, — всхлипывая, молвила Наталья. — Мне кажется, я знаю, как это объяснить. Наверное, Димка хочет сообщить, что он по мне очень скучает.

Зазвонил телефон. Я выскочил в прихожую.

— Серёжа, это ты? — раздался в трубке голос бабки Евдокии. — Здравствуй. Извини, что беспокою. Вот, болею. Даже на улицу выйти не могу. Давление замучило. Как там дела? Я слышала, Яшку арестовали.

— Да, арестовали, — подтвердил я.

— Ну, что он, сознался?

— Пока нет.

И я вкратце поведал ей о вчерашней очной ставке.

— Ишь, ты! Подкинули, видите ли, ему ружьё! — с издёвкой воскликнула бабка Евдокия. — Заговор против него устроили! Безвинный он наш! Врёт и глазом не моргнёт. Что там хоть за ружьё-то?

— Обычное охотничье ружьё, — пояснил я. — Старое, но ещё стреляющее. Мы с вами, к несчастью, в этом убедились. На прикладе выжжена звезда, да ещё какие-то символы нацарапаны.

— Что за символы?

— Сейчас, дайте вспомнить, — напряг память я. — Вэ чэ одна тысяча девятьсот шестьдесят семь. Кажется, там так было написано.

— Как ты сказал? — ошарашено ахнула старушка.

— Вэ чэ одна тысяча девятьсот шестьдесят семь, — повторил я.

— Ты уверен?

— Конечно, уверен. Я эту надпись видел собственными глазами.

В трубке воцарилась напряжённая тишина.

— Аллё? — позвал я, думая, что прервалась связь.

— Серёжа, — голос бабки Евдокии вдруг стал каким-то осипшим и подавленным. — Ты можешь ко мне приехать? Прямо сейчас. Это очень важно.

— Могу, — ответил я. — Но что случилось?

— Я тебе здесь всё объясню. Ты только никому ничего не говори. Хорошо?

— Хорошо, — пообещал я.

— Давай, я тебя жду.

Я положил трубку обратно на рычаг и тут же замер, почувствовав, что за моей спиной кто-то стоит. Я резко обернулся. Это была Наталья.

— Что ей нужно? — холодно осведомилась она.

— Ничего, — картинно вскинул брови я. — Просто хотела узнать последние известия.

— Не прикидывайся, я всё слышала. Зачем она зовёт тебя к себе?

Я обречённо вздохнул, поняв, что выполнить данное бабке Евдокии обещание не удастся.

— Она знает что-то про Яшкино ружьё, но не хочет сообщать мне об этом по телефону.

— Ты никуда не пойдёшь! — властно отрезала моя будущая супруга, после чего, несколько смягчившись, уточнила. — В смысле, сейчас не пойдёшь.

— Почему? — спросил я.

— А потому, что у нас с тобой есть более важные дела, чем сиюминутное ублажение детективных порывов новоявленной «мисс Марпл». Нам нужно съездить в магазин, чтобы провести инвентаризацию товарных остатков.

— Моё присутствие там необходимо?

— Необходимо. В два часа мне нужно будет отъехать к нотариусу, чтобы зарегистрировать договор с Фоминым. И за девчонками в это время нужно будет присмотреть, чтобы они ничего не своровали.

— Не вопрос, — миролюбиво проговорил я. — Но почему ты меня заранее не предупредила об этой инвентаризации? Обрушила её, как снег на голову.

— Я сделала это намеренно, чтобы предотвратить утечку информации, — нравоучительно пояснила моя будущая супруга. — А то ещё ненароком сболтнёшь своей разлюбезной Наде, и всякой внезапности конец.

— Далась тебе эта Надя!

Наш разговор прервала трель наружного звонка. Наталья подошла к двери и отодвинула засов. В дом с шумом ввалился разрумяненный Никодим.

— Привет честной компании! — весело поприветствовал нас он. — Что за шум, а драки нету? О чём ругаетесь? Даже на улице слышно.

— Мы не ругаемся, а обсуждаем, — спокойно поправила его сестра. — Наша ненаглядная Евдокия Ивановна вообразила себя великим детективом, выведала что-то про ружьё, из которого Яшка убил Гоманчиху, и вызывает к себе Серёжу, чтобы ему об этом рассказать.

— Никто меня не вызывает, — возразил я. — Меня просто попросили прийти. Нормально и по-человечески. Это и в самом деле не телефонный разговор.

— Старость не в радость! — вскинул указательный палец Никодим. — Скучно бабке, вот она и нашла себе развлекуху. Видать, выведала, где Яшка спёр ружье, и теперь хочет этим порисоваться.

— А если она совсем другое выведала? — со значением произнёс я. — Если она выведала, кто на самом деле убил Гоманчиху? Ей явно знакомы обозначенные на этом ружье символы: вэ чэ одна тысяча девятьсот шестьдесят семь.

У Никодима отвисла челюсть. В глазах Натальи мелькнула враждебность.

— Что значит «на самом деле»? — сухо произнесла она. — Ты хочешь сказать, что Гоманчиху убил не Яшка? И как это прикажешь понимать? Ведь ты ещё вчера доказывал, что это дело его рук.

— Может и не его, — опустил глаза я.

Повисла тягостная тишина.

— А из Евдокии получился бы неплохой сыскарь, — разрядил атмосферу Никодим. — Выпытывать — это её конек. В этом она даст фору любому менту.

Моя будущая супруга устало посмотрела на меня.

— Сходишь ты к своей сыщице, сходишь, — снисходительно молвила она. — Вечером сходишь.

— А почему не прямо сейчас? — встрепенулся её брат.

— Потому, что сейчас мы заняты…

Глава двадцать седьмая

— Значит так. На сегодня рабочий день закончен. Кроме Карасёвой и Остапчук все могут быть свободны.

Наталья повесила на дверь магазина табличку «Закрыто», властно упёрла руки в боки, и взглядом, не терпящим возражений, воззрилась на застывших в оцепенении продавцов.

— А нам для чего оставаться? — подала голос Карасёва, покосившись на Люсю Остапчук, пышнотелую, угрюмую, неразговорчивую украинку, работавшую в отделе хозяйственных товаров.

— Поможете Сергею провести ликвидационную инвентаризацию, — отчеканила моя будущая супруга.

Продавщицы грустно переглянулись, тяжело вздохнули и гуськом потянулись в подсобку.

— А завтра на работу выходить? — спросил кто-то.

— Нет, — отрезала Наталья.

— А зарплата?

— Получите.

— А мы ещё будем здесь работать?

— Об этом спросите у Фомина. Теперь это его магазин. Карасёва, неси журнал учета остатков. Остапчук, сдвигай коробки в бакалее. Начнем с неё.

Товаровед покраснела. Её глаза нервно забегали из стороны в сторону.

— Чувствует себя неуютно. Верный признак недостачи, — злорадно шепнула мне Наталья.

— Зачем ты всех отправила по домам? — прошептал в ответ я. — С ними у нас дело пошло бы гораздо быстрее. А втроём мы провозимся бог знает сколько.

— За всеми ты не уследишь, — объяснила моя будущая супруга. — Растащат товар — и не заметишь. А двоих контролировать можно. Я скоро отъеду, а ты гляди в оба. Без внимания девчонок не оставляй. Особенно Карасёву. Она хитрая, как лиса. Не дай ей себя умаслить. Считай всё вместе с ней.

— Не беспокойся, всё будет нормально, — пообещал я. — Ты только быстрее возвращайся.

Наталья пожала плечами.

— Как получится. У нотариуса всегда бывают очереди.

Её отсутствие продлилось почти до сумерек. Когда моя будущая супруга снова вошла в магазин, инвентаризация была почти завершена. Не считая нескольких коробок с мылом, стиральным порошком и прочей бытовой химией, все остальные товары были скрупулезно подсчитаны, взвешены, упакованы и опломбированы.

Как и предрекала Наталья, без недостачи не обошлось. По колбасе — недовес, по консервам — недосчёт, по кондитерским изделиям — пересортица.

Карасёва, конечно, пыталась юлить. На меня обрушился весь арсенал её уловок: отвлекающие разговоры, милые улыбки, будоражившие тщеславие комплименты. Но убедившись, что я начеку, она в конце концов сдалась и обречённо махнула рукой.

— Только не надо всё вешать на одну меня. Девки воровали, а я отвечай?

— Надо было за ними следить. Это входило в ваши обязанности, — невозмутимо ответствовал я.

Люся большей частью помалкивала и вступала в разговор только тогда, когда этого требовала производственная необходимость.

Всё время, пока шёл подсчет, я нетерпеливо посматривал на часы. Внешне я был спокоен. Но в душе — словно сидел на раскаленных углях. Меня одолевало нехорошее предчувствие. Какой-то внутренний голос предрекал мне новую беду, и я очень боялся, что эта беда коснётся Натальи. Поэтому, когда она, наконец, вернулась, у меня словно гора свалилась с плеч.

— Что же ты так долго? — укорил её я, испустив вздох облегчения.

— Так получилось, — устало ответила она. — О, я вижу, вы уже почти всё закончили. Молодцы. Каков результат?

— Все воровали, а я отвечай? — обиженно воскликнула Карасёва.

— Так я и думала, — пробормотала моя будущая супруга и обессилено облокотилась о прилавок.

Я смущённо кашлянул.

— Я могу теперь уйти?

— Куда?… А-а-а, к Евдокии. Ну, что ж, иди. Может она и впрямь что дельное скажет. Господи, когда же это всё кончится?…

Солнце садилось за горизонт. Небо заливал розовый закат. В тенях, отбрасываемых деревьями, начинал накапливаться мрак наступающей ночи.

В окнах бабки Евдокии было темно. Сквозь закрытые шторы пробивался лишь отсвет телеэкрана. Я поднялся на крыльцо и вежливо постучал. Ответа не последовало. Я постучал сильнее, но мне по-прежнему никто не открывал. Я взялся за ручку и слегка подтолкнул её вперед. Дверь оказалась не заперта. Я осторожно переступил через порог.

— Евдокия Ивановна, вы дома?

Я прислушался. До моих ушей доносился лишь голос читавшего новости диктора. Я прошёл в комнату. Хозяйка сидела в кресле, уронив голову на плечо.

«Заснула», — решил я и протянул руку к выступавшему на стене выключателю. Вспыхнул свет. Увиденное повергло меня в шок. Бабка Евдокия была мертва.

Я в ужасе выскочил на улицу и стал растерянно стрелять глазами по сторонам. Из дома напротив появилась какая-то женщина. Я бросился к ней.

— Помогите, пожалуйста!

— Что случилось?

— Евдокия Ивановна умерла.

Женщина схватилась за сердце.

— Господи! Я же утром её видела. С ней было всё в порядке.

— Вы, наверное, Варвара Колесникова, — догадался я.

— Да.

— Мне Евдокия Ивановна о вас рассказывала. А я Сергей.

— А-а-а. Вы… это… с Наташей Буцынской?…

— Да, да. У вас, вроде, есть телефон. Вы не могли бы вызвать «скорую»?

— Конечно, конечно. Сейчас вызову.

Моя собеседница исчезла за калиткой. Я тяжело плюхнулся на примыкавшую к забору скамейку и вытер выступивший на лбу пот.

Ну и дела!

Тут мой взгляд упал на обгоревшие развалины Зинкиного дома. Из них украдкой выглядывал какой-то человек. В его осанке было что-то знакомое. Я приподнялся. Увидев, что его заметили, незнакомец быстро скрылся за соседними домами. Но того мгновения, в течение которого я имел возможность наблюдать его профиль, оказалось достаточно, чтобы мои ноги буквально приросли к земле. Это была Зинка. Провалиться мне сквозь землю, если это не так! Я её узнал. Значит, она жива. Но кто же тогда угорел в пожаре?

Сзади хлопнула дверь. Я обернулся. Варвара спускалась с крыльца.

— Всё, позвонила, — крикнула она. — Сейчас приедут.

Очутившись возле меня, она, запыхавшись, добавила:

— Какой ужас! Просто поверить не могу.

— Вы не ответите мне на один вопрос? — произнёс я.

— Пожалуйста, спрашивайте.

— Вы помните тот день, когда сгорела Зинкина хибара?

— Помню. Как не помнить. Ведь мы с мужем первые этот пожар и заметили.

— Вы видели своими глазами обгоревший Зинкин труп?

Мою собеседницу передёрнуло. Она обильно перекрестилась.

— Не приведи Господь такое ещё раз увидеть!

— Вы уверены, что это была именно Зинка? Это не мог быть кто-то другой?

Варвара изумлённо вытаращила глаза:

— Уверена. Она. Конечно она. Её лицо хоть и обуглилось, но рассмотреть его было можно.

Я задумчиво нахмурил лоб. У меня не было оснований не доверять её словам, но я готов был голову дать на отсечение, что у развалин стояла именно Зинка, и никто другой.

Я снова посмотрел на Варвару. Её взгляд словно остекленел.

— Господи! Вспомнила, где я его видела! — едва слышно прошептала она.

— Кого его? — насторожился я.

— Чёрного охотника.

Я возбуждённо подался вперед.

— Чёрного охотника?

— Ну да. Днём я поливала на подоконнике цветы. Вдруг гляжу, от Евдокии кто-то выходит. Такой среднего роста, худощавый, немного сутулый, в чёрном охотничьем плаще, а на голове — капюшон. Я тогда ещё подумала: чего это он так укутался? Дождя то нет.

Я прикусил губу. Значит, «чёрный охотник» — это, действительно, не Яшка. Яшка в тюрьме, и появиться здесь сегодня никак не мог. Но кто же тогда скрывается под этим таинственным плащом?

— Я его видела в ночь пожара, — продолжала моя собеседница. — Когда мы с Петром выскочили на улицу, он маячил вдалеке.

— Да, да, Евдокия Ивановна мне об этом рассказывала, — пробормотал я. — А скажите, у него было что-нибудь в руках?

— Ничего, — ответила Варвара.

— Вы в этом уверены?

На лице моей собеседницы появилось сомнение, но через несколько секунд она решительно тряхнула головой.

— Уверена. А почему вы об этом спрашиваете?

— Да так, — снова наморщил лоб я. — Очень может быть, что Евдокию Ивановну…

Заканчивать фразу мне не пришлось. Варвара всё поняла. В её глазах вспыхнул испуг. Вдали послышался вой сирены…

Моё подозрение оказалось верным. Осмотрев бабку Евдокию, пожилой бородатый врач вынес шокирующий вердикт:

— Она задушена.

Милиция приехала быстро. Не прошло и двадцати минут, как у забора с визгом затормозил желто-синий УАЗик.

— Без тебя, я смотрю, не обходится ни одно ЧП, — сурово констатировал выпрыгнувший из машины Ланько.

Мы прошли в дом. На меня обрушился целый шквал вопросов: что? зачем? почему? когда пришёл? где был до этого? кто меня видел?…

Я был напуган. Я был растерян. Меня давило чувство вины. И в этом не было ничего удивительного. Причастность к двум убийствам, пусть даже и косвенная, способна поколебать даже самую устойчивую психику.

Вырисовывающаяся в моём сознании картина походила на вдребезги разбитую мозаику, остатки которой не давали чёткого представления, что на ней было изображено. Нет, я, конечно, осознавал, что произошло. Но мне никак не удавалось вписать смерть бабки Евдокии в логику потерявшей свою целостность ситуации.

Проблемы с целостным восприятием ситуации наблюдались не только у меня. В растерянность впал и майор. Лихо поставленная им в деле Яшки Косого точка неожиданно трансформировалась в жирный вопросительный знак. Ланько выглядел нервным и напряжённым. Его резкий, враждебный тон, пытливый, подозрительный взгляд недвусмысленно свидетельствовали, что он не прочь взвалить всю вину на меня. И если бы не показания Варвары, что она видела, как я входил в дом бабки Евдокии, а спустя минуту выскочил из него с перекошенным от страха лицом, я бы точно не избежал участи арестанта.

Домой меня отпустили лишь за полночь. Автобусы уже не ходили, и весь обратный путь мне пришлось проделать пешком. Путешествие вышло жутковатым. Мне постоянно казалось, что меня кто-то преследует. Я беспрерывно озирался по сторонам и нёсся так, словно был облачён в сапоги-скороходы.

— Что случилось? — спросила Наталья, впуская меня в дом.

Я поведал ей о новом убийстве. Моя будущая супруга упёрла руки в боки и озабоченно покачала головой.

— Бог тебя уберёг. Это счастье, что ты не пошёл к ней сразу после её звонка. Застань убийца тебя вместе с ней — неизвестно, чем бы это для тебя закончилось.

Я угрюмо потупил взор.

— Ладно, иди в спальню, — вздохнула Наталья. — Полежи, отдохни, а я пока разогрею тебе ужин. Когда будет готово — позову.

Я повиновался.

В спальне было темно. Я зажёг свет, снял верхнюю одежду, обессилено рухнул на кровать и закрыл глаза. Моё тело налилось свинцом. Душу сдавила тяжесть. В мыслях царил кавардак. Я даже не мог понять, о чём думаю. В голове образовался какой-то винегрет из всего и вся.

Безжизненное тело бабки Евдокии… Причитающая Варвара… Подозрительный взгляд Ланько… Болото… Тина… Гигантские камыши… Нагая белокурая дива… Кочка в центре трясины… Зинка… Яшка Косой…

— Ужин на столе!

Услышав хозяйкин зов, я встрепенулся и разомкнул веки. И тут меня словно шарахнуло током. На потолке, прямо над люстрой, проступала неуклюжая кровавая надпись: «Мама».

Меня обуял леденящий и неумолимый ужас. Сердце замерло. Из горла вырвался беззвучный крик. В низу живота возникла тупая, ноющая боль. Лоб покрылся испариной. Мне стало чудиться, будто надо мной витает сама Смерть…

Глава двадцать восьмая

Церковь никогда не входила в число заведений, порог которых переступала моя нога. Я не то, чтобы её игнорировал или намеренно обходил стороной. Нет. Я просто был к ней равнодушен. Так же, как всякий рационально мыслящий человек бывает равнодушен к тому, что лежит вне пределов его осязания. Но рациональность мышления зачастую пасует перед необъяснимостью обстоятельств. И когда необычное словно ходит за тобой по пятам, и ужас от него достигает своего апогея, ноги сами ведут туда, что издревле считается оплотом борьбы со всякого рода нечистью.

События минувшей ночи существенно поколебали мои мировоззренческие устои. Обозначившаяся необъяснимым образом на потолке надпись стала той самой гранью, за которой потустороннее перестало казаться мне таковым. Оно словно сплелось с реальностью. Кровавые буквы повергли в смятение не только меня. Они шокировала и Наталью. Увидев их, она едва не лишилась чувств.

Мы не сомкнули глаз до самого рассвета. Мы сидели, крепко прижавшись друг к другу, и напряжённо вслушивались в ночную тишину. Любой маломальский шум, любой едва уловимый шорох, будь то хоть свист пробивавшегося сквозь щели ветра, или шевеление пробиравшегося внутри стен древесного жука, заставляли нас вздрагивать и испуганно озираться по сторонам. Наши мысли блуждали в лабиринтах суеверий. Нам казалось, что рядом с нами таится всё самое злое, чудовищное и ужасное, что только существует на свете.

Наталья заснула под утро. Бережно уложив её на кровать и заботливо накрыв вытащенным из шкафа одеялом, я подошёл к окну, сквозь которое пробивались первые утренние лучи, и задумчиво уставился в даль. Моё внимание привлёк выпукло освещённый восходящим розовым солнцем церковный купол. Он словно звал меня к себе…

Массивная дубовая дверь была открыта. Покрестившись, как полагается, на строго взиравший сверху образ, я шагнул внутрь. Храм был пуст. Каждый мой шаг отдавался гулким переливчатым эхом. Я прошёлся по кругу. Но ко мне никто не выходил.

— Кхе, кхе! — громко покашлял я, стараясь привлечь к себе внимание. — Есть тут кто живой?

Располагавшаяся за алтарём дверца приоткрылась. Из неё выглянуло знакомое лицо.

— Здравствуйте, батюшка, — приветственно произнёс я.

— Здравствуй, сын мой, — ответствовал отец Агафоний.

— Вы меня не помните?

Взгляд священника заострился.

— Лицо, вроде, знакомое.

— Меня вам представляла Наталья.

И я вкратце поведал ему о нашей августовской встрече в «бистро».

— А-а-а, — протянул святой отец. — Теперь вспомнил. Как же, как же. Да, да, да. Что же привело тебя в мою обитель? Просто зашёл, али решил исповедоваться?

— Мне очень требуется ваша помощь, — доверительно проговорил я.

Священник испытующе посмотрел на меня и подошёл ближе.

— Я никогда не отказываю в помощи, если она нацелена на добро и мне посильна. У тебя очень усталый вид. Тебя съедают переживания. Поведай мне о них. А опосля решим, как поступить дальше.

Он указал рукой на скамью. Мы сели, и я подробно изложил отцу Агафонию всё то, что произошло с момента моего повторного приезда в Навалинск. Картину за картиной, видение за видением. В определённые моменты повествования меня тянуло оглянуться на дверь, — не зашёл ли сюда кто ещё? — ибо я ловил себя на мысли, что со стороны кажусь душевнобольным. Ведь в сознании большинства людей укоренено, что со всей серьёзностью рассуждать о призраках могут только ненормальные. Но в храм, к счастью, никто не входил, а священника я не стеснялся. Я питал к нему доверие, ибо уже имел возможность убедиться, что его восприятие мира отлично от заурядного. Я не сомневался, что он меня поймёт, и поэтому излагал ему всё открыто.

Батюшка выслушал меня, не перебивая. По его задумчивому лицу было понятно, что мой рассказ его взволновал.

— Недоброе у вас творится. Недоброе, — озабоченно резюмировал он, когда я закончил.

Отец Агафоний откинулся назад, сложил руки на груди и погрузился в раздумья. На его лбу прорезалось несколько глубоких складок, а в карих, глубоко посаженых глазах промелькнула грусть. Так продолжалось несколько минут. Всё это время я сидел и терпеливо ждал, не осмеливаясь отвлечь священника от его размышлений. Наконец он очнулся, воздел взор к куполу, и с подобающей его сану меланхолией изрёк:

— Нельзя ставить под сомнение непреложный факт только потому, что нашему разуму не под силу постичь природу феноменов, которые лишены внешних проявлений. Не нужно верить во всё и вся. Но не нужно и уподобляться законченному скептику, не признающему ничего, что лежит дальше его носа. Я допускаю существование некоего Высшего Разума, но полностью за сие не поручусь, ибо не обладаю достаточными на этот счёт знаниями. Но в том, что окружающий нас мир многомерен, я убеждён. Ничто не берётся из ниоткуда, и не исчезает в никуда. Это не постулат. Это аксиома. Это никем не оспариваемый закон. Если человек усоп в этом мире, он непременно очнётся в мире ином. И этот иной мир совсем рядом. Мы просто его не видим, ибо наши органы чувств настроены на другое измерение. Но проникнуть в него нам пока не суждено, ибо нам ещё неведом механизм трансформации. А там он давно освоен, и поэтому гости из того мира в нашем измерении — не редкость. Ты спросишь, зачем они здесь появляются? Цель у каждого своя. Кто-то просто скучает по земному бытию, а кто-то стремится что-то предотвратить. Что преследует беспокоящий вас дух — сказать пока трудно. В этом нужно разбираться на месте. Мне требуется осмотреть ваш дом. Но я не могу пообещать, что мне удастся это определить.

— Но вы хотя бы попробуйте, — попросил я.

— Попробую, — согласно кивнул мой собеседник. — Сделаем это вечером…

Отец Агафоний пришёл ровно в семь.

Заслышав трель наружного звонка, мы с Натальей вышли в прихожую.

— Здравствуйте, проходите, — кивнула моя будущая супруга; на её лице промелькнула бледная тень улыбки. — Дай вам Бог избавить нас от этих кошмаров. Ещё одну подобную ночь я не переживу.

— Помогу, чем смогу, — любезно ответствовал священник и, сняв с плеча суму, переступил через порог.

— Чай будете?

— С удовольствием, но потом. Давайте сначала займёмся делом. Покажите, если можно, мне комнату вашего сына.

— Пожалуйста. Пойдёмте.

Наталья сделала приглашающий жест и увлекла гостя за собой. Я последовал за ними.

Отец Агафоний даже не подозревал, на каком скандале вызрело это хозяйкино гостеприимство.

Весть о приходе священника Наталья поначалу встретила в штыки.

— На кой чёрт ты его позвал? — злобно процедила она. — Кто тебя об этом просил?

Я едва не задохнулся от такой неблагодарности.

— Ты противоречишь сама себе! Ночью ты вопишь, что сходишь с ума, а теперь мечешь в меня гром и молнии за то, что я пытаюсь тебе помочь.

— И это, по-твоему, помощь? И это ты называешь помощью? — взвилась моя будущая супруга.

— А как ты предлагаешь это называть? — вспыхнул я. — Может, ты ещё скажешь, что я тебе врежу?

— Может и вредишь!

— Ах, вот оно что! Тогда давай начистоту. Что я сделал не так?

— Всё!

— Что всё?

— Всё, что ты сделал — всё не так!

— Например?

Наталья раздражённо отмахнулась и сделала попытку уйти, но я решительно преградил ей путь.

— Нет, ты не отмахивайся, не отмахивайся! Заикнулась — так говори. Слово — не воробей. Чем я тебе навредил?

— Тем, что слишком много на себя берёшь! — встала в позу моя будущая супруга. — С чего ты вдруг возомнил, что можешь здесь всем распоряжаться?

— Что я возомнил? Поясни детально.

Градус напряжения между нами возрос. Казалось, что от нашего крика содрогались стены.

— Значит, ты хочешь детально? — подалась вперёд Наталья. — Пожалуйста! Зачем ты стал учинять допрос всему городу? Зачем ты начал всех будоражить? Ты видишь, к чему это привело?

— А для кого я всё это делал, для себя? — парировал я. — Это у меня пропал ребёнок? Это я не находил себе места? Это я кричал, что милиции на всё наплевать?

— Ну и чего ты добился?

— Я хотел помочь тебе найти сына!

— Ну и как, помог? Где он, мой сын?

Я горько усмехнулся.

— Ты хочешь сказать, что позвала меня к себе зря?

— Может и зря.

Последняя фраза точно резанула меня по живому. Я развернулся, вышел из дома и уселся на верхнюю ступеньку крыльца. Мною владели досада и боль. Меня переполняла обида. Несправедливые Натальины тирады ранили меня в самое сердце. А не уехать ли мне, действительно, домой? Какой прок лезть со своей помощью, если тебя за неё только попрекают?

Сзади раздались тихие шаги. Скрипнула дверь. Наталья вышла наружу и уселась подле меня.

— Серёжа, прости меня, пожалуйста, — тихо проговорила она. — Мои нервы стали совсем ни к чёрту. Господи, какая я дура! Совсем не думаю, что говорю.

Её рука обвила мою шею. В щёку чмокнул поцелуй.

— Ладно, проехали, — смягчившись, глухо проворчал я.

— Значит, мир?

— Значит, мир…

Обогнув «детскую» по периметру и задумчиво поводив глазами по потолку, отец Агафоний подошёл к письменному столу и извлёк из сумы несколько предметов: старинное, потемневшее от времени, распятие, небольшой металлический кубок и несколько подставок со свечами. Опустив свечи на пол и расставив их в форме креста, он откинул крышку кубка и обрызгал окружавшее его пространство какой-то мутноватой жидкостью. Затем он опустил в кубок конец распятия, подержал его там, что-то пошептал, после чего очертил им линию вокруг себя. В довершении своих приготовлений, он зажег свечи, достал из сумы Библию, положил её перед собой и попросил нас оставить его одного.

Мы вышли.

— Иди в спальню, — прошептала моя будущая супруга и, скользнув по мне загадочным взглядом, подалась в гостиную. — Я сейчас.

Я прошёл в соседнюю комнату и уселся на кровать. За окном посвистывал ветер. По крыше барабанили редкие капли начинавшегося дождя.

Меня пробрало любопытство. Покосившись на люстру, над которой проступали тёмные «разводы», — следы смытой утром Натальей надписи, — я привстал и на цыпочках подкрался к стене. Из «детской» доносилось тихое, походящее на молитву, бормотание. Священник словно кого-то призывал.

В коридоре послышались шаги. Не желая быть застигнутым за своим неприглядным занятием, я в два прыжка снова очутился на кровати. Дверь открылась. В проёме возникла Наталья. В её руке была небольшая, обитая красным бархатом, коробочка. Моя будущая супруга подошла ближе и протянула её мне.

— Я хотела преподнести тебе это в день бракосочетания, — смущённо улыбнулась она. — Но вот решила не ждать.

Я взял коробочку, заглянул внутрь и ахнул:

— «Романсон»? Настоящие?

— Конечно настоящие, — ответила Наталья. — Не могу же я подарить своему мужу фальшивку.

Она взяла лежавшие в коробочке часы, расстегнула браслет и одела их мне на руку. От зеркала отскочили позолоченные «зайчики».

— Это слишком дорогой подарок, — растерянно пробормотал я. — Зачем ты так потратилась? Право же, не стоило.

— По-мол-чи, — мягко отчеканила хозяйка и приложила палец к моим губам. — Это я буду решать, что мне дарить. Мне очень хотелось преподнести тебе настоящую, значимую вещь. А часы — это как раз то, что украшает любого мужчину. Ты в них очень элегантен. Тебе они очень идут.

Натальин презент и впрямь смотрелся великолепно.

— Я твой должник, — констатировал я. — Я обязательно тебе тоже что-нибудь подарю. Что-нибудь аналогичное по уровню.

— Для меня самый лучший подарок — это твоё внимание.

Моя будущая супруга взяла мою ладонь и крепко сжала её в своей руке. Мы потянулись друг к другу и слились в глубоком, страстном поцелуе.

Когда отец Агафоний закончил свой ритуал и снова предстал перед нами, его лицо походило на безжизненную восковую маску.

— Ну? — хором спросили мы.

Наш гость вздрогнул, окинул быстрым взглядом Наталью и уселся на придвинутый мною стул.

Моя будущая супруга поднялась с места и вышла из спальни.

— Ну как? — повторил вопрос я.

Батюшка неуверенно пожал плечами.

— Зла я не почувствовал, — негромко произнёс он. — Есть горечь, отчаяние, недоумение, но зла нет. Чужая душа — потёмки. И в этих потёмках порой трудно сориентироваться. В таких обстоятельствах лучше доверять своим собственным глазам, а не судить по чьим-либо другим. Мне нужно разобраться. Придётся провести ночь на Любавиной топи. Там контакт будет лучше…

Мои глаза непроизвольно расширились. Какие потёмки? Какие обстоятельства? В чём именно ему нужно разобраться? И почему для этого требуется проводить ночь на болоте?

Вернулась Наталья. Она поставила перед отцом Агафонием чашку горячего чая и уселась рядом со мной. Мы переглянулись. В глазах моей будущей супруги светился вопрос. Я недоумённо выпятил губу. Мы перевели взгляды на батюшку. Он неподвижно сидел на месте и смотрел куда-то перед собой. Наконец он очнулся, опасливо покосился на Наталью и тихо, словно читая проповедь, вымолвил:

— Жил на свете один мальчик. Он был угрюм и замкнут. У него не было друзей. Большей частью он гулял в одиночку, играл сам с собой. Иногда принимал в свои игры живущую неподалёку девочку. Он мечтал побыстрее стать взрослым, он хотел быть лётчиком, он стремился служить человечеству верой и правдой, помогать людям ежедневно и ежечасно, и всеми своими делами, всеми своими поступками оправдывать высокое звание Человек. Но однажды явился злой Демон, который прервал его, едва успевший начаться, жизненный путь. И теперь его безгрешная, чистая, ещё не замутненная чернотой жизни душа пребывает в непреходящем смятении: почему и за что его обрекли на жертву? Жертву плотских, похотных помыслов.

Отец Агафоний поднялся со стула и, не попрощавшись, направился к выходу, так и не прикоснувшись к предложенному ему чаю.

Я посмотрел на свою будущую супругу. Она сидела ни жива, ни мертва.

— Ты что-нибудь поняла? — прошептал я.

Наталья помотала головой.

— Нет. А ты?

— Я тоже.

— Какой-то невнятный, маразматический бред!

— Однако, в нём наверняка есть определённый смысл, — возразил я и бросился вслед за уходившим священником.

Я нагнал его у калитки.

— Погодите, святой отец. Вы же толком так ничего и не сказали. Может вы не хотели говорить при Наталье? Так скажите мне одному. Что у нас всё-таки происходит?

Отец Агафоний поморщился от моросящего дождя, бросил взгляд на моё запястье, где сверкали подаренные Натальей часы, окинул меня острым, пронизывающим взором и сухо проговорил:

— Я пока не уверен. Мне нужно разобраться. Господь справедлив. Он воздаёт каждому по его делам. И ежели нечестивец хочет смягчить подобающую ему кару, ему нужно не медля обратиться к Господу с раскаянием, отвратить от себя пленившее его зло, и отныне творить только добро. Может этим он и вымолит себе хотя бы частичное прощение.

Священник вышел на улицу, оставив меня в глубоком недоумении. Я удручённо посмотрел ему вслед и пошёл обратно к дому.

Моя будущая супруга сидела на кровати всё в той же понурой позе.

— Ну, что он тебе сказал? — с тревогой спросила она.

— Какую-то несуразицу, — пожал плечами я. — Опять он в чём-то не уверен, опять ему нужно в чём-то разобраться. Стращал Господней карой, призывал к раскаянию. Как будто на мне лежит какой-то грех. Как будто я в чём-то виноват. И всё-таки он явно что-то скрывает.

Я развернулся и решительно направился в «детскую». Наталья последовала за мной.

Обстановка в комнате ничуть не изменилась. Вся мебель стояла на своих местах. Шторы висели в прежнем положении. Я внимательно оглядел стены, пол, потолок, но так и не заметил какой-нибудь подсказки, которая привела бы меня к пониманию, что за информацию почерпнул здесь наш недавний гость.

Я мысленно прокрутил весь произнесённый им монолог и обратился к своей будущей супруге.

— Он говорил про какого-то мальчика, у которого не было друзей, и который мечтал стать лётчиком.

— Это не про Димку, — поспешно замотала головой она. — Мой сын был общительным ребёнком. У него была куча приятелей. И никаким лётчиком он быть не хотел. Он мечтал стать моряком.

— Кого же он тогда имел в виду? И о каком Демоне, о каких плотских похотях шла речь?

Моя будущая супруга озабоченно вздохнула, махнула рукой и двинулась на кухню.

— Неужели он и вправду вознамерился провести сегодняшнюю ночь на болоте? — задумчиво процедил я.

Наталья остановилась.

— С чего ты это взял?

— Он сам мне об этом сказал. Придётся, мол, провести ночь на Любавиной топи. Там, мол, контакт будет лучше.

Моя будущая супруга хмыкнула.

— Чудак — он и есть чудак.

— Да, он чудной, — согласился я. — Но он не безумный.

— Кто не безумный? Агафон, что ли? — раздался в коридоре хриплый, прокуренный голос.

Мы как по команде повернули головы. У двери, прислонившись к косяку, стоял ухмыляющийся Никодим.

— Да он же лунатик! Что он у вас делал?

— Ты как сюда попал? — сердито спросила Наталья.

— Очень просто, — ответствовал её брат. — Вошел, и всё. Дверь была не заперта.

Моя будущая супруга перевела глаза на меня. Я хлопнул себя по лбу.

— Это, наверное, я забыл закрыть.

Наталья снова обратилась к Никодиму.

— Чего тебе надо? Ты зачем пришёл?

— Проходил мимо. Гляжу, от вас поп выходит. Дай, думаю, зайду, узнаю, в чём соль. Так что он у вас делал?

— Что надо — то и делал, — грубо оборвала его сестра. — Ты когда долг отдашь?

Никодим смутился.

— Я же сказал, через неделю.

— Неделя уже прошла.

Натальин брат смущённо попятился назад.

— Ну дай ещё два-три дня.

— А почему Агафоний лунатик? — крикнул вдогонку ему я.

— Потому, что он постоянно по ночам разгуливает. Ты, что, разве не знаешь?

Никодим хотел ещё что-то добавить, но хозяйка бесцеремонно вытолкнула его за порог.

— Пока не вернёшь деньги — сюда не приходи! — решительно распорядилась она и захлопнула дверь. — Алкаш несчастный.

— Это правда, что Агафоний разгуливает по ночам? — осведомился я.

— Правда, — как бы нехотя подтвердила моя будущая супруга. — Не каждую, конечно, ночь. Но иногда бывает.

— И как он это объясняет?

— Жалуется на бессонницу. А там, кто его знает?

Во мне закопошились подозрения.

А так ли уж безобиден этот поп? Не вообразил ли он себя какой-нибудь мессией? Не помешался ли он на религиозных предрассудках? А может он и есть тот самый «чёрный охотник»?

Как быстро, порой, меняется мнение о человеке. Ещё десять минут назад я испытывал к священнику уважение и почёт. А теперь, охваченный новой idee fixe, я видел в нём чуть ли не исчадие ада. Может Наталья была права, и его действительно не следовало приглашать в дом? Не принёс ли он нам с собой каких-нибудь новых несчастий?…

Глава двадцать девятая

Утром следующего дня мою голову пронзала адская боль: мозг словно разрывало на части. Едва я поднялся с постели, как в моём животе разлилась едкая тошнота. Его словно что-то разъедало. Почувствовав, что меня вот-вот вырвет, я кинулся в уборную.

Желудок вывернуло наизнанку. Откашлявшись и прополоскав рот, я посмотрел на себя в зеркало. Мой вид был плачевный: лицо отдавало желтизной, под глазами вычерчивались тёмные круги, лоб прорезали глубокие морщины.

Меня охватило недоумение. В чём дело? Спиртного я вчера не употреблял. Спал крепко, как убитый. Может, отравился? Что там было вчера на ужин? Оливье, фаршированный перец, компот. Всё, вроде, было свежее. Разве только компот отдавал какой-то странной, едва уловимой горчинкой. Но как можно отравиться компотом?

А может это происки священника? Не навёл ли он на меня какую-нибудь порчу?

При мысли об отце Агафонии меня снова стали разбирать подозрения. Как-то странно он вчера себя вёл. Очень странно. Во мне упорно зудело ощущение, что постигнутая им накануне в нашем доме тайна весьма значительна и страшна; не из простого же каприза он столь категорично отказался нам её открыть. И это не обман воображения. Это бесспорная явь. Степень его потрясения и наполненная христианским благочестием скорбь не оставляли насчёт этого никаких сомнений.

Приняв душ, я вернулся в спальню. Натальей продолжал владеть сон. Решив её не будить, я слегка позавтракал, оделся и вышел из дома.

Воздух был свеж. Я вдохнул полной грудью и неспеша зашагал по улице. Ноги сами повели меня к церкви.

Несмотря на то, что время приближалось к полудню, двери храма были закрыты. Покосившись на смыкавший их большой амбарный замок, я обратился к двум почтенного возраста дамам, которые стояли неподалёку и оживлённо о чём-то переговаривались.

— А где батюшка?

Женщины прервали беседу и воззрились на меня.

— Сами хотели бы это знать, — звонко отозвалась та, что была пониже; полная, розовощёкая, она чем-то походила на матрёшку.

— Он даже к заутренней не пришёл, — обиженно прогундосила другая; в отличие от подруги, она была высокой и худой, но при этом имела круглое, не гармонировавшее с долговязием её фигуры, лицо.

— А зачем он тебе нужен? — полюбопытствовала первая; в её маленьких карих глазках заиграло озорство. — Может тебе лучше не к нему, а в гастроном? Пивка бы сейчас не помешало, а? Небось похмелье замучило?

Я раздражённо сжал губы. Я знал, что выгляжу неважно. Но мне было неприятно, что какая-то незнакомая особа тычет мне этим по-простецки прямо в лоб.

— Может наш батюшка проспал? — решив проигнорировать её сарказм, предположил я. — Лежит себе сейчас дома, да мирно почивает.

Дамы удивленно моргнули.

— Так вот он, его дом, — кивнула на церковь «матрёшка». — Он как раз здесь и живёт.

— Прямо в храме? — удивился я.

— Да. В комнатке, что примыкает к притвору. Там раньше была трапезная.

— Какому такому притвору? — нахмурил брови я.

— Притвор — это преддверие к основной части храма. Типа тамбура, прихожей, — терпеливо разъяснила долговязая. — Там продают церковную утварь: свечи, иконы, молитвенники.

— А-а-а, — понятливо протянул я.

— Так что если бы он был дома, двери были бы заперты изнутри. А они заперты снаружи. Значит, его здесь нет. И куда он, интересно, запропастился?

— Может загулял? — ляпнул я.

Мои собеседницы взвились, как орлицы.

— Да чтоб у тебя язык отсох! Как ты можешь такое говорить про священника! За ним сроду блуда не наблюдалось! Не суди о нём по себе!

Я поспешил извиниться, но моя репутация в глазах прихожанок была уже безвозвратно испорчена.

— Думай, что говоришь! — гневно бросили они и демонстративно отдалились.

Взирать на их антипатию было, конечно, неприятно, но она меня особо не беспокоила. Меня гораздо больше волновало другое: где святой отец? Его отсутствие выглядело подозрительным. Уж не связано ли его исчезновение с ночным походом на Любавину топь? Если таковой, конечно, был.

Я стал неспеша прогуливаться вокруг храма. Обогнув его фасад, я вдруг заметил, что створка одного из боковых окон немного выступает от рамы. Очевидно, она была приоткрыта для проветривания. Подойдя поближе и потянув её на себя, я убедился, что это действительно так. В меня втесалась шальная идея: а не проникнуть ли мне внутрь, чтобы тайком пошуровать в хозяйстве настоятеля? Ведь личные вещи способны многое рассказать о человеке. А вдруг я обнаружу нечто такое, что либо укрепит, либо развеет мои сомнения в его добропорядочности.

Я воровато поводил глазами по сторонам. Прихожанки ушли. Прохожих не наблюдалось. Момент представлялся удобным. Собравшись с духом, я распахнул створку, схватился за нижнюю рейку, подтянулся, забросил ногу на подоконник, втиснулся в оконный проём и спрыгнул на пол. В ноздри ударила затхлость. Я поморщился, откашлялся, стрельнул глазами наружу и, убедившись, что меня никто не видел, плотно закрыл окно, после чего торопливо осмотрелся.

Я находился в небольшой продолговатой комнатушке с невзрачными серыми стенами и высоким, местами облупленным, потолком. Значившаяся в ней мебель свидетельствовала, что она была жилой. В ближнем ко мне углу стояла застеленная потёртым чёрным покрывалом кровать. К кровати примыкал стол. В противоположной стороне возвышался видавший виды шкаф, на котором, скосившись на бок, лежал старый потрёпанный саквояж.

Вот так повезло! Попал сразу, куда нужно. Очевидно, это и есть та самая трапезная, где обитает отец Агафоний. Ну-ка, ну-ка, посмотрим…

Первым предметом моего исследования стала свисавшая со стула фуфайка. Но в её карманах были только огрызок верёвки и смятый носовой платок. Верхний ящик письменного стола меня порадовал больше. В нём лежала связка из трех ключей. Что касается остальных отделов, то средний был заполнен псалтырями, а нижний — листками бумаги с перечнями имён.

«Списки на поминание», — догадался я.

В шкафу была только одежда. В саквояже — всякая дребедень: старые газеты, очки, изолента, моток проволоки, перочинный нож и тому подобная мелочь.

Я ощупал матрас, обстучал стены, осмотрел пол, но ничего подозрительного так и не обнаружил.

Я вытер выступивший на лбу пот и украдкой выглянул в окно. У церкви по-прежнему никого не было.

Моя рука потянулась к ключам. Нужно найти, что они открывают. Я подошёл к двери комнаты. Она оказалась заперта. Заметив под ручкой фигурную скважину, я всунул в неё подходивший по размеру ключ. Замок щёлкнул.

Так, с одним разобрались.

Я открыл дверь и перешагнул через порог. Проникавший сквозь окна свет позволял детально рассмотреть всё внутреннее убранство храма. И хотя оно было мне знакомо, ощущения от его восприятия в этот раз оказались иными. Я вдруг почувствовал себя здесь чужим. Мне словно внушали это взиравшие на меня со стен пророки, апостолы и архангелы. Они смотрели на меня с таким осуждением, что мне стало не по себе.

Вот она — волшебная сила света. При хмуром освещении и рисунки кажутся хмурыми. А зажгись здесь все лампы, запылай всем множеством свечей паникадило — и лица старцев тут же станут другими: приветливыми и дружелюбными.

Я стал продвигаться к алтарю.

Несмотря на то, что я старался ступать как можно мягче, каждый мой шаг возносился к куполу гулким переливчатым эхом, звук которого был неприятным и зловещим.

Впереди значилась святая святых — «царские врата», куда простым прихожанам вход воспрещён, и куда обычно допускаются только священнослужители. Интуиция подсказывала, что применение двум остальным ключам я найду именно там.

Я не ошибся. Но никаких серьёзных открытий мне это не принесло, если, конечно, не считать удовлетворения чисто обывательского любопытства. Я просто увидел то, чего не видят другие. По другую сторону иконостаса располагались: небольшая ванночка, предназначенная, очевидно, для крещения младенцев, большой двустворный металлический шкаф, — его замок поддался второму из трёх ключей, после чего моему взору открылись несколько аккуратно сложенных ряс и разнообразная церковная утварь, — а также бравший своё начало в углу спуск в подвал.

С этим подвалом были связаны мои последние надежды. Но меня снова постигло разочарование. В нём валялись лишь старые бочки, садово-огородный инструмент и прочий хозяйственный инвентарь.

Сформировавшийся в моём воображении демонический образ отца Агафония рассыпался, как карточный домик.

Заперев церковное подземелье на ключ, — последний из трёх найденных, — я поднялся наверх и направился обратно к трапезной. Но донёсшаяся снаружи речь заставила меня остановиться.

— Опять его нет. Да что ж это такое!

— Загулял где-то наш батюшка. Хоть бы записку оставил. Буду, мол, тогда-то. Чтобы людям зря не ходить.

— Бабушка, пойдём домой.

— Сейчас пойдём, внученька, сейчас.

По голосам я определил, что к церкви подошли две старухи и маленькая девочка.

— Куда же, всё-таки, он запропастился? Может в исполком позвонить?

— Да брось ты! Откуда они знают? Им сколько ни звони — ничего хорошего не услышишь. Им лишь бы отвязаться. Я как-то позвонила. У меня канализацию прорвало. Просила срочно слесаря прислать. Так что ты, думаешь, мне ответили? Пишите, мол, заявление. Рассмотрим в течение десяти дней. А если, говорю, я за это время в дерьме потону? — Ничем не можем помочь. У нас такой порядок.

— Вот сволочи, а! И как же ты поступила?

— Как поступила? Как и все. Купила три бутылки водки, сходила в домоуправление — к вечеру всё сделали.

— Ох, и что же у нас за страна! Без взятки — никуда. Немцев в войну победили, а они живут лучше нашего.

— Ой, бабушка, там кто-то есть!

Я вздрогнул и пристально вгляделся в дверь. Поняв, что на меня смотрят сквозь узенькую щёлочку между створками, я отскочил в сторону и спрятался за престолом.

— Кто там есть?

— Какой-то дядя.

— Никого там нет. Тебе показалось.

— Нет есть, есть. Я видела.

— Это, наверное, была икона. Дядя, который на ней изображён, не живой.

— Нет живой, живой.

— Ну, хорошо, пусть будет живой…

Голоса стали стихать. Послышались удаляющиеся шаги.

Я облегчённо вздохнул и, ругая себя за беспечность, поднялся на ноги. Хорошо, хоть, что меня заметила эта девчушка. Попадись я на глаза какой-то из старух — последствия могли бы быть гораздо серьезнее.

Я подошёл к трапезной, распахнул дверь и остолбенел. Окно было настежь открыто. Но я прекрасно помнил, что его закрывал. Неужели сюда кто-то залез?

Мой взгляд испуганно стрельнул по сторонам. В комнате никого не было. Может это ветер?

Я перешагнул через порог, подошел к столу и положил ключи на место. Сверху потянуло холодком. Этот холодок был необычным, не таким, какой мы ощущаем на улице. Он отдавал какой-то странной сухостью и походил на тот, который витал надо мной в доме Гоманчихи во время спиритического сеанса. Мне вдруг показалось, что передо мной кто-то стоит. Я испуганно отшатнулся. В ушах послышался свист. Я отчётливо различил чей-то шепот:

— Топь… топь… топь…

Шёпот раздавался откуда-то издалека, но я никак не мог определить его природу. Я даже не мог понять, с какой он доносится стороны. Казалось, что он звучал отовсюду.

— Топь… топь… топь…

Мои поджилки затряслись. Я дрогнул. Не помня себя от страха, я бросился к окну, вскочил на подоконник, высунулся наружу, спрыгнул вниз и, сломя голову, бросился прочь.

Я мчался, как шибанутый, и замедлил шаг только тогда, когда церковь осталась далеко позади. Я обессилено рухнул на землю и облегчённо перевёл дух.

Как только моё сердцебиение вернулось в норму, во мне взыграл стыд. Стыд за собственную трусость, за податливость мимолётному приступу паники. Несмотря на то, что это был стыд лишь перед самим собой, ощущать его всё равно было неприятно. Если пугаться всего и вся, лучше уж тогда покорно сидеть дома и никуда из него не выходить.

И с чего я взял, что на меня собираются напасть? Может у меня просто хотели попросить помощи. Разве тот шёпот имел агрессию? Разве он мне чем-то угрожал? Он скорее походил на подсказку вызванному к доске школьнику, который не выучил урок, и которого приятели всеми силами пытаются спасти от заслуженной «двойки». Шёпот твердил про топь. Может это связано с отцом Агафонием? Может священник сейчас находится там, и ему требуется помощь?

Мир передо мной словно взорвался белизной. Белая вспышка длилась недолго, всего какое-то мгновение. И когда она исчезла, значившиеся вокруг цвета вдруг стали представляться мне более яркими и насыщенными, чем были до этого. С моих глаз словно смахнули пыль.

Я почувствовал прилив уверенности. Уверенности в своих силах, в своих возможностях, в своей правоте. Мне словно кто-то внушил бесстрашие. Вознамерившись немедленно загладить неловкость от своего постыдного бегства из церкви, я решил отправиться туда, куда меня звали — на болото, на Любавину топь.

Я вскочил на ноги, отряхнулся и зашагал вперёд.

Сделав несколько зигзагообразных поворотов по примыкавшим друг к другу переулкам, я вышел к дому Гоманчихи. Он представлял собой ещё более мрачное зрелище, чем прежде. Его наглухо заколоченные окна явственно подчёркивали его безжизненность, и будто вторили в унисон зловещим легендам о его покинувшей этот мир хозяйке.

Впереди виднелся лес. Я свернул на основную дорогу, но тут в мою голову стукнула идея. А если пойти не привычным путём, через развилку, а по кукурузному полю, наискосок? Так же, как бежал наперерез нам с Нигером «чёрный охотник». Повторить путь убийцы — в этом определённо есть резон. Можно увидеть то, что ранее оставалось незамеченным.

И я, не колеблясь, направился к «ведьминой обители».

Обогнув окружавший её забор и продравшись сквозь заросли репея, я вышел на едва приметную, тянувшуюся вдоль задворок, тропу. Я пошёл по ней, и через несколько минут оказался у зелёной стены, которую составляли огромные стебли кукурузы.

В лес через поле ходили регулярно. Об этом свидетельствовала тщательно проложенная сквозь него просека. Я шагнул в неё. Продвигаться оказалось не трудно. Низко примятые к земле стебли образовывали достаточно твёрдую опору. Правда, при этом приходилось постоянно работать руками. Колышимые ветром початки так и норовили угостить меня звонкой пощёчиной, и чтобы этого не произошло, их приходилось раздвигать.

Я поймал себя на мысли, что похожу на заброшенного в джунгли путешественника. Сходство было налицо — заросли, сырость, мошкара. В моей памяти воскрес тот страшный вечер, когда я шёл вслед за Нигером. Вот почему я не заметил мчавшегося нам наперерез убийцу. Достигавшие двухметровой высоты стебли идеально скрывали его от посторонних глаз, и увидеть, кто сквозь них идёт, можно было только сверху.

Очутившись на другом конце поля, я остановился, обозрел возвышавшийся предо мною лес и оглянулся. Нужно было сориентироваться. Вон наша улица. Вон дом Гоманчихи. Вон там находится развилка. Значит, если я всё правильно представляю, ведущая от неё к болоту тропа перпендикулярна направлению моего движения, и если я пойду прямо, я непременно с ней пересекусь.

Я немного отдышался и решительно шагнул в чащобу.

Лес встретил меня недружелюбно. Земля ощетинилась острыми, словно сабли, стеблями увядающей травы. Сосны беспощадно карябались своими иголками. Чередовавшие друг друга ямки да кочки заставляли беспрерывно спотыкаться. Сплетённая между кустами паутина раз за разом преграждала путь.

Под ногами зашуршало. Я испуганно отскочил в сторону. Опавшая листва зашевелилась. Из-под неё вылез ёж. Меня разобрала досада. Нашёл, чего пугаться! Я раздражённо сплюнул. Учуяв моё присутствие, ёж тут же свернулся в клубок. Я дружелюбно потрепал его по иголкам и пошёл дальше.

Вскоре показалась болотная тропа. Я опознал место, где убили Нигера. Обзор был хорошим. Для прятавшегося за деревьями «охотника» мы были как на ладони. Я свернул. Послышалось уханье филина. Ему ответила выпь. Птичий диалог довершило сварливое карканье вороны. Под ногами захлюпало. Из земли, точно из губки, стала выделяться вода. Моему взору открылась чёрная зелень Любавиной топи. В душе повеяло холодом и жутью.

На болоте стояла тишина. Произраставшие в его центре камыши сонно раскачивались из стороны в сторону. Высовывающиеся из трясины лягушки бестолково таращились перед собой. Озверевшие донельзя комары облепили меня с головы до ног.

Я поднял воротник, вжал голову в плечи и опустил глаза, изучающе оглядывая расстилавшееся вокруг меня пространство. Моё внимание привлёк какой-то проглядывавший сквозь траву предмет. Его очертания показались мне знакомыми. Я подошёл ближе. Меня охватило волнение. Это был крест отца Агафония. Тот самый старинный, потускневший от времени крест, с которым он накануне приходил в наш дом. Подняв его с земли, я почувствовал в пальцах какую-то липкость. Я переложил крест в другую руку и похолодел. На нём значилась кровь.

Во мне снова заговорил страх. Было очевидно, что минувшей ночью здесь произошла трагедия.

В меня вселилась растерянность. В голове воцарился кавардак. Но вместе с этим я вдруг отчётливо почувствовал, что в глубине моего сознания начинает вызревать понимание основы происходящего. Пока оно мерцало где-то вдалеке, словно находящаяся в миллионах световых лет звезда. Но ещё немного, ещё чуть-чуть — и его суть достигнет пределов досягаемости моего разума…

Глава тридцатая

Глаза Натальи пылали яростью.

— Где ты шляешься? Просыпаюсь — тебя нет. К обеду не явился. Вернулся лишь к самым сумеркам.

Я буквально застыл у порога. Столь явный взрыв враждебности меня просто ошеломил. Так в этом доме меня ещё не встречали. Мой взор устремился в пол.

— Просто гулял. Голова что-то с утра разболелась. Решил подышать свежим воздухом.

— Что-то долго ты им дышал.

Моя будущая супруга пристально окинула меня с головы до ног. Её лицо напряглось.

— Зачем ты опять ходил на болото?

Не желая доставлять ей лишних беспокойств, я хотел было изобразить изумление, но увидев, что мои брюки усеяны хвойными иголками, а ботинки обрамлены тиной, понял, что отпираться бессмысленно. Мои губы растянулись в беззаботной улыбке.

— Лесной воздух полезен для здоровья.

— Лесной, но не болотный? — упёрла руки в боки Наталья. — Твоя склонность к приключениям стоит мне уже поперёк горла! Когда ты наконец уймёшься? Что ты опять там искал?

Я озабочено вздохнул.

— Не что, а кого. Отца Агафония.

Губы моей будущей супруги сжались.

— А что с ним случилось? — процедила она.

— Он исчез.

— Исчез? Хм. Ну и как, нашёл?

Я вытащил из кармана обёрнутый в носовой платок крест и молча протянул его Наталье. Она отшатнулась и с ужасом воззрилась на мою находку.

— Где ты это взял?

— В траве у болота, — ответил я и сделал шаг к телефону. Но хозяйка решительно преградила мне путь.

— Что ты хочешь сделать?

— Позвонить в милицию.

— Не надо.

Я опешил.

— Почему? А вдруг там произошло убийство.

— Вот поэтому и не звони.

— Я тебя не понимаю, — растерянно захлопал глазами я.

— Тебе, что, хочется угодить за решётку?

Мои брови прыгнули вверх.

— А почему я должен угодить за решётку?

Наталья сурово посмотрела на меня и отчеканила:

— А потому, что в этот раз тебе ареста не избежать.

По моей спине пробежал неприятный холодок.

— С чего ты взяла, что меня должны арестовать? Я, что, преступник?

— В глазах милиции — да.

Я сглотнул слюну.

— Ты стал заложником своего неуёмного рвения, — нравоучительно протянула моя будущая супруга. — Если мне не изменяет память, после смерти Евдокии Ивановны тебя едва не забрали в «кутузку».

— Было такое, — согласно кивнул я. — Если бы не Варвара Колесникова, скорей всего, так бы и произошло.

— А теперь посмотри на ситуацию глазами твоего Ланько. Ты сообщаешь о своей находке. Опергруппа приезжает на болото и производит осмотр. Что она там находит?

— Труп.

— А кроме трупа?

Я пожал плечами. Наталья вздохнула и озабоченно покачала головой.

— Кучу твоих следов.

— Ну и что? — возразил я. — Там же не только мои следы, но и следы убийцы.

— Ты их видел?

— Я — нет. Но они их обнаружить должны.

— А ты уверен, что ты их не затоптал?

Я нахмурил лоб. Данное замечание было не лишено оснований.

— Кроме этого, не стоит сбрасывать со счетов и такой субъективный факт, — продолжала подливать масло в огонь моя будущая супруга. — За последнее время в нашем городке произошли три убийства, и все они так или иначе связаны с тобой. Не слишком ли это подозрительно?

— Факт не может быть субъективным, — поправил её я, чувствуя, как заметно охлаждается мой пыл.

Наталья была права. На месте следователя я бы тут же надел на себя наручники. И зачем я только попёрся на это чёртово болото, да ещё прихватил с собой оттуда этот распроклятый крест?

Я обескуражено обмяк. Моя будущая супруга победоносно усмехнулась.

— А теперь решай, стоит ли тебе звонить в милицию.

Она обернулась, придвинула к себе телефон, сняла трубку, протянула её мне, затем отошла в сторону, опёрлась плечом о стену, сплела руки на груди и выжидательно воззрилась на меня.

— Давай, звони. Я тебе не препятствую.

Я немного потоптался, после чего положил трубку обратно на рычаг и обессилено опустился на стул.

— Что же мне делать?

— Прежде всего успокоиться, — сухо произнесла Наталья. — Пусть ищут сами. Тебе нужно позаботиться о себе. Если из тебя решат сделать убийцу, я тебе ничем помочь не смогу. Серёжа, не будь ребенком. Не верь ты так в торжество справедливости. Твоему Ланько нужна не правда. Ему нужна статистика раскрываемости преступлений. Ему нужно на кого-нибудь всё спихнуть. Если на тебя появятся улики — ты обречён. На тебя однозначно заведут дело. Но даже если суд сочтёт тебя невиновным — клеймо преступника обеспечено тебе на всю оставшуюся жизнь. Ты что, не знаешь людей? Они скорее поверят в то, что ты подкупил судью, чем в то, что тебя действительно оклеветали. И что бы ты потом ни делал, ты уже никогда не сможешь смыть с себя эту метку. Это всё равно, как если бы тебе оторвало руку. А руку, как известно, уже обратно не пришьёшь.

— Ну почему? — горько усмехнулся я. — Такие случаи бывали.

— Это не твой случай, — отрезала моя будущая супруга. — Тебе придется жить в изоляции. От тебя отвернутся все знакомые, все друзья. Тебя будут опасаться и избегать. С тобой никто не захочет работать. Тебя привлекает такая перспектива?

Я призадумался. Доводы Натальи представлялись мне убедительными. Я уже достаточно прожил на свете, чтобы уяснить, что мир циничен и жесток, и что добродетель и благородство первостепенны только в сказках. Я громко втянул воздух и покосился на хозяйку. Её глаза продолжали играть огнём.

— Короче, ты предлагаешь мне взять обет молчания?

— Да, — решительно подтвердила она.

— Но священника всё равно начнут искать.

— Пусть ищут. О том, что он был ночью на болоте, знаем только мы — ты да я. Пока они туда доберутся, там уже смоет все следы.

— Но ведь так мы никогда не найдем убийцу, — возразил я. — Или тебе уже всё равно, кто лишил тебя твоего сына?

Наталья нахмурилась.

— Я не сомневаюсь, что когда-нибудь я об этом узнаю, — жёстко проговорила она. — Но я не хочу терять сразу двух близких мне людей, поэтому делаю выбор в пользу того, кто рядом со мной и жив.

Мы помолчали.

— Ну так как, ты со мной согласен? — спросила моя будущая супруга.

— Согласен, — удручённый неумолимой верностью её суждений, сдался я.

Скрученный железными путами её логики, я был уже не в силах что-либо возразить.

На бледном лице Натальи отразилось удовлетворение.

— Значит так, — оживилась она. — Про отца Агафония ты ничего не знаешь. Ни-че-го! Да, он к нам вчера заходил. Заходил, чтобы просто поговорить. Поговорить о жизни, о судьбе, о служении Богу. Он навещал так многих. Особенно тех, у кого случилась беда. Так что никаких подозрений это не вызовет. Но куда он пошёл потом — тебе невдомек. Понял?

— Понял, — глухо проговорил я и кивнул на лежавший на тумбочке крест. — А что делать с этим?

Моя будущая супруга схватила мою находку и спрятала её в карман халата.

— Об этом я позабочусь сама.

— Как у тебя с магазином? — поинтересовался я, чтобы сменить угнетавшую меня тему.

— Пока никак, — вздохнула Наталья.

Мои брови удивлённо приподнялись.

— Ты же вроде обо всём договорилась!

— Договорилась, но этот чёртов боров дал задний ход. Ситуация, говорит, изменилась, и предложил вполовину меньше. Видно просёк, что деньги нужны мне как можно быстрее.

Моя будущая супруга немного подумала, после чего решительно подалась вперёд.

— Придётся, наверное, ему уступить. Делать нечего.

Она схватила телефонную трубку и нервно набрала номер. Сочтя, что подслушивать чужие разговоры нехорошо, я поднялся со стула и перешёл в гостиную.

— Михаил Григорьевич, здравствуйте, — вкрадчиво заворковала Наталья. — Да, это я… Спасибо, хорошо. А вы?… Ну и замечательно. Михаил Григорьевич, неужели наша сделка не состоится?… Да, но первоначально мы договаривались о другой цене. Я закрыла торговлю, провела ликвидационную инвентаризацию, всё для вас подготовила, а вы… Ладно, я согласна. Но только при условии, что деньги будут завтра, и ни днём позже… Давайте прямо с утра. Во сколько и где?… Прямо у нотариуса? Хорошо, я подъеду.

Хозяйка швырнула трубку и выругалась:

— Сволочь! Чтоб ты подавился своей жадностью!

Она зашла в гостиную и уселась подле меня.

— Зачем ты торопишься? — укорил её я. — Может стоило поискать другого покупателя?

Моя будущая супруга вздохнула и опустила глаза.

— Я сделала это для тебя, — мрачно выдавила она. — Отсюда нужно быстрее уезжать, пока ты окончательно себя не погубил. Но не уедешь же без денег…

Проснувшись среди ночи, я вдруг почувствовал, что рядом со мной кто-то стоит. Я приподнялся. Спальня была пуста. Я снова опустил голову на подушку и закрыл глаза. Но ощущение чьего-то постороннего присутствия не исчезало. Я разомкнул веки. Мои волосы едва не встали дыбом. На потолке светилось какое-то бесплотное и бесформенное пятно. Помаячив немного по сторонам, оно преобразовалось в маленькую, шаровидную каплю, которая, повисев немного над кроватью, задрожала, а затем исчезла, точно растворившись в воздухе.

Я лежал ни жив, ни мёртв.

Тишину прорезал оглушительный звон. Я вскочил с постели и бросился на кухню. Включив свет, я увидел, что на полу валяется, перекатываясь с боку на бок, крышка от стоявшей на плите кастрюли. Но кто её оттуда сбросил? Не могла же она слететь сама по себе. Я нервно огляделся по сторонам. В кухне никого не было. Но моё шестое чувство явственно улавливало, что мы с Натальей в доме не одни…

Глава тридцать первая

Бывают такие дни, когда буквально всё валится из рук. И, что самое интересное, никак не можешь понять, почему так происходит. Вроде, здоров, чувствуешь себя, как обычно. Вроде, всё делаешь правильно. Однако, неурядицы словно следуют за тобой по пятам.

Сначала я надел наизнанку рубашку.

— Битым будешь, — пригрозила Наталья.

Примета сработала быстро. Не прошло и пяти минут, как я больно ударился мизинцем ноги о дверной косяк. Затем я каким-то непостижимым образом умудрился вылить на себя горячий чай, а после этого — подавиться рыбной костью.

— Да что с тобой сегодня такое случилось? — недоумевала моя будущая супруга, усердно барабаня меня по спине.

— Не знаю, — откашливаясь, прохрипел я.

Мои несчастья на этом не закончились. Их увенчали вдребезги разбитая тарелка и опрокинутая с плиты кастрюля борща.

Наталья не находила слов. Её комментарии перешли на междометия. Она озабоченно вздыхала и терпеливо устраняла последствия моей фантастической неловкости. Томимый чувством вины, я пытался ей помочь, но она решительно отпихивала меня в сторону.

— Знаешь что, — сказала она, закончив мыть пол, — посиди-ка ты лучше дома. Сегодня явно не твой день. А с Фоминым я встречусь одна. А то ещё навлечёшь на нас новых приключений.

Я согласно кивнул головой. Моя будущая супруга сосредоточенно посмотрела мне в глаза.

— Серёжа, с тобой всё в порядке?

Я пожал плечами.

— Полежи, — посоветовала Наталья, — отвлекись, включи телевизор.

— Не буду, а то ещё ни дай бог взорвётся, — мрачно пошутил я.

Моя будущая супруга уехала. Я же, проводив её, бухнулся на диван и впал в полудрёму. Но пребывать в ней мне было суждено недолго. Спустя примерно час в дверь раздался громкий, беспардонный стук. Я отогнал от себя сон и выскочил в прихожую. На крыльце стояли два угрюмых сержанта.

— Собирайся, — коротко приказали они.

— Зачем? — спросил я.

— В отделении узнаешь.

Я переоделся, вышел из дома и, в сопровождении прибывшего за мной «эскорта», направился к стоявшему за забором жёлто-синему УАЗику.

Едва я показался из калитки, как тут же попал под прицел десятка пар глаз. Любопытные старухи, завидев милицейскую машину, повыскакивали на улицу, чтобы узнать, в чём дело. Они опасливо глазели на меня и тихо о чём-то перешёптывались. Активнее всех вела себя Прасковья. На её заходившемся мимикой лице было недвусмысленно написано: «Вот, я же говорила, я же говорила». Похоже, она безапелляционно определила меня в преступники.

Я занял место на заднем сиденье, и тут в поле моего зрения попал Никодим. Он стоял в некотором отдалении от остальных. Я хотел было отжестикулировать, что всё в порядке, и что я скоро вернусь, но его взгляд заставил меня опешить. Мой будущий шурин не казался обеспокоенным, что смотрелось бы логичнее всего, а, напротив, как будто был полон торжества и злорадства.

Во мне точно всё перевернулось. А не скрывается ли под плащом «чёрного охотника» Натальин брат? Мой мозг заработал с лихорадочной быстротой. Я стал перелистывать страницы своей памяти и обратил внимание на одну любопытную деталь: перед тем, как происходило очередное убийство, мне обязательно встречался Никодим. Мы столкнулись с ним, когда Нигер вёл меня в лес. Мы виделись, когда я направлялся к Гоманчихе, — кстати, первым после выстрела в её дом прибежал именно он; значит, он был невдалеке. Плюс его осведомлённость о том, что бабка Евдокия проведала нечто важное про ружьё; мы с Натальей сами ему об этом сообщили. И, наконец, главное — вот у кого был мотив убить Димку. Замысел просматривался, как на ладони: минус племянник, минус сестра, и Никодим — обладатель солидного состояния. Ведь других наследников у Натальи нет.

Прорезавшее мой мозг открытие стало для меня сродни проглоченному яду, когда ты знаешь, что в твою кровь уже просочилась смерть, и что через час твой жизненный путь неминуемо подойдет к концу.

Я опустил голову и закрыл ладонями лицо. Если дело касается больших денег, человеческое коварство, порой, не знает границ. В пепел превращается всё, даже кажущиеся незыблемыми родственные узы. Страшно даже представить, что произойдёт с Натальей, если она узнает, что её сына погубил её собственный брат, и что она сама находится в смертельной опасности.

А может это всё же не так? Может я всё-таки ошибаюсь? Ведь я уже подозревал и Яшку Косого, и отца Агафония…

Мои рассуждения прервал визгливый скрип тормозов.

— Выходи, приехали.

Решив отложить свои размышления на потом, я вылез наружу и последовал за оперативниками.

Как я и предполагал, меня привели к Ланько. Правда, в этот раз он восседал совсем не там, где мы виделись до этого. Местом нашей очередной встречи стала маленькая, тусклая, походящая на темницу времён инквизиции, подвальная комнатушка с низким потолком, серыми стенами, и без окон.

Я уселся перед майором и поймал на себе его недружелюбный взгляд. Следователь зажёг настольную лампу и направил её прямо на меня. Это предвещало недоброе. Я зажмурился. По моей спине забегали мурашки. В моих ушах зазвучали Натальины слова: «Серёжа, не будь ребёнком. Не верь ты так в торжество справедливости. Твоему Ланько нужна не правда. Ему нужна статистика раскрываемости преступлений. Ему нужно на кого-нибудь всё спихнуть…».

Майор встал, засунул руки в карманы, вышел из-за стола, медленно прошёлся вокруг меня, вернулся на место, агрессивно подался вперёд и рявкнул:

— Где девчонка?

Его вопрос поставил меня в тупик. Это было совсем не то, чего я ожидал. Мои глаза непроизвольно расширились.

— Какая девчонка?

— Хватит ломать комедию! Где она? Отвечай!

— Кто она?

— Серафима. Внучка Гоманцовой.

— А я почём знаю? Её же забрали в детский дом.

— Вчера она оттуда исчезла, и не без твоей помощи.

Я возмутился.

— Что значит, не без моей помощи? Почему вы решили, что я к этому причастен?

— Не отпирайся! Мне всё известно!

— Что вам известно?

— Где ты её спрятал? Отвечай!

— Нигде я её не прятал. К её исчезновению я не имею ни малейшего касательства.

— Врёшь, собака! Отвечай, если не хочешь, чтобы я тебя сгноил! Брошу в камеру к уголовникам — они на тебе живого места не оставят. Будешь умолять, чтобы тебя привели на допрос.

От крика майора содрогались стены. В моих ушах стоял звон. Поджилки предательски тряслись.

— Я ничего не знаю! — в отчаянии воскликнул я.

— Врёшь! Знаешь! Тебя видели, как ты шёл за ней по улице. Что ты с ней сделал? Лучше говори, а то хуже будет!

Я уже открыл было рот, чтобы излить новую порцию протестов, но тут в моей памяти что-то вспыхнуло, и её, точно ночное небо, будто прорезал метеор. Когда я накануне следовал к церкви, впереди меня шагала девочка в розовом пальто. Я тогда ещё отметил, что она очень похожа на Серафиму. Значит, мои глаза меня не обманули. Значит, это действительно была она.

Скрипнула дверь. В «темницу» вошёл дюжий, устрашающего вида, субъект. Рукава его рубашки были по локоть закатаны, а размер его, походивших на арбузы, кулаков поразил бы даже самую невпечатлительную натуру. Я нервно сглотнул слюну.

Мордоворот сел рядом с Ланько и свирепо уставился на меня.

— Что, проблемы с памятью? — сипло спросил он. — Я умею лечить склероз. Я хороший доктор.

— Петя, погоди, — остановил его следователь. — Не торопись. Может он сейчас всё вспомнит. Поднатужится и вспомнит. Может твоего вмешательства и не потребуется.

Ланько выжидательно откинулся назад и сплёл руки на груди.

— К исчезновению Серафимы я не причастен, — твёрдо повторил я.

Петя вздохнул и принялся разминать кулаки.

— Где ты спрятал девчонку? — отчеканил майор.

— Я нигде её не прятал.

Голос Ланько угрожающе стих.

— Где девчонка? Спрашиваю в последний раз.

— Не знаю.

— А ты знаешь, как называется то, что ты нам сейчас поёшь? — снова вступил в разговор мордоворот.

— Как? — спросил я.

— Хрень.

Жаргонное словцо он выпалил с таким апломбом, словно это была древнегреческая цитата, памятью на которую он очень гордился. Это выглядело настолько забавно, что я, даже при таких, не располагающих к чувству юмора, обстоятельствах, не смог удержаться от улыбки.

Моя усмешка подействовала на Петю, как красная тряпка на быка. Он грозно поднялся с места и взмахнул рукой. Я оказался на полу. Моя щека горела огнём.

— Да подожди же ты! — выкрикнул майор. — Зачем так сразу? Человеку нужно дать шанс.

— Выйди, я с ним наедине потолкую, — сквозь зубы процедил мордоворот. — Он у меня живо заговорит.

— Погоди, погоди, не торопись. Вылечить его ты всегда успеешь. Может он ни в каком лечении и не нуждается. Человек просто пребывает в заблуждении, но уже близок к тому, чтобы это осознать. Возвращайся к себе. Дай нам с ним ещё немного погутарить.

— Как скажешь, — криво ухмыльнулся мордоворот. — Если что — зови.

Он хищно посмотрел на меня и вышел из «темницы».

Ланько заботливо склонился надо мной, протянул руку и помог подняться.

— Не человек, а сущий зверь, — сочувственно вздохнул он. — Косит всех без разбору. Мы сами его иногда боимся. Если заведётся — его и пушкой не отшибёшь. А жаловаться бесполезно. Даже если искалечит. На него уже многие жаловались — как об стенку горох. У него покровители на самом верху. Они его всегда прикроют.

Я отряхнулся и, потирая скулу, снова уселся на стул. Я понимал, что со мной играли, что передо мной разыгрывали спектакль, что мне просто давили на психику. На милицейском языке это называется «пресс». Но мне всё равно было страшно. Неужели Наталья в своих категоричных суждениях о милиции всё же была права?

— Чай будешь? — спросил заметно подобревший майор.

— Буду, — согласно кивнул я.

Нет, меня не мучила жажда. Я не хотел пить. Мне просто требовалась пауза. Она была необходима мне для того, чтобы снова взять себя в руки. После знакомства с Петей во мне всё бурлило и клокотало. И дабы эмоции не захлёстывали разум, нужно было на что-нибудь отвлечься. А чаепитие подходило для этого как нельзя кстати.

«Хорошо, что меня сначала спросили не о священнике, а о девчонке, — рассудил я, наблюдая, как Ланько заваривает кипяток. — Насчёт Серафимы я действительно ничего не знал, и благодаря этому моё недоумение выглядело правдивым и искренним. Ведь мне не пришлось его изображать. А если бы речь сразу зашла об отце Агафонии — трудно сказать, получилось бы у меня выдать его таким».

Чайник вскипел. Следователь поставил передо мной дымящуюся чашку и уселся напротив. Я принялся сосредоточенно помешивать в ней ложечкой. Я делал это для того, чтобы не смотреть майору в глаза. Уж слишком они казались проницательными.

— Ну, так где же девчонка? — опять спросил он, но уже без прежнего напора.

— Я же сказал, что не знаю, — ответил я. — Ума не приложу, почему вы решили приписать её исчезновение мне. Чем я навлек на себя такое подозрение?

— Ну ладно, ладно, — миролюбиво похлопал меня по плечу Ланько. — Не хочешь про девчонку — давай про другое.

Я поднёс чашку к губам и сделал глоток.

— Где Агафоний?

— Кхе, кхе, кхе, — старательно поперхнулся я и, наклонившись к самому полу, спросил. — Я, что, и его похитил?

— Хватит валять дурака, — мягко отчеканил майор. — Я знаю, что позавчера он был у вас.

— А разве я это отрицаю? — выставил глаза я. — Я это нисколько не отрицаю. Да, позавчера он к нам заходил. Это было вечером. Я даже более скажу — это я его пригласил.

— Зачем?

— Затем, что у Натальи совсем расшатались нервы; её нужно было как-то успокоить, а отец Агафоний это делать умеет.

— Ну и как, успокоил?

Я пожал плечами.

— Вроде, да. Во всяком случае, вчера и сегодня истерик не было.

— И как же он её успокаивал?

— Так же, как и все остальные попы: читал проповедь. О том, что всё, что происходит — угодно богу. Что если он забрал кого к себе — значит, так нужно. Говорил о смирении, терпении, силе веры, и всё такое прочее.

Произнося эту тираду, я намеренно растягивал слова, выдавливал их, точно зубную пасту из опустевшего тюбика, чтобы она не производила впечатление заученной. Ведь на самом деле она таковой и была. Я продумал её загодя. Так же, как и ответы на другие, касающиеся визита священника, вопросы.

— Что ж, говорить правду, я вижу, ты не хочешь, — с картинной озабоченностью вздохнул Ланько, но агрессии в его голосе уже не чувствовалось. — Без Петра тут, наверное, не обойтись.

Он встал и направился к двери. Но, подойдя к ней, остановился и повернулся ко мне:

— Последний раз спрашиваю, где Агафоний?

— Не знаю, — твёрдо произнес я.

Майор пронзил меня своим взглядом. Я, не мигая, смотрел на него. Ланько ещё немного постоял, затем вернулся за стол, выключил лампу и впал в задумчивость. Потом, вдруг, очнулся и спросил:

— А зачем ты вчера приходил к храму?

— Хотел поблагодарить, — быстро нашёлся я.

У меня внутри всё похолодело. Как он мог об этом узнать? Ведь меня там видели только две старые «клюшки». Или у него полгорода состоит в информаторах? А если ему известно и о моём тайном проникновении в церковь?

Но моё беспокойство оказалось напрасным. Следующий вопрос майора относился к событиям позавчерашнего дня. Значит, о моём пребывании в святой обители он ничего не знал.

— Во сколько Агафоний от вас ушёл?

— Часов в десять-одиннадцать, — сделав вид, что напрягаю память, ответил я. — Уже темно было.

— Он не говорил, куда собирается потом пойти?

— Нет.

— Может давал понять? Вспомни хорошенько. Любое слово, любой намек.

— Нет, — помотал головой я. — Наш разговор касался только Натальи.

— Он говорил что-нибудь про Серафиму?

— Нет.

Ланько надул щёки, попыхтел и задумчиво забарабанил пальцами по столу. Казалось, его мысли унеслись куда-то далеко-далеко. Я сидел, не шевелясь, и терпеливо ждал, когда они вернутся обратно. Глаза следователя снова воззрились на меня примерно через минуту.

— Кто, кроме попа, заходил к вам в последнюю неделю?

— Только брат Натальи.

— Никодим?

— Угу.

— Что ему было нужно?

Я пожал плечами.

— Я их разговоры не подслушивал. Но, по впечатлению, он приходил просить деньги.

— Значит, окромя него больше никого не было?

— Никого, — подтвердил я, и на всякий случай уточнил. — Я имею в виду, в моё присутствие.

— А кто вам в последнее время звонил?

— По-моему никто. При мне, во всяком случае, телефонных звонков не раздавалось.

Майор снова погрузился в раздумья. Я краешком глаза наблюдал за ним, и по смыслу его вопросов пытался уяснить линию его умозаключений. Но нащупать её так и не смог. Мне всё больше казалось, что Ланько блуждает в потёмках. То, как он со мной себя вёл, недвусмысленно свидетельствовало, что он не знал, где конкретно искать. Мне очень хотелось ему помочь. Меня буквально распирало поделиться с ним подозрениями касательно Никодима. Но боязнь в очередной раз попасть впросак ставила этому желанию крепкий заслон. Я понимал, что если снова ошибусь, это прежде всего обернётся против меня. Наталья вряд ли простит мне то, что я оклеветал её брата. Моя новая версия нуждалась в проверке. Как её проверить — я уже знал. В общих чертах, но знал. Нужно было только продумать детали.

Промурыжив меня ещё с полчаса, следователь наконец отпустил меня домой.

— Если вдруг что-нибудь узнаешь — тут же звони мне. Понял? — проговорил он на прощание.

— Что-то я вас не пойму, — окончательно расхрабрился я. — То убийцу во мне видите, то во внештатные сотрудники вербуете.

Ответом мне стало снисходительное молчание…

Глава тридцать вторая

Везти меня обратно в милиции, конечно, никто не собирался, поэтому топать домой мне пришлось на своих двоих. Мой путь лежал через улицу, на которой проживала бабка Евдокия. Проходя мимо её опустевшего дома, который пока ещё не успели заколотить досками, что делается всегда, если умирает его последний жилец, я обратил внимание, что возле него кто-то копошится. Я спрятался за дерево и замер.

Незнакомец чувствовал себя неуютно. Он явно таился. Его глаза воровато озирались по сторонам. Одет он был по-мужски: свитер, трико, высокие ботинки. Но очертания фигуры выдавали в нём женщину. Её осанка, посаженность плеч, спутанные космы волос заставили меня обомлеть. Зинка!

«Вот ты мне, голубушка, и попалась! — подумал я. — Теперь не убежишь. Теперь я от тебя всё узнаю. Не отвертишься».

Я притаился и стал наблюдать.

Зинка подёргала дверь, подошла к окну, приоткрыла ставни и стала вглядываться внутрь. Убедившись, что в доме никого нет, она обернулась и принялась шарить глазами по земле, пока не заметила то, что ей было нужно. Приблизившись к забору, она подняла какой-то грязный, ржавый предмет. Это был металлический скребок. Бросив взгляд на улицу, она вернулась к двери, всунула скребок в проёмную щель, и стала раскачивать его из стороны в сторону, видимо, пытаясь таким образом взломать замок.

Я выскользнул из-за дерева, подкрался к калитке, резко её распахнул, и в три прыжка очутился возле крыльца. Зинка вздрогнула, вскрикнула и выронила свой инструмент. И тут я увидел, что это никакая не Зинка, а просто очень похожая на неё особа. Издали их различие было не заметно, но вблизи оно не могло не бросаться в глаза: менее широкий рот, более заострённый подбородок, иной изгиб бровей.

Меня осенила догадка: сестра-близнец! Евдокия о ней как-то упоминала. Как же я мог об этом забыть! Так вот, кто пялился на меня из-за развалин Зинкиной хибары несколько дней назад!

— Попалась! — грозно констатировал я.

— Чего попалась? — испуганно съёжилась она. — Я к Евдокии Ивановне пришла.

— Как будто ты не знаешь, что она умерла.

— Как умерла? Да вы что? Господи, какое горе!

Фальшь в её причитаниях была настолько очевидна, что я поморщился.

— Ты дурочку из себя не строй. Что тебе здесь надо? Отвечай.

— Я же сказала, я к Евдокии Ивановне пришла.

— Я видел, как ты взламывала дверь, — кивнул на скребок я. — Будем вызывать милицию?

— Зачем милицию, господин хороший? За что?

— Тогда говори правду. Ты кто?

— Меня Ритой зовут.

— Ты Зинкина сестра?

— Да.

Я задумчиво поджал губы. Из этой ситуации можно извлечь определённую пользу. Не исключено, что эта особа о чём-то осведомлена.

— Вот что, Рита, — решительно произнёс я. — Сейчас я задам тебе несколько вопросов. От того, насколько искренне ты мне на них ответишь, будет зависеть, сдам я тебя, куда следует, или отпущу на все четыре стороны.

Моя пленница послушно закивала головой.

— Насколько я знаю, ты проживаешь не здесь, — начал я.

— Не здесь, — подтвердила Рита. — Я в Малышевке живу. Это двести пятьдесят километров отсюда.

— Зачем же ты сюда приехала?

Зинкина сестра зашморгала носом.

— Вы мне всё равно не поверите, господин хороший.

— А может поверю.

— Не поверите. Кому ни расскажу — все пальцем у виска крутят. Пить, говорят, меньше надо. Белая горячка, мол, налицо.

— И всё-таки?

Рита продолжала мяться.

— Мы договорились, что ты будешь откровенна, — напомнил я.

Моя собеседница ещё немного помолчала, после чего, как бы решившись, тихо произнесла:

— Она после своей смерти ко мне постоянно во сне является.

— Кто, Евдокия Ивановна? — спросил я.

— Нет, сестра.

Я насторожился.

— Она тебе что-то говорит?

Рита кивнула.

— Что?

— Говорит, что, мол, не своей смертью померла. Что убили её. Что, мол, она видела, как какого-то мальца в болоте схоронили. За это её и извели.

Я едва не подскочил.

— Рита, вспомни как можно подробнее все её слова! Это очень важно! Ты даже не представляешь, как это важно!

Взгляд Зинкиной сестры прояснился.

— Так вы мне верите?

В её голосе сквозило неподдельное удивление.

— Верю, верю, — энергично закивал я. — Не одна ты видишь такие сны.

— Она, что, и к вам является?

— Нет, ко мне она не является. Мне снится другое. Но оно тоже связано с этой историей. Рита, вспомни всё хорошенько, прошу тебя.

Глаза Риты наполнились доверием.

— Она говорила что-то про болото, про верёвку и про деньги.

— Про деньги?

— Да.

— А в какой связи?

Моя собеседница виновато пожала плечами.

— Я не разобралась. Помню, что она сетовала, что зря на них позарилась. А прошлой ночью она вдруг стала говорить про какое-то ружьё. Сказала, чтобы я сюда пришла и нашла фотоальбом. Там, мол, всё увидишь.

Передо мной словно сверкнула молния. Ружьё? Бабка Евдокия тоже говорила про ружьё.

— Почему же ты решила проникнуть в дом так по-воровски?

— А кто бы меня туда впустил?

— Можно было обратиться к соседям. Например, к Варваре. Всё ей объяснить.

— Да она меня на дух не переносит, — пожаловалась Рита. — Так же, как и Зинку. Она бы сочла, что я хочу что-то своровать.

— Тогда приходила бы ночью, — укорил её я. — Кто же днем замки взламывает?

— Ночью страшно, — едва слышно прошептала моя собеседница.

— А чего от меня на днях драпанула?

— Откуда я знала, кто вы, и чего от вас ожидать?

— Экая ты пугливая! И зачем же ты в тот вечер сюда пришла?

— Решила просто взглянуть. Я же в тот день как раз и приехала. Остановилась у сестры мужа, — она на соседней улице живёт, — и сразу к отчей обители. А тут вы. Я о смерти Евдокии Ивановны только на следующее утро узнала.

— Значит так, — заключил я. — Сейчас зайдём к Варваре, попробуем выяснить, у кого хранится ключ. Говорить с ней буду я. Ты стой в сторонке и помалкивай. Понятно?

— Понятно.

Я кивнул на калитку и знаком предложил Зинкиной сестре следовать за собой. Мы перешли через дорогу и оказались возле дома Колесниковых.

Хозяйка вышла не сразу. Доносившийся через приоткрытую форточку диалог свидетельствовал, что она увлечена просмотром какой-то телепередачи. Она долго игнорировала мой стук, но когда он стал особенно настойчив, всё же сдалась.

Её реакция на меня была вполне дружелюбной. Но, заметив стоявшую поодаль Риту, Варвара тут же приняла недовольный вид.

— А почему вас это интересует? — нахмурилась она, услышав вопрос о ключе. — Ключ у меня, но зачем он вам нужен?

Я всё объяснил. Объяснил честно и правдиво, как было. Но моя искренность поначалу не помогла. Подруга бабки Евдокии категорично замотала головой.

— Я верю в вещие сны, — призналась она. — Но впускать вас в дом не имею права. Вот приедет покойницын сын — решайте с ним.

— Мы не собираемся оттуда что-нибудь брать, — стал поспешно убеждать её я. — Мы просто хотим посмотреть фотоальбом. В нём должна быть одна очень важная фотография. Нам очень нужно её увидеть. А вдруг это поможет найти убийцу.

— Пусть этим милиция занимается, — отмахнулась Варвара.

— Вы уверены, что она будет этим заниматься? — возразил я. — Вместо того, чтобы докапываться до истинных причин смерти Евдокии Ивановны, ей гораздо удобнее списать всё на какой-нибудь несчастный случай, и дело с концом. Мы будем смотреть фотографии в вашем присутствии. Мы будем делать это на ваших глазах. Да и вам взглянуть на них тоже не лишне. А вдруг на каком-нибудь снимке вы опознаете «чёрного охотника»? Убийца не должен оставаться на свободе. Где гарантия, что завтра он не явится к вам?

Последний аргумент возымел действие. Варвара задумчиво свела брови.

— Пойду с мужем посоветуюсь, — пробурчала она и закрыла дверь.

Я отступил от крыльца, ободряюще кивнул Рите, которая стояла ни жива, ни мертва, и стал ждать.

Через некоторое время хозяйка появилась снова. Она вышла не одна. За ней следовал тучный, строгий мужчина, в котором без труда угадывалась военная выправка. Очевидно, это был её супруг Пётр.

— Ну, что ж, пойдёмте, — пробасил он. — Авось Зинка с того света и впрямь сообщает нечто важное.

Кто бы что ни говорил, но в местах, где недавно побывала Смерть, всё же существует какая-то особая атмосфера, какая-то особая аура. Я убедился в этом на себе. Переступая через порог дома бабки Евдокии, я ощутил, как мои поджилки начинает пробирать нервная дрожь. На хорошо знакомой мне здешней обстановке словно значилась зловещая печать, которая заставляла воспринимать её как картину из иного мира, переместившуюся сюда волею потусторонних сил.

Из глубин моей памяти всплыли воспоминания о беседах с погибшей хозяйкой. Вот кушетка, в которой она обычно сидела. Вот диван, на котором располагался я. А вон та самая чашка, из которой я пил крапивный чай. Она по-прежнему стояла на краю стола, как будто её никто не убирал.

Пропустив нас в комнату, Пётр остался у двери. Варвара подошла к шкафу.

— Если мне не изменяет память, фотографии она хранила здесь, — понизив голос, пробормотала она.

Наша провожатая открыла дверцу, вгляделась в содержимое верхней ячейки и вытащила из неё старый, потрёпанный, бархатный фотоальбом со стёршимися углами.

— Сейчас такие уже не выпускают, — вздохнула она, смахивая с него пыль. — Везде китайский ширпотреб. А это — как памятник эпохи.

Положив альбом на стол, Варвара извлекла из кармана очки, и знаком предложила нам с Ритой занять места подле неё. Мы придвинули стулья. Пётр щёлкнул выключателем. Вспыхнул свет.

Обложка открылась, и нашему взору предстало пожелтевшее от времени чёрно-белое изображение улыбающейся пышноволосой девушки. Варвара хитро посмотрела на меня.

— Узнали? Это Евдокия. Здесь ей двадцать лет. Я даже помню, где и когда появилось это фото. Как-то в воскресенье мы пошли всей компанией на речку. Андрей взял с собой фотоаппарат и сделал каждому по портрету. Он был мастер снимать.

— Что за Андрей? — спросил я.

— Муж Евдокии Ивановны, — пояснила наша провожатая. — Они поженились через год после этого пикника. Играли свадьбу восьмого марта. Отмечали два праздника сразу. Пётр, ты помнишь, как ты тогда напился?

Отставной военный смущённо кашлянул. В его глазах заиграли озорные чёртики.

— А это наша школьная фотография, — перевернула страничку Варвара. — Восьмой класс. Вот Евдокия, вот Андрей, вот Пётр, а вот ваша покорная служанка. Похожа?

— Похожа, — охотно согласился я, хотя на самом деле в той симпатичной, худенькой девочке, что стояла на краю второго ряда, моя нынешняя собеседница угадывалась с превеликим трудом.

Варвара шутливо погрозила мне пальцем:

— Ой, льстите! Льстите, молодой человек!

— Ни малейшей доли, — любезно возразил я.

Наша провожатая зарделась от удовольствия. Я покосился на Риту. Она сидела с каменным лицом.

Варвара продолжала листать альбом: институт, первомайская демонстрация, сенокос. За каждым снимком стояла отдельная история, а вместе с ними перед моими глазами проносилась человеческая судьба. В какой-то момент мы даже забыли, зачем сюда пришли. Но когда наша провожатая перевернула очередную страницу, Рита вдруг вскочила и возбуждённо выкинула руку вперёд.

— Вот! Вот!

Варвара от неожиданности дёрнулась в сторону. Я потянул альбом на себя. На взволновавшем Зинкину сестру снимке было двое мужчин. Облаченные в охотничьи плащи, они сидели у костра на какой-то поляне и, явно позируя, смотрели в объектив. Одного из них я знал. Это был уже представленный нам Андрей. Второй сначала показался мне незнакомым. Но, вглядевшись в черты его лица, я понял, кем он являлся.

— Отец вашей подруги, — подтвердила мою догадку Варвара. — Михаил.

Внимательно рассмотрев фотографию, я догадался, почему в Ритиных сновидениях фигурировала именно она. Потусторонний мир снова давал нам подсказку. Рядом с Михаилом лежало ружьё, которое точь-в-точь походило на то, что изъяли у Яшки Косого. И хотя разрешение фотографии было не достаточным, чтобы судить, написано ли что-нибудь на прикладе, я нисколько не сомневался, что там присутствовали символы «ВЧ-1967».

Так вот, что хотела рассказать мне бабка Евдокия! Вот почему она не могла сделать это по телефону! Ружьё, из которого убили Нигера и Гоманчиху, принадлежало другу её мужа, отцу Натальи и Никодима.

— Знатные были браконьеры, — с горькой иронией произнёс подошедший к столу Пётр, после чего в изумлении воззрился на супругу. — Чего ты так вылупилась?

— Плащ, — еле слышно прошептала та, и ткнула пальцем на Михаила.

— Что плащ?

— Этот плащ был на «чёрном охотнике», которого я видела из окна.

Отставной военный вскинул брови.

— Этот, или просто такой же? Ты хоть представляешь, сколько этому плащу сейчас лет? Он наверное уже и не сохранился.

— Этот, этот, — подтвердила Варвара.

Рассыпавшаяся в моём воображении после убийства бабки Евдокии мозаика снова собралась в различимую по сюжету картину. И детали этой картины упорно свидетельствовали, что орудие потрясших Навалинск преступлений попало в руки убийцы по наследству, из прошлого…

Глава тридцать третья

Корысть — она в той или иной степени сидит в каждом из нас. В ком-то больше, в ком-то меньше. Я пока ещё не встречал человека, который был бы начисто её лишен. Но если у одних она проявляется в допустимых, естественных, не опасных для других людей пределах, то у других выступает как движущая сила чуть ли не всех их поступков.

Я нисколько не сомневался, что в основе неприглядных деяний Никодима зиждилась именно она. Его, разумеется, не могла не коробить та пропасть, что лежала между ним и сестрой. Кому не хочется иметь достаток? Достаток желаем всеми, но не всеми достижим. В том смысле, что заработать его может не каждый. Именно заработать, а не просто прибрать к рукам. Отобрать чужое всегда проще, чем создать своё. Здесь не нужно проливать пот, здесь достаточно задействовать коварство и хитрость. И Никодим, видимо, решил поступить именно так. Загнанный в угол положением неудачника, он вытравил в себе чувство родственной привязанности и подчинил душу дьяволу.

Всё или ничего. Сейчас или никогда. Цена значения не имеет.

Прокрутив всё то, что я видел и слышал, и примерив это к выстроившемуся в моём воображении сюжету, я утвердился во мнении, что если принять виновность Никодима как факт, то сопряжённые с этим фактом обстоятельства будут смотреться в сцепке с ним настолько гармонично, что ни один здравомыслящий человек не поставит под сомнение их, кажущийся мне истинным, смысл. Сочетая виденное с вытекающими из него домыслами, я сконструировал эпизодную цепь, каждое звено которой крепко смыкалось с предыдущим.

Я не был уверен, что проник во все подробности придуманного Никодимом плана, но суть его замысла была очевидна — устранить как владелицу, так и наследника возведённого им в ранг цели имущества.

Понять, что преступником является он, можно было, конечно, и раньше. Но для этого мне не хватило элементарной проницательности. Взять хотя бы Прасковьино описание «чёрного охотника»: худощавый, ростом на полголовы выше меня. Ведь оно полностью соответствует Натальиному брату. Как же я мог это упустить!

Мне почему-то вспомнился упавший с потолка на стол в ночь убийства Гоманчихи кусок штукатурки. Он свалился на букву «Н». Тоже своего рода подсказка. Не исключено, что её давал витавший в тот момент в доме дух Зинки.

А рассказ Натальи о той злополучной прогулке в лесу!

«… По пути зашли к Никодиму. Нужно было вернуть взятые у него книги. Он нас ещё квасом угостил. Он умеет делать квас. Я не знаю, как Никодим его приготовил, но квас в тот день у него получился особенно вкусным…»

Как я раньше не обратил внимания на эту деталь! Как известно, Наталье в лесу стало плохо. Она внезапно потеряла сознание. А причина-то в квасе! Судя по всему, в него был подмешан яд; этим и объясняется особенность его вкуса. Никодим добавил в него какие-то ароматизаторы, чтобы заглушить горчинку подмешанного в него зелья, но с концентрацией яда всё же ошибся. Наталья не умерла. Спустя несколько часов она пришла в себя. Участь же её сына оказалась более печальной.

А может Никодим и не собирался убивать их обоих сразу? Может замышленная им комбинация не столь примитивна, какой кажется на первый взгляд?

С этим ещё предстоит разобраться. А пока ясно одно — всё пошло не столь гладко, как он предполагал.

Первый сбой сотворила Зинка. Случайно став свидетельницей убийства ребёнка, она разоблачению предпочла шантаж, за что и поплатилась. Никодим на первое время откупился, но далее, улучив момент, обрядился для маскировки в отцовский охотничий плащ, проник поздней ночью в её дом и учинил поджог.

Затем ему пришлось убить Нигера. Увидев, как тот ведёт меня к болоту, он внял голосу своего чутья, схватил припрятанное в укромном месте ружьё, и бросился нам наперерез.

Но смерть собаки не умаслила его преступный путь. На ведущей к желанному богатству дорожке появились новые препятствия.

Никодим, безусловно, знал, что Лукерья Агаповна обладает даром медиума. Поэтому он, конечно, догадался, что я и бабка Евдокия идём к ней неспроста. Будучи осведомлённым о моей активности в поисках пропавшего мальчика, он сразу уяснил, о чём там пойдёт речь.

Он снова переодевается в охотничью одежду, хватает двустволку, пробирается к дому Гоманцовой и, притаившись под окном, наблюдает за ходом спиритического действа. Почувствовав, что его тайна будет вот-вот раскрыта, он спускает курок, после чего стремглав мчится по задворкам домой, сбрасывает маскарад и возвращается обратно, чтобы убедиться, что опасность устранена.

Прослышав про мои подозрения насчёт Яшки Косого, он решает перевести стрелки на него. Снова облачившись в плащ, он проникает ночью к нему во двор и подкидывает ему ружьё.

Подстава удаётся на славу. Яшка взят с поличным. Милиция не сомневается, что поймала настоящего убийцу, и беспокоиться, вроде, больше не о чем. Но тут на сцену возвращается бабка Евдокия. По символам, изображённым на прикладе ружья, она определяет, кто его хозяин, но не успевает мне об этом сообщить. Никодим заявляется к ней раньше.

В тот день ему, конечно, повезло. Не загляни он к нам в тот момент, когда мы с Натальей обсуждали старушкин звонок, и не выложи мы ему все его подробности, он бы остался в неведении об источнике новой опасности.

Четыре убийства! Никодим в панике. Он теряет чувство равновесия. Его душу переполняет страх. А проблемы продолжают прибывать. Отец Агафоний решается вступить в контакт с духами Любавиной топи. А ведь там спрятан убитый Димка! Мало ли что! Никодим следует за священником и учиняет ему жестокую расправу.

Но как это всё ни очевидно, это, всё же, всего лишь догадки. А одними догадками убийцу не изобличишь. Нужно заставить Никодима себя выдать. Как? Очень просто. Спровоцировать его снова появиться на болоте…

Искать встречи с Натальиным братом мне не пришлось. Он заявился сам.

— О-о-о, я смотрю, ты весь в заботах.

Голос будущего шурина заставил меня вздрогнуть. Увлечённый изучением хранящегося в сарае инструмента, я даже не заметил, как он вошёл во двор.

Я заставил себя непринуждённо улыбнуться и приветливо кивнул. Никодим подошёл ближе. Мы обменялись рукопожатием. Я вгляделся в его лицо. На нём проступало любопытство.

— Чего это тебя вчера менты забирали?

— Меня не забирали, а просто возили для консультации, — поправил его я. — Слышал, что Агафоний пропал?

— Ну, слышал.

— Вот меня и спрашивали, не знаю ли я, где он.

— Что ж они, по телефону проконсультироваться не могли?

— Ты об этом лучше у них поинтересуйся, — посоветовал я.

— Понятно, — вздохнул Никодим, и метнул взгляд на сарай. — Чем занимаешься?

— Выбираю, что возьмём с собой в Петрозаводск, — ответил я. — Молотки, пассатижи, гвозди везти, конечно, не стоит. У меня всё это есть. А вот «болгарка» в хозяйстве пригодится.

— Вы, что, уже переезжаете?

— Переезжаем.

— Когда?

— На днях.

— А если конкретно?

— Конкретно пока сказать не могу. Лично я уезжаю сегодня. Подготовлю родителей, освобожу место в квартире, где нам первое время предстоит жить, и после этого вернусь за твоей сестрой.

— Она деньги за магазин получила?

— Получила.

— Когда?

— Вчера.

— Ну, наконец-то! Она сейчас здесь?

— Здесь.

Мой будущий шурин развернулся и направился к крыльцу. Я пристально посмотрел ему вслед. Чего это он так интересуется магазинными деньгами? Это явно неспроста. Очко в пользу моих подозрений.

Выждав минут десять, я вернулся в дом. Брат и сестра оживлённо переговаривались на кухне. Я немного помедлил, затем набрался духу и зашёл к ним.

— Посмотрел? — спросила меня Наталья.

— Посмотрел, — обмывая под краном руки, ответил я. — Из всего, что там есть, не лишней будет только «болгарка».

— И всё?

— И всё.

— А дрель?

— Дрель у меня имеется.

— Если вам она не нужна, я могу её взять, — поспешно вставил Никодим.

— Не встревай, — резко осадила его сестра, и снова обратилась ко мне. — Ты уверен, что кроме «болгарки» нам больше ничего не потребуется? Там же столько всего.

— Уверен, — кивнул я. — Остальные инструменты у меня в наличии. Зачем нам по нескольку штук одного и того же?

Наталья выпятила губу.

— Как скажешь.

Я выключил воду и принялся вытирать руки о висевшее сбоку полотенце.

— Ну, и как вчера смотрелся мой «арест»? — спросил я Никодима, готовя этим вопросом «удочку» для забрасывания «крючка».

— Правдоподобно, — хохотнул он. — Бабки так и посчитали, что ты — преступник. Прасковья божилась, что уже давно тебя заподозрила. Громче всех выступала.

— Идиоты, — проворчала Наталья. — Что эти, что те. И что у нас за милиция? Работать вообще не умеют. Кругом людей убивают, а они лишь глазами хлопают.

— Они глазами не хлопают, — возразил я и, сделав паузу, кинул «наживку», на которую рассчитывал сорвать «улов». — Завтра, например, будут болото осушать.

У Никодима вытянулось лицо.

— Осушать болото? Зачем?

— Искать труп Агафония, — простодушно сообщил я. — Если найдут — тело тут же отправят для экспертизы в Москву. Ланько говорит, там есть какой-то институт, где даже по пылинке всё могут вычислить. Так что убийце не сдобровать. Его быстро определят. Как знать, может там и другие трупы найдутся.

Никодим присвистнул:

— Ну и ну!

— Что-то ты вчера мне об этом не говорил, — недовольно процедила моя будущая супруга.

Я сделал вид, что спохватился, и озабоченно хлопнул себя ладонью по лбу.

— Тьфу ты, чёрт! Я же обещал Ланько держать язык за зубами. Вот что, дорогие мои родственники, дайте мне слово, что до завтра никому об этом не расскажете.

— Даём, — с готовностью откликнулся Никодим. — Но почему такая скрытность?

— Чтобы убийца не пронюхал, — разъяснил я. — Если он об этом узнает, у него будет время вытащить утопленное в болоте тело и перепрятать его так, что Агафония больше уже никто никогда не найдёт.

— А разве его можно оттуда вытащить?

Я пожал плечами.

— Не знаю. Но у убийцы другого выхода нет. Если труп найдут — ему крышка.

— Неужели они смогут осушить болото? — с сомнением проговорила Наталья.

— Чёрт их знает, — притворно вздохнул я. — Ланько говорит, что техники навезут уйму. Жалко, что я сегодня вечером уезжаю.

— Почему жалко? — осведомился Никодим.

— Пошёл бы посмотреть. Интересно. Может и вправду задержаться на денёк?

— Ни в коем случае! — отрезала моя будущая супруга. — Нечего тебе там появляться. Снова попадешь в подозреваемые. Мало тебя потаскали? Ещё хочешь?

Мой вечерний отъезд был разыгран, как по нотам. Наталья привезла меня на вокзал, я купил билет, мы попрощались, я уселся в автобус, проехал на нём до ближайшего поворота, после чего попросил водителя меня высадить и бросился к стоявшему невдалеке такси.

На самом же деле уезжать в этот день из Навалинска я не собирался. Но об этом, для чистоты эксперимента, никто не должен был знать. Все, включая моих родителей и Наталью, должны были быть уверены, что этой ночью я пребываю в дороге. В действительности же я вознамерился устроить засаду на Любавиной топи…

Глава тридцать четвёртая

Несмотря на то, что в ночном небе властвовало полнолуние, вокруг меня царил полумрак. И всё из-за обступивших болото сосен. Их верхушки безжалостно заслоняли безмятежный лик ночного светила, пропуская сквозь себя лишь его слабые отблески. Эти отблески падали на болотную поверхность разрозненными пятнами, и лежали на ней, точно на глине, настолько она была мутна. Тишина угнетала. Мёртвая и холодная, она словно отдаляла земную действительность. И если бы не редкие вскрики совы, да писк вращавшегося вокруг меня роя комаров, можно было бы подумать, что я пребываю в вакууме.

У Любавиной топи я дежурил уже третий час. Выбрав себе в качестве укрытия густой кустарник, я уселся на дорожную сумку и принялся обозревать подходы к болоту. Сперва было страшно. Легенды об обитающих здесь призраках будоражили моё воображение и порождали в нём жуткие по сюжету картины, наподобие рубенсовского «Страшного суда». Но затем я привык. Полночь уже давно минула, потусторонний мир себя никак не проявлял, и я успокоился.

Придёт Никодим или не придёт? Познаю ли я, наконец, истину? Наступит ли этой ночью развязка?

Человек не идеален. У каждого в душе есть тёмные закоулки. Но душу облегает плоть, которая, зачастую, скрывает изъяны внутреннего мира, и не всегда есть его суть. Перебирая в памяти эпизоды своей не богатой на события жизни, я всё более и более предавался убеждению, что такого человека, как Никодим, мне доселе встречать ещё не доводилось. Мне ещё никогда не приходилось наблюдать столь органичного сочетания явно противоречащих друг другу сущностей, когда под маской добродушия и простоты скрывается холодный, точный расчёт и жестокий, циничный разум. Что питает такое двуличие? Врождённый дьявольский червь, всё глубже и глубже вгрызающийся в мозг, или обычная озлобленность на неудавшуюся жизнь?

Жили были брат и сестра. Жили мирно, дружно, в согласии. Случалось, конечно, ссорились, но зла друг на друга не держали, и всегда были готовы друг другу помочь. Но вот пролетело детство, отгремела юность, и пришла пора вступать в самостоятельную жизнь. И тут их пути разошлись. Поначалу первенствовал Никодим. Но вряд ли это первенство следует считать заслуженным, ведь оно возникло не как результат труда, а как результат везения. Удачная женитьба, пришедший с ней в качестве приданного достаток, отсутствие необходимости гнуть спину и проливать пот — всё это не могло не затуманить его взор. Когда богатство приходит в руки само, как-то не обременяешь себя раздумьями о личном участии в его создании. Есть — и всё. Значит, так должно быть. Значит, ты этого достоин. Крепнут иллюзии, нарастает уверенность в собственной исключительности, развивается самодовольство. А вместе с этим слабеет стремление к развитию. Оно всё тускнеет и тускнеет, и в один прекрасный момент достигает так называемой точки необратимости, за которой происходит уже не просто угасание, а деградация. Человек становится беспомощным. И случись с ним какая-нибудь беда, которая в одночасье разрушит ставший для него привычным уклад — он окажется не в силах вернуть всё на прежний уровень, и будет влачить жалкое существование, довольствуясь тем, что оставила ему жестокая судьба. А всё потому, что уже не в состоянии перестроить свою психологию с потребления на созидание.

Именно так и произошло с Никодимом.

Путь Натальи был более тернист. Ей никто не предрекал успеха. Неудовлетворённость от выбранной профессии, неудачи в личной жизни, полное отсутствие какого-либо фарта — судьба словно нарочно возводила перед ней препятствия. Но это только закаляло её дух и укрепляло волю. Там, где её принуждали упасть, она поднималась. Там, где её пытались согнуть, она выпрямлялась. И в один прекрасный момент, набравшись сил, она вдребезги разбивает сооружённую перед ней преграду, и решительно устремляется вверх, следуя навстречу падающему с высот благополучия брату. Но родственные связи уже не те, кровные узы уже ослабли. Она не протягивает руку Никодиму, не останавливает его полёт, явно памятуя об его недавнем к себе безразличии, и, отвернувшись, безмолвно даёт ему проследовать мимо себя. Она обращает на него внимание только тогда, когда он оказывается на самом дне, и начинает вести себя с ним так, как он некогда вёл себя с ней.

Никодим раздосадован. Никодим озлоблен. Но свою злобу он вынужден скрывать, чтобы не потерять даже то малое, что перепадает ему от сестры. Интересно, вспоминает ли он прежние времена? Осознаёт ли свои ошибки? Или ему свойственна, так называемая, кошачья мерка определения добродетели? Это когда весь мир, со всем его содержимым, видится лишь в качестве довеска к самому себе, и когда хорош только тот, кто хорошо относится к нам, и кто при этом не требует обратной взаимности.

Вот оно — зерно, из которого произрастает его мотив. Вот она — его сущность…

Мои размышления прервал какой-то странный звук, который явно разнился с естественными звуками леса. Это не было шорохом листвы, это не было свистом ветра, это не было криком птицы. Это было нечто другое. Я затаил дыхание и весь обратился в слух.

— Му-му-му, му-му-му, му-му-му…

Чей-то тихий тонкий голосок протяжно выводил печальный мотив, который был мне хорошо знаком, и который я уже однажды где-то слышал. Я подался вперёд и осторожно раздвинул ветки. На ведшей к болоту тропе проглядывал какой-то силуэт.

Силуэт медленно приближался. Я, не мигая, смотрел на него, ожидая, когда его путь пересечётся с пробивавшейся сквозь сосны полосой лунного света. Когда он, наконец, её достиг, у меня едва не выпрыгнуло сердце. Это была та самая призрачная детская фигура, которую я дважды наблюдал ночами возле дома. Правда, в этот раз её облегал не белый саван, а что-то другое, походящее на розовое пальто.

— Му-му-му, му-му-му, му-му-му…

Серафима?!

Девочка подходила всё ближе и ближе. В её руках просматривался пластмассовый «спайдермэн», которого она нежно прижимала к груди.

Что она делает одна ночью в лесу?

Я вжал голову в плечи, пригнулся к земле и принялся наблюдать.

Неспеша пройдя вдоль кустов, девочка вышла на противоположную сторону болота, остановилась в шаге от него и стала молча смотреть на её черную гладь. Она словно кого-то ждала.

Я снова выпрямился и подался вперёд.

Так вот кто проникал к нам во двор! Вот как в нём оказалась эта игрушка! Ребёнок, очевидно, выронил её, убегая от меня. Глядя, с какой привязанностью Серафима обращается с Димкиным любимцем, я вдруг почувствовал, что начинаю догадываться о цели её тайных ночных визитов. Она искала своего друга. Приёмная бабка, видимо, скрыла от неё, что он исчез. Не за этим ли она пришла и сюда?

До моих ушей донеслось лёгкое шуршание. Оно исходило с другого берега. Послышался слабый всплеск, и на болотной жиже прорезался длинный тонкий след. Змея! Я с тревогой посмотрел на девочку. Она продолжала неподвижно стоять на месте. Я немного выступил из-за кустов, приготовившись не медля броситься к ребёнку, если змея вдруг решит на него напасть. Но у камышей след растворился. Я облегчённо вздохнул и принял прежнюю позу.

Трясина начала светлеть. Над ней стала формироваться лёгкая дымка. Болото постепенно окутывал туман. Он завис над топью однородной пеленой, примыкая к ней так плотно, словно его удерживали невидимые якоря. Но в одном месте он почему-то не стоял, а клубился, как будто под ним что-то кипело. Это происходило там, где находилась Серафима.

Девочка шагнула вперёд, оторвала руки от груди и вытянула их перед собой, словно намереваясь кого-то обнять. И тут вдруг со стороны ведшей к болоту тропы раздался громкий треск, как будто кто-то наступил на сухую ветку. Клубление тумана прекратилось. Серафима вздрогнула и подалась назад. Каркнула ворона. Заухал филин. Мимо кустов пронёсся какой-то маленький шустрый зверёк. Девочка настороженно вгляделась вдаль, после чего сорвалась с места и скрылась за деревьями. В дымке замелькал свет фонаря. За ним вырисовывалась высокая тёмная фигура: широкий, наглухо застёгнутый плащ, поднятый капюшон. У меня перехватило дыхание.

Чёрный охотник!

В руке охотника обозначались какие-то предметы. Когда он приблизился к болоту, я опознал в них лопату и багор. Моё сердце сжал страх. Эти инструменты принадлежали Наталье. Я видел их накануне утром, когда перебирал её сарай.

Я почувствовал, что меня начинает мутить. Как они могли оказаться у Никодима? (Я не сомневался, что это был он). И жива ли ещё моя будущая супруга? Перед тем, как решиться на это рискованное предприятие, я долго раздумывал, а не опасно ли будет оставлять её одну? Не разделается ли с ней её брат сразу, как только я исчезну? Логика подсказывала, что нет. Этой ночью Никодиму должно быть не до неё. Ведь я убедил его, что следы преступлений уничтожены не полностью, и что их обнаружение может его разоблачить. Но совпадает ли его логика с моей? Неужели я ошибся? Неужели я чего-то недоучёл? Неужели Никодим пошёл вразрез с благоразумием? Или он решил действовать по какому-то иному, упущенному мною, варианту?

Во мне словно погас огонь. В душу вгрызлось ощущение трагедии. Если с Натальей что-нибудь случилось — я никогда себе этого не прощу.

Туман тем временем продолжал сгущаться. Под одежду проникла сырость. Мои зубы принялись отбивать чечётку.

Я протянул руку, осторожно раздвинул кусты и сосредоточил своё внимание на происходившем невдалеке действе.

Охотник погасил фонарь, положил его на траву, воткнул лопату в землю, крепко обхватил руками багор, погрузил его в трясину и, пригнувшись, стал шарить им по дну. Вскоре ему удалось что-то зацепить. Он принялся тянуть багор на себя, но извлечь «улов», видимо, оказалось не так-то просто. Тот поддавался с большим трудом, и охотник в своих попытках буквально выбивался из сил. Наконец, на поверхности показалась какая-то внушительная чёрная масса. Подтащив её поближе, охотник отбросил багор в сторону, и принялся вытягивать её на берег руками.

Я всячески напрягал зрение, стараясь её рассмотреть, но плотная туманная завеса сводила все мои попытки на нет. Я, конечно, догадывался, что именно было извлечено с болотного дна. Но в этом нужно было удостовериться.

Делать нечего. Придётся подкрасться поближе.

Я осторожно выскользнул из-за кустов и стал крадучись пробираться к произраставшей у самого берега старой, скрюченной сосне.

Охотник тем временем взял перекур. Он полустоял-полусидел, опершись рукою о выставленное вперёд колено, и усиленно пытался отдышаться.

Я подбирался всё ближе и ближе. Веявший с трясины туман холодил ноги и цеплялся за одежду. Спину пощипывал мороз. В висках интенсивно пульсировала кровь.

Когда до выбранного мною в качестве нового укрытия дерева оставалось метра три, из трясины вдруг вырвалось шумное бульканье, как будто в ней кто-то дышал. Я вздрогнул и рефлекторно прыгнул вперёд. Но тут моя нога зацепилась за корягу, и я, потеряв равновесие, растянулся на земле. Охотник резко обернулся. Его капюшон откинулся назад, и отражавшиеся от болота лунные отблески выхватили из полумрака скрытое под ним лицо. Я окаменел. Это был не Никодим. Это был человек, которого я ожидал увидеть здесь меньше всего. Это была Наталья.

Передо мной точно разверзлась преисподняя. Мои ноги словно вросли в землю.

Наталья вздрогнула. В её обрамлённых тёмными кругами глазах сверкнул безумный, дьявольский огонь. Она метнулась к лопате, выдернула её из земли, подскочила ко мне, и со всего размаху ударила меня по голове. Я был настолько ошарашен произошедшим, что даже не успел поднять руку, чтобы защититься. Мой череп пронзила острая боль. В глазах заплясали звёздочки. Я вскинул руки, стремясь удержать равновесие, но повторный удар лопатой лишил меня сознания…

Сколько я пребывал без чувств — не знаю. Но, очевидно, недолго. Когда я пришёл в себя, окрестности по-прежнему наполнял туман, а обозначавшиеся вверху макушки деревьев просматривались, как сквозь матовое стекло. Поморщившись от резавшей темень боли, я попытался подняться, но обнаружил, что совершенно не могу пошевелиться. Моё тело крепко опутывала верёвка. В ноздри ударила вонь. Запах был настолько едкий и неприятный, что во мне ураганно забурлила тошнота. Я повернул голову. Увиденное заставило меня содрогнуться. Рядом со мной лежал полуразложившийся труп, в котором я сразу опознал отца Агафония. Кожа на его лице была разодрана. Из глазниц вытекали чёрные ручьи. Широко открытый рот заходился в беззвучном крике.

Я отчаянно заёрзал, пытаясь освободиться, но верёвочный узел оказался слишком тугим, и сколько я ни дёргался, справиться с ним я так и не смог. Из моих губ вырвался беспомощный стон. Прийти, чтобы изобличить убийцу, и в конечном итоге оказаться в его власти! Ситуация — нелепее не придумаешь.

Я собрался с силами и ещё раз попытался сбросить стягивавшие меня путы. Но меня снова постигла неудача. Я в досаде откинулся назад. Тяжелее всего было сознавать то, что о моём печальном финале может так никто и не узнать. Места здесь глухие, безлюдные. А моя недавняя сожительница — вне подозрений. Меня и искать-то никто не станет. Кому я здесь нужен? Спишут на стандартное «пропал без вести», и точка. И останусь я навеки гнить в этом болоте, выходя по ночам на поверхность в качестве неприкаянной души. И один Бог знает, сколько пройдёт времени, прежде чем мои останки наконец обнаружат и, как полагается, предадут земле. Если их, конечно, вообще когда-нибудь найдут.

До моих ушей донеслись суетливые шаги. В тумане, точно переводная картинка, проявился силуэт моей курортной знакомой. Воткнув лопату в землю, она откинула капюшон, нервно расправила всклокоченные волосы и повернулась ко мне. Её ядовитый взгляд прожёг мои глазницы, спалил мои внутренности и оставил в моей душе лишь пепел и пустоту.

Я вдруг выделил в Наталье то, что неохотно замечал в ней раньше: её далеко не молодой возраст, который она тщательно пыталась маскировать; её неприятные русалочьи глаза, в которых блестел лёд; её остервенелую хищность, которая выдавалась всеми чертами её бледного, измятого лица. Я вдруг увидел её совсем другой, не такой, какой она представлялась мне до этого. Это была превращённая в человека гигантская змея, которая сохранила в своём новом обличие прежние черты.

Меня пробрала дрожь. Я понимал, что обречён. Для Натальи я сейчас смертельно опасен. Так же, как до этого были для неё опасны Зинка, Лукерья Агаповна, бабка Евдокия, отец Агафоний. С ними она расправилась без раздумий. Такая же участь, по-видимому, ждала и меня. Близость наших с Натальей отношений теперь была не в счёт. Ведь я стал следующим, кто проник в её страшную тайну. Она сейчас — как загнанный зверь. А загнанный зверь не ведает жалости. Ему терять нечего.

— Что, очнулся? — тяжело дыша, прохрипела моя курортная знакомая; в её голосе звенела злоба. — Видит Бог, я не хотела тебя убивать. Но ты зашёл слишком далеко. Ты не оставляешь мне другого выхода.

— Скажи мне только одно, — негромко произнёс я. — Зачем ты убила сына? Я могу ещё понять, когда мачеха убивает пасынка. Но когда мать убивает родное дитя — такое у меня просто не укладывается в голове.

— А он и был мне как пасынок, — отрезала моя недавняя сожительница. — Я не питала к нему материнских чувств. Он был для меня как чужой. Уж слишком сильно он напоминал своего папашу, которого я люто ненавижу, и которого прикончила бы без раздумий, попадись он мне на глаза. Лицо его, голос его, даже повадки — и те его. Ещё несколько лет, и он стал бы точной копией этой цыганской сволочи. Когда мы с ним познакомились, меня предупреждали, что в его шкуре — сам бес, и что ему верить нельзя. Но я была молода, наивна, романтична. Полагала, что он будет мне верен до гроба. Но однажды проснулась — а его нет. Попользовал, одарил «подарком», прихватил все деньги, и был таков. Поди, сыщи его теперь. Я ведь даже и фамилии его не спросила. Скотина! Все мои беды от него. Испохабил мне всю жизнь. Я так и не познала в ней счастья. Ты был мой последний шанс. Но, видать, не судьба… Ладно, хватит. Скоро рассвет. Мне ещё нужно успеть вас закопать. Ваша с попом могила уже готова.

Наталья схватила лопату, выставила её лезвием вперёд, и решительно двинулась на меня, явно намереваясь перерубить мне горло. Меня пронзил острый, безотчётный страх. Самый сильный страх, какой только вообще возможен, какой только способно породить ощущение приближающейся смерти. Мною овладела паника. Я отчаянно дёрнулся назад. Мой рот открылся, чтобы излить весь впитавшийся в меня ужас, но в него будто вплеснули серную кислоту, и мой крик безмолвно повис в воздухе.

То, что произошло дальше, походило на страшное видение, и лежало вне рамок привычной мне реальности.

Налетевший внезапно с оглушительным свистом ветер едва не сбил Наталью с ног. Стелившаяся по болоту дымка забурлила, закипела. В её центре обозначилась какая-то тьма, которая разрослась до огромного, не имевшего чётких границ, пятна, после чего застыла на месте. Из этого пятна, словно из соединявшего различные миры коридора, стали появляться бледные, полупрозрачные сгустки, очертания которых напоминали силуэты людей. Мне даже показалось, что я различаю их лица. Проплыв по воздуху, они плотно сомкнулись в ряд между мной и Натальей, закрыв меня от неё своеобразным щитом.

Моя курортная знакомая обомлела. На её лице отразился страх. Призраки подались вперёд и принялись теснить её к топи. Моя недавняя сожительница отступила. Её плечи поникли, тело обмякло, во взгляде проступила растерянность. Она выглядела до того подавленной, что, казалось, вот-вот упадёт. Но тут вдруг на неё что-то нашло. В неё словно вселился дьявол. Глаза Натальи налились кровью. Она выпрямилась, набычилась, воинственно пригнула голову и, крепко сжав зубы, попыталась протаранить блокировавший её заслон. Но тот, при всей своей внешней призрачности, неожиданно оказался крепок, и моя курортная знакомая отскочила от него, точно от стены. Она принялась метаться из стороны в сторону, пробуя продраться сквозь него в других местах, но все её атаки терпели неудачу.

Призраки продолжали наступать. Пространство между ними и болотом становилось всё уже и уже. Наталья снова попятилась назад. В её движениях проглядывала обречённость. И тут вдруг она споткнулась. Бросив взгляд вниз, она издала радостный вопль. Нагнувшись, она подняла с земли фонарь и выставила его перед собой, точно копьё. Темноту прорезал луч. В закрывавшем меня щите образовалась дыра. В месте, куда падал свет, туман точно растворился. Моя недавняя сожительница проскочила сквозь эту брешь, и в три прыжка очутилась возле меня. Лопата вознеслась вверх. Удар казался неотвратимым. Я отчаянно катнулся вбок. И тут передо мной вдруг промелькнула какая-то тень. Лопата упала на землю. Фонарь отлетел в сторону. Передо мной завязалась борьба. Присмотревшись к своему спасителю, я, к великому изумлению, опознал в нём Никодима.

Это был смертельный поединок. Моя курортная знакомая дралась, как львица. Никодим был, конечно, физически сильнее своей сестры. Но он был неповоротлив и неуклюж. А та, напротив, гибка и проворна. И это сводило его, казавшееся бесспорным, преимущество на нет.

Прижав Наталью к земле, Никодим старательно пытался вывернуть её локти назад. Но моя недавняя сожительница дёргалась и извивалась, как змея, и упорно не позволяла брату довести болевой приём до конца. Изловчившись, она вывернула руку, и с яростным визгом расцарапала ему ногтями лицо. Тот откинулся назад. Наталья выскользнула из-под его пресса и вознамерилась бежать. Но Никодим успел схватить её за ногу, и они снова сплелись в перекатывающийся клубок. Скрюченные, трясущиеся в судорогах пальцы моей курортной знакомой отчаянно тянулись к горлу брата. Трудно сказать, сумел бы он в конце концов совладать со своей впавшей в безумие сестрой, не подоспей вовремя Рита.

Когда её фигура показалась из-за деревьев, я обомлел. Как её то сюда занесло? Я уже было открыл рот, чтобы подсказать ей, кому следует помочь, но Зинкина сестра разобралась в обстановке и без меня. Она схватила обеими руками валявшийся на земле фонарь, и со всего размаху опустила его на голову Натальи. Та охнула и затихла. Свет погас. Никодим отбросил от себя лишившуюся чувств сестру и обессилено уселся на колени. Его грудь ходила ходуном.

Рита наклонилась к моей курортной знакомой, пощупала её пульс, после чего подошла ко мне.

— Жива, но её лучше связать, — смущённо пробормотала она и принялась возиться с узлом опутывавшей меня верёвки.

Я стрелял глазами по своим спасителям и никак не мог обрести дар речи.

— Как вы здесь оказались? — наконец прохрипел я.

— Мне снова приснилась Зинка, — тихо сообщила Рита. — Она приказала мне не медля идти сюда и сделать то, что я сделала.

— А я сидел ночью во дворе и караулил, пойдёт ли Наташка сюда, или не пойдёт, — заходясь в одышке, откликнулся Никодим.

— Значит, ты про неё всё знал? — спросил я.

Брат моей курортной знакомой замотал головой.

— Нет, не знал. Но подозревал. Я начал подозревать её с того момента, когда услышал про «вэ чэ одна тысяча девятьсот шестьдесят семь». Такую надпись имело отцовское ружьё. Наташка тайно хранила его на чердаке, так же, как и плащ. Когда ты утром рассказал про предстоящее осушение болота, я подумал: если эти убийства совершила она, ей ничего не остаётся, как прийти сюда ночью, чтобы замести следы.

— Вот это да! — подивился я. — Выходит, мы с тобой мыслили одинаково.

— Выходит, что так, — констатировал Никодим. — Сижу я, значит, за яблоней, прислушиваюсь, наблюдаю. Уже замерзать начал. Вдруг гляжу — Наташка. Облачилась в отцовский плащ, пробирается по задворкам. В руке — лопата, багор. Тут у меня исчезли последние сомнения. Внутри как будто всё рухнуло. Это же надо! Моя родная сестра — убийца! Такое и в страшном сне не приснится. Следовать за ней я сначала не хотел. Вернулся в дом, бухнулся на кровать. Депрессуха была полная. Что, думаю, делать? И сдавать негоже — всё-таки, родная сестра. И молчать опасно — мало ли она ещё что сотворит. Но затем всё же решил пойти и посмотреть, что она на болоте будет делать. Для окончательного, так сказать, убеждения. Пробрался через поле, пришёл сюда, гляжу — ты связанный лежишь. А рядом с тобой — мёртвый поп. Я за сосной схоронился и стал наблюдать. Через некоторое время ты зашевелился. Но я к тебе подходить не стал. Дай, думаю, получше уясню ситуацию. Смотрю, Наташка приближается… В общем, всё, что было дальше, я видел. И разговор ваш с ней слышал, и этот кошмар наблюдал. Когда эти духи появились, я, конечно, струхнул не на шутку. Даже дёру хотел дать. Но потом гляжу — они, вроде, как тебя защищают, а Наташку типа утопить хотят. Может, думаю, так будет и лучше. Никто ничего не узнает, всё утрясётся само собой. Мне ведь здесь ещё жить. А каково быть братом убийцы! Все стороной обходить будут, шарахаться. Потом, смотрю, она вроде как прорвалась. Ну, и когда она над тобой лопату занесла, понял, что пора вмешаться. Ох, и повозила же она меня!..

— Смотрите! — изумлённо охнула Рита.

Мы повернули головы. На другой стороне болота, у края берега, стояла Серафима. Возле неё, возвышаясь над трясиной, парила белесая, полупрозрачная фигура ребёнка, в которой я тут же опознал Димку. Дети нежно обвили друг друга руками и прижались лбом ко лбу.

На небе посветлело. Приближался рассвет. Призрак мальчика разомкнул объятия и, постепенно растворяясь, стал медленно опускаться на дно. Серафима печально махала ему рукой. На её глазах проступали слёзы.

Мы, как зачарованные, наблюдали за этой сценой.

— Убить своё дитя — в этом есть что-то ненормальное, — задумчиво пробормотал Никодим, косясь на лежавшую без сознания сестру. — Это какая-то аномалия. Аномалия разума.

— Аномалия души, — негромко поправила его Рита.

Я согласно кивнул головой…

Эпилог

Какие замысловатые коленца, порой, откидывает жизнь! Какие крутые, зигзагообразные участки встречаются в русле её течения! Когда всё, что представлялось твоим глазам, вдруг осыпается, словно отшелушившаяся краска на старинном, никогда не знавшем реставрации, полотне, и тебе открывается совершенно другая, ранее скрытая твоему взору, ничуть не похожая на предыдущую, картина с совершенно иным, зачастую противоположным, по отношению к уже утвердившемуся в твоём сознании, содержанием.

Наталью арестовали. Увидеть её после ареста мне больше не довелось. Движимая боязнью и стыдом, она категорически отказалась общаться как со мной, так и с другими участниками этих событий. Чтобы избежать присущих следствию очных ставок, она написала подробное чистосердечное признание, в котором не утаила ничего, исчерпывающе поведав не только о своих деяниях, но и об их подоплеке, мотивах. Ланько давал мне его почитать. Это был крик души. В какие-то моменты мне даже становилось её жалко. Женщина, лишённая счастья, изо всех сил старавшаяся его найти. Но то, к чему привели её попытки, заставляло в ужасе хвататься за сердце и задумываться о здравости её рассудка.

«Главное, о чём я сейчас сожалею, — свидетельствовала она, — это то, что девять лет назад не решилась на аборт. Боялась, что после него уже не рожу. Жизнь показала, что лучше быть бездетной, чем иметь нелюбимое дитя. Промучилась три года, пока сын немного не подрос, а затем стала пытаться создать новую семью. Ходила по танцам, по гостям, старалась обратить на себя внимание. Но от меня все шарахались, как от прокажённой. Моя история с залётным цыганом была всем хорошо известна. Кому нужна бедная баба, да ещё с ребёнком! Я ведь тогда учительницей работала. Зарплата была мизерная, денег и на еду толком не хватало. А уж на одежду, на украшения, на косметику — и подавно. Мужики же судят не по душе. Им внешнюю оболочку подавай. Перебрала я как-то свои обноски, уткнулась в подушку, поревела, а затем разозлилась и решила: будут у меня деньги! Если баба обеспечена, то ребёнок не помеха. Так мне казалось тогда. Уволилась со школы, заложила дом, взяла под него кредит, и ринулась с головой в бизнес. Дело пошло. А мужики по-прежнему нос воротили. В смысле, нормальные мужики. Алкашня, конечно, примазывалась. Яшка Косой, помню, пытался ухлёстывать. Только я им всем дала от ворот поворот. Хватит с меня уже и одной швали. Поняв, что в этом городке я никому не нужна, я решила кинуть свой взор на сторону. Отправляла Димку на каникулы в лагерь, а сама — на курорт, личного счастья искать. И ведь почти находила. Женихи попадались серьёзные, положительные. Но как только про ребёнка узнавали — их точно ветром сдувало. Пять лет одно и то же. А возраст прибавлялся. Шансов выйти замуж с каждым годом становилось всё меньше и меньше. Этим летом я явственно ощутила — если не сейчас, то уже, видимо, никогда. Поехала в Гагры, встретила Сергея. Полюбила его, что уж тут скрывать. Но как Димку ему показала — увидела, что будет та же история. Когда он уехал, я ещё какое-то время ждала, надеялась. Отправилась к нему в Петрозаводск. Но когда он объявил мне свой отказ прямо в глаза, во мне словно всё рухнуло. Не видать мне женского счастья! Придётся навечно оставаться в девках! Приехала домой, повыла, и такая меня вдруг злоба разобрала. Гляжу на сына — а вижу не его, а его отца. Неужто, думаю, ты, точно проклятье, будешь до самой смерти надо мной висеть, белый свет от меня заслонять! И решила я тогда мальца погубить, чтобы более не мешал. Два дня готовилась, всё продумывала, а на третий с духом собралась и позвала Димку в лес погулять. Дошли мы до развилки, я ему говорю: давай пройдёмся к топи, посмотрим, так ли уж там действительно страшно, как рисует народная молва. Он в меня вцепился: не хочу, говорит, к топи; пойдём, как обычно, к окопам. Бедняжка, он как чувствовал, что его там смерть ждёт. Еле-еле уговорила. Пошли. Как к болоту приблизились, я огляделась. Вокруг, вроде, никого. Я только потом узнала, что там Зинка за клюквой пряталась. Ну, думаю, прости, господи, мою душу грешную. Достала верёвку, Димку на землю завалила, горло ему сдавила. Он брыкается, хрипит, а мне хоть бы хны. Даже ни одной душевной струнки не затронуло. Точно наваждение нашло. Будто в меня сам сатана вселился. Душу сына, а чудится, будто его распутного папашу кончаю. Получай, думаю, цыганское отродье то, что заслужил. Димка вскоре затих. Я руки от него оторвала, гляжу — мёртвый. Лежит, не дышит, глаза выпучены, рот открыт. Я его за шкирку схватила, в болото скинула, и с помощью старой ветки утопила. Затем сходила к окопам, оглядела мизансцену, отрепетировала, что и как буду говорить, и отправилась в милицию разыгрывать представление. Только прикидываться там мне не пришлось. Моя истерика была настоящей. Я как перед дежурным села, так сразу и прозрела. Осознала, что натворила. А когда осознала — стала думать, что делать. Признаться? И что дальше? Провести остаток жизни в тюрьме? Ну уж нет! Лучше уж наложить на себя руки. Сколько раз я об этом думала. Даже пыталась осуществить. Снотворное как-то в водку намешала, но выпить смелости не хватило. И решила я тогда предоставить себе шанс. Пожить немного с камнем на душе — авось отвалится. Ну, а не отвалится, тогда… Позвонила Сергею. Он приехал. Согласился остаться. В его присутствии мне как-то полегчало. И тут появилась Зинка. Я, говорит, видела, что ты сделала на болоте. Выбирай: или берёшь меня на вечное содержание, или я иду, куда следует. У меня как сердце в пятки ушло. Что ж, думаю, всё так наперекосяк? Вроде, на горизонте счастье забрезжило, а теперь эта курва грозится у меня его отобрать. Ну уж нет! Не отдам! Придётся, думаю, ещё раз грех на душу взять. А что делать? Жизнь в постоянном страхе — это разве жизнь? Дала ей немного денег. Остальные, говорю, тебе домой занесу, но только ночью, чтобы никто не видел. Зинка обрадовалась. Глаза так и сверкают. Ушла довольная. Вершительницей судеб себя почувствовала. Только не довелось ей достаток на чужой беде поиметь. Я с ней разделалась. Подмешала Сергею за ужином в компот снотворное, чтобы он покрепче спал, дождалась полуночи, накинула отцовский охотничий плащ, чтобы, если кто увидит — то не узнал, обула старые кеды, — они мягкие, бесшумные, ходить в них удобно, — и к Зинке. Когда я к ней пришла, она уже полупьяная валялась. Я бутылку вытаскиваю, которую днём в магазине прихватила, и говорю: давай, мол, горе зальём. У тебя своё, у меня своё. Она, разумеется, не отказалась. Дождавшись, когда она полностью вырубится, я достала керосин, по комнате разбрызгала, подожгла, и бегом оттуда со всех ног. Даже не оборачивалась. Лишь по отблескам в окнах видела, как сзади зарево полыхает. И такое на меня тогда облегчение нашло. Думала, что теперь мне ничего уже не грозит. Домой вернулась, плащ с кедами на чердак спрятала, и легла обратно на кровать, будто никуда и не уходила. Но ошиблась я. Мои беды на этом не закончились. Умный у меня был пёс. Не хуже людей всё понимал. А порой даже и лучше. Когда он вернулся после того, как сбежал, и стал от меня шарахаться, я сразу поняла, что это неспроста. Неужто, думаю, что-то учуял. Но почему он доверился именно Сергею — до сих пор не пойму. Когда тот, наконец, решился за ним последовать, я как почувствовала, что он его к болоту поведёт. Бегом на чердак. У меня там в углу под опилками отцовское ружьё с патронами было спрятано. Папаша в своё время немного браконьерничал. Но тайком. Поэтому об этом ружье мало кто знал. Схватила я эту двустволку, обернула в материю, нацепила маскарад, и бегом через кукурузное поле в лес. До тропы, что к топи ведёт, добежала, за деревья спряталась, гляжу — идут. Ну, думаю, видать Нигер и впрямь Димку нашёл. Прицелилась и выстрелила. А что мне ещё оставалось делать? Труп собаки, кстати, оттуда убрала я. Приехала на следующий день утром, отвезла подальше и закопала. Почему? Сентиментальность заела. Захотелось нормально похоронить. Нигер, всё-таки, три года мне верой и правдой служил. А ополчился он на меня правильно. Убийство друга трудно простить. Так что обиды на него я не держу. Но Сергея убивать я не собиралась. Пальнула в него так, для острастки, чтобы отбить охоту сюда ходить. Надеялась, что он испугается. А он, видишь, каким дотошным оказался. Поначалу я старалась на его инициативы не реагировать. Думала, поиграет и успокоится. А он взял, да на след напал. Зинкина смерть ему странной показалась. Когда он объявил, что идёт на спиритический сеанс к Гоманчихе, моя душа ушла в пятки. Схожу-ка, думаю, послушаю, что там всплывёт. Обрядилась снова в кеды и плащ, взяла на всякий случай ружьё — и к Гоманчихиному дому, задворками. Пришла, как выяснилось, не зря. Чем больше эта ведьма гутарила, тем сильнее я холодела. Она ведь всё верно рассказывала. И про то, что сына моего в живых больше нет. И про то, что искать его надо на болоте. А когда она назвать убийцу приготовилась, тут у меня нервишки и не выдержали. Ствол вскинула, на курок нажала, и дёру дала.

Узнав от Сергея, что в поле зрения милиции попал Яшка Косой, я решила свалить всё на него. Пусть отдувается. Подсыпала опять Сергею снотворное, обрядилась перед рассветом в охотничий наряд, сбегала к Яшкиному дому и ружьё ему под крыльцо подкинула. Всё получилось как нельзя лучше. Яшку взяли с поличным. Он повёл себя как последний дурак. У меня словно гора свалилась с плеч. Уж теперь то мне точно ничто не угрожает. Милиция, учитывая Яшкину репутацию, вряд ли поверит, что его просто подставили. А тут ещё и с этими кедами подфартило. Я даже не знала, что Яшка точно в таких же ходил. Оружие, следы — против таких улик не попрёшь. Капкан захлопнулся. Яшка был обречён. Но всё испортила Евдокия. Отцовское ружьё было ей, разумеется, знакомо. Ведь мой отец браконьерничал вместе с её мужем. Хорошо хоть, что она ничего не сказала Сергею по телефону. Оставив Сергея в магазине под предлогом инвентаризации, я поехала устранять проблему.

Являть себя на улице средь бела дня было, конечно, рискованным, но, к счастью, всё обошлось. Меня видели, но в маскараде не признали. Я зашла в дом. Дверь оказалась не заперта. Хозяйка сидела у телевизора. Я подкралась к ней, вытащила бечёвку и, спустя пару минут, со старухой было покончено.

Но не надо думать, что все убийства давались мне легко. Я понимала весь ужас своих деяний. Каждая сотворённая мною смерть отдавалась во мне острой болью. Мне было жалко Нигера, мне было жалко Евдокию, мне было жалко даже Зинку, которую я органически не могла переносить. Но у меня не было другого выхода. Я была словно загнана в угол. Если бы я не погубила их, они бы погубили меня. А когда под угрозой собственная жизнь, жизни других уже никакого веса не имеют, и чтобы её спасти, зачастую бываешь готов принести любые жертвы. Вот я их и приносила. Это не уродливость сознания. Это естественный инстинкт самосохранения.

Расправившись со старухой, я вернулась к машине, проехала несколько кварталов, после чего остановилась, заглушила мотор, и в изнеможении откинулась назад. Мне было дурно. Меня мутило. Я явственно ощущала, что ещё чуть-чуть, и я перейду ту грань, за которой мне перестанет быть подвластен самоконтроль, за которой начнется моё безумие. Так я просидела до самого вечера. И лишь когда солнце стало клониться к закату, я нашла, наконец, в себе силы снова взяться за руль. Я приехала в магазин и позволила Сергею отправиться к его престарелой помощнице, нисколько при этом не опасаясь, что этот визит может как-то усугубить моё положение.

Увы, но мне снова было не суждено вкусить покой. В тот день меня постиг ужас, который отнял у меня последние остатки самообладания и сил.

После того, как я убила своего мальчика, в моём доме стали происходить загадочные и необъяснимые вещи: раздавались странные звуки, сами по себе двигались предметы; вокруг словно поменялась аура. Я постоянно чувствовала, что в нём, помимо меня и Сергея, ещё кто-то есть, и что это — мой сын, который всячески пытается себя проявить. Меня по пятам преследовал страх: какую он имеет цель? Учитывая то, что я с ним сделала, она вряд ли могла быть благой. Когда я увидела эту ужасную кровавую надпись на потолке в спальне, я поняла, что он всеми возможными для него способами пытается сообщить имя своего убийцы. Меня обуяла паника. Я стала подбивать Сергея на переезд в Петрозаводск. К моей радости, он согласился. Чтобы как можно быстрее избавиться от властвовавшего надо мной кошмара, я даже за бесценок отдала магазин Фомину. Казалось, ещё один-два дня, и всё закончится. Но тут появился этот поп.

Как я была зла на Сергея за то, что он его привёл! В своём негодовании я едва себя не выдала. Поняв, что переборщила, я поспешила пойти на попятную, но с визитом священника пришлось смириться. И этот визит оказался для меня роковым.

Агафоний всё узнал. Я поняла это по его отрешённому виду, когда он, завершив свой ритуал, снова предстал нашим глазам. Он зыркнул на меня так, что у меня подскочило сердце. Будучи не в силах поверить в то, что ему открылось, он вознамерился искать подтверждения на Любавиной топи. Допустить этого я, конечно, не могла. Укрепив в очередной раз сон Сергея снотворным, я проследовала ночью на болото, дождалась прихода священника, и с помощью прихваченного с собой топора отправила его в иной мир.

Остальное известно. Поверив новости о предстоящем осушении болота, я отправилась туда, чтобы вытащить утопленные мною тела, и попалась на удочку. Судьбу обмануть не удалось. Видимо, такой финал был предначертан мне свыше. Вся моя жизнь тому подтверждение. Кто-то рождается под счастливой звездой и проводит отведённый ему срок в благополучии и любви. А на ком-то, как, например, на мне, словно при рождении ставится Каинова печать, и он обречён на вечные муки и страдания.

Господи, чем же я так тебя прогневила, если участь изгоя ты предписал именно мне?…».

Чем больше я вчитывался в эти строки, тем явственнее на моём лбу проступал холодный пот. Я словно не мог поверить, что жил с этой женщиной вместе, что был с ней близок, и даже едва не вступил с ней в брак. Как верно подметила Рита — аномалия души! Это не банальная озлобленность на неудавшуюся жизнь, это действительно какая-то мутация человеческой природы.

Как же я был близорук! Сколь многого я не замечал! Ведь я мог разобраться во всём гораздо раньше. Нужно было просто пристальнее вникать во всё, что представлялось моим глазам, получше сопоставлять наблюдения и факты и посерьёзнее относиться к снам. Эх, да что теперь говорить! Время назад не отмотаешь. Меня оправдывает только одно. Являясь по природе человеком, я даже и допустить не мог, что людям может быть свойственно ТАКОЕ.

Финал этой истории был следующим.

Я вернулся в Брянск.

Серафиму снова поместили в детский дом. Больше она оттуда уже не сбегала. Спустя несколько лет до меня докатился слух, что она стала демонстрировать удивительные провидческие способности. Её даже забрали для исследований в какой-то столичный институт.

Майор Ланько после этого дела пошёл на повышение.

Никодим уехал из Навалинска. Не смог жить под гнётом позора сестры. Перед отъездом он сжёг её дом. Его никто за это не осуждал. Где он сейчас — мне неизвестно.

Что касается Натальи, то суд над ней не состоялся. Она до него не дожила. Воспользовавшись оплошностью надзирателей, она наложила на себя руки. Не сочтите за цинизм, но, может, для неё это было и лучшим…

2011-12 гг.

Content

Алексей Хапров
Аномалия души

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвёртая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвёртая

Эпилог