Надежда Лиманская

БЕЗДНА СМОТРИТ НА ТЕБЯ

… Я даже возлагаю надежду на то, что где-то в тайниках памяти, хоть и нечётко, что-то всё же сохранилось. Иначе того воспоминания не родилось бы, когда расстилавшаяся передо мной дорога распахнула двери в прошлое…

Вот так всегда — кто-то исчезает на исчезнувшей улице и вместо него кто-то появляется на исчезнувшей улице…

Кобо Абэ, японский писатель.

Глава 1

Глубокая ночь. Кажется, небесные светила тоже закрылись, — не хотят ни знать, не видеть. Она стоит на крыше того самого высотного дома, — он каждый день виден из её окна. Тёмная ночная бездна вверху. Взгляд скользит вниз. Редкие блеклые огни пронзают тёмную пропасть. Там, далеко — тротуар, автомобили, одинокая беседка во дворе.

Сумасбродная идея попасть сюда созрела давно. Неважно, когда именно. И вот она здесь. Что дальше? Хочется кричать. Кричать от боли, как резаной, во весь рот туда, в эту безмолвную бездну. Громко. Неважно, как. Никто не услышит… Сцены безжалостных домашних драм всплыли в памяти. Глаза старухи уставились в одну точку. Дверь захлопнулась, — и тишина…

— Вместо того чтобы переключиться, — уговаривал Саломею муж, — забыть как можно быстрее о проблеме, или о том, что вызвало плохое настроение, ты растворяешься в этом… Ну, прямо, с удовольствием!

— Да нет, же, Вадик! — вяло возражала, помешивая остывший кофе. — Настроение, как настроение, нормальное. Почти. Я вот думаю…

— Ну, вот! Опять! Началось! Подумай о себе, Моля! — Продолжал вещать он, намазывая на тост толстый слой сливочного масла и клубничного джема. Внимательно осмотрев дело рук своих, довольно произнёс:

— Здоровье, полагаю, дороже! — Затем, с улыбкой, глядя на жену. — Мне, — твоё, Моля, особенно! Мне! Лично! А что касается всех этих, — небрежно махнул рукой куда-то в сторону, — сами разберутся! Без тебя!

— Не разберутся! Не могут, говорят! — Она опёрлась подбородком на сомкнутые руки, чуть подалась вперёд, прищурив глаза. — Неужели тебе, Дюша, отцу семейства, гражданину, безразлично: найдут этого… Человеком его назвать, язык не поворачивается! Ну, ты понял!

— Хорошо, хорошо! Сдаюсь! Только, давай, позавтракаем спокойно. — Прищурился тоже. — И всё равно, — сделал большой глоток чаю. — За то, что ты взялась, — это колоссальная психическая и психологическая нагрузка. — Грустно покачал головой. Затем, вкрадчиво, словно мог обидеть: — Вот интересно, почему ты, вдруг, решила, что это — он? Не она?

Саломея удивлённо уставилась на него. Её, признаться, мучил подобный вопрос, но терзали сомнения. — Умница ты, Вадька! — Вскочила из-за стола. — Что значит, — математик, программист! — Поцеловала мужа в лысеющую макушку. Тот недоумённо пожал плечами, улыбнулся. Было приятно: вроде не сказал ничего особенного, а тут и комплимент, и поцелуй. — Наконец, и я на что-то сгодился! Простые смертные к нам, гениям, жестоки!

Саломея рассмеялась. Обняла его голову. — Всё, пора, опаздываю!

— Моля, погоди-ка! — бросил ей ключи от своей машины.

— О! Мерси!

— Ладно, ладно! Не благодари! Пора, мать, менять твой драндулет на что-то стоящее!

Благородный жест Вадима был кстати. Её автомобиль, оставленный на СТО неделю назад никак не могли починить. Мастера что-то бубнили в оправдание, а муж постоянно твердил: — Касательно ремонта. Гроша он ломанного не стоит, от силы — два дня! Тебя, как говорит наш Ромка, разводят!

Мысли её были далеко, сейчас не до этого. Неделю назад Саломее предложили необычную работу. Принять участие в расследовании одного очень странного, запутанного дела. Но она не была ни психологом, ни юристом.

— В Штатах такого человека называют профайлером. Лет десять назад и в нашей стране собирались открыть подобный отдел. Да всё как-то… — Сообщил при первой их беседе генерал полиции Аркадий Петрович Пушков. Слегка вдавил ладонью гладкую поверхность стола. Затем, будто самому себе: — В общем, так и не собрались!

— Но я не психолог, не юрист, — беспомощно возразила тогда Саломея. — я…

— Знаю! Но вы лучшая ученица Князева. Экстрасенс! Князев прекрасный специалист-психолог, а значит и вы!

— Ну, не совсем, — плечо непроизвольно дёрнулось. Никогда не нравилось ей это слово. С сомнением в голосе, в очередной раз пыталась объяснить: — Я…

— Не скромничайте! Конечно, во ВНИИ МВД существует группа, — продолжал, не обращая внимания, — по исследованию проблем психологического обеспечения раскрытия и расследования преступлений. — Мужчина встал, заложив руки за спину, прошёл вдоль просторного кабинета. — Нам сейчас не важны детали, даже порядок и действия преступника. Нам важно понять, что им движет. Почему он убивает?…

Бывший наставник и учитель Саломеи, Александр Васильевич Князев, — друг генерала, услышав о том, что её привлекли к такой работе, благословил, что называется, странными для непосвящённых, словами: — Логикой не руководствуйся, девочка, не поможет! Раздвоение? Да! Для обычных людей — расстройство личности, но для нас… Логика — для тех, кто тебя пригласил, — обычная, служебная стезя! — Грустно взглянул. Сочувственно добавил: — Что ж, Саломея, дерзай! Нужна будет помощь, обращайся!

А помощь понадобится, она это чувствовала.

Неделю назад Аркадий Петрович разложил на широком столе девять фотографий с места преступления. Жертвы…

— Все женщины в возрасте от двадцати до семидесяти лет. Никакой связи. Ни в чём. Не изнасилованы, не ограблены. Эксперты установили. Их зверски, несколько раз били по голове чем-то тяжёлым. Затем, именно здесь, — указательным пальцем показал на увеличенное крошечное отверстие во лбу одной из жертв, — пробивали чем-то острым кость черепа. Орудие преступления на месте не обнаружено. — Отошёл, отвёл руки за спину. — Серия? Есть некоторые сомнения.

Саломея не знала, что и ответить. Конечно, она участвовала в розыске людей, но такими вещами предложили заниматься впервые. Взгляд скользнул по разложенным снимкам. Подняла голову, взглянула ему в лицо.

— Я не спрашиваю пока вашего мнения… — Особо подчеркнул — «пока».

— Можно на «ты»… — перебила, внимательно рассматривая фото. — Серия, — повторила себе под нос.

— Простите, что?

— Будто один человек, возможно. Хотя, погодите… вы говорите, есть сомнения… — Задумчиво. Саломея не спеша, взяла три снимка, на выбор. На них — женщины разного возраста. Девушка, возможно студентка, милое лицо женщины где-то под сорок. Наконец, третий. На нём, — морщинистое лицо очень пожилой женщины.

— В чём? — переспросила. — В чём сомнения?

Аркадий Петрович не спешил с ответом. Она поняла — не хотел до конца посвящать в детали. Служебная тайна. Тайна следствия. Громкое дело, нераскрытое…

— Не хотите, не отвечайте! Сама догадалась! — Тот изумлённо поднял брови.

— Сила удара… — прикрыла глаза, — разная! — Открыто взглянула на собеседника. — И ещё кое-что! — Не стала сообщать. Пока. Нет смысла. В подсознании промелькнул «видеоряд» ассоциаций. Генерал присел за стол. Сцепил ладони в замок. Коротко взглянул ей в лицо.

— Да-а, Саша был прав. Да и я помню нашу первую встречу! — секунду очень пристально смотрел в лицо. — Вы — сокровище!

— Спасибо на добром слове! — опустила глаза, коснулась пальцем полированной столешницы. — И всё же, извините, я считаю, — нам надо доверять друг другу, или…

— Я понял свою ошибку, Саломея, извините! — Проговорил с сожалением.

— Не извиняйтесь! — строго. — Давайте, ближе к делу, — глядя в усталое лицо, как можно мягче. — Когда произошло первое… Первое преступление? — кивнула на фотографии…

Неделя прошла незаметно. Она, что называется, перешерстила несколько книг знаменитого американского профайлера, его называли Шерлоком Холмсом конца 20-го века, — Роберта Ресслера: «Руководство по классификации преступлений», «На службе правосудия», в том числе, автобиографические, «Против чудовищ», «Жизнь среди монстров». Саломею поразили слова философа Фридриха Ницше, которые привёл Ресслер в качестве наставления своим молодым коллегам: «Охотясь на чудовищ, остерегайся сам стать чудовищем»…

Читала ночами. Как-то, оставшись совсем одна, нашла диск — триллер Томаса Харриса «Молчание ягнят». Один из любимых. Вот уж не думала, что понадобится для дела. Глядя на широкий плазменный экран, в который раз восторгалась умом и храбростью агента ФБР Клэрис Старлинг: «Какое мужество! Не испугалась! Девушке войти в рискованный психологический контакт с доктором Ганнибалом Лектером, что съел печень одной из жертв, запив кьянти. Рисковать лишь затем, чтобы, разгадывая тайну куколок ночной бабочки в гортани жертвы, разгадать личность убийцы. А также затем, чтобы понять, наконец, себя! Свою собственную личность!».

Прошла неделя. Она не юрист, не следователь. К сожалению, даже не профессиональный психолог. «Ясновидящая», как там ещё? «Обладает незаурядными способностями»! Вспомнила интервью и, как следствие, язвительную публикацию о своих экстрасенсорных «талантах» в одном научно — популярном издании.

Прошло четыре года с тех пор, как попала она в школу под названием «Открытое окно» где работали с ней по программе развития неординарных человеческих способностей. Там познакомилась с уникальной личностью, своим учителем — Князевым Александром Васильевичем. Неожиданно он стал для неё другом и помощником. Именно он спас несколько лет назад их брак с Вадимом. Кстати, оказался родственником по материнской линии.

«Экстрасенс, надо же!». Потому и предложили ей участие в раскрытии этих загадочных, бессмысленных по жестокости преступлений. Она много размышляла, думала. А этим утром, внезапно, кое-что само собой разрешилось. Саломея отчётливо поняла: сделала первый, крошечный, едва заметный шаг. Нащупала, наконец, соломинку, по которой можно ступить. Невероятно. Где-то внутри её самой пошёл отсчёт времени. Маятник качнулся.

Надавила кнопку брелока, автомобиль, как ей показалось, отозвался радостным приветствием. Саломея подняла глаза. Ветка старого дуба задрожала сочной зелёной листвой, — стая воробьёв всполошилась, поднимая сумасшедший гвалт. Дружная компания, громко чирикая, сорвалась и рванула прочь.

Ещё не поджаренный раскалённым солнцем, как это бывает ранним утром в середине июля, порыв свежего ветерка, взвил её светлые локоны.

Услышала скрипучее мяуканье. По широкому стволу старого дерева, совсем близко к машине, лениво спускался довольно крупный кот. Бедолага был также стар, как и само дерево. Шерсть клочьями, с подпалинами. Догадалась — нарушитель покоя пернатых.

Завидев её, в горле кота что-то скрипнуло. Обнажив жёлтые, редкие зубы, стал мяукать, вызывая ещё большее отвращение вблизи. У кого угодно, только не у неё. Открыв дверцу, немного постояла. Протянула руку к бардачку. Вадим постоянно хранил там сухарики, галетное печенье, шоколад. Открыла пакетик. С сомнением посмотрела в ту сторону, где сидел кот. Никого. Вдруг рядом с открытой дверцей, где-то снизу, в ногах, раздалось надрывное хриплое мяуканье. От неожиданности ойкнула, слега отпрянула. Засунуть внутрь свою безобразную крупную голову кот не решался. Саломея протянула сухарик. Тот опасливо понюхал, фыркнул. Неожиданно подхватил шершавым языком, и быстро исчез, оставив слюну на пальцах. Брезгливо сморщилась. Знакомые и друзья знали, — Саломея любит и жалеет всех животных, особенно бездомных. Но не настолько. Отыскав пакет влажных салфеток, тщательно протёрла пальцы.

— Знакомьтесь! Это тот самый человек! К тому же, очаровательная женщина, как видите! — Представил её генерал двум мужчинам в штатском. Серьёзные лица вопросительно уставились на неё. Ни один не встал при её появлении. Мужчина лет тридцати, равнодушно скользнул взглядом, коротко и холодно кивнул в ответ. Отвернулся. Что был постарше, примерно её ровесником, встретив её взгляд, дёрнул головой, растянув узкие губы в ироничной полуулыбке.

— Присаживайтесь, Саломея! Чай, кофе? — предложил Аркадий Петрович, словно извинялся за это сухое, равнодушное отношение коллег. Она не обиделась. К счастью, она хорошо их понимала. В глазах второго, постарше, читала: «И чем же, эта избалованная, по всему видно, дамочка, из «новых русских», может быть полезна? Таких вот больше интересуют тряпки, деньги, дорогие курорты!». Их глаза встретились. Тот не погасил ироничного, вызывающего выражения, продолжая свой немой монолог: «Здесь, милая, грязь! Зверские преступления, кровь и ужас. Кто ты такая? Что здесь забыла? Умнее всех?». Первым отвёл глаза. Она присела напротив мужчин. Достала из сумки еженедельник, ручку. — Если можно, Аркадий Петрович, кофе позже!

— Слушаем вас, Саломея! — Краем глаза заметила, как те двое переглянулись. Обратили взгляд на неё, разыгрывая заинтересованность. Из вежливости. Видимо, отдавая должное старшему по званию, — хозяину кабинета. И только.

— В СССР и России…, — вдруг начал «по-человечески» тот, что был старше.

— Вы не представились, — перебив, неожиданно заявила она. — У вас же есть имена? Как мне к вам обращаться?

— Антон Сергеевич Крошеминников! — Представился обладатель ироничной улыбки, не мешкая, встал и протянул ей руку.

— Игорь Александрович Вольнов! — Без промедления повторил жест второй. — Можно просто, — Игорь.

Саломея улыбнулась им обоим. Немного успокоилась.

— Извините, так что там, в СССР и России? — переспросила.

— Профайлинг, вернее, эти методы не отрицались даже в застойные годы. Составлялись тогда даже психологические профили, пребывающих в страну лидеров иностранных государств. Бесспорно, психологи помогают следствию в очень сложных делах…

Саломея немного растерянно взглянула на генерала. Тот кивнул головой: ничего, мол, пусть продолжает.

— К сожалению, они работают лишь во Всероссийском НИИ МВД. Точно не скажу, сколько лет назад там была разработана автоматизированная информационно-поисковая система «Монстр», предназначенная для создания психологического портрета преступника в делах о серийных убийствах. К сожалению, на внедрение этой системы денег так и не нашлось…

— Нет в России, — подхватил молодой его коллега, — и единой базы данных, где хранилась бы вся информация о серийных убийцах. Нет отдельного банка данных и по новым делам…

— Это, Саломея, к тому, — перед вашим приходом, — вмешался Аркадий Петрович, — мы кое о чём подумали. Вы просили предоставить вам какие-либо материалы подобных преступлений, в прошлом…

— За пятьдесят последних лет!

Антон Сергеевич хмыкнул. Иронично взглянул на генерала. Что я говорил! Объясняли, объясняли — она за своё! Какие там пятьдесят лет?

— Понятно! — Склонила голову. — Значит у вас для меня, — ничего?

Саломея увидела тогда, во время первого разговора здесь, в кабинете своим, особым зрением трёх женщин. Одной крови, разных поколений. А вот что их связывает с жертвами? И причём здесь сила удара? Разная. Она положила руки на стол, шевельнула пальцами, быстро взглянула на мужчин. Тихо произнесла, ни на кого не глядя:

— Этот преступник…, — подбирая слова, — отчего вы решили, что это преступник, а не преступница? Это совершила она, — женщина. Молодая женщина. А три другие — жертвы — не её рук! — потёрла висок. Игорь с интересом взглянул на Саломею. Антон Сергеевич скептически произнёс: — И вы готовы описать… — Генерал вежливо, но с сомнением внимательно посмотрел на неё.

— Понимаю, — снова произнесла тихо, — я читала…

Антон Сергеевич закатил глаза к потолку. Игорю стало неудобно за коллегу.

— Согласна! Женщины — другая, более странная категория серийных убийц. — Продолжила. Выразительно, — на Антона: — Сочувствую вам. Таких преступниц удаётся обнаружить крайне редко! Потому как в ряде случаев причины их преступлений определить невозможно! Вы говорили, — обратилась к генералу, — классические алгоритмы здесь не срабатывают. «Почерк» один, но… Очень любопытно! — Опять выплыли из-под сознания лица женщин. Три их поколения. Задумчиво: — Алгоритм. Он есть! — Бросила взгляд на снимки. — Уверена. Звучит банально, тем не менее, в этом деле требуется особый подход!

— У нас, леди, в каждом деле требуется «подход», и не только! Даже мозги! — насмешливо произнёс Антон. — Хорошо! Согласен! — опять заметил осуждение своих коллег. — Вот пусть она ищет эту самую «преступницу», а мы…

— Успокойся, Антон, погоди! — стукнув ладонью по столу, перебил Аркадий Петрович. — За этим я вас, Саломея, и пригласил! Хочу, поручить вам, заняться собственным. Так сказать, параллельным нашему, расследованием! Архивы, документы и прочее! В вашем распоряжении! Кстати! Есть у меня один знакомый. Славный старик! Мастер по решению сложнейших головоломок! Бесстрашный человек, к тому, же! Нередко, что греха таить, его неуступчивость и бескомпромиссность вызывали недовольство высоких чинов. Он — кладезь множества тайн. И только на один вопрос в своей жизни не может ответить: почему до сих пор жив? Давно на пенсии!

Аркадий Петрович открыл ящик стола, достал лист бумаги, протянул ей.

— Здесь телефон и адрес. Свяжись-ка, с ним, Саломея, поговори!

Антон Сергеевич недоумённо поднял глаза на генерала.

— Не смотри так, Антон! — Выразительно обвёл взглядом мужчин. — Всем работы хватит! Ничего страшного! Сколько бьёмся, — устало махнул рукой, — зацепок-то, никаких! Давайте, так. — Генерал вкратце изложил план. Она, то есть Саломея отрабатывает свою версию, — Пашков ей поможет всеми силами, а его коллеги обозначат свой круг поиска преступника, о чём доложат на следующем совещании. И ей, Саломее, на нём присутствовать необязательно. Обменялись визитными карточками, коротко простились. Саломея вышла из здания. Взглянула на панель мобильного. Битых три часа «сражалась» в кабинете генерала, пытаясь что-то объяснить! Хорошенькое начало!

Июльский ветерок лёгким дуновением взметнул подол шифоновой юбки. Воздух оставался прохладным, благодаря пышным кронам вековых деревьев по обочинам тротуара. Они мужественно принимали на себя буйные солнечные лучи, подставляя верхушки безжалостному летнему солнцу. Преломляли его, не пуская на землю. А солнце, во что бы то ни стало, пыталось отыскать лазейку в густой, ярко-зелёной листве. Прохожих почти не было. Лето. Разгар сезона. А она? Дала согласие! Только посмотрите на неё! Надо же! Но продолжать думать о грустном не хотелось. А перед глазами, как назло, — снимки с места преступления. Ругая себя, свою сверхвпечатлительность, на чём свет стоит, села в машину. За четыре года ни психологические тренинги, ни «полёты туда», не смогли уравновесить, успокоить её эмоциональное состояние. Она по-прежнему, принимала близко к сердцу всё и всех. Несколько минут назад строила из себя «крутую», а сама… «Чёрт бы их побрал! — злилась на себя. Вспомнила враждебность Антона, сомнения в голосе генерала. «Знала, ведь, что так будет! Старалась не дать повлиять на себя, не обращать внимания! Прав Антон! Не умнее я всех! Куда полезла?! И Вадик прав, к сожалению! Сидела бы дома! Хотя…! Что-то мне подсказывает…». Вдруг отчётливо услышала голос учителя: «Логика тебе не поможет…». Взглянула на листок. Телефон, адрес того славного старика. Это где-то на окраине. Поздно накручивать себя! Ладно, там видно будет!

Мельком взглянула в зеркало заднего вида, что было силы, нажала на газ. Тонким, пронзительным визгом отозвались тормоза. Автомобиль рванул с места.

Глава 2

Не доезжая двух кварталов, притормозила у обочины. Позвонила. На другом конце воскликнули:

— А! Вы та женщина со странным именем? — затем услышала объяснения, как проехать. — Я встречу вас!

Она немного проехала вперёд. Вдоль дороги тянулись обветшалые, потемневшие от времени пятиэтажные дома — хрущёвки. Даже, несмотря на установленные в редких окнах современные стеклопакеты, ясный, солнечный летний день и то, что они были построены у живописной черты густого леса, — когда-то ухоженного парка, — представшая панорама вызывала глубокое уныние. Саломея видела, — кем-то давно решённая неизбежность нависла над этим потерянным и заброшенным кварталом, — в скором будущем всё сравняют с землёй.

Навстречу спешил, опираясь на трость, среднего роста в поношенном костюме, старик лет восьмидесяти. Проницательные глаза его, неодобрительно как показалось, взглянули на автомобиль, затем на неё. Присмотрелся, что-то для себя решив, представился:

— Константин Григорьевич Большаков! — махнул рукой. — Не будем терять время!! Мне о вас всё известно! Прошу вас, идите за мной! — Слегка прихрамывая, энергично взмахивал рукой, и, с силой втыкая трость в землю, словно забивая неподдающийся гвоздь, направился к одной из пятиэтажек.

— О! Грыгорыч! — воскликнул нетрезвый, неопрятного вида мужчина, поднимаясь с облезлой старой лавки. — Подкинь сотенную! А? Грыгорыч? Соседи, как-никак! — полупьяная компания одобрительно завопила в унисон.

— Я б тебя подкинул куда-нибудь в Магадан, лет на десять! — проворчал Большаков.

— Ой, ой! Как страшно! — Нетрезвый взгляд скользнул по лицу спутницы старика. — Это кто же! Батюшки! Ну, чистая ведьма! Господи, прости! — Куражась, перекрестился.

— Ты, это, Грыгорыч…

— Ты, Жора, смотрю, совсем допился, раз ведьмы мерещатся! Так и до психушки недолго!.. — Жора захлопал бесцветными ресницами. Небритое, осунувшееся лицо стало пунцовым, кривой, кем-то свёрнутый набок, нос, посинел. Пытался ответить, замолчал, споткнулся о взгляд Саломеи.

Большаков жил на третьем этаже. Остановились у обитой коричневым дерматином двери. Провернул ключом в единственной замочной скважине.

— Проходите, — махнул рукой вглубь квартиры старик. Две смежные небольшие комнатки. Старая мебель. На стенах фотографии в рамках. Вдоль них — полки с книгами, под ними — перевязанные кипы старых газет, каких-то папок. Единственное украшение — роскошный комнатный цветок в красивом горшке на белом, щербатом подоконнике. Пахло сыростью. Захар Григорьевич аккуратно повесил пиджак на тремпель.

— Проходите, Саломея! — предложил снова. — Чай, вот, поставлю и поговорим.

Чай оказался, на редкость, вкусным, настоящим.

— Не понравилось у меня? Я видел! Вам хотелось выскочить отсюда! Я прав? — Улыбнулся. Живые глаза насмешливо взглянули на гостью. — Не возражайте! Всё верно! Понимаю! — поставил чашку на стол. — Я не представился, так сказать, до конца. Я — бывший следователь по особо важным делам при Генеральной прокуратуре. «Важняк». Так в народе нас окрестили. Пятнадцать лет назад подался на пенсию! В автокатастрофу попал, — кивнул на ногу, — меня уже коллеги и похоронить успели, ан, нет!

Саломея недоумённо осмотрелась. Сериалы недолюбливала, но изредка видела. «Важняки» в кино, как правило, имели роскошные квартиры, дачи, а оно, вон, как…

— «Важняков» в наше время ценили не только за профессионализм. Нас нельзя было заставить принять решение, в правильности которого мы сомневались! Для меня закон был священной коровой. Пафосно звучит? Понимаю! Знаешь, детонька, что значит «сыграть в преферанс»? Это получить от высокопоставленных лиц завуалированную взятку. Честный «важняк» на это не шёл! Никогда в жизни! А сейчас? Жизнь изменилась, всё вверх дном. Что творится! — Вздохнул. Затем процитировал: — «Кто проповедь хоть раз прочесть захочет людям, тот жрать не должен слаще, чем они!». — Тяжело поднялся. Ни к кому, не обращаясь:

— Вот, как! Ни за что не догадаетесь, кто написал! — Строго глянул на гостью. — Андропов Ю.В. — Неожиданно рассмеялся. — Уморил я вас? Хорошо. К делу. Сейчас, сейчас. Собрал кое-какой, личный архив. — Подошёл к полкам. — Аркадий звонил. Предупредил! Я всё подготовил. Кое-что покажу. Введу вас, так сказать, в курс. А вернее, в экскурс. В прошлое.

Несколько картонных потрёпанных папок легли на стол.

— Саломея? Кстати, как вас угораздило? — Взмахнул выразительно сухой рукой в воздухе, снизу доверху.

— Вы тоже готовы повесить ярлык — «новая русская»? Буквально сегодня утром мне дали понять нечто подобное!

— Догадываюсь, кто бы это мог быть! — Улыбнулся. — Не обижайтесь, детонька! И не удивляйтесь, договорились? — Затем. — Антон! Кому ещё? Присутствовал, так сказать, в кабинете у Аркадия? Верно?

Саломея удивлённо повела головой. Затем улыбнулась, слегка кивнула.

— Не сочтите за старого, выжившего из ума, сплетника, но история у него была. Да-а! — Присел, снова махнул сухой ладошкой. — У Антона. Помните начало девяностых? Что творилось? Тем более, быть в то время женой, как в народе говорят, мента… А у него тогда, — ни денег, ни квартиры, ни звания. В общем, бросила его жена, вышла замуж за какого-то там бизнесмена-негра, прихватила дочь, — и во Францию, только её и видели. Вот у него с тех пор, в общем, сами понимаете. — Взял палку, подошёл к окну. Не поворачивая головы. — Аркадий рассказывал, как вы помогли ему. И вообще, кто вы… Но, право слово, Саломея, я в эти штуки, — не обижайтесь на старика, ради бога, — не верю! Но то, что вы услышите, возможно, как-то связано с этим делом. Каким образом?

Опустил голову, произнёс: — Я, знаете ли, привёл некоторые доводы, но меня, хотя и оказывают бывшие коллеги всяческие почести, знаки внимания и уважения, слушать не стали. Отмели сразу. Это сколько прошло…, — запрокинул голову, задумчиво какое-то время смотрел вперёд, — да — а! Ого! Шестьдесят с лишним! Вот как! — Потянулся за тростью.

Решительно опёрся на неё, встал.

— Ну, а если не хватает кое-кому профессионализма и… — Вздохнул. — Ну, не будем о грустном! — Лукаво взглянул в лицо Саломее. — Значит, детонька, с таким вот, прекрасным библейским именем, — вам и придётся решать сию головоломку! Да — а! — Усмехнулся своим мыслям.

— В Сибири, в 1947 году, — стал рассказывать Константин Григорьевич, — только начинал молодым следователем. И было у меня первое, весьма странное уголовное дело, вернее несколько, объединённых в одно. Серия, одним словом. В те времена термины «серия», «серийный убийца» не использовался. Серийных убийц в Советском Союзе не было, да и быть не могло, по определению. Время послевоенное, казалось, война окончена, живи, да радуйся! Сами понимаете, советская пропаганда, не то, что теперь. Я каждый день покупаю свежие газеты. А вообще, к киоску с прессой подходить неприятно: либо откровенная эротика, либо одни пугающие заголовки о маньяках, насильниках.

Мельчайшие детали убийств смакуются журналистами с таким кровожадным, я бы сказал, маниакальным удовольствием! — Возмущённо покачал седой головой. — Я атеист, Саломея, но знаете, просто обескураживает! Так и хочется назвать журналистов этих, так называемых, — безбожники! Страшно другое. Кто-то получает удовольствие от прочитанного! А для кого-то, готовых к действию, — пожалуйста, инструкция! — Взглянул на неё. — Ой, простите! Отвлёкся. Так вот. — Разложил тонкие пожелтевшие листы. — Новосибирская область, село Куприно. Как я уже сообщил, 1947 год. Стали находить трупы, в основном, жертвами были женщины, тридцати — сорока лет. Весьма зажиточные по тем голодным временам. И что характерно, не были не изнасилованы, не ограблены — положил руки на стол, сцепил пальцы. — Первый удар чем-то тяжёлым сзади. Второй, — смертельный, — тяжёлым и острым вот сюда! — Коснулся середины лба желтоватым указательным пальцем, чуть согнутым в суставе. — Бессмысленные, жестокие убийства! Экспертиза, опять же, точно не установила. Предположили кое-что. Палка, полено.

— Чем пробита кость черепа?

— Штырь, гвоздь. Гадали, в общем! Эксперты в лаборатории старались, работали. Но. Периферия, времена… Да! Нынешние бы технологии. — Аккуратно достал жёлтую фотокарточку. На чуть размытом от времени изображении просматривалась маленькое тёмное пятно на белом лбу молодой женщины, её лицо обрамляли чёрные, густые волосы, уложенные в стиле тех лет. «Перманент».

— Первый труп найден в семи километрах от села, — продолжал бывший «важняк» второй, — в одиннадцати, третий — в двадцати. — Переспросил. — Вам интересны детали?

— Всё! Любая мелочь, подробность! — Подалась вперёд Саломея.

— Вот это разговор! — Оценил. — Жаль только, что вы не из наших!

— Первый труп женщины был обнаружен собственной дочерью. Девочка жила в интернате. Мать её привозила в санях каждую неделю замёрзшее молоко. Знаете, тогда его так хранили, замораживали дисками. Ну, представьте, — показал на стол, где лежала круглая буханка пшеничного хлеба, — где-то, примерно так. Привозила мясо, творог, картошку. Это могли себе позволить не все, поверьте. Так вот. Дочь ждёт. Вечереет, а матери всё нет. Ну и пошла, встречать её. Встретила. Та лежала в санях. Во лбу крошечное отверстие. Всё оказалось на месте: вещи, продукты, а сама… Думали вначале, — пуля. Сброда после войны моталось немало всякого. Банды… Верите? Мы, тогдашние опера, полуголодные, спали в отделении прямо в одежде несколько суток. Задумался. Неожиданно: — Давайте прервёмся? Сделаем небольшую паузу! Согласны?

— Ой, — воскликнула Саломея, — простите меня. Какая эгоистка! Вам отдыхать надо, а я…

— Это вы простите! Старый я, капризный! — Поднялся, тяжело опираясь на трость. — Чайку попьём и продолжим, хорошо?

Она кивнула, а про себя подумала: эгоистка и есть! Ничего не захватила для угощения.

— Давайте, помогу!

— Вы, Саломея, себя не корите! — поразил в который раз проницательный хозяин. — Не бедствую, слава богу! У меня всё есть!

Она вошла вслед за ним на кухоньку и чуть не вскрикнула. Цветы. Большими белыми колоколами спускались с потолка, оплетая стены, небольшое окно. — Красота! — не сдержалась.

— Жена моя! Любила разводить! — Внезапно. — Вас удивил мой быт, не так ли? — Усмехнулся. Она замялась.

— Да чего там, я видел ваше недоумение! Отдал я свою большую квартиру в центре города внуку. У него семья, двое детей. А у меня? Жену как похоронил, так сюда и подался! А цветы. Цветы её и здесь принялись! Видите? И природа! Боже мой, какой здесь лес! Всё рядом? Птицы поют!

— А соседи?

— Что соседи? Люди как люди! Всякое бывает с каждым из нас! И у вас, полагаю, что-то в жизни, ещё недавно, произошло? Верно? — пристально взглянул в глаза.

— У меня такое чувство, что вы тоже обладаете незаурядными, паранормальными способностями… — То, что вы подразумеваете, — это из области… — тихо рассмеялся. — Опыт, детонька! И к нему, — красивое слово, — психология. Путают нынешние, — виновато взглянул на неё, — знаю, вы меня поймёте!

— Путают психологию с экстрасенсорикой?

Константин Григорьевич, — ей показалось, зорко и коротко взглянул.

— Вы на редкость, красивая, к тому же, толковая, леди!

Отчего-то, чуть не вырвалось в ответ — «мерси»! Сдержалась. Помогла заварить чай, расставить чашки, сделать бутерброды.

Пока пили чай, Большаков неожиданно открылся, поведал о себе:

— Знаете, будучи молодым и совсем неопытным, я уже тогда не представлял себе эффективного расследования без действий непосредственно на месте преступления. Огромное желание присутствовать в центре событий, «влезть в шкуру» убийцы, дышать тем же воздухом, ступать его шагами, — отпил глоток, — именно это помогало раскрыть очередное дело. Да-а, — вздохнул, — были времена… Коллеги не понимали, начальство косилось! Но результат? А он был! Этот результат!

— Так ведь это, вы говорите о…

— О маленьком фрагменте создания психологического портрета? Так оно и есть! Да!

Саломея недоумённо взглянула. Не ожидала. Ей показалось вначале, «важняк», — консерватор, сторонник других, старых, отживших убеждений. А тут.

— Профиль! Профайлинг. — Прищурился. — В наше время этот метод, наконец, признан! И не только, слава богу, в странах дальнего зарубежья! — Махнул сухой ладонью, — у нас же, как всегда, трудности финансовые, экономические. А тогда? Представляете? Стоило о чём-то подобном заикнуться! Конец карьере, возможно, и жизни. — Дёрнул подбородком. — С вашим даром, детонька, это легко представить! Знаю! Хотите спросить: так почему ты, старый пень, сам не можешь? Не хочешь взяться за это дело? — С сожалением качнул головой. — Восемьдесят пять! Не шутка, как не хорохорься! Здоровье не то! Зоркости нет! Пытался, как уже сообщил, кое-что, так сказать изложить своим! Не стал вам говорить сразу, теперь признаюсь. На смех меня подняли бывшие коллеги, а я другое усматриваю, — нежелание! — Поджал губы, со стуком опустил чашку на блюдце, затем решительно: — Поехали дальше!

Саломея тоже отставила чашку, ближе придвинула к себе пожелтевшие листы.

— Больше десятка жертв с подобным почерком, и не дальше двадцати километров от села. По радиусу, так сказать. Семь, десять. Именно на таком расстоянии от села Куприно были расположены сёла более крупные, зажиточные. А в двадцати километрах — районный центр. Ядро, — усмехнулся, — цивилизации! В те времена начальная школа рядом, в селе, а уж в среднюю… Топать надо километров пятнадцать — двадцать. Ну, ладно, это после войны было, а сейчас-то? Как там наше руководство глаголет с экранов телевизора, «в эпоху высоких технологий»? А на самом деле — школы на периферии закрывают, сворачивают, сокращают! Это чтобы больше дураков было! Чтобы не понимали, как это: одни замки покупают заграницей, а другим, — элементарно, зарплату за полгода не платят. — Тяжело вздохнул. — Чем больше в стране людей бедных, необразованных, да что там, — невежд, одним словом, тем легче в такой стране править, вершить «свои» законы…, — спохватился. Глянул на часы. Настенные ходики вещали приближение вечера. — Вам же ехать! Вот остолоп старый! Простите, бога ради!

— Что вы, Константин Григорьевич, — искренне засмеялась она, — всем бы молодым иметь такой ум и память!

Старик хмыкнул, довольный, опустил глаза и задумчиво продолжал:

— Так вот, я побывал на месте преступления, вынюхивая, что называется, каждые полшага, затем вывел алгоритм, составил схему. С самого начала смутила одна закономерность, вернее, не смутила, — я просто не мог в это поверить! Моя невероятная догадка шокировала, парализовала меня!

— Что же было дальше?

— Всё! Отстранили от следствия! На время, правда! Повезло ещё!

— Закономерность, говорите? И кто? Кто это был?

— Погодите! Я, «отстранённый» начал своё, собственное расследование! Ездил в сорокаградусный мороз по сёлам, опрашивал людей. Всё совпало! И это был, повторяю, — шок!

Саломея застыла в ожидании.

— Убийца — двенадцатилетняя девочка. Орудие преступления, — палка, в него вбит остриём наружу ржавый гвоздь длиной десять сантиметров, шириной, — семь миллиметров. Ходила эта девочка по сёлам. Жалели, — ребёнок, ведь! Кормили, одевали. Первыми её жертвами стали приёмные родители. Вначале мы решили — дело рук банды, промышлявшей в то время. Бандиты действовала после войны таким оригинальным образом. Поезд останавливался на полустанке, в небольших населённых пунктах, а «пассажиры» ходили по сёлам «за добычей», кого грабили, кого убивали.

Девочка рассказала тогда о себе. Потерялась, мол. В те времена это было очень даже просто, многие отставали от поезда. Росла в детском доме, что находился в райцентре, — в двадцати километрах от села Куприно. Шла гулять, брала с собой палку с гвоздём и убивала. Вначале била тяжёлым предметом, любым, что был под рукой. Вы спросите: как это? В стужу, мороз, ребёнок проходит столько километров? Немыслимо! Потому и топталось следствие на месте!

Саломея прикрыла глаза. В ушах зазвенел детский голосок:

— … А когда тётя падала, не дышала, я её палкой, с гвоздиком!

— Зачем ты это делала? Тебе не страшно было? — спрашивали сурово.

— Страшно! Я хотела к маме! Почему она не приезжает за мной?!

— Но ведь ты убивала чужих тебе женщин! За что?!

— Я злилась на маму! — горько плакал ребёнок. — Все эти тёти сильно походили на неё!

Саломея встрепенулась. Константин Григорьевич серьёзно и пристально смотрел ей в лицо.

— Видения? Понимаю! Вы весьма восприимчивый человек!

Удивилась в который раз прозорливости собеседника, не ответив, спросила:

— А дальше? Что стало с девочкой?

— Стыдно вспомнить! Мне потом рассказали. Если бы она попалась в руки родственникам убитых, её бы просто растерзали. Несмотря, что, — ребёнок. Не представляете, что тогда творилось у нашего отделения. Люди готовы были ломать и крушить всё вокруг, чтобы забрать её и расправиться. Поговаривали, её держали в холодном сарае, не кормили…

— Ужас! — не выдержала Саломея. — Девочка погибла?

— Сложный вопрос!

— То есть?

— Не знаю точно, не скажу!

Удивлённая, она взглянула в лицо старика. Тот задумчиво:

— Видимо, нашлась добрая душа… Отпустили! Возможно! — Отвернулся, дёрнул головой. — Не скажу, не знаю!

В комнате повисло тишина. Затем Константин Григорьевич поднялся, подошёл к тумбочке, где стоял музыкальный центр, нажал на клавишу. Она услышала что-то знакомое. Убавил громкость. Вспомнила. Бетховен. «Ода радости». Тоже поднялась.

Поняла, — в разговоре поставлена точка. — Милая Саломея! Помог вам чем-то? — Константин Григорьевич сутулясь, и, уже тяжело опираясь на палку, направился к входной двери. — Помогли! Очень помогли! — В знак благодарности, слегка коснулась его плеча. «Одиночество в старости! — подумала. — Врагу не пожелаешь!». Улыбнулась. — Разрешите мне вас навещать?

Старик сделал неудачную попытку выпрямить спину, уловив в её голосе жалость. Холод промелькнул в живых, умных глазах.

— Милости прошу, детонька! — Затем, вдруг, чёрствое, — честь имею!

«Ну и, слава богу! — подумала, — характер демонстрирует! Значит, проживёт долго!»

В коридоре подъезда полутёмно. Осторожно спустилась по лестнице, стараясь не прикасаться к выщербленным деревянным перилам. Лавка была пуста. Местные алкоголики видимо, собрали нужную сумму. Свидетельством чего служили песни в исполнении нестройных пьяных голосов, внезапно раздавшихся откуда-то сверху. Не доходя до машины, щёлкнула брелоком. Вдохнула лесной вечерний воздух.

Отъехав недалеко от этого, как его окрестила, «зелёного» квартала, заметила постер: «Медицина с человеческим лицом: урология, гинекология».

На душе было скверно. Из головы не выходил беспомощный гордый старик. А то, что поведал, не давало покоя, будоражило воображение. И всё же, немного пугающий слоган заставил усмехнуться. Саломея внезапно почувствовала жажду. И тут, справа от трассы, заметила торговый павильон. Он работал круглосуточно, об этом вещала круглая красно — белая вывеска на плоской крыше — «24».

— Бутылку минеральной! Без газа! — обратилась к улыбчивой женщине. Одновременно услышала со стороны, где тусовались трое молодых людей:

— Да знаю я, эту красавицу! — Саломея оглянулась.

К выходу направилась стройная длинноногая девушка. Даже со спины выглядела как модель, сошедшая с глянцевой обложки журнала.

— Её Мишка, из нашего дома, бычара такой, весь из себя, трахает! — Парень осклабился, поднёс банку пива ко рту.

Девушка остановилась. Длинные, светло-русые, блестящие волосы веером взмыли в такт поворота, неожиданно, растянув губы в ироничной улыбке, коротко спросила:

— Тоже хочешь?

— Хочу! — заржал грубиян.

— Ну, так приходи часам к двенадцати, он и тебя трахнет!

Парень застыл. Двое его друзей, немного постояв, прыснули, схватились за животы, даже присели от смеха. Стеклянная дверь захлопнулась, оставляя по другую сторону ту, что в карман за словом не лезла. Саломея усмехнулась. «Отчаянная!». И сама поспешила к выходу. За спиной раздалось:

— Ну, ничё себе! — опомнился хам, — во, тёлка! Рамсы попутала!

— Заткнись! — беззлобно подал голос кто-то из компании, — нормальная девчонка! Сам напросился!

Молодые люди не были похожи на выходцев из неблагополучных семей. Однако, если есть деньги, как она считала, нет необходимости заглядывать сюда, в такое время за пивом! Заметила перед входом припаркованный белый «Феррари» с открытым верхом. Вероятно, автомобиль принадлежал одному из компании. Саломея догадалась, — тому самому грубияну! Незадолго, перед тем, как въехать в район ветхих, отживших беспокойный век, пятиэтажек, увидела слева от трассы несколько жилых домов. «Европейская» дорога, что вела к ним, шлагбаум, будка с охраной, архитектурный стиль застройки, — всё говорило за себя, — дома элитные. Молодые люди, видимо, проживали там, и были частью этой среды, — нашей современной, что причудливо сочетает дремучую дикость с внешним лоском, варварство с видимостью просвещения.

Надежда Лиманская. Бездна смотрит на тебя.

Незримая граница между людьми. Благополучие, высокое материальное положение. Часто, связанное с ним, — стяжательство, нажива, беззаконие.

Всего пятьсот метров вперёд. И — нищета, бесправие. Верные спутники — безысходность, депрессия, алкоголизм. «Зелёный» квартал.

Пятьсот метров. Граница между белым и чёрным, — пропасть, бездна…

Бездна. Она поймала себя на мысли, — думает о тех снимках.

Глава 3

Россия. Сибирь. 1947 год.

Натужно урча мотором, машина остановилась у одноэтажного, деревянного с обледенелыми окнами, строения. Районное отделение милиции.

В груди его до сих пор всё клокотало. Ну, как? Как так? Он, Захар, попался как последний, желторотый пацан? Подёргал связанными за спиной кистями рук. Не слушались. Онемели от холода.

— Вперёд! — Конвоир, тыча прикладом автомата в спину, открыл дверь ногой. Из помещения повалил пар. Вошли в узкий коридор. По обеим сторонам несколько дверей. Деревянные, некрашеные. Запертые кабинеты. Кажется, опять фортуна улыбнулась ему. Посмотрим!

— Стоять! — Захар остановился, стал ждать.

— Сюда давай! — Овчинный полушубок в очередной раз смягчил удар в спину.

— Ну?! Что, сволочь? Допрыгался?!

Встретил следователь-майор, развалившись на стуле. Маленькие глазки на красном обрюзгшем лице смотрят враждебно и насмешливо. Металлические пуговицы едва сдерживают растянутый китель на пухлом животе. Плеснул водки в гранёный стакан, из бутылки, взятой под столом. Захар дёрнул широким плечом. Конвоир подскочил, вскинул автомат наизготовку.

— Ничего! — воскликнул самодовольно майор, махнув небрежно рукой. Вышел из — за стола. Подошёл к Захару, стрельнул глазками, вскинув красное лицо. — Куда он денется?! — Сунул руки в карманы. Взглянул снизу вверх. — Убить тебя мало!

Вернулся за письменный стол. — Вон, сколько всего! — Резко дёрнул за картон уголовного дела. — И что прикажешь, жучара, с тобой делать?! — Задумчиво. — Может в расход пустить? При попытке к бегству?

Сурово взглянул. — Что ж ты, мерзавец, столько душ невинных загубил? Детей? Я б тебя вот этими руками! — Сжал пухлые пальцы в кулак. Отошёл. Небрежно кивнул на табурет. — Присаживайся! Разбираться будем! — перебросил несколько листов в папке. — Каяться будешь? — Сокрушённо махнул рукой. — Да, какой там… Вышка тебе светит!

Захар присел у стола. Опустил голову, нарочито, будто каясь, уставился в пол. В то время, пока следователь продолжал изобличительную тираду, незаметно оценил обстановку. Судя по всему, кроме конвоира и этого, заплывшего жиром, майора, в отделении, — никого. Захар, как никто другой, знал, что творится в округе. Сутками сотрудники милиции охотились на таких, как он. Вероятно, остальные из этого отделения также были на задании.

Связанные руки согрелись. Он их чувствовал. Осторожно, незаметным движением стал проворачивать. Верёвочные путы слабели с каждой секундой, тем паче, силой бог его не обидел. Краем глаза взглянул на конвоира. Молоденький. Бледные, тонкие кисти сжимают автомат. В широком вороте гимнастёрки, — тонкая, совсем мальчишечья шея… Интересно, как близко находится оружие майора? Кобуру расстегнуть не успеет.

В небольшом кабинете полутёмно. Керосиновая лампа, — единственный источник света, скупо освещает стол «начальника», чуть — пол и стены. Захар энергичнее стал вращать сильными руками. Освободился. Боковым зрением глянул на майора. Тот заметно расслабился. Щурясь, рассматривая знаменитого бандита, впал в приятную задумчивость. Такие «птицы», как Захар, попадались крайне редко! Вот это удача! Очередное звание, повышение в должности, возможно, решится, наконец, вопрос о его переводе из этой дыры…

Захар, опустив голову, всем видом демонстрировал раскаяние. Руки уже свободны. Решение созрело мгновенно. Тысячная доля секунды. Один прыжок, — он закрывается конвоиром, приставив к его голове, автомат.

— Тихо! Тихо! — смертельно побледнев, поднимает руки следователь.

— Оружие! Быстро! Ну! Иначе пристрелю! Знаешь! Терять мне нечего!

Майор кладёт пистолет на стол.

— Есть в отделении кто-нибудь? Кроме вас?! — спросил для убедительности.

— Никого! — испуганно произносит майор, разводя пухлыми руками.

— Телефон!!!

— Что, телефон? — парализованный страхом, переспрашивает тот.

— Режь провод! Не то, — башку твою отрежу! Решай, начальник! Ну! Быстро!

Оттолкнув конвоира к столу следователя, щёлкнул затвором автомата. Прозвучала короткая очередь. В довершении, — выстрелил из пистолета одному и другому в голову.

Выходя, оглянулся. Все стены, противоположно двери, забрызганы кровью. Хмыкнул, удовлетворённый. Сплюнул себе под ноги. Не спеша, вышел на улицу.

Холодный, голубоватый свет луны падал на белую землю. Воздух звенел от мороза. Свобода! Под ногами скрипел девственно чистый, недавно выпавший белый снег. Руки всё дрожат. Не от холода, страха или жалости. От радости.

Захар открыл кабину. Водитель автозака, в котором его доставили, беззаботно дремал. Взглянул ему в лицо. Зелёный ещё, совсем пацан! Снова сплюнул. Что делать! Жаль, конечно, — так надо! С силой дёрнул того за полу старого овчинного полушубка. Шофёр проснулся, наивно взглянул широко открытыми глазами. Узнал! Захар, уж было, смилостивился. Вдруг заметил, — рука шофёра тянется к автомату. Тот испуганно, по-детски, заслоняясь от чего-то страшного, неотвратимого, вытянул вперёд руки. Захар выстрелил. Лицо, совсем ещё мальчишки, залила кровь.

— Ма — ма…,-прошептали остывающие, запёкшиеся губы. Захар не слышал. Видит бог, не хотел.

Чёрное небо слилось с белой равниной. Поднял голову вверх. Звёзд не видать. Огромная чёрная пасть бездонного неба нависла над ним. Словно приноравливаясь, пыталась поглотить. Бездна. Она смотрела на него. Застыл от ужаса. Зажмурился. Похолодел. Веки медленно поднялись. Открыв глаза, взглянул за горизонт. Там, в немыслимой дали чёрное сливалось с белым…

Тихо и монотонно работал вентилятор в гостиной Александра Васильевича Князева. Сидя напротив друг друга, вот уже около часа, продолжался нелёгкий разговор.

— … Перевоплощаемся ли мы, люди? — переспросил он. И снова пристально посмотрел Саломее в лицо. — Реинкарнация? Её ты имела ввиду, разбираясь в этом деле?

— Все эти случаи, один в один… Ну, не могли этого совершить разные люди! — она устало помотала головой. — Посудите сами. Столько лет прошло. Послевоенные годы, шестидесятые, наконец, наши дни. Понимаете, кое-что совпадает…

Учитель задумчиво покачал головой.

— Знаешь, Саломея! Несмотря на всю фантастичность подобной идеи, многие серьёзные философы, по статусу, не ниже Платона, находили аргументы в пользу реинкарнации, причём не на религиозной почве. И всё же, на серьёзных философских дискуссиях тема переселения душ обычно обсуждалась, оставаясь лишь в сфере религиозных наитий.

Затем встал, слегка махнул рукой.

— В конце концов, даже если чья-то личность и может так или иначе выжить после его биологической смерти, из этого ещё не следует, что эта личность перевоплотиться.

Вернулся в кресло.

— Но если допустить, что все могут реинкарнировать и только отдельные люди помнят свою прошлую жизнь…

— Тогда, — перебила она, что случалось с ней крайне редко, — со всей остротой встанут такие вопросы: насколько долго, часто и с какой целью происходит процесс реинкарнации. Следует ли нам примириться с фактом, что человеческое сознание не способно дать на это ответ. Конечно, в дальнейшем вопросов будет гораздо больше… — Покачала головой.

— Применение психотехники, — Александр Васильевич удобнее устроился в кресле, — подобной гипнотической регрессии могло бы помочь многим людям познать свою прошлую жизнь и понять многие особенности своего характера. Жизнь и характер. Как совокупный результат опыта их прежней жизни. — Взглянул на неё. Улыбнулся. Задумчиво произнёс:

— Именно таким образом вера в реинкарнацию могла бы успешно вести человека к более глубокому пониманию своей личности и тех сил, скажем так, которые формировали историю её развития, развития этой самой личности.

— Вот оно! История личности! История семьи! Генеалогическое дерево. Мониторинг за несколько лет. — Саломея тоже улыбнулась. — А вернее, за последние… Ого! Получается, лет, эдак, пятьдесят?! — Она порывисто вскочила. — Мне срочно надо ехать туда!

— Ты собралась в Сибирь? Куда именно? В ту самую область? Новосибирскую? — покачал головой. — Хотя. Пока ещё лето, тепло… А что? Хорошая идея!

Саломея взглянула на него. Улыбка спала. Присела на край. Безвольно махнула рукой.

— Вадик будет против! Даже гадать не стоит!

— Я поговорю с ним! А ты подумай, что именно, хочешь узнать! Конкретно! Зачем едешь?

— Попытаюсь…

Несколько снимков старых, пожелтевших фотографий. И эти новые, — с места преступления. Женские лица. Ведь что-то их связывает. Детский голосок дрожит от страха, маленькие ладошки закрывают лицо…

Взглянула на учителя. Тот понимающе кивнул в ответ. Беседа с учителем в очередной раз помогла. _.

Россия. Сибирь. 1947 г.

Постоянно хотелось спать. От мороза ничто не спасало. Видела одно и то же: сквозь щели в сарае, как заходит яркий лиловый шар зимнего солнца. Уже ничего не хотелось. Как-то слышала здесь, за стеной злой тёткин голос. — Сама сдохнет! Мороз и голод сделают…

— Прекрати! Она ещё ребёнок! Не соображает! — перебил другой, сердобольный.

— А людей убивать? Ребёнок?

— Больной ребёнок! Чего ты хочешь? Лечить надо!

Иногда теряла сознание от холода. Очнулась, когда услышала.

— Эй! Там! На, возьми! — Сквозь щель, на пол упал золотистый кружок, затем второй. Оладьи! Кто бы это мог быть? Ведь хотели убить! Тонкие пальчики жадно выхватили их из грязи. Маленькая девочка хорошо понимала: для всех она хуже животного. Она вспомнила злобные глазки охранника. «Из политических! Сразу видно! Гнилое семя!». Девочка так и не могла понять, что именно было «видно»…

Сидя за столом напротив другого мужчины, — моложе, — вспомнила отца. Неуловимая схожесть. Папа говорил также, — красиво, спокойно, но одет был лучше, элегантнее. Этот мужчина жалел её. Чувствовала. С этим, другим дядей они говорили обо всём. Он напоил её горячим чаем. И, всё же. Он был одним из них. Тех, кто хотел её смерти. Мама! Как страшно! Она вдруг вспомнила, как улыбался другой странный дяденька, оглядывая их квартиру. Нюхал, тряс вещи отца, прикидывая на себя. Вспомнилась новогодняя ёлка с блестящими разноцветными шарами. Сверкали гирлянды, хрусталь и приборы на праздничном столе. Нарядные родители…

_

Глава 4

— Блэкки! Чертёнок ты эдакий! — не успела воскликнуть, как крупный чёрный пёс бросился к ней. Встал во весь рост, положа лапы на плечи Саломеи. Лизнул ухо. — А вот этого, прошу, не надо! — Мягко отстраняя собаку, подалась вперёд:

— Есть кто-нибудь? Ау! — Вздохнула. — Понятно! Один! Да, Блэкки? — Затем ласково потрепала за шею. — Маленький мой, бедный мальчик! Забросили!

Услышав в её голосе ноты жалости и участия, Блэкки стал жалобно скулить. Поглядев на хозяйку чёрными круглыми глазами, направился к холодильнику, тряся в такт собачьих шагов длинной, достающей до пола, блестящей шерстью.

— Целый день не ел? — продолжала ласково. — Ну, я им всем покажу! — сердито завершила, достав из холодильника кусок телятины. Пёс от радости дёрнул большой головой, от чего лохматые уши, комично взметнулись, словно крылья птицы. Саломея хохотнула. Погладила любимца по загривку.

Приготовила себе крепкий кофе, накапала в чашку немного коньяку. Достала шоколад, отрезала кусок сыра. Расположившись на любимом месте, в широкой оконной нише, задумалась. Знакомые предметы, интерьер плавно растворились. Набирая высоту, она уже летит вверх по бледно-голубому мерцающему узкому тоннелю.

Мгновение. Бледно-голубой плавно сменил тёмно-фиолетовый.

Внезапно веет холодом. Озноб сковал тело, но ещё тепло, ноябрь. Валит мягкий рыхлый снег. Ни слякоти, ни холода. Картина быстро и пронзительно меняется. Вот уже дымится зима. Мороз пробирает до самых костей. Холодный, колючий ветер царапает лицо. Она уже не чувствует щёк. Лицо белеет, на голой коже рук — волдыри от мороза. Она в том самом месте… Где всё началось. Лунный свет мягко падает на бескрайнюю, белую равнину. Сливаясь с ночным небом на горизонте, — творит границу, — резко делит всё на белое и чёрное…

Саломея открыла глаза, взглянула на руки, будто видела их впервые. Прикоснулась ко лбу. «Я права. — Подумала. — К сожалению. — Уверенность созрела. — Надо ехать! Непременно! Начинать оттуда!».

Перед ней чашка остывшего кофе. Вдруг, что-то тёплое упёрлось в бок. Погладила чёрную голову ньюфаундленда.

— Вон, оно как, ньюфа, складывается! Ввязалась твоя хозяйка, бог знает, во что! Теперь и море нам всем заказано, да и летний отдых! Наш отдых, — подпёрла рукой голову, облокотилась о столешницу, — вот и отдохнули всей семьёй…, — устало махнула и опустила руку.

— Чего и говорить? Как тебе? — продолжала, — вместо Испании, — Сибирь! — Блэкки лизнул ей руку. Услышала какой-то шорох в прихожей. Под кухонной аркой появился Вадим со свёртком. Блэкки подозрительно стал обнюхивать его.

— Муля! Какая Сибирь? Ты это о чём? Или мне послышалось?

— Во-первых, здравствуй, дорогой! — не обращая внимания на его руки. — Дюша, я хотела…

Муж чмокнул её в висок, развернул к себе. — Смотри, что у меня?

Саломея только сейчас заметила, — это был не свёрток, а плед. Из красно-зелёных квадратов вынырнула белая голова котёнка. Белый, пушистый. Один глаз голубой, другой — карий. Перс шиншилла!

— Откуда? — забыв обо всём, бросилась к нему. Осторожно погладила. Затем муж услышал неуместное: — А Блэкки?

Пёс в ответ тихонько заурчал. — Вот! Он согласен! — объявил Вадим. — Да? Мальчик?

— Откуда?

— «Откуда?» — передразнил, улыбаясь. — Забыла? У Марии Степановны кошка окатилась! Ну, помнишь? Ну, звонила же, три месяца назад! Шикарная такая! Перс шиншилла? Та, бедная с ног сбилась, устаёт с такой оравой. Утром на работу позвонила. Вот. Выбрала самого покладистого, как выразилась, — шустрый, но не гадливый!

— А Макс, Лина? Как там они?

— У Макса невеста в Штатах, а Лина — ничего слышать не хочет, вернётся сюда, на родину, как только защитится. Рассказала. Валерка, знаешь ли, даму сердца нашёл.

Саломея вскинула глаза.

— Да прекрати, Муля! Пора ему! — всё ещё улыбался Вадик. — Мужик один, да один, а дети, кстати, взрослые!

Саломея неожиданно почувствовала, — что-то, вроде ревности кольнуло внутри. Память ещё жила. Лучшая подруга, бывшая жена Валерия, погибла всего несколько лет назад. Эх, Маринка! Да — а! А жизнь-то, она продолжается.

Вслух произнесла: — И кто же она? Янки?

Вадиму послышалась лёгкая неприязнь.

— Да наша, русская. Во Франции познакомились. Правда, из семьи эмигрантов, почти первой волны. И знаешь, как звать? Не поверишь!

Саломея осторожно достала котёнка из пледа, прижала белый комочек к груди. Равнодушно: — И как же?

— Валерия!

— Валерка и Валерия! Ничего, прикольно!

— И от кого я это слышу! — усмехаясь, произнёс Вадим. — «Прикольно»! От кого? — Забрал котёнка, опустил на пол. — Сторонницы! Рьяной, причём, сторонницы! Можно сказать, бойца, за «чистоту русского языка»!

— Да ладно тебе! — Наблюдала за реакцией пса. Блэкки вытянул чёрный «кожаный» нос. Легонько ткнул им в пушистый бок гостя.

— Т — а-а — к! — держа руки в боки, по-прежнему, глядя на котёнка, протянула она. — Чем же тебя накормить? Кстати, Дюша! — не поворачивая к нему лица, сообщила, — я лечу в Сибирь!

— Не понял! Повтори, пожалуйста — Присев, отпил из её чашки. — Куда ты, родная, собралась? Ну-ка?

— В Сибирь, милый!

— Это касательно того дела? Ведь так?! Я правильно понял?

— Именно так!

— Не пущаю! — пытался неловко отшутиться.

— Считаешь, — подошла к раковине, вылила остатки кофе, быстро ополоснула чашку, — то, чем я занимаюсь…

— Думаю, ты ввязалась в опасное дело, чувствую! И ещё этот, твой вояж по местам «боевой славы маньяка»! Сама придумала? — резко встал.

— Была у Александра Васильевича! Поговорили. В общем, мне очень надо! Ну, Дюша? Не сердись! — Присела, молча глядя в окно, ожидая шквала негодований, уже привычных обвинений.

Вадим зачем-то взял уже мытую чашку, подставил под струю, стряхнул.

— Значит так, дорогая! — Опёрся двумя руками о мойку. — Одну не пущу, так и знай! Бандоты сейчас там не меньше, чем после войны, поверь! Если не больше! Я тоже, знаешь ли, хоть и занятой человек, и нет времени заниматься подобными вещами, но иногда заглядываю в Инет. «Бойтесь бандитов, «крышу» предлагающих!» Как тебе?

Саломея взглянула на мужа.

— Это, между прочим, обращение к кемеровским предпринимателям сотрудников отдела по борьбе с организованной преступностью Кемеровского Управления внутренних дел!

Это накануне, как ожидает полиция, широкомасштабной «гангстерской» войны между всеми криминальными группировками. Предпринимателей мочат, извини за словечко, конкурентов. Криминальная обстановочка ещё та! — развернулся к ней корпусом.

— Да брось, Вадик! Не девяностые! — удивлённо: — А причём здесь я?

Заглядывая в лицо:

— Ну, Мися! Умная женщина, к тому же, — имеешь необыкновенный дар… И такая наивная… Ты в зеркале-то себя часто видишь?

Саломея хлопнула ресницами: — Часто. И что с того?

— И ты с уверенностью можешь утверждать, что похожа на среднестатистическую россиянку? — Зачем-то выдернул бумажное полотенце, протёр руки. — Да у тебя вот здесь, — показал, — в середину лба. Она снова представила эту дырочку во лбу всех жертв на фото. На кухне работал кондиционер, — бросило в жар, секунду спустя, зазнобило. Плечи непроизвольно дёрнулись, — Вадик истолковал по-своему. Вытер руки. Снова приставил палец ко лбу, продолжив: — Не нравится? У тебя вот здесь написано: «Бизнес-леди»!

— Всё равно, не пойму, о чём ты!

— Господи, Моля! В гостинице, первопапавшейся, сразу пробьют, откуда, кто такая? В твоих руках сеть обувных магазинов здесь! Дорогих, кстати!

— Ну?

— Что? «Ну»? Может и приехала составить местным конкуренцию, тоже открыть сеть? Будут ходить хвостом, вынюхивать! А там, не дай бог…

— Дюша! Да тебе детективы писать! — хохотнула. — А ведь это мысль!

— О, Господи! — Вадим взялся за голову. — Короче! Решено! Беру отпуск. Одну, — ни за что! Придумала тоже!

Саломея подошла к мужу. Взяла в ладони его лицо, заглянула в глаза.

— Невероятно. — Произнесла тихо. — Ты лучший муж в мире, Дюша!

— Не лучший, не надейся! Лишь пытаюсь им стать! — поцеловал её ладошку. — Ой, Моля! — Иронично. — Люблю, дурак, тебя! Свою странную женщину. И давно понял, до конца. Ты не исправима, Мися! Твоя жизнь ну, это, в общем, и моя… — Тепло улыбнулся. Затем хитро прищурил глаза.

— Изюминка ты моя! — взяв за талию, приподнял.

Оба рассмеялись. Осторожно прижал её голову к груди. У их ног тихо сидел Блэкки. По его длинной чёрной шерсти куда-то вверх карабкался белый котёнок.

— Ой, это кто у нас? — воскликнул младший сын Кирюша. Пёс не шевельнулся, снисходительно поглядывая на белый комочек, что барахтался в его шерсти.

— А вы? Чем тут занимаетесь? Хоть покормили? — кивнул на котёнка.

— Ну, вот и хозяин пришёл! Давай, мать, какой-то ужин для всех соображать!

Покинув просторную кухню, вернулся с бутылкой шампанского. Саломея вопросительно взглянула на мужа. Затем молча, глазами кивнула в сторону Кирюши, поглощённого игрой с котёнком. Вадик постучал пальцами себе по лбу. Она прикусила нижнюю губу. Дёрнула подбородком. Мол, как сообщить сыну, — их отпуск в Испанию отменяется. Кирилл поднял глаза на отца.

— Какая-то дата? Почему не знаю!

— Понимаешь, Кирюш…, — начала Саломея.

— Мы передумали, вместо Испании, — Сибирь! — выпалил отец. И тут услышали, совсем неожиданное: — Ур-р-а-а! Вот мои в классе обзавидуются! — Запрокинул голову, глядя в потолок. — Ярмак, декабристы, кто там ещё…

Родители недоумённо переглянулись.

— Кирюш! — виновато проговорила она, — мы с папой летим в Новосибирск… По делам. Моим. Ненадолго.

Сын растеряно взглянул на обоих. — А я? А мне… куда?

Мать с отцом переглянулись. Не задумываясь, Вадим объявил:.

Лиманская Надежда. Бездна смотрит на тебя.

— Куда ж мы, без тебя? И ты с нами! — подросток заглянул в глаза матери.

Саломея одобрительно кивнула.

— Вот это я понимаю! Вот это творческий подход к решению вопроса! — Кирилл повернул голову к отцу.

— Что? Что? — переспросила, затем посмотрела на мужа.

Не сговариваясь, родители прыснули со смеху.

— Такое событие, и, правда, надо отметить! — заявил Кирилл.

— Не рановато? — усмехнулся отец.

— Поездка, пап! Всё же — Сибирь! Ну, в самый раз! Я, как ты, люблю отмечать всякие события! — Саломея взлохматила светлые волосы сына.

— После ужина, — спать! Никаких игр за «компом»!

Следующий весь день Саломея занималась сборами. Вадик куда-то звонил, сидел за монитором, делая заметки в блокноте, затем снова звонил. Это продолжалось весь день. И он, наконец, закончился.

Александр Васильевич с удовольствием забрал и Блэкки, и Моню, — так решили назвать перса шиншиллу, — к себе на дачу. Утром раздался звонок в дверь. Приехал Князев, считая долгом непременно проводить.

В аэропорт прибыли раньше времени.

— Ничего, — отвечая на возражение Александра Васильевича, поговаривал накануне, с утра Вадим, — часть времени на пробки уйдёт, прибудем тютелька — в — тютельку! До регистрации оставался целый час. Самолёт вылетал около полудня.

Саломея взглянула в иллюминатор, затем на спящего сына. Вадим в наушниках, закрыв глаза, привалился головой к спинке кресла и, в который раз «читал» Достоевского. Она никак не могла взять в толк: ну как можно назвать это чтением? Однажды услышала от очень неглупого человека, эрудита, тот серьёзно ей сообщил: «Я не читаю книг, я их слушаю!». Она тогда промолчала в ответ. А теперь покосилась на мужа, — и он туда же!

Саломея не ожидала ничего подобного. Новосибирск оказался молодым, энергичным городом. Он отличался не романтическим налётом старины, скорее молодостью, масштабностью, эдаким сибирским размахом во всём.

Получив вещи, вышли, наконец, из зала на воздух. Вадик смешно потянулся, вдохнул.

— Ну и где твои бандиты? Покажи мне пальцем!

— Да будет тебе! — Улыбнулся в ответ.

— Подвезти, господа? Какой отель желаете? — подошёл молодой человек.

— В «Северный замок»!

Саломея удивлённо посмотрела на мужа.

— Подальше от шума! — объяснил Вадим. — Номер я забронировал! Извини, не посоветовался. Думаю, тебе понравится!

Кирилл не успел зайти в двухкомнатный номер, — тут же подсоединил ноутбук к Интернету, забыв обо всём.

Саломея придирчиво осмотрела интерьер, — он был выполнен в серебряных тонах, просторную гостиную, прошла в спальню.

— Замечательно, ведь!

— Дюша! Признаться, не ожидала! Подожди! — Заторопилась. — Обещала позвонить сразу, как устроюсь!

— Никаких звонков! Отдохнём, поедим и уж тогда — за дело!

В номер она вернулась усталая и грустная.

— Ни — че — го! — уставилась в пол, затем повторила ещё раз. — Ничего, ровным счётом не смогли предоставить! Ни старого, ни нового!

— Вопрос цены и только!

Они оторопело повернулись на голос. В дверях стоял Кирилл, держа в руках пакет с чипсами.

— Опять эту гадость ешь? — Непроизвольно вырвалось у неё.

— Откуда? — переспросил отец. — Где ты это слышал, Кирюша?

— Не волнуйтесь, не от вас! — Подошёл, сел на край широкой кровати. Протянул пакет родителям.

— Ни за что! — воскликнула Саломея. Вадик запустил руку, достал горсть, отправил рот.

— Где слышал? Ещё в мае дело было. — Оправдывался Кира. — Наш завуч Милкиной матери говорила. Я слышал. Случайно. — Ну, помнишь, — обратился к матери, — ты помогла им брошь дорогую найти? — Так вот, приходит её мама в школу, а у Милки двойка за год по математике нарисовалась. Бегает, спрашивает всех, что ей делать. Ну и, завуч ей говорит…

— Безобразие! — помрачнел Вадим. Затем. — Выйди, пожалуйста, нам с мамой надо поговорить! — Мальчик поднялся, нехотя направился к двери.

— …Зря только время потеряли! — чуть слышно проговорила Саломея. — Девочка та, словно растворилась… Хотя, есть совсем маленькая зацепка, совсем тоненькая ниточка и тянется она в Кемерово…

— Всякое бывает! Но, ведь, ты сама, раньше предполагала что-то, вроде того, — успокаивал муж, — зато Новосибирск увидели. — Обнял за плечи. — Прекрати! Я уже билеты заказал! В Кемерово! Вылетаем завтра, после обеда!

Она медленно повернула голову.

— Ты, Вадик, что же, научился мысли читать! — Растянула губы в улыбке.

— С кем, что называется, поведёшься…

Кирилл снова появился в дверях.

— Я есть хочу! — неожиданно заявил сын.

Отец взглянул на часы: — Время не детское! Ладно, семья! Где наша не пропадала! Идёмте!

Они расположились в баре. Было прохладно, играла музыка. Несколько молодых пар, глядя друг на друга, ничего не замечали вокруг. Кирюша, как заворожённый, не спускал глаз с надменной, на первый взгляд, красавицы-барменши. «Пери! Шемаханская царица!», — чуть слышно прошептал мальчик. Девушка, действительно, словно материализовалась из восточной сказки. Взглянув на подростка, внезапно широко улыбнулась в ответ, участливо спросила: — Не успели к ужину? — Затем, виртуозно послав ему по гладкой поверхности стойки, стакан сока, опять улыбнулась: — За счёт заведения! — Ни на кого, не глядя, сообщила, — могу предложить запечённую курицу с ананасами, омлет с креветками. Всё ещё тёплое, в микроволновке. Сейчас! — Удалилась.

— Повезло нам! — насмешливо произнёс Вадим. — Если б не Кира, без ужина остались! А ты, брат, — продолжая иронично, — сердцеед, однако!

Глава 5

— Кемеровская область — область в южной части Западной Сибири, Сибирский федеральный округ, образована двадцать шестого января 1943 года, — скороговоркой выпалил Кирюша, оторвавшись от иллюминатора.

— Понятно, — хмыкнул Вадим, — время за монитором зря не терял!

— Умничка! — Саломея склонилась на соседнее сиденье, обняла сына.

— А кто такие шорцы и телеуты? Мам?

— Коренное население, видимо, — заметил Вадим.

— Это наподобие индейцев в Штатах?

— Нет, сынок, никакого подобия! Коренное население Сибири стало полноправным народом в нашей стране, сохраняя традиции и культуру, а в Штатах большинство индейцев живут в резервациях!

— Индейцы и американская культура, как… — стал задавать новые вопросы сын.

— Извини, перебью! — вмешалась в разговор Саломея. — Американская культура в США, на самом деле, — это культура американских индейцев. Ты же читал. Апачи, каманчи и так далее. Соединённые Штаты — технократическая страна. И то, что туда на протяжении двух с половиной столетий были завезены символы культуры народами многих стран мира — эмигрантами, вовсе не означает, что именно это, — американская культура. Символы — это не культура. — Вадим с осуждением взглянул на жену. — Ты, Моля, ещё внуши ему, что там живут потомки бывших каторжников со всего мира!

— И это, к сожалению, тоже правда! — упрямо делая ударение на слове «это», серьёзно ответила Саломея.

— Ладно вам спорить! — воскликнул мальчик. — Так, дальше… В 1681 году появился Кузнецкий острог… Что это такое?

— Острог — это тюрьма, историк мой милый!

— Я так понимаю, в заповедник мы не попадём! Кузнецкий Алатау! И Шорский национальный парк, — тоже! — надулся.

— Обещаю, Кира, — Вадим отбросил журнал, — торжественно клянусь, в следующем году запланируем отпуск именно сюда, и в твой парк, и заповедник!

— И Рому возьмём!

Саломея задумалась. Быстро пролетело время. Как на самолёте, в котором они летели сейчас. Совсем недавно их старший сын Ромка, — школьник, теперь студент, в следующем году — диплом.

— В Журавлёво, Парк — Отель Грааль! — скомандовал таксисту Вадим, улыбаясь, глядя на жену. Саломея, в очередной раз, — удивлённая, не возражала. Муж хитро подмигнул. Она улыбнулась, подумала: «А ведь, и, правда! Что бы я без него, нет, без них делала?»

Отель был расположен в живописном сосновом бору.

— О! Не попариться ли нам в баньке? — Вадик показал пальцем на постер. Услуги в комплексе термальных бань Сибирские Термы Грааля включали и парные на берёзовых дровах, бассейны, многое другое.

— Нет, пап! Это жарко и скучно! А вот рестораном с традиционной русской кухней, я бы воспользовался!

— И что с тобой делать? А? Гурман? — отец слегка потрепал сына по волосам.

Саломея подошла к окну. Раннее утро. Чистый, свежий воздух соснового бора внезапно принёс знакомый тонкий аромат горных лилий. «Откуда они здесь, цветущие среди бамбука? Всегда, когда смотрела на них, стоящих в вазе, сердце наполнялось тишиной и покоем». Шире открыла окно. Откуда-то, глубоко из памяти неожиданно всплыли строки кого-то, из японских прозаиков:

«Скопившаяся в чашечке цветка, похожего на драгоценную сагадзуки, роса градом посыпалась мне на платье, рукав пропитался свежим ароматом. О, лилии! Две тысячи лет тому назад расцвели вы на равнинах Иудеи, и попали на глаза Сыну Человеческому. Вы, лилии, ставшие вестью, несущей беспредельную истину, вы, лилии, что расцветаете в садах страны грядущего! Прошу вас: отделите половину чистого аромата, что несёте с собой, и отдайте мне!»

— «Бумажки», в порядке, начальник? — глумился Вадим, оставаясь с сыном в машине.

Саломея стояла на ступеньках здания с табличкой Архивный отдел Кемеровского Окружного Управления МВД.

— Ну, ни пуха тебе, Холмс! — Вадик с сыном послали ей воздушный поцелуй.

— А вы, мальчики, в библиотеку, как обещали!

Россия. Кемеровская область. 1953 год.

— Вот я давно за тобой наблюдаю! — обращая к Захару обветренное красное лицо, одновременно закручивая махорку, говорит Семён Демеев, — чудной ты мужик! Вроде приличный, а что-то в тебе есть, — прикуривает, — вроде интеллигентный, а загривок, как у ежа! Колом стоит! Сидел что — ли? Хоть интеллигент, но не из политических будешь!

Захар тоже закурил, покосился.

— Глазастенький?!

— Може другим и не видать, а я всё примечаю! Сельский я! Бывший кулак! — Опустил голову. — Кулак! Пахал с утра до вечера, да, немного разбогател, и что?

Повернул лицо: — Имя твоё называют «Михаил», а ты не сразу отзываешься! Есть такое? — Сам себе. — Есть! Потом фамилия?

— Что фамилия?

— Гулькин! — хрипло заржал. — Других-то документиков с приличной фамилией не раздобыл?! — Захар схватил его одной рукой за куцый, засаленный воротник телогрейки. Любопытный захрипел. Ноги в тяжёлых серых валенках задёргались.

— Пу-усс-ти-и!

— Ещё вякнешь, — убью! — вынул нож. — Наконец, увидел смертельный испуг в глазах, — оставил в покое мужика.

— Ты чё, Мих…, или как там тебя? Я ж, слышь? — схватился за ватник у шеи. — Вижу, промышляешь, а утром, — как ни в чём не бывало!

— Глазастенький, значит? — повторил Захар.

— Да не глупее некоторых!

— Горе от ума! — Захар сплюнул.

— Вот я и говорю. Образованный ты, сразу видно! Голова, значит, варит, дай бог! А в этом деле… — Тот зыркнул, прищурился:

— В каком? «Таком»? Не понял!

— Ладно, Ваньку валять! — дёрнул шеей Степан. — С тобой хочу, в долю! Или как там у вас, — уголов…, — не договорил. С опаской взглянул Захару в лицо.

— Со мной, говоришь? Это куда, со мной?

— Да хоть куда, надоело всё! Ни заработать, не пожрать, без денег-то! Забыли о нас. Было-то сколько? Пятьсот человек! А теперь? Двести! И те, кто, чем промышляет! Ты, я вижу, парень битый, закалённый! Ну, вот, короче, я тебе все карты открыл. Здесь я — Иван Ситников. Настоящее имя — Семён Демеев! — Протянул руку.

Захар медлил. Быстро сообразил. С напарником — то, легче придётся. Пристально взглянул в глаза собеседнику. Тот не отвёл глаз. Пожали друг другу руки.

— Кулак, говоришь? — пыхнул самокруткой.

— Ну, это по старым документам. По новым — рабочий стройколонны.

Захар тяжело вздохнул. Достал из внутреннего кармана пачку Казбека. Протянул. Услышанный рассказ о побеге, скитаниях, поразил бывшего кулака, он восхищённо смотрел на Захара, — не ошибся, значит!

— …Строительство вокруг! А что? Затеряюсь, думаю, отсижусь, — продолжал тот, — обложили, гады! Работать не люблю, но в лагере кое-чему научился. И документы достал… Одного, больно шустрого, прямо на вокзале. Только что явился сюда, в Сибирь, готовый к «трудовому подвигу», романтически настроенный. Ну, в общем…, — не договорил, нарисовал воздушный крест.

— Мда! — крякнул Семён, с удовольствием разглядывая папиросу «Казбек». — Рисковый ты! Не всяк на тако пойдёт, — забоится! Ведь узнать могут!

— Воды много утекло! Не узнают, если падла какая — нибудь…, — выразительно посмотрел на Семёна. Того передёрнуло, словно в ознобе.

— Для начала, думаю, надо податься в город, на строительство комбината! — предложил Захар. — Публика культурнее, зажиточнее, да и стройки кругом…

— А документы? Откуда…?

— Выкрутимся! — сплюнул.

Стужа. В вёдрах с питьевой водой, — лёд. Пустые мешки, недавно набитые крупой, брошены в угол, затоптаны. Продовольственные полки пусты. Остатки строительного батальона, — два десятка человек, — кутаются во всё, что попадётся под руку. Брошенные во времянках, — многим некуда идти. Некоторые просто не поднимаются.

Голубоватая луна примёрзла к небу. Светло как днём. Унылый зимний пейзаж. Две фигуры бредут в направлении, известном лишь им одним. Под ногами битый морозом снег. Скрипит. Лучше не смотреть по сторонам. Один из них не поднимает головы. Боится. Его бросает в дрожь от одного, страшного, неведомого, — нависшей, ощетинившейся пасти, — бездны над головой. Рычит земля, рычит небо. Луна светит и светит. Чёрное слилось с белым. Беспредельно, бесконечно. Так, равнодушно, год приближается к своему концу.

Остаток зимы прошёл незаметно. Весна.

Они ехали откуда-то, с Запада страны, сюда. Заработать, жениться. Всю дорогу строили планы. Когда заснули, охмелев, Захар легко справился с ними, добродушными двумя мужиками.

Степан испугался не на шутку. Приятель, свернув им шеи, словно птенцам, деловито и быстро обшарил карманы. Ткнул одного и другого ногой.

— На! Вот, держи! — Бросил паспорт Степану. — Новые имена тебе! Хотел? Получи! Хорошо запомни! Глазастенький!

Затем содрал яловые сапоги с покойников, примерил.

Следом в Степана полетела пара почти новых сапог.

— Разношенные, на твою крестьянскую лапу в самый раз будут! В отделе кадров химкомбината никто не вглядывался в фотографии. Да и наяву ничем не отличались, — выглядели эти двое обычно, как все приезжие, не вызывая подозрений. Наступила осень.

— Ребята! Полундра! Наших бьют!

И Захар, и Степан ждали, будто чувствовали, ждали этого с первого дня пребывания на комбинате. Заварушка многое обещала. Ни всем. Только энергичным и «башковитым». И они успели. Затесавшись в ряды восставших, Захар быстро сообразил, куда нужно двинуть. Кассир и бухгалтер сидели в кабинете, ни о чём, не догадываясь, пересчитывали деньги. Лишь успели повернуть к ним головы. Последовал выстрел из обреза. В лицо молоденькой кассирши, затем — в голову полной нарядной дамы.

— Хорошо стреляешь! — крякнул бывший кулак.

— К сейфу, давай! Трепло!

Дверь тяжёлого стального сейфа, ещё недавно выкрашенная зелёным, полуоткрыта. В административном здании комбината тихо. Сентябрьский ещё тёплый ветер порывисто врывается в окна, тормоша волосы убитых женщин, лёгкий подол девушки — кассира, белый газовый шарфик той, что старше. Солнечные зайчики, пробежав по ярким кумачовым лужам ещё тёплой крови, пройдя сквозь распахнутые настежь кабинеты, гуляют в узких коридорах. Ни души.

Две мужские фигуры, как ни в чём не бывало, спокойно удаляются прочь.

Голова Саломеи просто раскалывается, гудят ноги. Вадим, встречая её, выразительно поцокал языком. В ответ почти шёпот:

— Устала, как видишь! Что у вас?

— Почему не звонила? — недовольно. — Я несколько раз…

— Отключила, чтобы сосредоточиться! — Не глядя на мужа. — Представляешь, о чём, вдруг, загрустила? Листаю папки, а сама… — Подняла глаза. — Стыдно признаться! О море, об отдыхе! — Вадим недоверчиво взглянул на неё.

— Нет! Ты подумай только!

— О-о! — протянул. — Если так, ты, действительно, сдала! А ведь это только начало! Сколько ещё тебе предстоит! Со здоровьем, дорогая, не шутят! — Взглянул. — Знаю!

Банально и «пошло»! Как о здоровье, так — «пошло»! — Посмотрел в лицо. — Весь день — кофе?

Кивнула бледным лицом.

— Значит так! — Вадим, словно кому-то, угрожая, громко произнёс. — Если дело пойдёт дальше, таким вот образом, — мы летим на море! И чихать я хотел! — Упрямо. — Моя жена мне дороже, чем…

— Дюша! — подняла усталые, но радостные глаза, — результат есть! Небольшой, но…

Саломея вкратце сообщила обо всём, что удалось узнать.

— Идём обедать — ужинать! Кирилл нас ждёт за столиком. Отдохнёшь, а там и я тебе кое-что зачитаю! Совпадёт, значит, мы на верном пути!

— Что бы я без вас делала!

Далеко за полночь. Воздух наполняет комнату хвойным ароматом, слегка тормошит лёгкие портьеры. Разложив исписанные листы четвёртого «а» формата на широкой кровати, Саломея с мужем сидят по обеим её сторонам, — там ещё не заняли место разбросанные листы.

— Ого! — восхищается она. — И ты всё это сам? Не стал наговаривать на диктофон?

— Ты же терпеть не можешь аудио-«произведения»!

Саломея усмехнулась. Взяла, протянутую мужем, чашку.

Вадим, надев очки:

— Нет, ты послушай! «… Но гораздо больше беспокойства руководству страны доставляли волнения строителей и рабочих, мобилизованных по оргнабору. Отряды мобилизованных, так называемый оргнабор, — были по своей сути коллективами без внутренних социальных связей». Но главное, заметь. — Вадим поднял палец. — «Они становились группами с неформальной полукриминальной организацией». — Дальше. Взял несколько листов. — «В пьяной драке с местными жителями, приняли участие двести рабочих.» Дальше. Казахстан, Архангельская область, Усолье — Сибирское, Самбиековские Шахты, Бобруйская область, Московская область». В этих массовых волнениях избивали друг друга и всех подряд лопатами, молотками, табуретками, камнями. Поножовщина, погромы, самосуд. Все эти массовые, в общем, и беспорядки, основанные на «новостроечном синдроме», происходили по одному хулиганскому стереотипу поведения людей, ставших оголтелой и неуправляемой толпой. Только один конфликт — Кемеровская стачка…»

— Погоди, Вадим! — Сделав глоток, вернула чашку назад. — История личности! Думаешь, всё же, «это» отсюда? Как-то связано?

— Ничего я не думаю! Признаться, не вижу связи! — Демонстративно зевнул. — Я хочу спать! Ты просила отыскать материалы, исторические документы, я нашёл. Мне посоветовали книгу одного автора. Я сделал выписки. Кстати, она основана на докладных записках КГБ прокуратуры СССР. Делай с этим, — кивнул на разложенные листы, — что хочешь! Да, ещё! — спохватился. — Любопытные вещи я нашёл! Для общего, так сказать, развития. Нет, ты послушай! «… В результате своей борьбы они получили, добились» и так далее. — Отложил несколько листов. — Вот интересно! «Но это не означало, что «целинно — новостроечный синдром» изжил себя! К началу шестидесятых годов о подобных конфликтах уже не прочтёшь. Этот синдром принял другие формы, трансформировался. Ведь большая часть этой молодёжи росла в годы сталинского террора, воспитывалась в детдомах, ФЗУ, некоторые успели побывать в лагерях и колониях. Именно свой полукриминальный жизненный опыт они привнесли в жизнь и быт новостроечных городков в Казахстане, Сибири и на Дальнем Востоке, а через строй и оргнабор — в Советскую Армию…».

— Вон как! — воскликнула Саломея, вскочив. Сон как рукой сняло. — Кемеровская стачка! Детские дома, колония… Детская колония! Как же я сразу не догадалась! Ты на это намекаешь?

— Моля! — Взмолился Вадик. — Ну, допустим! Намекаю! — Стал убирать бумагу, не глядя на нумерацию страниц. — На сегодня — всё! Я — спать!

Россия. Сибирь. 1949 год.

Она снова в поезде. Подальше от того места. Плохие люди не поняли её. Ей казалось, — всё из-за продуктов, которых не хватало. Всем хотелось есть. У них были свои дети. До неё не было никому дела. Нашёлся дяденька, пожалел. Отпустил тогда ночью, дал на дорогу горбушку хлеба, две мёрзлые варёные картофелины, показал короткий путь на железнодорожную станцию. Сколько было за два последних года таких вот поездов, станций.

— Идём, — обратилась к ней тощая проводница с грустным лицом, — чаю выпьешь, согреешься! Расскажешь о себе. Много вас таких кругом!

Лучше бы она промолчала! Услышав «таких», Валентина опустила глаза, что-то кольнуло внутри. Осколок льда всколыхнулся. Холод, как ей казалось, стал пробираться всё выше, — туда, где рот, нос, глаза. Выше, глубже, — в самую середину головы. Плакать не хотелось. Слёзы испарились. Она исподлобья взглянула на женщину. Болезненного вида, плохо одета, — у Валентины не вызвала ни малейшей жалости. Но детский, нежный голосок произнёс в ответ:

— Спасибо, тётенька! Вы очень добры!

Та взглянула в широко распахнутые, казалось, наивные синие глаза. Девочка открыто улыбнулась в ответ. Проводница отметила про себя: черты лица незнакомой девочки говорили о хорошем, благородном происхождении. Вслух произнесла:

— Видать, тебя хорошо воспитала мать!

Про мать не надо было вообще…

Напившуюся чаю с баранками, проводницу потянуло в сон. Она взглянула на маленькие ручные часики с мутным стеклом.

— О-о! Конечная станция через два часа! Посплю немного! И ты, Валюша, давай на верхнюю полку! Замёрзнешь, — возьми одеяла там же! Проверки уже не будет!

«Часики, пожалуй, можно на хлеб поменять! Ещё останется!». Оглядела купе, глаза непроизвольно искали… Что-нибудь тяжёлое… Ещё раз взглянула на спящую проводницу. Проснулась, когда состав сильно дёрнуло, под вагоном раздался скрип. Всё умолкло. Тишина. Валентина посмотрела в окно. Станция. Конечная. Заглянула на нижнюю полку. Лунный свет пробежал по тёмной мерцающей лужице возле головы проводницы. Состав ещё раз дёрнуло. Валя поднесла к глазам часики, посмотрела на циферблат. С ума сойти, два часа ехала с мёртвой тётенькой. Ей был знаком сладковатый запах крови, но из-за холода в купе не пахло. Пора выбираться.

Ночь провела на вокзале. Ей не надо было ничего просить. Ни у кого! Её вид, трогательный и печальный, синие большие глаза на бледном, точёном, правильных черт лице, — тронули бы любого, кого угодно, будь у него даже вместо сердца, камень.

Утром оказалась на рынке. Было людно. Народ что-то выменивал, продавал, крал. То и дело пробегали какие-то типы. Глаза выдавали их. Настороженные, злые, шныряли по рядам, ощупывая, вырывая из толпы более-менее хорошо одетых и сытых. Она видела, как неслышно типы подбирались к тем, — один отвлекал, другой виртуозно очищал или резал карманы.

Она тоже бродила, чего-то искала, ждала. Внезапно её окликнула женщина. Протянула горячий пирожок. Посмотрела в лицо.

— Сирота? Что — ли?

Она отвернулась. И тут встретила взгляд того, кто отвлекал жертву.

Солнце садилось. Рынок обезлюдел. Осталось немного, — десятка два торгующих. Среди них, — мужчина, среднего роста, на костылях со звездой героя на лацкане.

Неожиданно к нему подбежали трое мужчин. Сбили. Тот упал. Один из них, что был одет лучше, сорвал звезду. Двое других принялись избивать.

— Хватит! — крикнул, что сорвал звезду. — Живой? Бедолага безногий? — наклонился к инвалиду. — Больше всех надо? Есть ещё желание правду-матку искать?

Мужчина не ответил, сплюнул кровь на снег. Приподнялся на локтях:

— Всяких на войне повидал! А ты, — вытер лицо пятернёй, — ты хуже фашиста! — Плюнул тому в лицо. Мужчина хотел ударить инвалида в лицо. Раздумал. Что — то, сдержало. Повернул свирепое, но красивое, бледное лицо к Валентине. Та стояла в двух метрах. Внимательно смотрела на происходящее.

— А ты, малявка? Ты чё здесь?

— Дяденька! Дай хлебушка! Кушать хочется!

Бандит подошёл к ней, что-то прочитал в лице. Хохотнул.

— Кушать, говоришь? А ну, пойдём!

Мужчина шёл впереди, Валя следом, за ней — двое других. Шли дворами. В темноте ничего не различить. Дом на самой окраине. Вошли внутрь. Натоплено, чисто. Пахнет домом, едой, мамой. Хотелось расплакаться. Горько — горько. Мама!

Бандиты сели за стол. Тот, что её позвал, разделся, развалился.

— Хлебушка, говоришь? Хлебушек заработать надо!

Подошёл к ней.

— А ну, разденься! Да не бойся, не обижу!

Остальные ехидно заржали.

— Худая, маленькая! Как раз! А лет сколько, синеокая?

— Четырнадцать! Валентиной звать!

— Валька, значит! — оскалился самый противный из бандитов. — Уж больно худа для…

— Заткнись! — сунул руку в карман тот, что взял с собой. — Кто пальцем тронет, — убью!

Повернулся к ней. — Девка ты, я вижу непростая! Сирота? Из «бывших»? Детдомовская?

Родители кто? Можешь не отвечать! Сразу видно, — отпрыск политических?

Поймал её голодный взгляд, устремлённый на стол. Девочке стало плохо. Каруселью закружились тарелки с творогом, резаным окороком, глазуньей на сале. Стала терять сознание, упала. Внезапно сильные руки подхватили, куда-то понесли. Провалилась во что-то тёплое, мягкое.

Пришла в себя в горе мягких больших подушек, которые приятно пахли морозной свежестью. Металлическая кровать. Перегородка. Нечаянно услышала отрывок разговора. Тот, что заступился, — его голос толковал: — … Просится переночевать…

— А пустют?

— Ты лицо её видел? — не отвечая, огрызнулся знакомый голос. — Так что, Пилюха, видать нам и впрямь, клад привалил!

— Ну и голова ты, Захар! И делать-то ничего не надо! — хохотнул. — Заходи! Бери! Ой, славно!

Прошло несколько минут:

— Очнулась? Синеокая?

На табуретку, рядом с кроватью, Захар поставил выщербленную тарелку с творогом. В облаке сметаны, — размоченный влагой сахар. Ещё её ждала целая тушка домашней, отварной курицы.

— На, вот! Поешь! А там, — за работу!

Пригляделся.

— Всё слышала? Тем лучше!

Присел на краешек кровати.

— И что в тебе такого? Вроде глянешь, — девка, как девка! А глаза?

Смотрел, как ела. Не жадно, аккуратно прожёвывая. «Соплячка, но, видать, из интеллигентных». Девочка бесстрашно поглядывала в ответ.

— Ты, Валентина, случаем уже не…

Она закрыла рот, полный еды, с замиранием слушала дальше.

— Ты убивала раньше?

— Откуда знаете? — ощетинилась, словно волчонок.

Громко рассмеялся в ответ: — Глаза у тебя! Смотришь так, как десять моих ребят, когда…

— Идут на дело?

Захар хлопнул себя по колену и снова засмеялся.

— Эх! Жаль, что мала! А то замуж взял бы! Пойдёшь за меня?

Улыбаясь, навис над ней, приблизил лицо. Она замерла. Чистое, белое. Прямой нос, зачёсанные назад густые тёмные волосы. Заступился, накормил. Рот улыбался, показывая ровные белые зубы, красивые серые глаза сверлили жёстко и холодно. А сам весь такой…

— Пошла бы! Хоть на край света!

Улыбка сошла с лица. Внезапно расхотелось смеяться. Встал, слегка отпрянул. Большие синие глаза уставились, не моргая. Там, за перегородкой в полутьме, — уже не были синими. Два тёмных, нет, чёрных круга… Закружились. Образуя одну тёмную бесконечную пропасть… Слились, образуя чёрную воронку. Бездна. Живая. Вновь смотрела на него…

Накануне вечером, собираясь в родной Ленинград после эвакуации, пожилая, интеллигентная профессорская пара впустила переночевать в свой дом худенькую, очень воспитанную девочку. За ужином, с умилением глядя на прекрасное «дитя», так назвал её профессор, закралась мысль увезти, затем удочерить «бедного ребёнка».

— Куда же ты пойдёшь, милая?

Жена профессора, вытерла глаза носовым платочком.

— Как же? Как же так? Аркаша! Прелестная девочка! И куда ей? В детдом?! Лилечка! Деточка! — обратилась к Валентине, прижав к себе ребёнка. — Сколько тебе пришлось пережить! Кошмар!

— Мира, дорогая! Не надо всё усложнять! Лиля едет с нами! Решено!

Ленинград. Она там родилась. На Фонтанке. В коротких, очень скупых обрывках памяти пронеслись большие окна на первом этаже. Широкие двустворчатые парадные двери. Мужчину уводят люди в шляпах, длиннополых пальто. Отец! «Бедная моя девочка! Что с тобой будет? Очередь за мной!», — маме плохо. Сердце не выдержало. Резко пахло лекарствами. Кажется, соседи, вызвали Скорую. Врачи приехали через два часа. К «врагам народа» никто не спешил на помощь. Она помнила лишь, как забрала её к себе соседка из квартиры напротив. Полное, доброе лицо. Её возмущённый шёпот:

— Шпионов нашли! Да квартира ваша кому-то приглянулась! Совсем, ироды, с ума сошли! Надо же такое придумать!

А дальше… Мамочка! Где ты?

Сибирские морозы. Ей постоянно внушала некрасивая женщина в гимнастёрке с грубым, крестьянским лицом, красными большими руками:

— Запомни, девочка! Твоё имя — Валентина! Теперь ты — Валя! Валька! А то ишь, придумали тоже — Виолетта! Имя-то, и впрямь, не наше, шпионское! — И больно дёргала, закручивая её густые светлые косы в своей красной широкой руке. Холод, унижения, побои, — суровое наказание за каждую мелочь. Этот детский, проклятый дом…

Вещи профессорской четы собраны. Баулы, узлы и коробки стояли вдоль стены. Седовласый профессор и его жена не таились. После ужина, пересчитав при ней деньги, разложив по внутренним карманам кое-какие ценности, спокойно легли спать, предоставив в распоряжение девочке целую комнату.

Ночью Валентина тихо, на цыпочках обходит комнаты, наконец, распахивает входную дверь. Пятеро здоровых мужчин врываются в квартиру. Одеваясь, слышит надрывный голос профессора.

— Прошу вас! Не надо! Я отдам всё! — Его жену пытают у него на глазах.

Валентина, улыбаясь, входит в ту самую комнату. Хозяева квартиры связаны.

— Всё, всё берите! Ребёнка не троньте! — исступлённо кричит жена профессора, захлёбываясь кровью.

Равнодушная к происходящему, не обращая внимания, Валентина берёт Захара за руку:

— Убейте, не мучайте их! Я знаю, я покажу…

Грабежи и убийства продолжались около года. Несколько преступлений подряд взбудоражили город. Люди закрывали двери на крепкие запоры не только ночью, но и днём. Все гадали, — в чём секрет, как удаётся банде столь отчаянно, стремительно и гладко совершать преступления. И вот уже зашептались о красивой девочке, что стояла, будто, во главе банды. Некоторые уверяли своих знакомых и соседей, — видели её в своём подъезде, другие — на одной из улиц, под окном очередной жертвы.

И вот однажды Захар вернулся один. Пьяный, грязный, в ссадинах, с пустыми руками.

— Нет её больше! Забрали, сволочи! А она…

Уронив голову на стол, закрылся грязными руками, стал неистово рыдать.

Пилюха, наконец, удовлетворённо, кивнул. Его распирала ревность и обида. В последнее время «на дело» ходил Захар только с Валентиной, а его, Пилюху, преданного, проверенного товарища, взрослого мужика, словно и не было, не существовало вовсе!

Захар ещё неделю беспробудно пил. Затем пришёл в себя, рассказал, как всё произошло. В тот, последний раз, десятое чувство ему нашёптывало, — что-то идёт не так. Слишком тихо и гладко. Долго ходили, наконец, выбрали, что искали. Валентина попросилась переночевать. Впустили без единого вопроса. Ночью, ближе к рассвету, началось. Не успела девочка подойти к двери, как на неё набросились сзади. Следили. Захар, ранив двух милиционеров, едва скрылся.

— Обложили! — сетовал он Пилюхе.

— Говорил тебе! Чуйке доверяй! А то «клад», «сокровище»! Вон оно как вышло!

— Если бы не она! Успела Валюха предупредить, крикнула! — Опомнился. — Пасть закрой, не то…, — пригрозил ножом. Затем, ударив кулаком по столу:

— Эх! Жаль! Валить отсюда надо!

— Куда подадимся-то?

Глава 6

Саломея долго рылась в бумагах, перелистывала папки. Она знала только дату — 1947–1953. Точно ни фамилий, ни имён. Наконец, на глаза попалось:

«В период с 1949 по 1953 годы количество управлений исправительно-трудовых лагерей на местах выросло более чем в два раз. В последние годы жизни Сталина затеваются амбициозные по своим грандиозным масштабам и требуемым капиталовложениям, но бессмысленные проекты строительств…».

Словно кадры исторических хроник замелькали перед глазами. Читала дальше:

— «…При этом не был забыт и детский труд, который также широко использовался. Воспитанники детских трудовых колоний в возрасте от двенадцати до шестнадцати лет обязаны были трудиться по четыре часа в день, для подростков в возрасте от шестнадцати до восемнадцати предусматривался труд в течение восьми часов в день, и два часа отводилось для учёбы…».

Перевернула несколько пожелтевших страниц.

— «… Вслед за смертью Сталина была объявлена амнистия…от 27 марта 1953 года…».

— Детская колония и амнистия. — Произнесла вслух, задумалась. В помещении было душно. Как сообщили сотрудники архива, кондиционер сломался вчера вечером, буквально, после её ухода. Прикрыла глаза, хотелось пить. Психометрический барьер благополучно преодолён. Временная граница растаяла. Другое измерение. Длинные тёмные ресницы хлопнули. Красивое, точёное лицо девочки. Взгляд. Совсем не детский. Тоскливые серые будни не для неё. Даже еда и одежда для неё — не главное. Она, словно акула, чуяла запах крови, он притягивал, манил её…

Нечем дышать. Цвета меняются. Жёлтый, оранжевый, красный. Со всех сторон нестерпимо что-то давит. Саломея, посчитав до трёх, открыла глаза. Огляделась вокруг. Снова, необъяснимо чётко, представила лицо той девочки. Стала рыться в памяти. Как там пишут психологи. «Одиннадцать — четырнадцать лет. Возраст, когда формируются представления о морали и нравственности. И если в этом возрасте ребёнок подвергался физическому и психологическому насилию со стороны взрослых, то влияние этих самых действий гораздо сильнее сказывается на развитии личности».

— Нарушение отношений с матерью в раннем возрасте, — девочка была оторвана от неё, — делилась Саломея с мужем, — по неизвестным причинам, но можно себе представить. Репрессии. Взрослых ссылают. Или расстреливают. Детей отрывают от родителей. Дальше, — тяжёлый подростковый быт, — это детдом, скитания, колония, скорее всего! Вот она и стала…

— В корне не согласен! — вырвал её из размышлений Вадим. — Тогда всё поколение, кто родился во время войны или до неё, должны были стать преступниками! Времена после войны — одно, а сами люди! Хотя и ныне…

— Я лишь хотела сказать о сочетании всех неблагоприятных факторов. Это касается и самой личности, её особенностей, а также степени возбудимости, дальше…

— Нет — нет, извини, ты, всё же, права! Времена не изменились! К сожалению! Волосы дыбом встают, когда показывают о насилии над детьми… Потом, все мы, то есть общество, чего — то хотим, ждём! А наркомания? Это не следствие разве психологического дискомфорта? Не у всех, понятно! Опять же, особенности. — Вадим, заложив руки за спину, нервно прошёл по номеру.

— Тебе приходилось наблюдать? Элементарно! Молодая мать ведёт малыша, лет четырёх-пяти. Что-то не так, дёргает того за руку, трясёт, — думаешь, вот-вот у ребёнка голова оторвётся! Ей, что? Хлеба не хватает? Еды? Одета хорощо, дорого. Вряд ли! Я думаю, дело в другом. Беременные женщины с мужьями, если есть таковые, конечно, ходят на курсы будущих мам и пап. Учат их там пеленать, кормить. А дальше? Что? Дальше что? С ребёнком надо общаться! С ним надо быть! Везде! Всегда! — посмотрел на неё. — Ну, я имею в виду, быть рядом не только физически…

Саломея задумчиво взглянула на мужа.

— Ты всегда был хорошим отцом, Дюша. — тихо произнесла, улыбнулась.

— Что? — не понял он.

— Хороший ты отец, — повторила. Он остановился, рассеянно взглянул.

— Увлёкся! — извини. Широко улыбнулся в ответ. — А может? — кивнул в сторону спальни, — родим третьего, или третью? Точно! Девочку! Такую, как ты! Я — за!

— Я — против! Пока, против! Дел невпроворот! — Медленно провела усталой рукой по его лицу. Затем присела, потёрла висок, улыбаясь: — Шутник ты, Вадик!

После обеда вся семья вышла из здания, немного прошлись и наткнулись на красочный плакат, — он приглашал всех на открытие новой экспозиции местной художницы в одном из залов галереи изобразительного искусства города.

— Хочу! — воскликнула Саломея, дурачась, показывая пальцем на плакат.

— А что? Идём!

— Как знаете, а я…, — начал Кирилл.

— Вместе, так вместе! — перебил отец. Десять минут в такси и они в галерее, Саломея бредёт, вглядываясь в полотна. Дома, улицы, изображённые на них, звали, манили необычно яркой, детской непосредственностью восприятия мира. Застыла перед портретом молодой женщины:

— Невероятно! Такое буйство красок! Одновременно, — аристократизма!

— Сразу видно, писал жизнерадостный человек! — подхватил Вадим. — Как же надо любить жизнь, чтобы вот так выписать кистью! Я бы сказал, это Моцарт!

Лиманская Надежда. Бездна смотрит на тебя.

— Моцарт был музыкантом. — Не отрываясь от мобильного, выбирая игру, проворчал Кирилл.

— Всё верно! А в живописи! Эта художница, — солнечный Моцарт в живописи!

— Шедевр! — Вглядываясь в черты, воскликнула Саломея. — Смотрите, какая простота! Нет внешних эффектов. Лицо погружено в яркую среду, пронизанную светом!

Они не чувствовали, как позади них, за спинами, неслышно остановилась высокая, рыжеволосая женщина, чуть старше Саломеи. Та самая художница.

Саломея, не оглядываясь, ощутила лёгкую тёплую волну. Повернулась. Встретилась глазами. Женщины улыбнулись друг другу.

— Это вы! — Подошла ближе — Вы Жанна Рудина! — Улыбнулась Саломея. — Очень приятно!

Они познакомились, быстро нашли общий язык. Кроме семьи Саломеи, в галерее находилось ещё человек пять. Жанна предложила шампанское.

— Сразу видно, люди приезжие! Знаете, Саломея, у вас интересное, необычное лицо! — Та покраснела, замахала руками.

— Чем дольше всматриваешься, тем больше… Как вам объяснить. Тем больше лиц, что — ли, видишь в нём. Нет, не лиц. Оно, одно ваше лицо может быть разным. Нет, не могу, — художница отрицательно покачала головой, — подобрать слово.

Саломея поняла, какое значение художница вложила в слово «разная». С подсказкой не спешила. Жанна не была красавицей. Та же одухотворённость, гордая осанка, что на портрете. Немыслимая схожесть поражала.

Пристальнее, чем нужно взглянула ей в глаза. Казалось, температура воздуха стала резко опускаться. Перед ней застывшее женское лицо. Это не Жанна. Женщина вдвое моложе. Кирпичная стена двухэтажного здания. Бледная кисть руки опускается всё ниже. Женщина приседает, затем падает, неловко заваливаясь набок, — безжизненные глаза устремлены в вечернее небо. Дальше… Нет! Не может быть! Крошечное отверстие во лбу. Видение исчезло.

Саломея сосредоточилась. Жанна тревожно смотрела ей в лицо.

— Вам плохо, Саломея! Это от жары! — куда-то уходит.

Подала стакан холодной воды.

— Кто эта женщина? — отпив глоток, Саломея кивает на портрет.

— Мама! Погибла в шестьдесят пятом. Работала в школе учителем математики. Её убили. — Неохотно:

— Поговаривали, какой-то маньяк орудовал тогда в нашем городе.

— Я знаю, — тихо говорит Саломея. «Шестьдесят пятый, — подумала. — Тогда…».

Женщины несколько секунд молча смотрят друг на друга.

— Предлагаю нам всем вместе отметить ваш успех, Жанна! — подходит Вадим.

— Едем к нам! — поддержала Саломея. — У нас огромные апартаменты в гостинице. Свежий воздух. Всем места хватит! Поговорим!

Саломея с первой минуты показалась Жанне человеком неординарным. Что-то было в этой, едва знакомой женщине притягательное, располагающее и очень странное. А если удастся написать портрет…

— Одну минуту! — отозвалась, не раздумывая. — Только захвачу кое-что!

Вадим был на террасе, Кирилл уже спал.

— Да-да! Вот так! Очень хорошо! — Жанна, держа широкий лист, делала наброски. — После смерти мамы, продолжала она, — росла в детском доме. Вы сказали тогда, в галерее, что-то насчёт буйства красок. Эти картины… Я работала над ними…

— Простите, Жанна! Я не должна была, ведь это связано…

— Ничего, нормально!

Немного помолчали.

— Десять лет назад у меня отняли дочь. Наши, местные… Убили. Как когда-то маму! — Она задумалась, опустила руку с карандашом. — Влюбилась моя девочка, сразу после школы в молодого человека. Спортивный, красивый. Красиво ухаживал, дорогие подарки. Собрались пожениться. — Вздохнула. — Оказалось, — бандит. Погиб во время разборок. Следом за ним ушла и дочь, как близкая подруга, как… — Легко смахнула что-то с лица. — После её смерти взяла в руки кисть, стала рисовать. Яркие краски, говорите! — Ладонью дотронулась лба. — Хотелось выплеснуть всё, что аккумулировалось в сердце! Эта боль, думала, она разорвёт меня изнутри. А воображение, как назло, заиграло, и цвета. Краски буйствовали сами по себе, не подчиняясь мне. Я смешивала их, ничего не чувствуя, не осознавая! Даже обращалась к психотерапевту. На мой вопрос: «Отчего это, вдруг, произошло со мной такое?», — он мне: — «От стресса, уважаемая! Организм ваш мудрее вас самой, — излечивается! А станут блекнуть краски, значит, выкарабкались!».

Жанна снова взялась за набросок: — Не верила! Тогда не поверила. А сейчас, вижу, — прав был он, — теперь увлекаюсь графикой. «Выкарабкалась», значит! В следующем году, надеюсь, выставляться! — без перехода. — А вы, Саломея, чем занимаетесь? Вижу, вернее, чувствую, непростой вы человек! И это ваше: «Я знаю!». А ведь я по натуре недоверчива, большой скептик. А вам поверила сразу!

— Как? — вмешался, наконец, Вадим, — вы не знаете, кто такая Саломея Снегирёва?

Саломея укоризненно взглянула на мужа.

— В шестьдесят пятом, говорите? — обращается к ней полковник. — Подозревали по этому случаю одного, матёрого! — взглянув на неё. — Да вы пейте чай! Живёт у нас в городе, — встал, подошёл к шкафу, достал несколько папок, — одна семейка. Дед — бандит знаменитый, орудовал в конце сороковых-пятидесятых… Умер недавно. Дочь его — воровка знатная, не раз сидела. Пьёт беспробудно. А внучка… Говорить не хочется! — махнул рукой.

— Так что внучка?

— Подруга одного из кузбасских авторитетов. — Протянул лист из блокнота. — Вот адрес её матери, о телефоне в той квартире давно забыли! Попытайтесь! Поговорите! — нетерпеливо качнул головой. — Может, что из этой затеи и получится. Всякое может быть! Что-нибудь, да и вспомнит!

Саломея подъехала на такси к рядам таких же, как на окраине столицы, — «зелёному кварталу», — пятиэтажных «хрущёб». Здесь было ещё страшнее. Одна часть облезлых, подъездных когда-то дверей была наглухо прибита к проёму. Она подняла голову. Вместо рам, кое-где в окнах приколочены листы фанеры. Маленькие балкончики загромождены разным хламом, на верёвках — застиранное бельё. Внутри подъезда — разбросанные рекламные листовки, часть из них — в лужах испражнений. В нос ударил невероятно сильный, поселившийся здесь навсегда кислый запах капусты, мочи, кошачьих экскрементов.

Идти пришлось на пятый этаж. Вместо звонка, — обрывки цветной проволоки, торчащей из стены. На стук дверь открыла женщина лет пятидесяти пяти. Каинова печать на лице. Алкоголичка. Одутловатое лицо, бессмысленные глаза блуждают по лицу Саломеи, что-то соображая. При этом усиленно пытается застегнуть дрожащими пальцами редкие пуговицы на неопрятном выцветшем халате. Осознав, что перед ней — женщина, удивилась, оставила нелепую затею. С силой, трясущимися руками лишь запахнула воротник у горла.

— Извините, — начала Саломея,-…

Та осмотрела гостью с ног до головы. Сообразила.

— Деньги принесла? От Ларки?

Прошла внутрь, ничего не говоря. Саломея последовала за ней.

— Присядь! — показала на второй чистый стул в захламлённой, грязной кухне. — Давай сюда! — протянула руку.

Саломея догадалась, о чём та, достала деньги.

— О! Щедрая подачка родной матери! Выпьешь?

— Нет, спасибо!

— Ну, всё! Давай, — показывая на дверь, — вали отсюда! — Саломея встала. Знала, к кому идёт, достала круглую симпатичную бутылку, поставила на стол.

— Неужели Ларка прислала? Чего молчала? — схватила бутылку, повертела. — Вискарик? Чего это вдруг?

— Антонина Степановна! У меня к вам дело!

Заплывшее лицо изобразило нечто, похожее на удивление. Глазки-щёлки уставилась на гостью. «Антонина Степановна»! Давненько не слышала своего отчества.

— Чего это, вдруг? — снова повторила. — У тебя? Ко мне? — присела за стол. — Ты тоже, из этих?

— Нет! Я вот по какому делу. — Саломее кое-что пришлось объяснить.

— Понятно! Вот ведь, жизнь, а? Папашку моего черви уж давно съели, а всё… Щас!

Антонина Степановна налила себе полстакана.

— Для здоровья! Чтоб, так сказать, беседа гладко пошла! А то ведь, не вспомню, пока здоровье не поправлю!

Затем, удивительно легко, поднялась, вскоре вернулась, держа в руках, словно колоду карт, пачку мятых фотографий.

— Видишь?

Бережно достала одну из них. С фотографии смотрели две симпатичные, хорошо одетые девочки.

— Вот эта, что повыше — Лизка! Елизавета! Так её мать называла. Мать её Валентина, ох красавицей была! Но злая, жадная, даже убить могла. А моя… — Антонина пустила слезу. Затем вытерла лицо рукой. — А моя, всё ревновала её к отцу. Мы семьями дружили. «Домами»! — Засмеялась. — Обе мы, и Лизка, и я в достатке росли. Одежда, обувь там, цацки всякие. У нас даже золотые серёжки были! Это у девок-то, десятилетних! В те времена! Представь!

Саломея вгляделась в лицо высокой девочки.

— Откуда всё это? — продолжала женщина. — Да какая разница! Маленькие были, не понимали! Вроде дружили, а дальше. Узнала Елизавета, что мать моя ходит к бабке, чтобы порчу навести на её мать! Извести хочет! Тут и началось. Погибает моя мать. Слух пошёл, это я от отца слышала, в блатной среде, — мою мать Валентина убила. Но, что слух! Захар всеми управлял, командовал, распределял всё. Короче, умолкли все! А Елизавета рассказывала, как мать ей хвасталась. Мол, сидела, когда-то по малолетке в лагере для несовершеннолетних, двух девочек — доносчиц, того…, — Антонина пальцем провела по горлу.

— Зарезала?

— Если бы! Не догадаешься!

Саломея догадалась, но переспросила:

— Так что, зарезала?

— В-о-о-т такенный, — ребро ладони, приложив к ладони другой руки, показала — гвоздь в палку и между глаз! А тут и амнистия! Замяли. В общем, повезло ей, ничего не доказали, свидетелей — ноль, да и кому неприятности нужны, тем более на зоне!

Антонина опрокинула ещё полстакана. Саломея достала шоколад.

— Закусите, Антонина Степановна!

Та резко отдёрнула руку, шоколад вылетел.

— Не нуждаюсь! Эх, хорошо пошла! Мало, ведь! Может, сбегаешь? Нет! Я так и знала! Ну, тогда, — поднялась, подошла к окну, наклонилась к газовой плите, немытой, по крайней мере, последних лет десять, опустила руку за панель, вытащила начатую пол-литровую бутылку водки. Запрокинула, отпила прямо из горла.

— Ты бы видела глаза её матери! А Лизка?! — спросила себя, уже еле, шевеля языком, — на, вот! Визитка Ларкина! Она это всё с дедом, ну, отцом моим шепталась, всё расспрашивала его о бурной молодости! Вообще, Ларка у меня — красавица, до седьмого класса отличницей была! Одевала её, кормила, как в лучших домах! Заведующей универмагом я работала! — пьяно рассмеялась. — Потом тюрьма! За растрату! Тут всё и пошло под откос!

Налила ещё. — Короче, Ларка больше тебе расскажет, если телохранители позволят…

Антонина уронила голову на руки. Через минуту Саломея услышала сильный храп.

— Жёны криминалитета… Они быстро получают то, что большинству не получить никогда. Столь же скоротечно их кажущееся благополучие. Они «выходят в тираж», теряя практически, всё…, — вещали с экрана местного телевидения, демонстрируя новую авторскую работу известного в области журналиста.

— Одну не пущу! — Вадик со вчерашнего вечера места не находил. Практически, не спал.

— Моля! Ты не соображаешь! Куда тебя несёт?

— Дюша, меня встретят, я договорилась!

— Её «встретят»! — Передразнил. Ставя перед ней чашку кофе.

— Взгляни, какой год на дворе? — упорно возражала. — Не девяностые! И вообще, все «они» занимаются бизнесом, у многих есть дети…

— Даже по телевизору, — не слыша её, не унимался, кивнул на экран Вадим, — как по заказу, для тебя…

Муж поехал с ней, обещал остаться в машине и ждать. Так ему было спокойнее.

Когда выходила из автомобиля, не спеша, подошли двое молодых людей. Высокие, накаченные, в дорогих костюмах.

— Следуйте за нами!

Лариса оказалась красавицей в полном смысле слова. Бирюзовый домашний халат подчёркивал роскошные небрежно заколотые белокурые волосы, что обрамляли точёные черты. Серые, в пол-лица глаза смотрели чуть насмешливо. Кто перед ней, — хозяйка дома оценила за долю секунды. Ощущение превосходства над большинством, над людьми «средней планки», которое давала жизнь с одним из кузбасских авторитетов, в этот миг слегка пошатнулось, изменило ей. От взгляда Саломеи не ускользнуло, — хозяйка заметно нервничала. Не смотря на красоту и достаток, молодая женщина производила впечатление не очень счастливого человека.

— Присядем, Саломея! Кофе, чай! — Затем, почти по-детски. — Хотите пирожков? У нас, их замечательно пекут! Не пожалеете! С парным молоком!

Саломея улыбнулась, кивнула в ответ. Лариса позвонила в колокольчик. Гостья не могла сдержать улыбку.

— Дворяне, да? — иронически заметила Лариса. — Новоиспечённые. Мой дом, что хочу, то и делаю! А что? Мне нравится!

Впервые в жизни Саломея завтракала с женой криминального авторитета.

Лариса оказалась неглупой, милой женщиной. Дом, в котором находилась Саломея, действительно принадлежал Ларисе, а муж…

— Вместе мы живём в другом доме! Туда бы вас ни за что не пустили!

С удовольствием, проглотив очередной пирожок, отвечала на расспросы Саломеи:

— Дедуля мой хозяйственный был… — Лариса, немного задумалась. — И самый лучший. Был он для меня больше, чем родной отец! Да, — спохватилась, — а Захар был круче, умнее, Это все признавали. А жена его, ну, Валентина, та, вообще, аристократкой была. Советы всякие ему давала. А он. Он пылинки с неё сдувал. — Вздохнула. — А вот мой!

Затянулась сигаретой.

— Дедуля рассказывал, тогда воры были, не то, что сейчас, — по беспределу. И кодекс у них был!

«Как же! Кодекс! Кодекс бандита или Люцифера, какая разница!», — возмутилась в душе Саломея, но слушала внимательно, надеясь, всё же, узнать именно то, зачем приехала.

— В общем, жили семьи моего деда и Захара хорошо, ни в чём не нуждаясь. После смерти моей бабки всё и началось. Вначале думали, — Валентина угробила её. Потом стали шептаться, — дочь Захара, Елизавета, как-то причастна… А тут ещё учительницу математики, где училась Елизавета, убили. Было ещё несколько случаев. Серия, в общем! Дед ещё рассказывал, Валентина не пускала Елизавету несколько недель из дома. Мать не рассказывала? — Махнула рукой. — Понятно! Уже, наверное, имя-то своё забыла!

Лариса поднялась, подошла к барной стойке.

— Хотите выпить?

Саломея отрицательно качнула головой. Хозяйка плеснула на самое дно, вернулась в кресло.

— В каком году это было?

— В шестьдесят пятом, кажется! — Улыбнулась. — Прошлого столетия! А дальше. Захар, прихватив общаг, смылся. Со своей семьёй. Куда? Этого никто не знал. Поговаривали, кто-то из дружков пронюхал, вроде в Подмосковье! Точно неизвестно.

— Кстати! — вспомнила Лариса. — Дед ещё говорил, в те годы, слух в блатной среде распространился, ну, каким образом узнали, где Захар с семьёй. Так вот. Там, где-то в Подмосковье, в середине шестидесятых… Ну, не знаю, серия, не серия, стали совершать такие же убийства, как раньше в нашем городе…

Немного поговорили ещё. Об истории, Вспомнили кое-что из истории, сталинских репрессиях, благодаря чему, дед Степан оказался в банде.

— Вкалывал от зори до зори. Богател. Не без этого. И на, тебе! В лагеря! Собака! Чтобы не выделялся! А сейчас!

Саломея с интересом взглянула на неё. Вспомнила внучка слова деда Степана, бывшего кулака, сразу после развала страны:

— Чем дороже покупки, тем дешевле судьба… Прав дед! Ой, прав оказался!

Заговорили о наших днях, Лариса возразила:

— Я вас умоляю, Саломея! — воскликнула она. — Неужели не знаете?! В наше время в каждом районе города, да и у вас, в столице, по-прежнему, та же «тройка», что в тридцатых, да и после войны. Дед, опять же, рассказывал! Только теперь: милиция-прокуратура — суд! Вся тройка повязана! — Показала красноречивый жест, — потёрла палец о палец. — Понимаю, не мне судить?

Снова налила в стакан. Вдруг, разоткровенничалась.

— Знаете, мне гораздо спокойнее здесь, одной. Без него! С «ним» всегда, словно на экзамене! Оделась не так, — что-то там просвечивает. Смотришь не так. Отвечаешь грубо. Зато каждую неделю супер покупки в дорогих магазинах.

Лариса закурила.

— Я с шестнадцати лет под его жёстким контролем. Никаких ровесников. Подруги? Репутация каждой из них тщательно проверяется! Затем только, — общайся! Прогулки до двадцати двух часов. Никаких кафе тебе! А девчонки поначалу так мне завидовали, — какие «тряпки», «тачки», «кабаки»! Разве им расскажешь? Однажды позволила себе такое «удовольствие». Поболтала с подругами дольше обычного. И что? Была избита прямо перед дверьми заведения. Любая моя инициатива, — усмехнулась невесело, — каралась ударом в лицо. И это всё до совместной жизни! А когда привёз к себе… В любое время по его желанию должна ублажать, независимо от своего желания, состояния здоровья…

— Вы такая молодая, красивая. Уйдите от него!

— Как же! Уйдёшь! Одна моя знакомая ушла… Всё бросила. Сбежала. Нашёл. Не захотел возвращать, побрезговал! А дальше нашлись люди, предложили свои услуги для наказания…

Продолжая курить одну за другой сигареты:

— Ребёнка, и того родить не могу! Боюсь! Браки в нашей среде заключаются не в загсах. Супруга — скорее всего положение! А знаете, — повернула к Саломее лицо, — на одном из выездов, он даже прикрылся мною от пули! Выжила! Повезло! Вот! — обвела взглядом апартаменты, — подарил после того. Господи! — Поднялась снова, к барной стойке. — Хоть бросил бы!

— Лариса! Ведь это ваш выбор! Вы сделали его сами! К сожалению!

— Вы не правы! Его сделали за меня там! — Показала пальцем вверх. — Там нами правят, управляют! Там, на небесах!

Женщина стояла к ней спиной, продолжая наливать, уже не стесняясь. Подняла стакан к потолку. — Вначале небо забирает, потом выплёвывает! Небо? Нет! Бездна!

Вадим тревожно заглянул в лицо Саломее:

— Не говори ничего! Сам вижу! Потом!

Оба вздохнули с облегчением лишь у дверей гостиницы.

Глава 7

Россия. Сибирь. 1953 — 58 г…г.

В одной руке держа мороженое, другой трогательно сжимала маленький букет фиалок. Белое летнее платье в синий горошек затянуто на тонкой талии, синим узким ремешком. Копна светлых волос выгодно подчёркивает точёные черты. Большие синие глаза распахнуты и наивны. Лишь на первый взгляд. Тайком осматривая публику, косится на свои ноги. Не хотела, но снова пришлось… Эх, маловат размер, оказался! Ноги ныли неимоверно. Если бы не это, она бы раздобыла кое-что существенней! Ведь столько нарядной, состоятельной публики!

Сама не понимая, что именно, — кого-то искала глазами. Жадно ощупывая взглядом мужские лица, чего-то ждала. «Нет, он должен быть где-то здесь!». Многие мужчины, держа своих спутниц под руку, с интересом, исподволь, ловили, как им казалось, её волшебный синий взгляд. Изредка, вскользь, она отвечала им. Внутри всё клокотало от неприязни. Чужие и холодные, хотя улыбающиеся и приветливые, они не стоили её внимания. Всё не то! Ей, до потери сознания, хотелось видеть только то, единственное, — его лицо! Сумерки заполнили зелёные аллеи. Уже вечерние фонари освещали узкие дорожки парка. Двое молодых мужчин очень быстро прошли мимо. Один из них на секунду оглянулся, с любопытством скользнул взглядом. Где-то заиграл духовой оркестр, зазывая на танцплощадку. Снова взглянула на свои ноги в чёрных лайковых туфлях. Подошву жгло, пятки саднили от мозолей. В сумраке городского сада, в глубине, на одной из дорожек, вдруг, мелькнул знакомый силуэт. Он? Показалось!

Как из-под земли, снова выросли уже знакомые две мужские фигуры.

— Прогуляемся? Девушка!

Она встала, забыв о боли в ногах. Сжала кулаки. Презрительно фыркнула.

— Ого! Прямо львица, а не девушка!

— Не пойдёшь? Говоришь! — Подскочил ближе один из них. — А так?

Вдвоём, схватив за руки, куда-то поволокли.

— Вы ещё пожалеете! — только и успела проговорить.

Сзади подкрался третий. Закрыл пахучей тряпкой лицо. Голова закружилась. Её впихнули в автомобиль.

Очнулась от громкого: — Приехали!

Поняла, — ноги босые, но как сбросила туфли, не помнила. Вероятно, намеревалась бежать. Руки обмотаны верёвкой.

— Смотри, какую куколку ко дню рождения тебе привезли!

Её завели в большую комнату. Подняла глаза, чтобы осмотреться, не оставляя надежды на побег. Во главе накрытого стола… Захар!

Подошёл. Взяв за подбородок, посмотрел в глаза.

— Со свиданьицем, синеокая! — очень тихо проговорил он.

Мысли её куда-то полетели, сердце бешено заколотилось.

— Это, братва, не куколка! — повернулся к сборищу. — Это моя жена!

В комнате повисла тишина. Положив тяжёлую руку ей на плечо, подвёл к столу.

— Это Валя! Валентина! Вот это подарок! — Улыбнулся. — Вместе на дело ходили, в сорок девятом! Я рассказывал… Та самая Валя…

Раздались одобрительные возгласы. Те двое, что доставили её, предпочли куда-то исчезнуть. Вошла пожилая женщина. Украдкой взглянула в лицо Захару, тот что-то прошептал ей на ухо. Она подала знак Валентине.

Утро. Впервые за последние четыре года ей было спокойно и безмятежно. Улыбнулась. Она ещё тогда, в первую их встречу, будучи почти ребёнком, горячо и мучительно полюбила Захара и жила с этой тайной мукой все четыре года.

— Ты уж прости, Валюха! Так получилось! Знаешь, а я искал тебя! Верил! Если б не ты… А красавицей, какой стала! — Она поморщилась. Положила руку поверх одеяла.

— Виолетта я! Валька — детдомовское имя. — Привстала, прямо глядя в глаза, отчего ему внезапно стало жутко: — И часто тебе вот так, девочек в подарок привозят?

Захар ухмыльнулся, показывая ровные белые зубы.

— Д — а — а! — Протянул, рассматривая её, словно в первый раз. — А характер-то прежний! Узнаю!

В комнату вошёл здоровый мужик с неприятным, небритым лицом.

— А ну, вон отсюда! — закричала Валентина. — Не то…, — глаза непроизвольно обшарили комнату в поисках чего-нибудь потяжелее.

— Ты что, Валюха! Это же Степан! Правая моя рука!

— Теперь я — твоя правая рука!

Степан моргнул. Обменявшись взглядом с Захаром, вышел из спальни. Она, улыбаясь, посмотрела на Захара.

— Только я! Понял? — стала гладить его волосы, целовать лицо. Он смотрел ей в глаза. Утонул. Синие, они сливались воедино. Пропасть. Живая пропасть, шагнувшая к нему в душу, словно дух той самой тёмной бездны, вернулся на землю, чтобы напомнить ему, Захару, какова была его жизнь когда-то. Он всё теперь помнил. Всё. А она кокетливо, прислоняясь к нему всем телом, что-то говорила, говорила…

Первый, разработанный Валентиной план, понравился отнюдь не всем.

— Рискованно! Людей положим, а…

— Кто из вас трус, — нежным голосом жёстко заявила, — можете податься на вольные хлеба! Не держу! Или только беззащитных девочек хватать научены? — выразительно взглянула на тех двоих. У Захара желваки натянули кожу, смолчал. Впервые.

— Риск велик, но дело того стоит! — подытожил он, расставив все точки.

Прошло больше двух лет с тех пор, как они встретились, и банде Захара всё ещё сопутствовала удача. И вот однажды:

— Захарушка! — нежно и ласково пропела Валентина. — Решай, милый! Пора определяться! Живём как на вокзале вместе с этими грязными мужиками. Я, наконец, беременна! Хочу жить отдельно! — топнула ножкой. Захар напрягся.

— Ты ждёшь ребёнка? Кому это…

— Что — то я не поняла! А для кого всё это? — швырнула в него песцовым манто. Подошла к зеркалу, вынула драгоценности. — А это? Благодаря кому, всё это?

— Аристократку лепишь? — подскочил к ней, схватил за горло. Она не проронив ни звука, лишь взглянула ему в глаза.

— Виолетта! — едва шевеля губами, проговорил. Затем умолк.

Елизавета, так назвали дочь, родилась здоровым, любознательным ребёнком. Материнский инстинкт, проснувшийся в душе Виолетты — Валентины, раздражал, не давал Захару покоя. Его жена, когда-то правая рука, полностью, что называется, растворилась в ребёнке. Она по-прежнему давала ему дельные, хитроумные советы. Но безудержный авантюризм, а вместе с ним, — жажда крови и наживы, что так привлекали когда-то в молодой жене, — со временем иссякли. Ему казалось — всему виной их маленькая дочь. С некоторых пор он ненавидел их обеих. Никто и не догадывался. Это, как считал Захар, не могло долго продолжаться…

Как-то однажды Захар вернулся довольный и весёлый. Бросил небольшой грязный мешок в угол у печи, где хранился уголь. — На, вот!

Валентина вопросительно взглянула на мужа.

— Очередной трофей?

— Трофей, трофей! — ответил насмешливо.

Маленькая Елизавета подошла к отцу, оттопырив кружевной фартучек, проговорила:

— Папа! Это для маленькой Лизы? Положи сюда!

Отец без промедления развернул мешок. Держа за волосы голову убитого мужчины, аккуратно опустил её в детский фартучек. В лице Валентины не дрогнул ни один мускул.

Только сердце. Оно учащённо забилось, отдалось в ушах. Боль пронзила всю левую часть с головы до ног. Дочь вопросительно, со страхом посмотрела на мать.

— Крепче будешь! — улыбнулся Захар. — Нюни пускать не будешь! Закаляйся! — Обращаясь к жене: — Моя дочь должна быть хладнокровной и жёсткой, как я, как ты…

Валентина молчала. Смотрела и не потакала ему, но и не боясь. В ней самой, давно, внутри, не было ничего, — лишь пустота. Она, к сожалению, хорошо понимала, что объединяло их до этой минуты. Она видела, как жили нормальные, простые семьи, и хотела того же! Короткие вспышки памяти возвращали в давнюю жизнь — её родную семью, ленинградское детство.

Они с Захаром не были семьёй в общепринятом понимании. Поздно. Семейка. Да и это слово никак не подходило к их образу жизни. Сообщество. Преступное сообщество. А в центре — она! Теперь её маленькая девочка. Дочь. Беззащитная, доверчивая, как она сама тогда. Много лет назад…

— Убери эту гадость! — напряжённым голосом произнесла она.

— Неженку воспитала! Что делать с ней будем? Пусть поносит немного, а там…

— Ты слышал?! Или повторить?! — гневно произнесла жена. Сделала шаг к дочери.

— Не подходи! — заорал Захар.

Дочь испугано взглянула на родителей.

— Я тебе этого не прощу! — прошипела Валентина. — Никогда!

Снова сделала попытку приблизиться. Захар заслонил дочь, не подпуская жену. В это миг Валентина схватила стилет, лежащий на столе, изо всех сил ударила его в предплечье.

— Ты чё, сука! — крикнул от боли Захар, хватаясь за рану. Ребёнок громко заплакал.

Не обращая внимания, быстро сняла фартук с дочери. Завернула принесённый «трофей» в полотенце. Схватив ребёнка за руку, выбежала из комнаты.

— Степан! — услышал Захар голос жены. — Иди, помоги ему! — Показывая на свёрток, — ты надоумил?! Забирай игрушку! — Бросив свёрток, фурией пронеслась мимо «правой руки» мужа… _.

— Не надо, Саломея! Не провожай! — мягко произнёс Вадим, целуя в висок. — Занимайся своими делами! Мы с Кирюшей хорошо проведём время! Целый день нас не будет.

— Успеешь, и отдохнуть, и поработать!

Дверь закрылась. Она вышла на террасу.

Внимание Саломеи, вдруг, привлекла манящая бархатная темнота. Она чувствовала, как движется сквозь неё, собственное тело покинуло её. Безошибочное ощущение движения подсказало — темнота имеет форму тоннеля. Пространство, пределы его были огромны. На этот раз тоннель был чужим, как и само пространство. Она путешествовала по нему, не испытывая страха, обретая неопределённое, пока непонятное предназначение. Но твёрдо знала, — всё будет в порядке.

Когда она подходила к тому месту, что называлось концом тоннеля, понимала, — сейчас появится точка света. Он будет увеличиваться, и становиться всё ярче и ослепительней. Свет. Золотисто-белый. Не режет глаза. Он охватывает всё пространство вокруг. В этот миг её захлёстывает могучая волна, что можно сравнить лишь с всепоглощающей любовью. Огромной любовью. Кажется, она проникает в самый центр неведомого существа.

Болезненное, почти предсмертное состояние.

Именно в этом состоянии находилась та женщина. В её видениях.

Валентина — Виолетта понимала, что в ней нуждается её дочь.

Саломея открыла глаза. Что это? Валентина. Та самая девочка. Она взрослая и сама родила ребёнка. Девочке дали имя — Елизавета. Саломея задумалась. Валентина тяжело больна. Сердце.

«Настолько ли печалят меня людские горести? — иногда признавалась самой себе. — Их горести? Уж не знаю! Не знаю! Только опять, в эти минуты ощущаю их страдания! — прикрыла глаза. — Захар и Валентина. Что было в их семье не так? Да всё! Обильно пролитая чужая кровь. Обильно пролитые чужие слёзы».

Вернулась в комнату, без сил упала на кровать. Взглянула в окно. Погода не прояснялась, но и дождя не было.

События последних дней дали о себе знать. А что, собственно, должно было случиться? И снова перед глазами те снимки. Жертвы с места преступления.

Казалось, тонкий слой информационного поля приподнят. Она снова слышит шаги. Кто-то снова бродит. Не там, где хрустят обледенелые листья под ногами. Другая часть земли. Тёплая, оживлённая. Сентябрь. Нагретый солнечный воздух. Она в лесу? Нет. Городской парк. Гуляют дети. Брюнетка с короткой стрижкой подсаживает ребёнка на качели. Проходит несколько минут, ребёнок хнычет.

— Устал, Митенька? — спрашивает у него. Сажает в прогулочную коляску. — Отъедем подальше. Вон, — показывает рукой, — к тем деревьям! Там и лавочка есть! Поспишь немного, я газету почитаю, — и домой!

Находясь в отдалении от большинства, молодая женщина не видит, не ожидает… Вначале глубокое изумление, затем страх. В мёртвых, широко распахнутых карих глазах — искорки сентябрьского солнца… По дорожке парка с большими белыми бантами с той стороны бежит девочка… Не Валентина. Другая, но чем-то похожа. Те же синие глаза…

Саломея трясёт головой, сбрасывая очередное видение. Резко вскакивает. «Ничего не понимаю! Новая череда преступлений? И это уже не Сибирь…». Очень, вдруг, захотелось услышать голос учителя. Срочно понадобилась подсказка. Хотя бы, поддержка!

— Что? — не расслышал Александр Васильевич. — Говоришь, фантом?

— Да, именно! В моих «полётах» появились двойники! Двойники! Понимаешь?

— Ты начинаешь уставать, Саломея! Головные боли не мучают?

— Нет! С одним двойником я разобралась! Ты читал моё сообщение? Ах, да! Отправила сегодня ночью на твой электронный адрес! Не смотрел почту? Понятно!

Саломея вспомнила, как когда-то впервые услышала о фантомах. Она не была скептиком, — отношение к этому послужило элементарное невежество на тот момент. Ей казалось, — фантом сродни приведению. Позже, благодаря учителю, выяснилось, — всё не так.

— Фантомы, — говорил он на одном из занятий, — энергетические копии людей. И, если приведение существует само по себе, независимо от нас, то есть мы не создаём их, то фантомы… Мы создаём сами, в большинстве случаев — неосознанно. Появились фантомы в вашей жизни, значит энергетическая обстановка вокруг вас напряжена и появление фантомов предвещает неблагоприятные события… Фантомы разрушают энергетику людей.

Ещё она вспомнила. Это было намного позже. Пришла на приём молодая женщина. Жаловалась на то, что не могла родить здорового ребёнка.

— До рождения своих детей вы делали аборты? — спросила Саломея.

— Господи! Ну и вопросы вы задаёте? — возмутилась та. — Кто из нас, женщин, хотя бы раз не «выскребался»?

От циничного, — «выскребался», — Саломею передёрнуло.

— Вот вы? — обратилась к ней женщина, — неужели ни разу? Не верю! — Отвернулась. — И что? Что вы можете поведать такого?…

— В вашем теле остался фантом вашего не родившегося ребёнка. Пропадает он лишь на сороковой день. Всё это время подрывает энергетику вашего организма. Наносит вред вашему здоровью и здоровью будущих детей. Поэтому…

— Позвольте, уважаемая! Будете мне мораль читать?!

— Ни в коем случае! — едва сдержалась Саломея. — Я объясняю вам, от чего случилось…

— Ну-ну? Интересно!

— Ваши дети после аборта развивались в энергетически ослабленном организме матери. То есть, — в вашем! Вы, как я понимаю, хотите родить ещё? — Женщина кивнула. — Конечно, здорового ребёнка?

Глаза посетительницы заблестели, хлынули слёзы. Она, соглашаясь, снова молча, кивнула.

Была также на приёме одинокая, красивая женщина. Тамара. И той пришлось объяснять нечто из ряда вон, — немыслимое.

На протяжении долгого времени она представляла рядом с собой либо бывших мужей, либо возлюбленных. Чем чаще она это делала, тем чаще эмоций вкладывала в свою фантазию, создавая рядом с собой энергетически сильный фантом.

— Они передвигаются за вами по пятам, подпитываясь вашей энергией. И самое страшное, — продолжала Саломея, — что создание энергетических фантомов — мужчин — это и есть одна из причин одиночества женщин.

Та недоверчиво пожала плечами.

— Всё просто! Мужчины, знакомясь или находясь с такой женщиной рядом, на подсознательном уровне ощущают, — она «занята»! В её жизни есть мужчина!

— А в итоге…

— Совершенно верно! Мужчины не рассматривают её как будущую спутницу жизни!

— Гениально! — воскликнула Тамара. — Но, — стала поправлять перчатки на пальцах, — что с этим всем делать?

— Расставаясь с любимыми, постарайтесь не связывать себя и его в своих мыслях. Не цепляйтесь за старое. Попытайтесь убедить себя, что закончился очередной этап вашей жизни и начали иной, более счастливый.

В ответ Тамара покачала головой: — Скорее всего, не поможет!

— Попытайтесь представить их в образе снежного комка. Вот он растаял, исчез!

— Ну, разве что именно так? Да, пожалуй! — улыбнулась она. — Даже забавно!

Саломея почувствовала дикую усталость. Не быстро ли она утомляется в последнее время? Сделала крепкий кофе. Отпивая мелкими глотками, подошла к окну. Весь день, казалось, было пасмурно. Дождь так и не собрался. Она и не заметила, — после обеда выглянуло солнце, — уже закатывалось за верхушки деревьев, озаряя всё вокруг ярко-лиловым светом.

«Поработала, называется! — корила себя. — Что мы имеем? Да уж! Психолог! Экстрасенс! — иронически покачала головой. Поставила чашку. — Погоди!». Обрывки недавнего видения, словно матрица, стали печатать красочные изображения.

— Не Сибирь! — повторила вслух, раздумывая. — Точно, не Сибирь…

Заглянула в сотовый. На календаре, — неделя, как она с семьёй в этом городе. Что ж ещё поведала Лариса?

…«Он, то есть Захар, увёз семью», а до этого…

Рано утром, когда Вадим и Кирилл ещё крепко спали, — поздно вернулись, пробыв целый день в заповеднике, — неслышно выскользнула из номера. В восемь пятнадцать уже сидела напротив начальника городского управления МВД.

— Вы ничего не путаете? Не ошиблись, Саломея? — спрашивал её полковник полиции. — Я поднял весь архив. Случаев, подобных вашему,… не было зарегистрировано! Преступления были, похожи! Но не серия! Ни в пятидесятых, ни начале шестидесятых…

«Серия! Не было такого термина в «уголовке». Слова такого не знали!» — вспомнила умные, насмешливые глаза «важняка».

Заметила, нет, ощутила, — её вопросы раздражают полковника. Всем видом, всё утро давал знать, — она здесь лишняя и, вообще, беседа окончена. Тема, время, дурацкие её вопросы, в том числе, — исчерпаны. Всё! Здесь её ничего не держит!

— Благодарю, вас! — поднялась. Неожиданно хозяин кабинета поцеловал ей руку на прощанье: — Будете в наших краях, милости просим!

— Нет уж, лучше вы — к нам!

Улыбнулись. Служебная машина полковника доставила Саломею к концу завтрака.

— Что-то случилось? — бросился навстречу Вадик.

— Всё в порядке, Дюша! Уезжаем!

— То есть? А ну! В глаза! — Взял под руку. — Что? Ничем не помогли? Нахамили? — Погладил плечо. — Да пошли ты их всех к чёрту! Домой, так домой! Я даже рад!

— Я, признаюсь, тоже! — материализовался перед ними Кирилл.

— У нас-то в столице жара! — заявил отец. — Асфальт плавится! Сорок градусов, передают! Немыслимо!

— Асфальт, пап, ерунда! Здесь, конечно, неплохо! Но родина, — нажимая на кнопки мобильного, тихо, под нос себе пропел., — «снова еду я на Родину! Пусть кричат: «Уродина!», а она мне нравится, хоть и не красавица»…

Родители многозначительно переглянулись.

Во время обратной дороги, не спали, — болтали обо всём. Кирилл показывал снимки, что были сделаны в заповеднике, не переставая бойко комментировать.

— Думаешь, кто сидит вон там, на верхушке? Не догадаешься! На кошку похож зверь, да? — Саломея кивнула, чтобы не обидеть сына. Увидела, и правда, какую-то тень на самой вершине сосны. Кирюша продолжал восторженно:

— Рысь! Ну, белок полно! Ничего удивительного. А! Вот! Глухарь! — Чуть ниже, на снимке, — счастливые, с широкими улыбками, — Вадим, Кирилл. Рядом неизвестный мужчина в камуфляже с ружьём.

— Знаешь, ма! Если бы не эти «твои» дела? Увидал бы я всё это? — Сам себе, вздохнув, — никогда! — Взглянул в иллюминатор. — Что в классе-е-е буде-е-е-т, когда покажу!

Саломея взлохматила светлые волосы сына: — До осени далеко, дорогой Миклуха — Маклай!

С улыбкой:

— Вадик! Признайся, как, всё же, удалось вам попасть в заповедник?

Вадим, наклонился к её уху, прикрывая ладонью рот:

— Цена вопроса!

— И только? Пустяки, какие!

— Поверь, не такие уж пустяки!

Потом, заглянув жене в глаза: — Моля! Какие планы на завтра?

Саломея пожала плечами.

— Доложусь генералу! А впрочем… Это мало что прояснит!

— Вы, девушка, — обратился насмешливо, — меня удивляете! Столько сделать? И снова! Одно и то же! Когда ты прекратишь в себе сомневаться? Моля! Ты, можно сказать, раскрыла им, сколько там? Три, нет, четыре «висяка», или как там, — «глухаря»! Да когда? В какие годы! После войны!

— Вот именно! «Можно сказать»! Кому это что-то даст?

— Во-первых, не передразнивай! Плохой пример для Кирилла! — дёрнул Вадик плечом. — Во-вторых! Не пойму! Там ты, что называется, «цвела»! Чем ближе к дому, — апатия! В конце концов, мы все немного развеялись! Ты поработала! Да! — посмотрел жене в лицо. — Как могла!

— Вот именно! «Как могла»! — эхом повторила она.

— Виртуозно, надо сказать! — не обращая внимания, продолжал Вадим. — Никому бы и в голову не пришло, ну, этим! — Покосился на сына. — Генералу твоему, его «насмешникам» начать! И откуда? Лететь в Сибирь! Начхать на запланированный семейный отпуск в тёплые края! — схватил её руку. Поцеловал пальцы. — Ты, мать, героиня! Нет, серьёзно!

— Ничего себе, — «начхать»! — подхватил Кирилл. — Когда бы я побывал… Думаете, из нашего класса, да я уверен на все сто, — никто из гимназии не были в Сибири! — достал наушники. — Вот скажите! Разве у нас хуже, ну, в нашей стране, чем где-то в Испании, Италии, Сейшелах? — Поелозил. — Ну, ясно, — чистое море, песок. Покупался, позагорал, а дальше? Скука! Турция. Вот тоже! Что я наших пьяных мужиков там не видал? А Египет? Нет, вы вспомните! Вставать ни свет, ни заря, чтобы посмотреть пирамиды! Да ещё в сопровождении автоматчиков, чтобы террористы в заложники не взяли! И всё для того, чтобы в сочинении написать, что я — не хуже всех! Везде был, всё видел, как многие из гимназии!

— Но мы ездили туда не для того, чтобы…

— Да знаю! Это я так! Не о вас! Не прав ты, всё же, пап! — перебил сын. — Не было счастья, так несчастье помогло! Здорово, что мы побывали в Сибири! — Затем, как ни в чём не бывало, включил плеер, надел наушники, стал трясти головой, вторя такту.

Обличительная тирада закончилась. Родители недоумённо смотрели на него. Не смутило на этот раз в лексике сына даже «пьяные мужики».

— Видишь? Ребёнок и тот, после поездки мыслит по-другому. Неужели можно воспитать патриотизм таким вот образом? Смотри-ка! Анализирует, сравнивает!

— Кирюша прав! Ездим к чёрту на рога, а своей страны так и не знаем!

Глава 8

Объявили посадку. Саломея прикрыла глаза.

Спускаясь по трапу, пассажиры оказались в густом летнем мареве аэропорта. Плавилось, казалось, всё: ступеньки трапа, крыша здания, посадочная полоса. Получив багаж, направились на стоянку.

— Немного опоздал! — улыбаясь, Александр Васильевич протянул Саломее букет. Кирюше:

— Привет, сибиряк!

Обнялись. В автомобиле, в котором только что прибыл учитель, происходила какая-то возня.

— Блэкки! — воскликнул Кирилл. — Встречаешь? — Пёс заскулил, выбежал из салона. От радости пытался запрыгнуть на подростка. Подбежав к Саломее, положив лапы на плечи, быстро облизав, бросился к Вадику. Затем снова, — к хозяйке. Горячий язык коснулся открытой части ног, чуть задрал лёгкую юбку.

— Ах, ты, бесстыдник! Где только научился?! — Вся компания рассмеялась.

— Кого-то здесь ещё не хватает! — сморщил нос Кирилл. — А котёнок? Моня?

— Всё в порядке, не волнуйся! Спит ваш Моня! Завтра привезу!

— Как ты, Саломея? — учитель пристально посмотрел в глаза. — Тяжело было? Ладно! Потом расскажешь! Куда едем? — обернулся к Вадиму. — Ко мне? — Тот отрицательно качнул головой. — Понял! Я бы тоже так поступил. Домой, так домой!

Заехали в супермаркет. Очереди к кассам практически не было. Усталость, вдруг, застала врасплох. Решили не набирать много продуктов.

— Знаешь, Моля! — начал Вадим, держа фужер с вином, когда сын уже крепко спал. К этому времени, многое обсудив, решили поужинать при свечах. — Ты с этой темой, — стройбат, оргнабор, лагеря все эти… Будь аккуратнее! Какие-то размытые, тёмные пятна… Историки наши пишут об этом как-то неохотно, скажем, почти ничего. А ты начала в этом копаться, вытаскивать на свет божий…

— Ничего я не поднимаю на свет! — слабо возразила. — Дело касается лишь одного отморозка, вернее…

— Уголовники все эти… — продолжал Вадим. — Послевоенные преступления. В общем, думаю, — показал пальцем вверх, — твоих милициантов, это будет раздражать! Очень им это не понравится, я уверен! Новая головная боль… Даже этот? — щёлкнул пальцами.

— Большаков!

— Да! Он самый! Признался тебе, что смешон в глазах бывших коллег. Его догадки. Предположения. Видите ли, их не устраивают! Ещё бы! Столько работы! Это же не взять первого попавшегося, повязать, выбить признания, — дело закрыто!

— Прекрати, Вадим! Иначе поссоримся! — Пальцами коснулась тонкой ножки фужера, задумчиво покрутила. — Ты ведь не знаком с ними! Если пригласили, значит, рассчитывали…

— И только ты, Моля, посторонний, можно утверждать, — чуждый. Заметь, не просто чужой человек для них, — отпил глоток, не слушая её, — чуждый элемент. И ты одна поверила. Выделила рациональное зерно, и как говорят, двинула вперёд! Плюс твои способности. Не люблю этого слова! Веришь? Экстрасенсорные! И всё же, — поставил фужер, — наша поездка дала результат! Своеобразный, конечно! И всё равно, — совпало!

Саломея внимательно посмотрела на мужа, изучая выражение лица.

— Чего так завёлся, Дюша?

— Тебя, глупую, жаль! Ждёт тебя, мать, участь Большакова. К сожалению!

Подошёл к холодильнику. Стоя в полосе света от него, раскрытого, аккуратно достал небольшую коробку.

— Смотри, что у нас есть! Забыла? Клубника со сливками. Бизе…

_.

Россия. Московская область. 1967 год.

Город, куда они приехали, оказался небольшим. Зимой здесь было теплее, чем там. Квартира, которую нашёл отец, была крошечной, но уютной. В гостиной расположили большой круглый стол, застеленный кружевной скатертью, свисающей до самого пола. Над ним — трёхрожковая люстра. Она долго не могла понять одного. Почему так мало стало у них вещей? И ещё, голос новой учительницы, этот, как показалось, ехидный вопрос: — Чем занимаются? Где работают твои родители?

Девочка растеряно смотрит ей в лицо, хлопает ресницами. Странно слышать, — она, в самом деле, не знает, кто её родители. Учительница почти не сводит глаз с её серёжек, мельком взглянув на её уши ещё раз, раздражённо:

— Садись на место! Продолжим позже!

Да что же за день такой? Рано утором слышала разговор родителей. Они шептались за перегородкой, но она отлично слышала каждое слово.

— Нет! Хватит! Надо нормального пацана родить, не урода какого-нибудь!

— С твоими — то делами детей рожать? Воспитывать? — шипела мать. — Дай бог дочку поднять! Воспитать нормально!

— Да где там? — возразил отец. — Наша совсем дурная! В тебя малую! Иль забыла себя? Игрушку свою? Ну да, ту самую! Палку с гвоздём?

Затем, к удивлению, впервые в жизни она услышала, как рыдает мать. Её властная, гордая и непримиримая, мать-красавица! Горькие всхлипы раздавались по всей небольшой квартире. Что такого сказал ей отец?

— Тихо ты! Ребёнка разбудишь! Господи, — сквозь слёзы причитала мать, — когда всё это кончится? Когда мы заживём как все нормальные люди?

— По серым макаронам скучаешь? В очередях хочется умирать? В серой толпе? Или шмотки, — сердито говорил отец, затем она услышала мягкий шелест ткани, — вот такие надоели?

— Да что толку спорить? Разве поймёшь? Ничего другого не видел, не представляешь! — перестав плакать, сухо и властно неожиданно отозвалась мать.

— Где нам? Мы же не аристократы, как некоторые! За границей родственников не имеем! Только снабжаю вас, обеспечиваю!

— Заткнись! — Девочка слышала, как поднялась мать, и притворилась спящей. Мать подошла к её кровати, наклонилась, поцеловала в лоб, поправила одеяло. Вернулась к отцу, оставив сладкий аромат духов. Снова услышала недовольный голос матери:

— Как бы нашей дочери в детдоме не оказаться! Снабженец!

— Не смотри так, прошу! — взмолился, вдруг, отец, назвав её Валей. — Всё будет, как скажешь!

— Сколько раз просила не произносить это имя! — передразнила. — Девок своих продажных, быдло это будешь так называть! Понял?!

— Когда злишься, — будто не расслышал отец, — напоминаешь мне ту красивую, маленькую девочку…

— Прекрати! Я сказала! — уже смягчившись, предупредила мать. Затем до слуха донёсся ритмичный стук кровати, материнские сладкие вздохи, словно ей не хватало воздуха.

Девочка проснулась, когда сквозь щели в шторах свет проник в комнату.

«Братик нужен, говорите? — вспомнила предрассветный диалог родителей. — Значит, я ненормальная! Дурная! Урод! Интересно, отчего так разозлилась мама? Почему так горько плакала? А-а! Ну да. Просто заступилась!».

Уроки закончились, и девочка сидела на скамейке в сквере. Не пошла домой, не хотелось. Подняв красный лист клёна, взглянула сквозь него на сентябрьское небо. На детской площадке играли маленькие дети. «Каким бы он был, мой брат? Может таким?». Один из малышей остался без присмотра. Она подошла к нему, взяла за ручку и быстро увела. Подальше от людских глаз.

— Как звать тебя, мальчик? — задала вопрос в кустах за детской площадкой.

— Никита! — по-детски мило, улыбаясь, отозвался мальчик.

— Никита, а ты нормальный?

Малыш непонимающе уставился на незнакомую девочку.

— Ты не урод? Ведь так? — продолжала.

Мальчик отрицательно покачал головой в ответ, и, услышав плохое слов, скривил ротик, ещё немного, хотел, было, зарыдать. Не успел. Девочка достала из портфеля небольшой камень. Развернув ребёнка к себе спиной, левой рукой зажала рот, правой, — что было силы, стала наносить удары в лицо. Затем разжала руки. Лёгкое тело малыша бесшумно упало на землю, устланную осенней листвой. Светлые волосы окрасились в пурпурно — красный. Того же цвета, как и те резные листья клёна, что недавно держала в руках. Этот цвет ей казался не только самым выразительным, он был частью её самой. И чем-то ещё. Чем? Она не могла себе объяснить.

Склонилась над портфелем.

— Ну, где ты там? — позвала, словно живое существо, доставая небольшую палку с гвоздём. Гвоздь перемотан коричневым трикотажным чулком, чтобы не проткнуть стенки портфеля, а палка… Палка небольшая, легко помещается в портфеле, — завёрнута в «Пионерскую правду». — Вот так! — остриём коснулась пальца.

Застывший взгляд ребёнка устремлён в осеннее небо.

— Братик! — прошептала она, хихикнув, и занесла палку над распахнутыми глазами мальчика…

Дома в этот вечер всё как обычно. Но у девочки было чувство, — она попала в загадочную страну из того самого гобеленового ковра, что висел у неё над кроватью. Дремучий тёмный лес. Сквозь густую листву виден призрачный свет из окон темнеющего дома. Тонкий серебристый месяц освещает узкую тропинку. Она всегда воображала, — та дорожка ведёт в сказочную страну, где нет «плохих» людей. Это радовало. А иначе пришлось…

Не замечая родителей, не отвечая на вопрос матери: «Почему так поздно? А уроки?», — принялась играть с куклами.

Спустя какое-то время, девочка уловила запах лекарств. Мать постоянно напоминала отцу о своём больном сердце. «Ничего! — рассуждала дочь. — Зато никто не родиться больше! Уж я-то знаю! А насчёт палки, ты, мамочка здорово придумала!».

Девочка снова шла по той самой тропинке парка, чувствуя, как тихая радость наполняет всё её существо.

— Представляете?! — услышала вдруг голос одной из женщин на детской площадке, — ведь отошла всего на пару минут, а сынишки и нет…

Тут одна из бабушек всхлипнула, вытерла слёзы. Завидев девочку — школьницу с букетом осенних листьев, испуганно обратилась:

— Миленькая! А ты что? Одна? Иди домой, деточка! В парке стало опасно! Детей убивает нехристь какой-то!

Она не послушалась, присела рядом с бабушкой.

— Кто у вас? Внук или внучка?

— Внучок! Васенька! Третий годок пошёл. Вон, он! Васенька! — окликнула. — Ну, ты смотри, какой вредный! А? Час назад переодела! Ну, мать тебе даст!

Мальчик, немного погодя, бросил в песочнице ведёрко и поспешил на зов.

Подул холодный ветер. Солнце резко затянули серые облака. Мамы и бабушки постепенно стали покидать площадку.

Старушка посмотрела на небо.

— Нет! Дождя не видать! Не скоро ещё! — Деточка! — Вдруг обратилась к ней. — Пригляди за Василием, а? Схожу курточку тёплую принесу! Здесь недалеко.

Девочка, улыбнулась в ответ, согласно кивнула головой.

— Вот и умница! Хорошая, воспитанная, — сразу видно! А ты, Вася, слушайся, сиди тихо! По яблочку принесу вам! Я быстро!

«Яблочко! Подумаешь? — в ответ на её слова скривилась девочка. — Удивила!». Задумчиво посмотрела на Васеньку.

— А ты, Васенька, — спросила насмешливо, — хочешь быть моим братом? Или тоже себя уродом считаешь? Нет?

Ребёнок перестал улыбаться, прикусив указательный пухлый пальчик, недоумённо взглянул на девочку.

— Тебя спрашивают!

— Баба! — крикнул малыш.

— Что, «баба»? Испугался? Ну, тогда идём к «бабе»!

Она так же, как и первый раз взяла мальчика за руку, отвела дальше. Он был намного младше первого, и всё время удивлённо оглядывался назад. С этим малышом было гораздо легче!

— 44 — Всё произошло не так кроваво, как в первый раз… Гвоздь вошёл легко, как в сливочное масло…

Девочка находилась на другом конце города, в другом сквере. Странно, но дыхание её было спокойно, хотя она так долго бежала. Спустились сумерки. Небо ещё светлее мрачных тёмных пятиэтажек. Редкие в маленьком городке автобусы и машины зажгли фары.

Дождь шёл ровными, словно под линейку струями. Они не были похожи на серебряные струны, как это звучало в одной весёлой, услышанной ею, песни. Холодные, жёсткие, — продолжение длинных-длинных игл, — они с силой вонзались в землю, в неё саму, в редких прохожих, не успевших вовремя спрятаться.

Девочка всё сидела на скамейке. Напоминая нахохлившегося воробышка, настороженно поглядывала по сторонам. По румяным щекам тоже текли струи. В отличие от тех, что падали прямо на неё, были горькими и горячими. Ведь она не хотела. Честно!

Увидев дочь в дверях, мать, взглянула в лицо застывшими глазами. Вопросы излишни. Весь город встревожен, все только и говорят…

На столе, покрытом белоснежной ажурной скатертью, горка аппетитно пахнувших пирожков. Конечно, с мясной начинкой. На окаймлённых золотистым рисунком белых фарфоровых тарелках, аккуратно порезанный сыр, ветчина. В центре стола на блюде — запечённая утка с яблоками. Кончик серебряного фигурного ножа чуть касается жёлто-белого бруска сливочного масла. Мать, как всегда, ждёт только её, свою дочь. Без неё не садится ужинать. Отец «на работе». Далеко от их городка. Так даже лучше, удобней им с мамой. Уже привыкли.

И снова этот ужасный запах лекарств. Напоминает о боли. Глубоко внутри. Сколько бы она не ждала, боль не уходила, притуплялась, но появлялась снова. Через десять часов, сутки, двое… И всё же, через силу, держась за грудь, мать приказывает:

— Тебе необходимо поесть!

— Не буду! Противно! — девочка бежит в ванную. Её рвёт. Впервые. Выходит бледная, бредёт к своей кровати.

Мать растеряна. Осторожно придерживая левую часть груди, садится на самый край стула. Синие глаза дочери смотрят не по-детски, пристально.

Женщина понимает: ничего изменить нельзя. Поздно!

— Тебя видел кто-нибудь?!! Отвечай! — Кричит неожиданно вернувшийся отец. Кричит в лицо дочери, трясёт за плечи. — Чёртово семя…! — Оборачивается, не договорив, спотыкается о настороженный взгляд жены. Синие выразительные глаза смотрят спокойно. Так спокойно, что стынет кровь. Он смотрит в них, не может оторваться, — потемневшие, — они слились в одну огромную, бездонную пропасть…

Глава 9

Саломея сидела за широким столом в кабинете Аркадия Петровича. Молча теребила закладку-шнурок в своём еженедельнике. На протяжении всего разговора пыталась доказать главному, как выразился Вадим, «милициянту», — всё, что ей пришлось раскопать, — это напрямую касается «их» дела, — серии преступлений.

Временами ловила ироничный взгляд генерала. А вот коллеги его, к великому её удивлению, не проронили ни слова. Сидели тихо, внимательно слушали. Игорь Александрович Вольнов, самый младший сотрудник, был особенно сосредоточен, внимательно слушал «отчёт».

— Убийц кассира и бухгалтера так и не нашли тогда! — Заявил Крошеминников. Саломею накануне приезда в этот кабинет больше всего смущало его отношение ко всему, что расскажет она. А тут:

— Громкое было дело! Дальше. — Серьёзно продолжал он. — Убийство четы знаменитого профессора…

— Прошло столько лет! Ты меня, Антон, удивляешь! — перебив, заявил Пашков. — Где доказательства? Каким образом всё, что рассказала нам Саломея, проливает свет на эти, — кивнул на разложенные снимки, — преступления? Что, конкретно, это даёт нам сейчас?

— Разрешите, — обратился к генералу Крошеминников, — с вами не согласиться! Даёт, товарищ генерал! Похожие преступления были совершены в шестьдесят восьмом, были убиты дети таким же способом и… Найдём преступника, будут и доказательства!

— Кстати, — подняла голову Саломея, — след этой семьи теряется в Подмосковье, в шестидесятых… Разрешите мне поработать в архиве МВД области?

— Есть желание? — обратился раздражённо, затем усмехнулся. — Ну, так работайте! Я отдам соответствующее распоряжение!

В дверях оглянулась. Крошеминников слегка кивнув, как ей показалось, ободряюще улыбнулся на прощание.

Руки Саломеи слегка дрожали от унижения. Меньше всего ожидала от Пашкова! «Да-а! Вадим был прав! Не понравился мой исторический экскурс генералу! Явно не понравился! Ещё бы!».

Заехала в уютный зелёный дворик. Занятия в школе «Открытое окно» ещё не успели начаться. Учитель, как всегда сидел в своём кабинете на втором этаже и что-то быстро писал.

— Выхода, говоришь, нет? — Помолчал. — Никогда не говори этих слов! Не погружайся в собственную душу, не начинай себя оплакивать! Не смей! Поняла?

Саломея едва сдерживала слёзы.

— Ох! Александр Васильевич, не туда я полезла! — будто не слыша его, снова произнесла она.

— Прекрати! Достаточно! — повысил голос учитель. — Перевернуть столько материала и… — более мягко, — согласен! Тяжело! Не очень конкретно! Для этих людей! Да! Но для дела… Для дела, за которое взялась, — очевидные успехи. Кстати, — улыбнулся лукаво, — у меня сейчас лекция. Называется «Просветление, как биологический процесс». Затрагивает твой вопрос, нынешний! Ну, как? Не желаешь, как говориться, стариной тряхнуть? Посидеть, послушать?

Саломея прекрасно понимала, — всё в нашей жизни происходит не зря, не случайно, и всё же, глянула на часы.

— Господи, да недолго! — Прочитал её мысли. — И мне будет приятно, — очередная реклама моей школе! А? Саломея? Представь лица моих учеников! Сама Саломея Снегирёва на моих занятиях! Шучу! — Затем серьёзно:

— Ты на верном пути! Не сомневайся! — И совсем обыденно добавил, — а кому надо быстрее и конкретнее, пусть сами…

— Александр Васильевич! — заглянули в дверь. — Простите ради бога! Пора!

Учитель вошёл первым в аудиторию. Мобильный Саломеи внезапно отозвался.

— Извините! Я быстро! — взглянув на панель, проговорила она.

— Константин Григорьевич! Рада слышать вас! Как съездила? Ожидала большего, конечно… Вам всё известно? Аркадий Петрович? Да никак не отреагировал! И вы ему уже показали, где раки зимуют? — рассмеялась. Ещё каких-то полчаса назад думала, — мир рушится. А тут, вон как всё обернулось!

Приоткрыла дверь. Старалась тихо присесть на свободное место. Несколько десятков глаз с почтением взглянули на неё.

— … Декарт был не первым мыслителем, — продолжал Князев, — указавшим на шишковидную железу как на вместилище души. Ведическая литература, что появилась три тысячи лет назад… в ней имелось указание на положение высшего источника телесной силы в точке между бровями. Древние индусы основывались на этом факте, — западными же анатомами он был открыт только в конце девятнадцатого века. Шишковидная железа является на самом деле третьим глазом. Развилась из чувствительного к свету места на лбу, — оно встречается у рептилий в Новой Зеландии, — знаменитой туатары. Похожее на ящерицу животное, имеет шишковидный орган, представляющий собой маленькую полость, наружная оболочка которой стала хрусталиком, внутренняя — сетчаткой, соединённая нервными окончаниями с мозгом через щель в черепе. Сама же полость прикрыта тонким и прозрачным слоем кожи. У человека мозг прикрыт корой и шишковидное тело теперь полускрыто в сердцевине черепной коробки. Если бы мы сохранили слой прозрачной кожи, он оказался бы чуть повыше точки между глазами…

Саломея задрожала, вдруг. В аудитории было душно, но она плотнее закуталась в лёгкий, хлопчатобумажный палантин.

— …Чуть повыше точки между глазами! — отозвалось в её голове.

— … Между глазами, как раз там, — продолжал учитель, — где в индусских изображениях находился Глаз Просветления…

«То отверстие, во лбу, Точка Просветления! Крохотное отверстие между глаз» Снимки всех жертв, как по заказу встали перед глазами… Конец сороковых, шестидесятые. Странно. Теперь и наши дни.

— Свет играет, как нам кажется, огромную роль. К тому же, как выяснилось, клетки сетчатки глаза способны функционировать самостоятельно. Такое состояние называется визионерским, главную роль в нём играет зрение. Для мистического опыта характерно ощущение неожиданного, слепящего, сверкающего света. Так было с пророком Иезекиилем и с Павлом по дороге в Дамаск. Йоги считают, что жизнью управляет змеевидная спираль энергии, что путешествует по телу вдоль линии, обозначенной жизненными центрами, или чакрами. Один из самых мощных принадлежит мозгу и расположен в точке между бровями.

Князев в упор взглянул на Саломею. Она, о чём-то думая, смотрела в одну точку. Отвернулся и продолжил:

— Медитация, — говорили йоги, — это чудное сияние. Современные биохимические исследования мозга и его гормонов показали — светочувствительная шишковидная железа производит ещё и вещество, затрагивающее сферу интеллекта. Она порождает экстаз. Шишковидное тело принимает участие в визионерстве, шизофренической полифонии, в галлюцинаторных переживаниях наркоманов. Все эти состояния объединяет чувство отстранённости. Сознание сдвигается в одну точку за пределами личного опыта, где кончается разделение на себя и другое…

Ясное летнее небо затянули чёрные тучи. Где-то прогремел гром. Горожан, видимо, это нисколько не напугало. Прохожие и не собирались доставать зонтики. Духота стояла плотной стеной. Ни малейшей прохлады, ветерка. Ощущение, — будто неведомая тёмная сила законсервировала в банку всё человечество и смотрит сквозь стекло, усмехаясь, — выдержим ли…

Саломея подошла к автомобилю. Ей казалось, — чувствует запах краски расплавленного бока машины. Щёлкнула брелоком. Включила кондиционер, достала чуть тёплую воду. Отпила, поморщилась.

Дома никого не оказалось. Блэкки даже не бросился к ней. Лежал, прикрыв глаза, лениво бил хвостом об пол. Моня пискнув, поднял хвостик и прислонился к стенке. Мяукнул ещё раз, высунув розовый язык. Саломея, глядя на белый круглый комочек, не удержалась, взяла на руки, прижала к себе. Его шёрстка уже впитала все ароматы их дома.

— Ах, они нехорошие! Даже водичку не оставили!

Блэкки приоткрыл один глаз. Лениво приподнялся, отряхнулся. Потрусил на кухню.

Саломея поискала глазами пульт.

— Сейчас! Сейчас попытаемся отдышаться! Жарковато в шубах? А? Ребята?

Бесшумно заработал кондиционер, наполняя прохладой просторную квартиру.

Есть совсем не хотелось. Она вспомнила о чашке кофе, который бы её взбодрил. Достала из холодильника прозрачный кувшин. Накануне вечером налила туда крепкий натуральный кофе. Сейчас он был ледяной. В большую пол-литровую чашку бросила ложку сахара. Задумалась, помешивая. Расположилась в нише у окна.

Солнце, ещё утром, едва коснувшись яркими лучами восточной стороны дома, где находились окна их квартиры, следом обрушивалось своим несокрушимым знойным сиянием на северную часть здания, поджаривая соседние окна.

Попивая ледяной кофе, припомнила события дня.

Свет. Он внезапно осветил всё помещение. Мозг стал «видеть» образы, как видел их во время сновидения.

Заходящее солнце сентября. Нежаркие его лучи заглядывают в небольшую квартиру. Женщина что-то говорит хриплым голосом. Ей очень больно. Её никто не слышит. Их трое. Мужчина и маленькая девочка о чём-то просят женщину. Та не уступает, ей всё надоело. Она хочет уйти. Не может.

— Мамочка! — кричит девочка. — Я не хотела! Она меня замучила! Она издевалась! — Горько плачет.

— Правильно сделала, дочка! — поощряет отец. — Потерпи годика два, а там…

— Ни два, ни пять… И «там», — не будет! Слышишь?! — прокричал женский голос.

Ощущения, голоса, незнакомый быт… Всё растаяло. Саломея стряхивает остатки видения.

— Моля! Ты дома? Чудесно! — восклицает муж. Затем вглядывается в лицо. — «Там» была?

Саломея в ответ кивает головой.

— Я видела их! — говорит она и трёт глаза. Вадим кладёт покупки на стол, подходит к жене.

— А что генерал? — смотрит участливо. Тут же: — Можешь не отвечать! И так всё ясно! — Погладил по волосам. — Не вздумай расстраиваться!

— Господи! Дюша! Ну что тебе «ясно»? — отстранилась.

— «Ясно» мне, что издеваются над моей женой! — Заглянул в глаза. — Умницей и красавицей!

— Дюша-а-а! — Встала. — Никто не издевается! Говорю, была у них, у «тех»! Дома!

Присела на стул. Взялась за виски:

— Чудовищно! Видела их! Господи! Этот весь обнажённый кошмар, так называемой, человеческой души!

— Моля! — спохватился Вадик. — Да ты вся дрожишь!

— Погоди! Я не договорила! Помнишь такого художника, Босха? Люди, изображённые им? Что там ещё?

Вадим покачал головой, не ответил. Лишь тревожно взглянул на жену.

— То, что, я видела, — намного чудовищней!

— Ну да, ну да! — повторил муж, задумчиво глядя на неё. — В них нет ничего человеческого…

Саломея взглянула ему в глаза, бросила вызывающе:

— А если и так? Что? Разве за это и пожалеть нельзя?!

— Почему же? — ответил вопросом на вопрос отстранённо, пожал плечами.

Ей стало стыдно. Эгоистка!

— Извини, Вадик! Ты устал, а я…! И в офисе у вас, наверное, настоящая душегубка! Даже, говорил, кондиционеры не помогают, — компьютеры во всю мощь…

Он устало взглянул, слабо улыбаясь, проговорил:

— Ты, вот что, мать! Пойди — ка приляг, отдохни, я сам…

— Не угадал, дорогой! — нарочито бодро, ответила она, — в четыре руки быстрее! Заодно, кое-что сообщу тебе! — протянула, — удиви-и-и-шься!

_.

Россия. Московская область. Октябрь. 1966 год.

Это был плохой день. С самого утра шёл дождь. Она в изнеможении закрывает глаза. Ничего не ладится. Что дальше? И всё же, ей хорошо. День не ладился, но было хорошо оттого, что произошло. Она преодолела это «плохо». Как? Да просто забыла. Обо всём. Ей когда-то приснился сон. Странный. Он её испугал и обрадовал одновременно. Она снимала скальп с человека. Непонятно, чем он был вызван. Вспомнила. Кинофильм об индейцах. Цветной, широкоформатный. Сон испугал и обрадовал. Она проснулась. Незнакомое, удивительное чувство. Она преодолела страх и ужас, мир был у её ног. Она не была похожа на других. Зеркало отражало не её, чужое лицо. В дверь постучали. Чужое лицо повернулось. Без улыбки:

— А — а! Это ты?!

Вздрогнула, услышав свой голос, — он стал чужим. Изменился. Не узнать самой, насколько. Внутри что-то сжалось: чужое лицо, чужой голос — это всё потому… Она помнила тот день до самых мелочей. Как тихо шла, почти кралась за ней. Изредка пряталась за стволы деревьев. «Серёжки приглянулись? — шептала девочка. — Кто родители?», — повторила, как эхо, услышанный недавно вопрос. Пальто цвета охры маячило впереди, сливаясь с осенней листвой. Она, чуть было, не упустила его. Женщина в пальто цвета охры резко остановилась, встретилась с девочкой глазами. Растянула губы в улыбке: — Я тебя видела! — засмеялась. — Ты давно идёшь за мной! Я, наверное, чем-то обидела тебя? Извини! Нервы, знаешь ли! Сорок человек в классе! — Наклонилась за опавшим листом. — Тоже решила прогуляться?

«Даже не назвала по имени!», — обида промелькнула и погасла. На смену ей пришло нечто иное. То, чего она так боялась.

— Хочешь, я подтяну тебя по физике? — предложила классный руководитель. — Ты неплохо мыслишь, по остальным предметам занимаешься на твёрдую четвёрку с плюсом. В тетрадках аккуратно, я бы сказала, — лучше всех! — Остановилась. — Дома-то, всё в порядке? Грустная ты, девочка, словно неживая! — Дотронулась до плеча. — А пойдём ко мне пить чай? Моя мама такие пирожки печёт, язык проглотишь! Расскажешь о себе, о своей семье!

Неожиданно в глазах ученицы заблестели, готовые сорваться, слёзы.

— Что же тебя мучает, милая? Одета ты лучше всех, пожалуй, в школе. Не голодаешь! Мама старается, сразу видно! Так что? — Резко повернулась к ней спиной. — Ладно! Идём! Попробуем разобраться вместе! Я помогу тебе!

«Что же это? Я обязана ей всё рассказать?! О маме. «Делишках», как та говаривала, отца? Всю правду?! О его злом шёпоте?! О болезни мамы?! О, нет!». Девочка украдкой взглянула на учительницу. Ей давно так хотелось открыться кому-то, поведать всю правду! Вспомнила слова отца. Не показывай вида, если тебе плохо, а тем более, если, — хорошо! Слёзы высохли. Вся напряглась. Отстала, что-то доставая из портфеля.

— Для гербария? — не поняла учительница, оборачиваясь. Ей показалось, — девочка кладёт в портфель собранные осенние листья. — Их и так много! Не стоит! Давай лучше желудей, да шишек соберём! — Повернулась спиной. Наклонилась. — Для уроков труда…, — не договорила. Девочка увидела в её глазах, — всегда такой уверенной и спокойной, — растерянность. Тень внезапной паники промелькнула в них. Тонкая струйка крови медленно спускалась по лбу всё ниже и ниже. Женщина оказалось, на удивление, сильной и крепкой. Стояла, будто срослась с землёй. А в глазах — пустота. И всё равно стояла. Девочка нанесла пятый удар. Догадалась. Ударила по ногам. Женщина в пальто цвета охры упала. И как «те», другие, широко раскрытыми глазами уставилась в заходящий осенний день…

Когда подошла к дому, увидела отъезжающую машину Скорой помощи.

— Ты где была? — внезапно набросилась мать. В квартире снова боль и душевный непокой, — остро пахло лекарствами. Девочка заметила, как осунулось её лицо. Под глазами — синие круги. — Где была, девочка моя? — на это раз, чуть слышно, снова спросила мама. — В школе задержалась! — Весело, не моргнув глазом, ответил подросток.

— А в портфеле? Что там? — неожиданно, с силой дёрнула его на себя.

— Ах, ты сука! — изо всех сил, держа портфель в побелевших руках, громко воскликнула любимая дочь.

— Что-о-о?! — опешила женщина. От того, что услышала, сильным уколом отозвалось в сердце. Руки ослабли, портфель упал на пол. Поплелась к дивану, прилегла. — Я всё знаю! — тихо проговорила. Крепко сжимая пуховую шаль у горла. — Давно поняла! Мы должны уехать! Ты хоть понимаешь, что это значит?! Рано или поздно…, — потянулась к тумбочке за лекарством. Дочери нестерпимо жаль её. Мать затихла, не договорив. Дочь подошла, накрыла её пледом, поцеловала в лоб.

— Не переживай так! Не надо! Всё будет хорошо, мамуль! Обещаю! — нажала на кнопку светильника.

Отца снова нет дома. Она уже не считала дни, сбилась. Дни шли за днями. Деликатесные угощения очередной раз постигает участь помоев. Она видела, как мать часто смотрит в окно. Ночью подбегает к двери. Ей чудятся звонки. Слышаться его шаги… _

Глава 10

Вторые сутки Саломея просматривает, изучает уголовные дела в архиве. От фотоснимков становится не по себе, хотя и прошло столько лет. Трупы маленьких детей. И ещё. Две женщины. Обе учительницы. Убиты в двух разных подмосковных городах.

«И гадать нечего, семья Захара жила здесь когда-то, — размышляет Саломея, всматриваясь в снимки. — Опять же! Что мне это даёт? Пашков снова заявит: ну и что? Почерк? Мало ли! Вот оно, что! Постой-ка! — говорит себе, листая страницу за страницей. — Ну, надо же! Даже убийца найден! Был осуждён! И что теперь? Моему расследованию — конец?».

Открыла очередную папку с уголовным делом. Из него узнала. На месте преступлений обнаружены следы бывшего вора — рецидивиста. «Боже, какая чушь! — взглянула в окно, задумалась. — Хотя… для улучшения показателей раскрываемости вполне сойдёт! Вот только интересно, как мог этот самый вор воспроизвести на месте преступления убийство?». Ничего не сказано было и об орудии преступления. Его просто не нашли! Подтасовка фактов? Об этом знает не только она! И тот, кто это совершил! Вот это, последнее дело, тем более не понравится генералу Пашкову!».

Интересно, жив тот «преступник»? Вряд ли. На всякий случай выписала адрес из дела.

Сумерки. С ними связана желанная прохлада. Но, увы! Саломея, выйдя из здания, опять вошла, как в стену, — плотную раскалённую субстанцию. Голова, как ей казалось, отключилась. Оставалось одно, нет, два желания: выпить ледяного кофе и лечь под кондиционер. Заметила несколько пар, они устроились прямо на траве под деревьями.

— Невозможно! — вещала миниатюрная брюнетка кому-то на мобильный. — Спасаемся, как можем! Дома находиться, просто нет сил!

Молодой человек щёлкнул крышкой и подал брюнетке банку пива.

«А вот этого не следует делать»! — подумала про себя, взглянув на пару. Их приятели восприняли взгляд Саломеи по-своему. Стали приглашать.

— Жара как бедствие! Надо держаться вместе, присоединяйтесь, леди! — тот же молодой человек постучал пятернёй по земле. Она подошла ближе, забыв о том, что спешила домой. Не ошиблась. Девушка, что говорила по телефону, излучала точечное, но мощное тепло. Энергетика другого человека. Маленького человечка, зарождающегося в её теле…

— Берегите свою девушку! — обратилась с улыбкой к парню. — Не пиво, — соки, морсы предлагайте! — Компания рассмеялась в ответ. Девушка, закончив разговор, без улыбки, недовольно покосилась на женщину. Саломея вздохнула. Понятно! Молодой человек ещё не знает, что будет папой. А этой девушке дороже он, чем тот, кто… Пойдёт на всё, — 50 — чтобы избавиться! Саломея, помимо воли, взглянула на них словно через призму чёрно-белого изображения. «Такая милая пара! А вместе им не быть! Жаль!». Приветливо кивнула и направилась к машине. Открывая дверцу, увидела, как молодой человек помахал ей рукой, спутница отвернулась, прикусив губу.

Впереди ждала большая работа. Предстояло, если, конечно, он жив, отыскать того, напрасно обвинённого. Набрала номер.

— А! Саломея! — сдержанно проговорил Пашков. — Александр мне такую взбучку устроил! Неужели чем-то обидел? Работа, есть работа! Чего уж там! Виноват! Кого отыскать? А это вам зачем?… — спохватился, — конечно, конечно! Нет, не надо! Перезвоню позже! Сам! Успехов!

— Если вас застали не в лучшем виде, значит, вы находитесь не в лучшем месте, не в лучшее время! — язвительно проговорил Матвей, улыбаясь, аккуратно стряхивая пепел. Сын того самого безвинно — осуждённого, с уголовным делом которого недавно ознакомилась Саломея.

— Помню. Мать рассказывала. Я только родился, отец из роддома нас привёз утром, а вечером, — звонок в дверь. Больше я его не видел. Да и что я там мог видеть? А вот мать! Бедная! — вздохнул. — Она женщина серьёзная была. Отец, ещё со школы, с первого класса был влюблён в неё. Времена были тяжёлые. Она его всё время оправдывала. Мол, рос без матери твой отец. На самом деле, человеком был добрым. Зачем ему было убивать женщин? Да ещё детей? Воровал оттого, что есть хотел. — Ухмыльнулся. — Даже ей кое-что, ещё до их женитьбы, приносил из ворованных вещей. Прогнала, приказала на глаза не показываться! Так и мучился. Одна отсидка за другой. А потом — всё, завязал. Она поверила, поженились, а тут…

Саломея обратила внимание на пальцы мужчины. Длинные, музыкальные. Осмотрела комнату, где они беседовали. Чисто, вещи на своих местах. Бедновато, но, как говорится, со вкусом. Но всё что-то не вязалось. Только сейчас поняла. Старомодная мебель никак не сочеталась со сверхмодной, стильной одеждой мужчины. Его обликом. Ухоженный. Атлетическая фигура. Мускулы играют под тонкой тканью дорогой тенниски, — голубой, под цвет глаз.

— Знаете, я ведь тоже сидел. — Глянул насмешливо, проверяя реакцию. Прочёл что-то неожиданное для себя. Признался:

— За наркоту! — Прошёлся по комнате. — Намучалась мать со мной, кто бы знал! — Глядя в окно, продолжил. — Я и среднюю, и музыкальную школу с отличием закончил! Да! Всё благодаря матери. Потом институт. На втором курсе стал подрабатывать. Играли на свадьбах, юбилеях. Деньги, что называется, лопатой огребал. Ну и пошло, поехало! Исключили за прогулы, неуды… Алкоголь, наркота… Короче, покатился! Мать — на трёх работах, большие деньги заплатила, чтобы устроить в центр для наркоманов, вылечить! Болеть начала, а я, наоборот, — выздоравливать! Работать пошёл, подумывал восстановиться в институте, да где там! Менты насели. Вспомнили. Говорят, нужна твоя помощь. Мол, знаком же тебе такой-то, вот и надо снова попасть в ту компанию! Ты ведь там свой. Я им объясняю, — не могу, мать жалко, не выдержит больше, если сорвусь! А они всё одно, — ради дела, сынок. Тысячи душ спасёшь! Короче говоря, согласился. Взяли нас всех в притоне. Не помню, в кого стрелял! Откуда помнить-то?! Снова на иглу подсел! Срок мне впаяли, до восьми. Вы удивлены?

— Но вы ведь не по своей прихоти, вы помогали! — Искренне возмутилась.

— Милая леди! Кого это волновало на тот момент?! Я ведь, действительно, сорвался!

Мужчина мотнул блестящими ухоженными волосами. — Пока сидел, матери не стало! — Закрыл лицо ладонями. — А эти сволочи…

— Кто? — не поняла Саломея. — Те, что…

— Да все они на одно лицо! И те, и другие! Знаете, что удумали? — Не дожидаясь ответа, — когда мать умерла, квартиру мою кому-то из сотрудников РОВД отдать!

— Как же…

— А так! Тяжело представить? Каждый день приезжали в тюрьму, заставляли подписать доверенность. Не давали спать, избивали. А потом… — Мужчина закрыл голову руками и стал раскачиваться из стороны в сторону. Стремительно поднялся. — Наверняка знаете о таких штуках? Под названием «слоник», повесить «на лом»? Подселить к закоренелым уголовникам, чтобы опустили… Нет?! Странно!

Матвей принялся рассказывать.

— И это ещё — детские шалости! Больше не надо вам знать! — утёр лицо рукой, будто умылся. Саломея ошеломлённо смотрела на него. Не могла поверить, прийти в себя. Ей всегда казалось, подобные вещи канули в прошлое. Двадцать первый век на дворе! Выявляли компетентные органы когда-то «врагов народа», — она читала. Молодая советская страна жестоко карала «врагов народа» — шпионов, диверсантов, заговорщиков, саботажников. Применяя всевозможные, порой изощрённые методы воздействия… Потом назвали это ошибкой, перегибами партийного руководства, «культом личности». А теперь.

Она взглянула на мужчину.

«Не погружайся в собственную душу, не начинай себя оплакивать!». Отчётливо услышала голос учителя. Повторила вслух. Матвей недоумённо и вопросительно смотрел на неё. А она внезапно увидела его в белоснежной сорочке, во фраке. Тонкие пальцы, артистично взмывают вверх, виртуозно скользят по клавишам рояля.

— Вы что-то пишите? Ну, в музыкальном смысле?

Он, удивлённый, поднял глаза.

— А Вам? Откуда? Откуда известно?

— Вас ждёт успех, поверьте!

Только сейчас показалось странным: не спросил у женщины ни документов, ровным счётом, ничего…

— Вы даже не представились! Кто вы?

Она поднялась, не отвечая, подошла к двери, взялась за ручку.

— Пишите свою композицию, не бросайте! Назовите её в честь вашей мамы!

Матвей изумлённо смотрел ей вслед. Странная гостья также внезапно скрылась, как и появилась в его доме.

— Ребята! — позвала Саломея, сбрасывая на ходу, изящные босоножки. Навстречу вышел пёс, за ним появился котёнок. Ни с того, ни сего стал прижиматься к чёрной шерсти Блэкки.

— Прекрасно! — недовольно воскликнула она. — Что на этот раз? — Быстро прошла вглубь квартиры. Чуть не налетела на осколки разбитой вазы. Крупные ромашки валялись на полу, в луже воды.

— Опять не оставили вам водички! Ну, на этот раз, точно, я им всем устрою! Ну, надо же, — сокрушённо проворчав, взялась за тряпку, затем принесла совок. — Сколько раз говорила, предупреждала! Уходите, ставьте животным воду! Жарко, ведь!

Пританцовывая, в комнату вошёл Кирилл.

— Опять?! — глядя на мать с тряпкой в руке, спросил.

— Не поняла! Что «опять?! — Присела на стул. — Жду объяснений.

Мальчик прикусил язык. — Давай, давай! И поподробнее!

— Это вторая ваза, мам! — тихо произнёс. — Прости!

Саломея со злостью бросила тряпку на пол. Разозлилась не на шутку. Однако постаралась взять себя в руки.

— Сколько воды ты выпиваешь за день? А? Кира? — Сын недоумённо поднял глаза.

— Да! Вот в такую жару? — переспросила. Мальчик улыбнулся в ответ. — Ну — у, — протянул, — литров пять! Может больше!

— 52 — А давай — ка, я надену на тебя твою дублёную куртку, зимнюю шапку, отключу кондиционер и оставлю на весь день в квартире! Без воды!

Кирилл округлив глаза, смотрел на мать.

— Как тебе такой вариант?

— Мам! Ты чего? — тихо спросил. — У тебя, что? Неприятности?

— Тебе Блэкки не жалко? — будто не слыша, продолжала она. — А Моню? Пять литров, говоришь? А им каково? — кивнула на четвероногих. — Тяжело налить воды в миску перед уходом? Бедные животные… Как немой укор, Блэкки и Моня стояли рядом, высунув языки, тяжело дыша, с надеждой смотрели на людей. Не говоря ни слова, Кирилл бросился наполнять миски водой.

— Так-то лучше! — проворчала Саломея, злясь на свою несдержанность. А про себя подумала: «Старею, что ли? Нелегко тебе? А если не тянешь, — ругала себя, — нечего было и браться! Соглашаться! Обнадёживать! Отыгралась на ребёнке? Довольна?». Взглянула на сына. Сердце сжалось. «Каникулы перевела со своими делами! Испортила! Что бы он там не говорил! А вытянулся как за лето! Не заметила даже!».

Пёс и котёнок с наслаждением лакали прохладную воду, мальчик, поглаживая по спине то одного, то другого, ласково что-то нашёптывал.

— Кирюш! — обратилась, улыбаясь, — ты не очень устал?

Поймала грустный взгляд сына. — Прости меня, хорошо?

Мальчик выпрямился. Обняла, светлую голову, прижала к себе, поцеловала макушку. Волосы сына, как и раньше, в детстве, пахли солнышком и полевыми цветами.

— Знаешь, — взяла ладонями его щёки, глядя, как хлопают светлые ресницы, — давай на ужин ничего не будем готовить! Ты сбегаешь в супермаркет. Купишь торт — мороженое, пиццу…

— Ма! Ты самая классная! — вырвавшись, радостно заверещал Кирилл. Затем. — А папа? Ему понравится, как думаешь?

— К сожалению, дорогой, папа в командировке! Так что…

— Ну, я пошёл?

— Беги!

В дверях мальчик неожиданно остановился. Подошёл к ней. Обнял, затем она услышала интонации Вадима в его голосе. Сын чуть слышно проговорил:

— Ма, не обращай внимания на «них»! Ты лучшая!

Поздно вечером, когда Саломея пролистывала недавно купленную книгу, позвонил Вадим. Сообщил, когда приедет. Ещё позже дал о себе знать старший сын Роман. Кирилл с радостным, почти диким криком выхватил трубку. Братья говорили около часа.

— Прекрати! — обратилась вскоре Саломея к поникшему Кириллу. — Ещё немного и Ромка будет дома. Наговоритесь всласть и вообще… Ну! Прошу тебя! Не надо, не скучай!

— Рома обещал новую крутую игру, — сидя рядом на широкой тахте, поджав худые, вытянувшиеся за лето, ноги, мечтательно, прислоняясь к её плечу, словно самому себе, сообщил младший сын.

— Скучно без них, да? Ни папы, ни Ромки! — Саломея вздохнула.

— Ты чего, ма? — уже второй раз за вечер спросил младший сын. — Ты, главное, верь! Поняла? А ещё! Когда говоришь с каким-нибудь неприятным типом, держи в кармане пальцы, вот так! — При этом показал замысловатую конфигурацию левой руки.

Саломея рассмеялась. Мальчик же, вполне серьёзно ей заявил:

— Это один из знаков французской мистической школы!

— Даже так?! — прищурилась Саломея. — Откуда?

— Что «откуда»?

— Такая осведомлённость?

— Дядя Саша дал почитать!

— Интересно! Покажите-ка, дорогой товарищ, что это вы там читаете!

— Ну, мам! Я поклялся, что не скажу никому! Это так, для общего развития!

— Ещё интересней! — произнесла иронично.

— Ну, вот! Делай людям добро! — нехотя поднялся, направился в свою комнату.

Держа в руке небольшую книгу формата, пакет-бук в яркой глянцевой обложке, плюхнулся на тахту.

— А-а! — взяла в руки Саломея, — ничего серьёзного! Обыкновенная дребе…, — не договорила, смутилась. — Действительно, для широкого круга читателей.

Посмотрела испытующе на сына.

— Тебе нравится? — повертела в руке. — Если — да, то, что именно?

— Честно? — опустил глаза. — Нравится то, что никто, кроме меня не знает таких знаков, а ещё…, — коротко взглянул на мать. — Ведь это для избранных? Да, мам? Не для всех… Поэтому тоже нравится! — Отвернулся. — Даже по телевизору, вон, показывают! Целые шоу!

Саломея вздохнула. Неужели и её сын, как и многие, к сожалению, ученики Александра Васильевича, больны этой самой болезнью, — человеческой гордыней? Экстрасенсы в шоу! Да, уж! Маячат на экране, чтобы доказать… Как там в пословице? «Пустая бочка звонче гремит»… Деньги? Опять они!

Что именно она и Вадим упустили в воспитании сына? Дай бог ошибиться!

— Ты умный, добрый мальчик! — Начала она. — Во всяком случае, мы стремились воспитать вас с Ромкой именно так! — села напротив, глядя в лицо. — Кирюш! Прежде чем заниматься такими серьёзными вещами, нужно очень честно заявить самому себе о намерениях! Они могут быть разными! Тем и страшны так называемые тайные знания! Пойми, в чьи руки попадут… Ну, хотя бы этот знак, что ты мне показал с такой лёгкостью, — махнула рукой, — многое другое, о чём ты пока не имеешь никакого представления! — Сжала лоб рукой. — Как тебе объяснить?

— Я, кажется, понял! Мам, да я и не хочу выделяться! Не хочу никому показывать, какой я крутой! Я понял! Даже, если я — мышь серая и не обладаю никакими талантами…

— Ну, да! Примерно это я хотела тебе сказать! — Спохватилась. — Господи, ну какая ты «мышь»?…

— Да как ты могла, — возразил, — подумать обо мне, что я хочу выделиться среди других?!

Мальчик вскочил. — Да ты что? Я бы давно мог стать готтом или сатанистом! Или того хуже, — скинхедом!

Глаза Саломеи широко открытыми глазами смотрит на сына.

— Да! Да, мам! У нас в гимназии их как собак нерезаных…

— Что? И в твоём классе?! — воскликнула, пропустив мимо ушей грубую поговорку.

— А что тут такого? И в моём! В старших классах, вообще, каждый третий!

Саломея снова присела. Словно почувствовав недоброе, из прихожей появился Блэкки. Потёрся крупной головой, устроился у ног. В полумраке его чёрная шерсть резко выделялась на фоне светлого паркета, — казалась большим тёмным пятном.

Тёмное пятно. Чёрный цвет. Одежда тех молодых людей. Лениво о чём-то говоря, они тогда медленно шли мимо. Человек десять. Девочек и мальчиков. Даже в невыносимый зной были во всём чёрном, — юбки, брюки, сумки, кожаные куртки, перчатки. Угольно-чёрные волосы, детские, широко распахнутые и густо подведённые чёрным, глаза. Пришельцы из другого мира. Потустороннего. Глаза покойников. Взгляд холодный и отстранённый… Из бездны… Мальчики и девочки — в чёрном. С головы до ног. По доброй воле, делая шаг за шагом, не осознавая, медленно, но целенаправленно, тоже идут туда, — в тёмную бездонную пропасть. Один короткий, первый шаг в чёрном. Чёрная бездна терпеливо ждёт и надеется, призывая в своё лоно всех желающих. Цепкие, ледяные объятия широко распахнуты навстречу всем, — не только убийцам, извращенцам… Обманутую, разочарованную юность, — добровольцев в чёрном, — бездна ждёт первыми!

Глава 11

_.

Россия. Подмосковье. Январь. 1967 год.

Однажды ночью девочка услышала, — кто-то скребся за входной дверью. Затем увидела силуэт матери в темноте. С несвойственной той в последнее время лёгкостью подбежала к двери, отпёрла. Свет из прихожей упал на спинку кровати у ног. Послышались тихие, пререкающиеся и радостные голоса. — Доча-а! — прошептал мужской голос. Девочка вскочила. У кровати стоял отец. Белый широкий бинт, словно панама покрывал его голову. — Папка! — воскликнула она. Тот поцеловал её в лоб. — Ты чего так долго? — подняла глаза. — Вон и мама, всё болеет! — Отец промолчал. Затем скомандовал матери:

— Свет не включай. Зажги настольную лампу и прикрой чем-нибудь!

— Вот и командир объявился! Как же! — проворчала та и сделала, о чём он просил.

Отец с улыбкой:

— Принимай подарки, девчата! — Занёс в комнату серые картонные коробки. Бахнул их прямо на обеденный стол. Мать незаметно поморщилась.

Вначале достал что-то остро и вкусно пахнущее в промасленной жёлтой бумаге. Положил рядом с коробками. Следом консервы, коробки конфет, баночки с неведомыми заморскими фруктами. Несколько консервных банок упали прямо на пол.

— Да тише, ты! — прошипела мать. — Забыл, где находишься? — Недовольно. — Приличный дом, соседи кругом! Не малина тебе, не блат-хата!

— Да будет тебе! Не злись! — беззлобно отозвался отец. — Батя вернулся! — повернул улыбающееся лицо к девочке. — Смотри, что у меня!

Достал белую цигейковую шубку, такую же шапку и красные кожаные восхитительные сапожки.

— Италия! — проговорил. Затем: — И это тебе! — протянул куклу, — резинового пупса с закрывающимися глазами. К нему — маленькая сумочка с одеждой. Девочке на миг даже показалось, — он живой.

— Сделано в Германии! — прокомментировал снова отец. Мать незаметно бросила короткий настороженный взгляд на девочку, затем на мужа. Последнее, что достал отец, были две книги. Большие, в красочных обложках. Девочка едва удержала их.

— Детская энциклопедия! Вот, учись, доча!

Мать иронично закатила глаза.

— Надо же! — воскликнула, — я-то думаю, где же муженёк? Убили, зарезали? А он вон, что! Оказалось, просвещается!

— И тебе подарок! — не унимался мужчина. Достал из самой большой коробки шубу.

— Чернобурка! С ума сошёл?! Куда же я в ней? — присела на стул мать. — В таких только жёны членов политбюро ходят!

— Да брось ты, ей богу! Помнишь? Третий этаж ГУМа? Как народ говаривал? «Там начинается коммунизм»! Обслуживали партийную номенклатуру! — От души рассмеялся. — Чем мы хуже? Вон ты у меня какая…

Обнял двумя ладонями узкую талию матери. Красивые черты перекосила досада.

— Забылся, милый? — С силой отстранилась. — Девок своих так лапать будешь!

Отец и на этот раз не возразил, промолчал. Достал маленькую бархатную тёмно-синюю коробочку. Протянул. Мать ахнула. Ювелирные красивые вещи были единственной её слабостью. После дочери. Улыбнулась. Надела на палец украшение. Залюбовалась. А он, погладив её по плечу, ласково произнёс:

— Накрывай на стол! Поговорить надо!

Та вскинула голову, возмущённо взглянула.

— Ночь на дворе! Да и ей, — кивнула на дочь, — в школу! — О чём-то подумала. — Поговорить? Да! Нам есть о чём!

Родители многозначительно переглянулись.

— Опять?! — Вздрогнул, глядя ей в глаза. Перевёл взгляд на дочь. Та пристально и напряжённо смотрела на него. Отец в замешательстве:

— Ничего! Один день пропустит! Отдохнёт малость! Батя, всё же, приехал!

— «Батя» — то вернулся! Только вот, откуда? — Саркастически заметила мать. — С какой такой подённой работы? Что ребёнок скажет в школе?!

Девочка, внезапно растянув пухлые красиво очерченные губы, как у матери, улыбнулась.

— Никому ничего не придётся говорить, объяснять! Обойдутся!

— Вот и правильно! Умница выросла! — поддержал грубость дочери.

Синие огромные материнские глаза печально глянули ей в лицо, затем на мужа. Тяжело вздохнув, присела на диван.

— Поешь, доча! Бери, что душа желает! И спать! Мать права, как всегда! Ни к чему привлекать внимание! Пусть всё идёт, как идёт!

— Не хочу! — выкрикнула. — Не хочу, как всегда! — добавила. Села на кровать, повалилась на подушку и горько заплакала.

— Переходный возраст! Что делать! — покачала головой мать.

— И давно это с ней? — тихо спросил отец.

— Неделю назад…

— Значит… — не договорил, испугано взглянул на дочь. — И сколько по счёту душ? — Сунув руки в карманы, яростно надвинулся в сторону матери. — Ты же мать! Надо что-то делать с этим!

— А ты?! Где ты был всё это время?!

Родители говорили слишком тихо, уединившись в дальнем углу комнаты. Вскоре девочка поднялась и стала, как в далёком детстве, тереть кулачками глаза. Они неожиданно услышали, обращённый к ним, звенящий нежный голос:

— Мам! Кто вы? Чем занимаетесь? А ты, папа? Где работаешь? Почему дети шепчутся за моей спиной?! Никто не хочет дружить со мной? Никто не ходит к нам в гости! Никогда…, — всхлипнула, — никогда не празднуете мой день рождения! Мои одноклассники, — не договорила, закрыла лицо руками.

— Зато, у тебя есть то, чего нет, и вряд ли будет, у них! — по-своему успокаивал её отец. — А день рождения! Хочешь, отпразднуем прямо сейчас?

Мать тяжело вздохнула, сутулясь, подошла к тумбочке, накапала немного в стакан и протянула дочери:

— Это успокоительное. Выпей и ложись спать. — Мягко обняла, поцеловала. — Всё будет хорошо! Спи, моя девочка!

Ужин это был или завтрак, — родители всю ночь просидели за столом. Мать слушала историю отца, изредка вздыхая, ходила по комнате. Рука её в это время лежала на левой стороне груди, словно поддерживая хрупкую субстанцию, — больное сердце.

Поначалу голос отца был спокоен. По мере выпитого, звучал всё громче и громче. Наконец, мать что-то строго произнесла, — всё умолкло.

Рассвет уже проник сквозь щели портьер, когда, наконец, девочка заснула. Ещё одна большущая, не распакованная коробка, стояла в середине комнаты. Телевизор. Цветной.

Наутро она вспомнила ночную исповедь отца. Слово в слово. Оказалось, он был ранен во время стычки с милицией. Дело было стоящим, — грабили, как он выразился, всем кублом, склады внешторга.

— Лиля! Да, та самая, к которой ты меня ревновала! Что уставилась? Было ведь?

— 56 — Господи! — Воскликнула мать. Затем небрежно произнесла. — Было бы, к кому! Тупая она, как пробка! С ней? На дело? Стареешь!

— Сдала нас, курва! Бровью не повела! Столько наших постреляли! Вот времена настали, а?! Никому доверять нельзя! — достал сигарету, щёлкнул дорогой зажигалкой.

— У нас не курят! — возразила мать.

— Что вы говорите? — куражился отец. — Это где же? У «нас»?

— В доме, где живёт твой ребёнок! — парировала мать. Отец вдруг умолк. Наверняка пересёкся с её тяжёлым, синим взглядом.

— Не смотри так! — воскликнул. — Ранили меня! Спасибо доктору. Прооперировал. Всё сделал в лучшем виде! — Показал на голову. — Знает меня лет, эдак, пятнадцать! Проверенный, свой. Отлёживался, здоровье поправлял у барыги одного.

— Ясно! Ранение, значит! В голову! Так раны зализывал, что о нас с дочерью забыл?! — повысила голос мать. — Сиди! Понятно! Голова твоя…

— Ну, правда, прекрати уж! — взмолился отец.

— Жить! На что будем? Говоришь, перестреляли дружков твоих? — отправила в рот крошечную стопочку коньяку. — Туда им и дорога! Господи, прости!

— Да ты что?! — почти прорычал отец.

— А то! — бесстрашно ответила мать, — с продажными девками не будете путаться! И здесь, в нашем городишке дел хватит, если мозгами пораскинуть! Банк здесь недавно открылся! — Задумчиво произнесла.

Муж, пристально глядя:

— Есть план?

— Есть! Расскажу, когда повязку свою дурацкую снимешь! Позже! Вот будешь, здоров, в общем, там и посмотрим: какая я мать и каков отец нашей…

— Так это ради неё?! Вся затея ради неё? — отец показал в сторону кровати.

— Конечно! Знаешь, сколько стоит лечение…

— Да брось! Ты же вон…, — не договорил, через силу продолжил, — само рассосалось!

— Я родилась, насколько ты помнишь, не в семье воров и бандитов!

— Как я мог забыть! — воскликнул отец с сарказмом. — Как же, помню твою историю. Дворянские корни, родственники, как там? По матери? Во Францию укатили…

— Заткнись, контуженный! Иначе… — Чем-то замахнулась.

— Всё, всё! Давай ещё выпьем!

— Нельзя мне! Дочь у меня! А ты…, — взглянула, помолчала. — С твоей-то «контузией»? Не пей! Дураком станешь! Если хочешь идти на дело, не пей! — с ударением произнесла мать.

— Весь общаг у меня! Поняла?! И делать мне ничего не надо?! Усекла?! Чихал я на твоё дело! — окончательно осмелел вдребезги пьяный отец.

В ту самую ночь посланец беды не ехал, — ворвался в их, без того, непростую жизнь. «Лучше бы ты не возвращался!», — сердито думала об отце девочка. Лишь пару раз отец выходил из дома. Узнав в очередной раз, что его ищут по всей области, а дружков пересажали одного за другим, запил ещё больше.

Странно было другое. Девочку эта перемена радовала необыкновенно. После возвращения отца, мать перестала подолгу лежать в кровати, держась за сердце. С тумбочки исчезли пузырьки и флакончики с лекарствами. Она, о чём-то думая, щурилась. Зло, поглядывая на пьяного мужа, мерила шагами небольшую квартиру. Девочка чувствовала, — мать что-то затевает, но борется с сомнениями. Мать всё чаще и зло поглядывала на опухшего и отупевшего от пьянства мужа, но сама стала выглядеть моложе, даже посвежела. Вот, что так сильно радовало девочку. Что именно поднимало внутренние силы её мамы, оставалось загадкой для дочери. Но кое о чём она всё же догадывалась.

По мере того, как формировался её план и обрастал самыми мелкими деталями, женщина постепенно успокаивалась, в глазах зажглась прежняя доброта…

Мать просто расцвела на глазах.

Но, вот однажды, когда мама ушла в очередной раз из дома, девочка едва услышала шёпот проспавшегося отца:

— Доча! Принеси водички!

Девочка оторвалась от учебников, — поспешила выполнить просьбу. Дрожащая рука перехватила стакан. Неприятно было смотреть на заросшее щетиной, жалкое, — а когда-то холёное, красивое, как ей казалось, лицо отца.

— Присядь, доча! — произнёс он, откидываясь на подушку. — Кое-что хочу тебе рассказать!

И тут она услышала такое. Уши загорелись. Она не хотела этого слышать. Чуть ухмыляясь, поглядывая на дочь, не стесняясь, отец ударился в воспоминания о своих любовных похождениях. Со всеми мелкими подробностями. Девочка, мало что, понимая, глядя на отца испуганными глазами, молча слушала. Психологическое насилие над собственным ребёнком могло продолжаться неизвестно, сколько, если бы однажды…

Мать неслышно вошла в квартиру, немного постояла. Слушала.

— С башкой твоей и в самом деле, — беда! — насмешливо произносит она.

Но как-то раз она поймала взгляд мужа. Тот пристально смотрел на дочь. Девочка, уже подросток, формировалась быстро. Она уже не была той розовощёкой упитанной малышкой. Мама, по-прежнему, очень старалась, и одеть, и накормить любимую дочь. Импортные, дефицитные вещи сидели на ладной, изящной фигурке подростка, как влитые. А сквозь ткань проступали заметные округлости.

Беспробудное пьянство мужа, к тому же, ещё и это… Она легко представила, — он обязательно нападёт на дочь в её отсутствие. Безобразная картина встала перед глазами. План созрел мгновенно. Она приняла окончательное решение. До такой степени одичания она ещё не доходила, но…

Девочка слышала, как та снова мерила шагами большую комнату. А женщина вспоминала, изредка бросая взгляд на пьяного мужа. Вспомнила всё, — от первой встречи до последней минуты. Когда? Почему? Они открыто стали ненавидеть друг друга, уже не таясь, не скрывая этого. А ей так хотелось семью. Нормальную. Как была её собственная, в которой родилась, та, ленинградская. Она, вдруг, отчётливо услышала родные голоса. «Ах, да-а! — пронеслось в голове, — у мамы была старшая сестра! Ей, всё же, удалось выехать за границу!». Вспомнилось некстати, к чему бы это?

Рано утром отец, не говоря ни слова, куда-то стал спешно собираться. Через некоторое время мать незаметно вышла за ним, — проследить, — зная, муж приведёт её к «общагу».

— Завтрак на столе! Поешь обязательно! Я скоро! — только и услышала девочка, как всегда, собираясь в школу. Дверь захлопнулась.

Пошли третьи сутки с тех пор, как ушёл отец.

В комнате темно. Плотно завешены портьеры. Мать нависла над ней. Синие глаза, словно прожекторы, сверлят лицо, всматриваясь, словно ища ответа на известные только ей, вопросы. Дочь отвечает испуганным взглядом.

— Вставай, моя хорошая! Пора нам!

Мать включает ночную лампу, накрытую платком, как тогда… Девочка помнит тот вечер, приезд отца…

— Давай, милая, вставай!

— Куда, мама? А отец?

Девочка видит, как на склонившемся к собранным вещам лице матери губы на мгновение растягиваются в чуть заметной улыбке.

— Отец? Он присоединится позже! — И очень тихо. — Возможно!

Не нравится девочке их внезапный отъезд, тем более, — ночью! Но, хорошо зная мать, — доверяет той полностью. Надо так надо!

Стоя у входной двери, мать придирчиво оглядывает квартиру. Внезапно дочь бросается к кровати. Любимый пупс, тот самый, «из Германии»! Как могла о нём забыть?

— Брось! Не маленькая! — зло приказывает мать. Девочка окончательно проснулась. Та больно хватает её за руку, с силой выводит на улицу…

Глава 12

Франция. Лион. Наши дни.

Солнце рьяно пыталось проникнуть в помещение. Витиеватые металлические решётки на узких вертикальных окнах, напоминающих арку, казалось, пытались перехватить солнечные лучи и взять в плен их отблески.

Женщина в чёрном атласном длинном платье готовилась к проведению ритуала. Чёрный атлас матово поблёскивал, обтягивая протянутую руку, оставляя лишь едва прикрытую белую кисть. Тонкие пальцы медленно выбирают магические инструменты. Мел отложила в сторону. Взяла деревянные диски, окрашенные в соответствии с традиционными цветами. Цвета предписывались каждому из элементов. Диск воздуха окрашен в жёлтый цвет, символ воздуха — фиолетовый. Диск огня — красный, символ огня — зелёный. Рука плавно приблизилась к диску воды. Вот он, синий цвет. Символ воды — оранжевый. Чёрный — земля, символ земли — белый. Кажется, — всё. Нет, забыла. Символ духа — белый цвет, колесо духа — чёрный…

Складки платья взметнулись, блеснули чёрным атласом. Она устремилась к столу. Добавила надписи с магическими именами по кругу. Имена должны соответствовать элементам. Так её учили.

Руах, Эш, Майим, Арец, Руах Элохим.

Расширять список не представлялось возможным. Тем паче, бежать наверх. В комнату за каббалистическим справочником. Кинжал, жезл, чаша и пантакль, а также крест с розой были приготовлены.

В голове пронёсся ураган полученной за последний год информации. «Отдели тонкое от грубого, старательно и с умом». Дух следует выделить из мира материи. Именно духовность способна привести к настоящему равновесию четырёх элементов…

Женщина встала перед алтарём лицом к востоку. Произнесла молитву «Отче наш». Закончила на иврите, как учили.

Последний слабый луч солнца, прощаясь, скользнул по мраморному полу. Сумрак ещё не наступил, в помещении светло.

Церемония, занимавшая весь световой день, закончилась. В конце женщина обратилась к богу. Благодарила за установленную связь с ангелом — хранителем. Она удовлетворила одну из самых насущных потребностей, потребностей любого человека, потому как ангел, — так считали её наставники, — ближайший и самый отзывчивый посредник между человеком, то есть, ей самой, — дрожь пробежала по всему телу, — и Богом, в какой бы бездне заблуждений человек не прибывал. Она перешла на очередную ступень познания.

Женщину ещё недавно мучили сомнения: получится ли? Последующее возвращение к её первоначальному состоянию было мягким и благоприятным. Тепло и радость переполняли. Наконец, и она, самостоятельно, перешла на очередную ступень познания мистицизма и таинства магии…

С улыбкой на лице поднялась наверх. Быстро переоделась. Включила мобильный. Услышав сигнал, не спешила ответить. До конца осознав, — она на земле, — неуверенно взглянула вниз. Внимательно осмотрела кроссовки, джинсы. На панели мобильного — 20.00.

— Мадам! — раздался мужской приятный голос. — Опаздываете!

— О! Валери! — воскликнула обрадовано. Она хорошо говорила по-русски. Лёгкий акцент придавал словам милый, присущий только ей, шарм. Слыша её, ему чудилось:

— 59 — сказанное подразумевает нечто большее. Вот и сейчас. «О!». Для него — «скучаю по тебе!», ну, а «Валери!», как песня, само собой — «любимый мой!».

— Я, мадам, вас не узнаю! — насмешливо продолжали в трубке. Затем, открыто смеясь, — у тебя такой голос, словно из космоса вернулась!

— Да, милый! Почти угадал! Где ты?

«Милый»! Сердце приятно зашлось.

— Да вот, брожу! Пытаюсь понять душу французской нации. Я на площади Беллькур! У статуи Людовика ХIV нашего, так сказать, Короля Солнца! Малыш! Очень кушать хочется, прости, дурака бездуховного!

— О! Валери! Не смеши! Быть русским, уже, «так сказать», значит, не быть бездуховным!

— Вон оно, как! — усмехнулся. — Лерка, не мучь! Бегом, давай! А то начну грызть этого самого бронзового Людовика! Попаду в полицию, будешь вытаскивать! — услышал заливистый смех. — Смешно тебе! Жду!

Лерка! Он так её звал. Когда слышала это имя, произнесённое его голосом, сокращённое от Валерии, сразу представляла себя маленькой девочкой в одном из ленинградских дворов. О нём часто, с любовью живописала покойная бабушка, родом из далёкой, загадочной России.

И вот, она бежит ему навстречу, комично, как птица, расставив руки. Хрупкая, стриженная под мальчика, задорный курносый нос, любимый ею молодёжный стиль, — в очередной раз пронзительно напоминая покойную жену. Гулко забарабанило под лопаткой, в левой части груди. Почувствовал толчок, затем тонкую острую боль. Женщина не заметила, как мимолётная судорога пересекла его лицо. В глазах появилась предательская влага. Он опустил веки. «Нет! Не надо! Не смотри!». Осторожно прижал её лицом к плечу, нежно провёл по коротким волосам.

— Ну и как тебе, Валери, мой город, моя родина? — спросила она, держа книжечку-меню.

— Неплохой городишко! Буржуйский, одним словом! — Взяв её руки, очень серьёзно добавил, — спасибо тебе, что притащила меня сюда.

— Обязательно покажу тебе Лион, ведь я здесь родилась!

— А как же твои «дела»? — покрутил пятернёй в воздухе.

Не ответив, она снова рассмеялась, затем серьёзно: — Давай угостимся! Та-ак! Лягушечьи лапки, устрицы, андалузские улитки и-и-и…

— Жареная картошка, солёный огурчик с водкой в запотевшем графине! — выпалил скороговоркой. Женщина бросила на него удивлённый взгляд: — Здесь не пода…, — громко рассмеялась, — разыгрываешь?

— Лерка! Ты же наша русская, даром, что из эмигрантов, должна понимать, вникнуть… Русская душа и всё такое. — продолжал шутить, — пора уж!

В ответ, сморщив носик, она проговорила: — Если бы не моя любовь к тебе, — иронически заметила, — таким бы русским матом ответила! Твои уши закрутились бы… А так…

— Завяли! — рассмеялся в ответ, — в России говорят: уши завяли! Знаешь, даже забавно! А ну, попробуй!

На следующий день они побывали на холме Фурвьер, рядом с базиликой Нотр — Дам, куда поднялись пешком, так захотела она. С террасы, где смотровая площадка слегка наклонена, открывался вид на весь город. Лера стала размахивать руками опять же, словно птица. Решили покататься на лодке по Роне и Соне. В образовавшейся излучине этих двух рек и был когда-то основан город. Берега по обеим сторонам оказались один ниже другого, благодаря чему, старинные замки, возвышающиеся на холмах, хорошо просматривались.

— Устала?

— Есть немного!

— Ну! Так куда желаете, королева? Приказывайте!

— А давай — в парк Тет — д'Ор!

— 60 — Они зашли в знакомый с детства Леры, маленький магазинчик, захватили с собой сыровяленой колбасы, багет, сыр, белое вино. Расположились прямо на траве.

— Дорогая! — воскликнул Валерий, поглаживая выступающий животик. — По наивности своей, думал, еду во Францию — худеть! А в результате?

— Попал в город гурманов! Всё верно! Поль Боюз…

— Один из твоих родственников? — не дал договорить, разливая вино.

Лера упала на траву, закинув голову, зашлась в хохоте.

— Лерка! Ты что? Да что с тобой?

— Валери! Нет, ты меня доконаешь! Я всё же, когда-нибудь умру от смеха. — Вытирая слёзы, — Поль Боюз — лучший повар и ресторатор ХХ века! Он здесь родился!

— Вон оно, что! Ни черта не понимаю, ни в кухне, ни в готовке…,-закусил травинку.

— Валери! А твоя жена? Умела гото… Ой, прости!

— Нет, не умела! А вот тёща. Она мне как мать. Обязательно познакомлю. Готовит лучше всех твоих Боягузов! Веришь?

— Верю! Только, — Боюз!

Вечерело. Взявшись за руки, они немного побродили по мощёным улочкам и переулкам старого Лиона. Забрели в лабиринты квартала Круа Русс.

— Знаешь, дорогая, обстановка в Лионе менее напряжённая и, я бы заметил, более дружелюбная, чем в Париже!

— Правда? — прошли ещё немного. — О! В этом домике родился автор Маленького Принца! — наклонив голову, скользнула, синим взглядом. Неожиданно погрустнела и задумалась.

На набережной, глядя на воду, что переливалась в свете вечерних огней и плывущих по ней прогулочных небольших судёнышек, Лера тихо произнесла:

— Лион — родина одного замечательного человека. Звали его — Филипп из Лиона. Был самым известным магом, ясновидцем девятнадцатого века. Кстати, он был советником русского царя задолго до сомнительного Распутина, занявшего его место. Филипп из Лиона. Он был почитаемой и спорной фигурой, некоторые считали его равным Иисусу… Мэтр Филипп.

— Мэтр Филипп? — равнодушно переспросил Валерий.

Глава 13

_.

Саломея вздохнула, посмотрела прямо. Красный свет приказал водителям стоять. А пешеходы, наконец, дождались своего: светофор позволил им переход. Она лениво наблюдала, как дисциплинированно люди пересекали «зебру». Бросился в глаза молодой человек. Тату на бритоголовом черепе. Кое-кто из пешеходов, привлечённых росписью, даже споткнулся. Пожилой мужчина, в примятой старой шляпе, взглянув несколько раз в его сторону, демонстративно сплюнул на асфальт. Молодой человек не смотрел по сторонам. Он просто шёл, и яркие оранжевые кроссовки лениво двигались по белым полосам. Перед самым тротуаром, в конце перехода, резко обернулся. Стремительно вытянул руку, сорвав шляпу с головы пожилого человека, отшвырнул куда-то на середину проезжей части. Также демонстративно сплюнул тому под ноги. И растворился в толпе.

Щупленький, несчастный человек растеряно смотрел по сторонам. Застиранная, в розовый цветочек тенниска, металась, взмокла под мышками. Одновременно тревожно глядя на автомобили, которые вот-вот должны сорваться, и, щупая глазами широкое шоссе, прикидывал: успеет, не успеет забрать шляпу. Где-то, в середине потока машин, стали сигналить. Ждали, когда несчастный заберёт, наконец, свою шляпу.

Саломея, печально глядя на эту сцену, не выдержала, выбежала. Вытянув левую руку в знак того, чтобы водители постояли ещё немного, направилась в сторону несчастной шляпы. Протягивая её, улыбнулась. Мужчина не спешил забрать потрёпанный аксессуар. Недоброжелательно, мельком взглянув на неё из-под густых полуседых бровей, неожиданно зло произнёс:

— Ишь, буржуи! Развлекаются они! Один разрисованный, как картонная упаковка, другая, — фифа вся из себя, геройствует! — вырвал шляпу из рук. — Твоя? — кивнул на её автомобиль. — И совсем некстати добавил: — А как простому народу жить?! Всё вы, гады, разворовали! Все одним миром мазаны!

Стукнув шляпой по ноге, отряхнул, ещё раз зло взглянув на неё, хотел сплюнуть, — что-то остановило, — скрылся в толпе. Она недоумённо пожала плечами. Не успела оказаться в машине, — кто-то неистово просигналили сзади. Бросила огорчённый взгляд в зеркало заднего вида. «Вот, тебе, мать, ещё один урок! Не лезь! Без тебя…». Не успела додумать, — снова, — уже протяжный сигнал. Саломея ахнула. Удивительно, — скрежет не раздался. Машина, что неистово сигналила сзади, резко обошла слева и была на волосок от борта, — чудом «не поцеловались». Глазами, полными страха, успела заметить, — водитель, прежде чем нажать на газ, повернув к ней голову, покрутил пальцем у виска. «Вот-вот! — подумала с иронией. — Вполне согласна!». Стало обидно до слёз. Ещё немного проехала, припарковалась у тротуара. Вытянув руки, склонила голову на руль. Через секунду, резко вскинула её. Выпрямила спину, помассировав шею, сделала несколько круговых движений.

Внезапно потемнело небо. Где-то прогремел гром. Резкий порыв ветра закрутил, затем с силой ударил о стекло собранной вихрем городской грязью. Казалось, ещё немного, шквал долгожданной влаги упадёт на землю. Прошло немного времени. Ничего не произошло. Открыв дверцу, выставила ладонь наружу. Ни капли. Выжимая сцепление, с нетерпением включила передачу, резко тронулась с места.

Кабинет Князева был пуст. Прошла по узкому коридору, приоткрыла дверь. Учитель, стоя лицом к аудитории, вдохновенно цитировал Парацельса.

— То, что в одном веке считается мистикой, в другом — научным знанием! — Не поворачивая головы: — Располагайся, Саломея! Уже заканчиваю!

Александр Васильевич предложил чаю.

— Ну, что, Кассандра! — глядя ей в глаза, поднёс чашку ко рту. — Плохие новости? Звонил Аркадию, правда, давненько…

— Нет! Нет их! Этих самых новостей! — задумчиво провела указательным пальцем по ободку блюдца.

— Не верю! А ну, давай рассказывай! «Там» была?

Молча кивнула.

— Ну — у, сестра, ты даёшь! — усмехнулся. — Не тяни, давай! Что-нибудь придумаем!

Саломея выложила все «свои» новости. Подробно рассказала о визите к музыканту, — сыну того человека, осуждённого за преступления, которые не совершал. О явной грубости друга Князева сообщать не стала. Вот о коллегах генерала неожиданно отозвалась добрым словом.

— Крошеминников? Ты смотри, — учитель довольный, откинулся на спинку кресла, — поверил в тебя! Зацепила ты их, Саломея. — Она в ответ грустно покачала головой, услышав, как учитель, в очередной раз, с удовольствием произнёс её имя. Затем серьёзно спросил: — Так что ты видела «там»?

— «Видела» я ту семью! Её семью! Да! — воскликнула в ответ на его немой вопрос. — Взрослая женщина. У них — дочь! Такая же красивая, синеглазая, — вся в мать…

Он внимательно смотрел на неё. А её зазнобило, стало холодно.

— 62– Смотри на меня! — Встал, затем скомандовал учитель. Согнув обе руки в локтях, выставил вперёд ладони. Затем совершил руками несколько неуловимых манипуляций. — Можешь закрыть глаза! Считай до трёх и спокойно, — я тебе помогу, — входи в тот самый энергетический канал! Ничего не бойся! Информационное поле настолько тонкое… То, что видишь, говори вслух, рассказывай!

— Она, та женщина едет в поезде. С ней — дочь. Подросток. Большие по тем временам, просто огромные деньги в чемодане.

— Её муж? Отец девочки?

— Не вижу! Нет его!

— То есть?

— Нет вообще! Холод! Там страшный холод!

— Он жив?

— Нет! О, боже!

— Что там, Саломея?

— Вижу рядом с женщиной, очень похожую, но, — другую, словно фантом… Ту самую!

— Очень хорошо! Выходи! Спокойно, Саломея! На счёт — «три», открой глаза!

Женщина провела руками по лицу. — Опять двойник! Откуда он взялся?

— Значит, — будто не слыша её, делает заключение Князев, — бандит, имя которого ты установила там, ещё в Сибири,… Убит.

— Возможно. — Вяло подтвердила она. — Как убит? — Вздрогнула.

— Саломея! Довольно тебе! Встряхнись, наконец! — Уже мягко, — будь другом, включайся!

— Я сейчас! — услышала. — Пей чай, передохни! — Князев вышел из кабинета.

— Ты говорила о двойнике, там, в астрале! Двойник той девочки, — теперь, — женщине! Кто мог «попасть» в твой канал?

— Двойник намного моложе этой женщины. Энергичнее, здоровее, что ли? И знаете, — задумчиво…

— Говори! Не тяни!

— Измерение другое. — Потёрла висок. — Энергии живые. Точно. Незнакомые. Другая земля. Страна?

— Ну и, слава богу! — ответил неопределённо. Помолчали.

— Знаешь, Саломея! В нас существует не только эта, — другая жизнь, где умершим есть место. Вернее, они занимают своё место. Помнишь, тот разговор о реинкарнации?

— Очень он мучил, тот самый вопрос! Помню! Может ли через шестьдесят с лишним лет появиться точно такая же девочка, которая совершает подобные преступления уже в наши дни?

— Девочка, девушка, молодая женщина! Вот тебе и подсказка! Ты всё же уверена на все сто — это не мужчина!

— Не представляете, судя по данным в архиве, сколько людей по этому делу было осуждено напрасно!

Князев вздохнул.

— Неудивительно! — Встал. — Аркадий? Что он? Как реагирует на твои «открытия»?

Саломея тоже поднялась с кресла.

— Никак! Да вы сами догадываетесь!

— Даже не заметил! А почему, вдруг, на «вы»? — Повернулся к ней. Она улыбнулась в ответ: — Быстрее включаюсь!

— «Вы», — повторил, словно не услышал. — Будто неприятеля?

Взял за плечи. Заглянул в лицо.

— Бедная моя девочка! Прямолинейна ты очень, откровенна!

Саломея отвернулась.

— Вот, что! Милая! — воскликнул. — Лучшее лекарство от всякой хандры — работа! А, давай-ка, за дело! Там в аудитории находится несколько кадров. Два алкоголика, один.

— 63 — наркоман! Родители привели. Не имеете желание, госпожа Снегирёва, так сказать, поработать!

Саломея, запрокинув голову назад, тряхнула волосами. Достала пудреницу.

— Во-о-т! Жизнь налаживается! — одобрил Князев. — Узнаю свою лучшую ученицу!

— Сейчас подойду! — улыбнулась, припудривая порозовевшие щёки и нос.

— После психушки? — глянув мельком в лица молодых людей, констатировала. Она давно не миндальничала. К ней обращались за помощью люди с затяжными, тяжёлыми проблемами. Чем раньше понимали, начинали жёстче относиться к себе, тем быстрее наступал долгожданный результат.

Услышав вопрос, молодые люди едва кивнули. Полная, дорого одетая женщина, — рядом, — слишком худой, болезненного вида юноша, которого не освежала даже ярко-красная бейсболка, — гордо возразила:

— После очень дорого, известного всей столице, психотерапевта! Очень надеюсь, что здесь я не столкнусь с очередными шарлатанами. — Затем, куда-то в сторону, будто самой себе:

— Господи, сколько денег на этот раз?

— Искренне рада за вас, — вы оказались в нужном месте! — холодно произнесла Саломея, отчётливо слыша последнюю фразу посетительницы. — Мне необходимо поговорить с каждым из вас! Отдельно! Вначале — с родителями!

— Прошу! — первой пригласила Саломея ту самую полную женщину.

— Ну! Что такого, невероятного вы хотите узнать? Полагаю, скорее всего, вас интересует вопрос моей способоплатёжности? Ведь так? Материальный, так сказать, статус семьи?

Саломея открыто и спокойно взглянула. Женщина напротив была старше лет на пять. Круглое белое. Сдержанный, со вкусом, чуть заметный макияж. В светло-голубых глазах — усталость, опустошённостью. На щёках мелкие красные звёздочки. «Зря балуемся коньячком по вечерам, — не поможет! Сердце, щитовидная железа, желчекаменная болезнь, и сахарный диабет…», — быстро определила.

— Саломея! — представилась.

— Софья Петровна!

— Итак, Софья Петровна! Рассказывайте!

Брови её возмущённо поднялись вверх.

— Мне казалось, — с иронией начала та, — дело ни во мне, а сыне! Странно! Очень выразительно взглянула на Князева.

— Софья Петровна, проблемы с детьми начинаются ни где-то, там! Они начинаются ещё в утробе, и с раннего детства.

Женщина недовольно, затем растеряно взглянула в лицо Саломее. Глаза совсем погасли. Белая кожа пошла красными пятнами: — Х-хорошо. Ради своего мальчика, я готова! — махнула рукой. — Задавайте любые вопросы, какие считаете нужными!

Софья Петровна вкратце поведала о том, как внезапно забеременела третьим ребёнком, — Тимочкой. Карьера стилиста — парикмахера была на самом пике. Открыла несколько салонов. Её ученики уже ездили за границу, на престижные конкурсы. В семье, к тому же, росли уже две дочери, — в них души не чаяла. Третий ребёнок был совсем некстати. Тем более, у мужа бизнес стал процветать. Супруг стал поглядывать на молодых, затем всё чаще задерживаться на работе до поздна.

— Мне казалось, нас с мужем ничего, в принципе, уже не связывало. Банальная история! Сотни таких! — усмехнулась.

— И вы решили сделать аборт?

— Да, конечно! За неделю до того, как я узнала, что беременна, решили развестись. — Софья Петровна, вдруг, приосанилась, подняла голову. — Представляете? Сдала все анализы, уже направление на руках! Сижу в халате у двери в операционную… — Пожала плечами. — Как он узнал? Смотрю, бежит по коридору, ко мне. Навстречу! — Ты, — кричит, — обалдела? Что ли? Я мальчика всегда хотел! А ну, давай, домой!

Я в ответ: — Какой мальчик? Опомнись? Заявление на развод лежит! Нет, он — своё!

В общем, сгрёб меня в охапку, и — в машину! Так вот и родился Тимофей! — помолчала.

— Тимофеем в честь его деда назвали. Дед вырастил его. Муж в нём души не чаял, баловал. — Посмотрела в сторону. — По бабам шляться перестал. Только бизнес и Тимочка!

«Хотела сделать аборт! Одна лишь мысль! И получила наркомана!» — огорчённо подумала Саломея.

— Тимофей сам решил избавиться от зависимости, или это ваша инициатива?

— Сам! В какие только центры не устраивали! Столько нервов, надежд! Всё напрасно! — Женщина слишком долго держала себя в руках, не выдержала, разрыдалась.

— Знаете, что, Софья Петровна! Займитесь своим здоровьем, для начала! — Та непонимающе, быстро вытерла глаза, взглянула, — вы не ослышались, именно собой! Сами-то, давно были у врача?

— Да где там! — снова отмахнулась. — Главное, Тимочка…

— Кардиолог, эндокринолог, — в первую очередь, а там разберётесь! — перебила Саломея. — Вам это важно! Запомните, наркоманы умирают только от наркотиков! Мы ему поможем. А вы подумайте о себе!

Софья Петровна легко поднялась. Улыбнулась Саломее.

— Благодарю вас! Уж и не знаю, что вы со мной такое сделали, но, чувствую, не зря мне рекомендовали прийти сюда! — Рассмеялась. — Сейчас и не помню, кто именно!

В проёме открытой двери появился Тимофей. Сняв бейсболку, присел на самый край стула.

— Мама только что вышла от вас, довольная такая, даже помолодела! Давно не видел её такой! — Саломея улыбнулась в ответ. — Это наш женский секрет!

— А-а, понимаю! Нет, правда! Что вы ей сказали? Вы не думайте, она хорошая! Правда! — Это всё я. Из-за меня… — Дальше Тимофей рассказал о себе. Вполне откровенно. Это подкупало.

— Теперь, очень честно! — заявила Саломея. — Когда ты утратил контроль над своей жизнью, как сам считаешь? В какой момент это произошло?

В кабинет робко вошла женщина. Таких называют среднестатистическая россиянка. Лишь взглянув на неё, Саломея многое поняла. Ей самой трудно жить в семье. Эта женщина берёт вину всех и вся на себя. Разговор с очередной матерью наркомана был откровенным. Среднестатистическая россиянка очень неохотно поведала о своих взаимоотношениях с мужем.

— Понимаете, я сомневаюсь, — задумчиво оглядела кабинет, — кому, всё же, больше нужна психологическая помощь? Мне или сыну? Я всё думаю, что сильнее: усталость? одиночество? Я научилась улавливать перемены в настроении мужа. Помалкивать, со всем соглашаться и потому…

— …Ваши взаимоотношения с мужем напоминают взаимоотношения родителя с ребёнком. Очередная сцена, обиды и раздражительность на пустом месте. Вы не можете сказать «нет». Отказать! — Саломея попала в точку. Собеседница удивлённо взглянула. — Вследствие этого характер вашего сына сформировался негативно. Вначале мальчик не мог устоять перед своими желаниями… Вы не уберегли, прежде всего, себя от этого человека, — своего мужа, это и привело к таким разрушительным последствиям, к сожалению.

— Жаль, мне никто не говорил этого раньше! Подумать не могла! — Неуверенно поправила воротник скромной трикотажной кофты. Саломее стало жаль её.

— Расстраиваться не стоит, да и время не упущено. — Улыбнулась.

Саломея немного подождав, вышла из кабинета. Третий посетитель почему-то не дождался. Кресла были пусты. Она прошла вдоль коридора. Дверь чуть приоткрыта.

— … Это относительно теории… Многие симптомы психологических отклонений, — читал очередную лекцию Князев, — и мы знаем их имена. Депрессия, тревога, переедание и недоедание. А также, наркомания, навязчивые мысли, чувство вины, стыда, проблемы в браке. Всё это нарушение наших внутренних барьеров. — Подошёл, распахнул дверь. Заметил Саломею, кивнул в ответ.

— Подожди меня! — Вернулся к слушателям. — Или, если хотите, можно и так выразиться, нарушение межлистностных барьеров…

Саломея заварила чай. Расставила чашки. Наконец, в дверях появился учитель. Чуть хмурясь, произнёс:

— С минуты на минуты должен подойти один наш коллега. Представитель другой школы. Поговорим?

— Моё присутствие так уж необходимо?

Не успела спросить, — в дверях появились двое. Один из них энергично пожал руку Александру Васильевичу.

— Варфоломей! — Небрежно кивнул Саломее. Услышав редкое имя, усмехнулась про себя. Мужчины были одного возраста, — лет тридцати. Стильно одеты. И очень разные. Второй гость молча стоял в дверях. Равнодушный взгляд его скользил по стенам кабинета, лицо выражало какую-то патологическую усталость. В обоих мужчинах Саломея заметила едва уловимое сходство.

— Мой брат! Николай! — кивнул в сторону двери. — Я звонил вам по поводу…

Александр Васильевич представил Саломею. «Брат» вежливо кивнул ей, демонстративно игнорируя хозяина кабинета.

— Опять же, — привёл окончательный довод Князев, — употребление алкоголя, как все мы знаем, равносильно кастрации! — словно беседуя только с Варфоломеем, закончил небольшой, как всегда, вступительный монолог.

— И это его не остановит! — сокрушённо покачал головой Варфоломей. — Я не прав? — обратился к брату.

— Я всё понял! Но о чём речь, Варя? — Насмешливо заметил тот. — Да! Я — бабник! Верно! Думал, «этим» меня напугать? А вы знаете хотя бы одного художника и не бабника? На кой ляд ты привёл меня! — Дёрнулся, подался вперёд, артистично поправил полу элегантного пиджака. — Спору нет, в последнее время терплю фиаско! Тем не менее, глупо всё это! — Указательным пальцем, сделав воздушное кольцо, взял в него собеседников.

— Какие видения преследовали вас во время последнего приступа…, — наконец, отозвалась Саломея. Немного замялась, неожиданно почувствовав лёгкое волнение Николая.

— Во время белой горячки? — уточнил «брат».

Это было последнее, что он произнёс игриво и самонадеянно. Вначале Николай потёр вспотевшие ладони. Опустил голову, вскинул её и, глядя в глаза женщине, будто винясь, признаваясь в чём-то постыдном, стал рассказывать. Ярко. Так художник — живописец пишет картины. У Саломеи пробежала дрожь по спине. В конце голос его охрип.

Выслушав, Князев одобрительно кивнул. Варфоломей недоумённо взглянул на женщину. Снова взглянув, уже с интересом, развернул кресло в её сторону. Давно не видел брата таким растерянным, напуганным.

— Всё, что вы рассказали, — не бред! Известно, что при употреблении алкоголя и наркотиков, душа отделяется от тела. И, что не изучено до конца, — возможно и, правда, вы видели сущностей ада — змей, чертей, всякую нечисть. В Священном писании сказано: святой дух — всюду! Вокруг нас. Вероятно, представители этих самых сил зла, — тоже рядом. — Саломея откинула голову. — Там было темно?

— Темно?! — неожиданно выкрикнул, — черно! Не знаю, как там, в аду, — но, ужас! Тебя несёт в эту темноту, чернь, пропасть. Бездонную…, — нервно потёр руки.

— Вы мучились, потому и были в, так называемом, состоянии грешника…

— Подозреваю, — перебил, — состояние праведника — блаженство? Рай?

— Это состояние, Николай, поверь, тоже рядом, как и та, бездонная, чёрная пропасть!

— Всё зависит от тебя самого! Вот от этого! — отозвался с удовольствием Варфоломей, слегка постучал согнутой пятернёй по лбу.

Рай и ад. Варфоломей и Князев немного поспорили, отстаивая постулаты своей школы. Своё направление. И всё же! Рай и ад! Что это? Игра человеческого ума, воображения? Только и всего? Или…

— …Будда, — в очередной раз спокойно возразил Князев, глядя на молодого коллегу, — видел не девять, а шестьсот восходящих слоёв…

К чаю никто не притронулся. Поглощённые беседой, мужчины едва кивнули ей на прощание. «Вот и глаза засветились!» — отметила, взглянув в лицо Николаю. Ещё раз обернулась на всю компанию и вышла.

Сумерки. Вечернее небо столицы залито светом. Красно-багровый шар солнца уходит за горизонт. Небо не желает остывать. Расцвеченное всеми оттенками красного, — по-прежнему, пылает, как днём. Редкие перистые облака на багровом, зловещем фоне, дают слабую надежду, — перемены прогноза. На завтра. Крошечную, совсем хрупкую передышку, — глоток прохлады, дождь.

Саломея подняла голову. Лёгкие облака, — нелепые мазки серой краски в какофонии густого цвета, причудливо делят небо на мелкие фрагменты, — ступени в небо, — жаркие, заходящие красно-пурпурные остатки дня. Ступени в небо. «Шестьсот слоёв. Восходящих слоёв». Сердце вдруг бешено заколотилось. Быстро села в машину. Такого с ней ещё не происходило. Не успела закрыть дверцу, как увидела яркий свет в конце коридора. Только что, любуясь панорамой закатного дня, неожиданно оказалась в конце коридора. Свет. Он был знакомым. Невероятно быстро, её несло всё выше сквозь серебристо — белый свет, затем голубой, синий. Легко. Такого не было ни разу. Островерхие крыши католических соборов. Странное небольшое помещение в одном из них. Чёрные атласные капюшоны склонены. Начало церемонии. Она вглядывается вперёд. Пытается разобрать слова. Слышит лишь:

— Amen, amen! Ite, missa est!(1).

Внезапно, из подсознания. Имя. Фи — ли — пп. Мэтр. Мэтр Филипп. Слова превращаются в звуки, растворяясь далеко, в голубоватой дымке вздымающихся горных вершин. Альпы.

— Deo gratias! (2) — Звучит тихий грудной голос.

Более звонкий вставляет, дробит на части имя. Мэтр Филипп.

Слышится другой голос. Тусклый. Плоский. Не разобрать. Словно граница, делит сумерки. Голос вздымает вверх, эхом бьётся о каменные утёсы, — затем, неумолимо продолжая путь, опускается, отскакивая где-то рядом. Берёзы. Голые ветки на ветру под свинцовым небом. Они шепчут: «Убийца!». Странные голоса бормочут: «Ничтожная ненависть, ничтожная любовь!».

Она пытается что-то разобрать ещё. Напрасно. С усилием разомкнулись тяжёлые веки. Глаза открылись. Где-то была вода. Нащупала пластиковую бутылку. Глотнула. Немного посидела, пытаясь понять причину нового состояния, заглянуть в себя. Что это? Какое событие и что именно так резко переключило её, изменило скорости?

Глава 14

Поток автомобилей шёл медленно. Изредка нервно сигналя, водители настроились угодить в пробку. Обошлось. Медленно, но двигались. Уже огни неоновых витрин празднично освещали улицы. Поглядывая по сторонам и, беспокойно глядя на часы, Саломея нетерпеливо смотрит вперёд. Периодически поднимая голову, опасается — возникла всё же проклятая пробка или нет? Наконец, поворот направо свободен. Выехала в «свою» сторону. Облегчённо вздохнула.

____________________.

1. Аминь, аминь! Месса окончена! (лат.).

2. Слава Богу! (лат.).

Ключ упорно не попадал в замочную скважину. Дверь распахнулась. Вадим, пристально глядя в лицо жены:

— Ну — у! Моля! А бледная, как…, — чмокнул в щёку.

— Как смерть, хочешь сказать? — Потёрлась щекой о плечо.

— Не совсем, конечно! — Закрывая дверь. — У Князева была? Небось, что называется, оттачивала мастерство?

— Как догадался? — устало, спросив, присела. — А где Кирюша?

— И не только он!

— В смысле!

— А вот он, — смысл! — В коридоре появился Роман с букетом цветов. Рядом с братом стоял, счастливо улыбаясь, Кирилл.

— Ромка — а! Ромочка! Давно? — обняла сына. Не дотянулась до лица. Засмеялась. Роман наклонил голову, поцеловал мать.

— Где-то, часа в четыре! — понял вопрос.

— И не позвонил! Как же это? — Встрепенулась. — Ну, Ромка!

— Хотели сюрприз сделать. Да не кипишуй, Моля! Всё у нас готово!

Взяв букет, Саломея выразительно взглянула на Кирилла. Мальчик закусил нижнюю губу, состроил гримасу. Скрылся, затем принёс вазу. Протянул:

— Ма — а! Ну, помню! Исправлюсь! — Саломея поцеловала его в макушку.

— Кстати, я такую личность зафрендил! — Мать вопросительно уставилась на него. — Что это значит? — Затем: — Ах, ну да! Нашёл друга в инете! «Зафрендить»! — Возмутилась, — Надо же, будто в русском языке слов не хватает!

— Мам, — вступился за брата Ромка. — Теперь это норма. Нормативная лексика в русском языке! Не веришь? Нет, правда, ма!

— Прошу всех за стол! — Словно гаишник, взмахнул скалкой Вадим.

— Пекли что-то? — недоумённо спросила Саломея.

— Ромка вызвался угостить нас одной новенькой штукой! Кальционетти называется! Ну, пирожки, одним словом! Сама увидишь! Получились на славу.

— Я-то думаю, откуда на площадке такой аромат? Соседи в отъезде. Вы у меня…

Взглянула на Вадима, затем на Кирюшу. Осеклась. «Ну! И кто я такая после этого?» — возненавидела себя на секунду.

— … По другой части! Помощники мои!

— Мне Кирюша всё рассказал, мам! Ты у нас — настоящая Клэрис Старлинг!

— Издеваешься? Скажешь тоже! Какой из меня профайлер? Я…

— И всё же, твоя работа сопряжена с опасностью! А Клэрис Старлинг… Их там специально обучают! Много лет, кстати, — обращаясь к сыну, — а твоя мать, что называется, головой…

— Не в омут, — продолжила Саломея, — бездну!

— Да ладно вам! — пытался успокоить родителей старший сын, — всё утрясётся, наладится!

— Знал бы, Ромка, в какую историю ввязалась твоя мать! — в сердцах произнёс полушёпотом отец.

— А давайте, — будто не слыша его слов, — за приезд Ромочки! — оборвав тираду мужа, подняла фужер с шампанским. — Дюша! Ну, её, эту работу! Забудем!

На кухне в этот момент появился Блэкки, таща на своём хвосте игривого котёнка Моню.

— О-о! Вся семья в сборе! — воскликнула Саломея. К Роману: — Видел? Ну, как?

— Как в жизни! Полоса чёрная, полоса белая!

После ужина Рома увёл Кирюшу в свою комнату знакомить с новой игрой. Убирая посуду, Саломея неожиданно обратилась к Вадиму: — У меня ощущение, что за всё это, отвечаю я!

— Просто привыкла, — понял, о чём она, — доводить всё до конца. Не знаю, откуда, или частичка твоего дара передалась, — нахмурился, — но мы, технари, тоже имеем что-то вроде интуиции. Так вот. Знаешь, с некоторых пор у меня появилось ощущение опасности, надвигающейся опасности… — Саломея обескуражено уставилась на мужа. — Дело не во мне! Ну, ты поняла! Может, бросишь всё? А? Моля? — закончил он.

Неспроста Вадим заявил об этом. Опасность. В жизни никогда, ничего не происходит зря. Даже мысли, слова, случайные встречи. «И проверено, к сожалению, много раз. Даже слишком много», — понеслось в голове. — Вот и Вадик, с некоторых пор, — он тоже чувствует то, что и она, но по — своему».

— Дюша, а давай по коньячку! По глотку!

Он хохотнул, взяв за талию, притянул к себе. Она неловко подняла руки, чтобы не задеть его, держа полотенце одной и тарелку другой.

— Значит так! Сегодня в ночном меню — коньяк, — сморщив нос, щекотно тронул кончиком её нос, — будем кручинушку каку заливать, или как?

— Или как? Никакой «кручины»!

— Замечательно! Дальше. Что под коньячок прикажите?

— Отрежь по куску мяса!

— Ого! — К Вадиму вернулся подъём и всплеск радости. Они продолжали дурачиться, а в голове Саломеи в ту секунду наклёвывалась, как говаривал иногда Вадик, кое-какая мысль.

— «Ого»! — повторила. Поймав взгляд мужа, рассмеялась. — А помнишь? Когда это было? Тогда мы снимали крохотную комнатку в Лианозово. Отмечали седьмое ноября. Пели, болтали! Наконец, обнаружили, — выпить нечего! Ты и Валера пошли искать спиртное. Ну и времена были! Шаром кати! Да ещё этот «сухой закон»! А достали…

— …У таксистов, конечно!

— Вот именно! Пришли в два часа ночи пьяные оба, но с шампанским!

— Ну, почему же, пьяные? Я всё помню! Два часа ночи на дворе, а вы, девчонки, стали жарить яичницу на сале, потому как у нас дома, — тоже, — «шаром кати»!

— Сколько лет прошло? — прищурилась Саломея.

— О-о — ой! — протянул Вадим, — много! Столько не живут!

Доставая широкие блюда: — Второй ужин, милая? — Хохотнул, затем, улыбаясь:

— А ещё? Забыла? Нет, ты вспомни! — загорелись его глаза. — Валерку провожали тогда, первый раз «за кордон»? — Задумчиво. — Какой там год был? Точно! Девяностый!

Опять же, два или три часа ночи!

— В Шереметьево!

— Спирт, разведённый водой из-под крана в пол-литровой баночке, на закуску — молочная детская смесь!

Утром позвонила приятельница. Саломея поморщилась, недовольно взглянула в сторону, откуда раздавалась мелодия. Схватив сотовый, покосилась на спящего мужа. Тихо вышла из спальни. Ни «доброе утро», ни «извини». Знакомый почерк! Услышала хорошо поставленный тёплый, вкрадчивый голос:

— Симочка! Нужен совет! Срочно! Жду тебя в кафе. Подскочишь? — Сообщила название.

— Ася, ты уверена? Нужна тебе именно я? Что-то серьёзное? Ты же знаешь…

— Прости, прости, подлую, — прозвучало скороговоркой, — Ну, Моля!

— Но это, милая не кафе, — элитный ресторан! Итальянский, дорогой! — вздохнула Саломея, — это же в корне меняет дело! «Подскочу»!

— Дорогой, говоришь? Я угощаю! Какие проблемы!

— Господи, да не в этом дело, Ася! Джинсами и кофточкой не обойтись! Об этом я!

— «Во всех ты, душечка, нарядах хороша!», — пропела трубка и отключилась.

Саломея стояла у входной двери. Появления Вадима застало её врасплох.

— Опять Айсидора Тушкан? — насмешливо произнёс он. Так прозвал приятельницу Асю Тушкевич, популярную ведущую на одном из каналов телевидения. — Нужен совет? Опять замуж собралась наша нимфетка преклонных лет?

— Вадик, тебе не идёт! Зачем же так грубо?

— Так бессовестно может использовать людей в любое время суток только она? А тебя особенно!

— Вадик, ну не ворчи, не рви сердце! Ну, прошу тебя! Скоро буду!

Муж обидчиво дёрнул головой. — Моль! Воскресенье всё же, и Ромка приехал!

— Ну, ей — богу! Я быстро! Правда!

Саломея припарковалась возле красно-коричневого реставрированного старинного здания. Вошла в арку. Другой мир. Широкие мраморные ступени вели в зал. Прохладно. Модный, стильный и статусный ресторан итальянской кухни, в его интерьере был сделан акцент на помпезность и недоступность всего, что окружало посетителя. Огромный двух — ярусный зал с колоннами, чёрно-белые мраморные плиты на полу, люстры из уникального стекла фабрики Баровера Тозе. Дорогая посуда, стекло, приборы. Гости ресторана: респектабельная публика, медиа лица. Коллекция граппы, редкие экземпляры вин, отменное обслуживание. Саломея считала этот ресторан роскошным, была здесь пару раз, но, положа руку на сердце, инновации и оригинальные технологии приготовления блюд не всегда приветствовала, даже представленных в самом дорогом ресторане. Безусловно, это дело вкуса. Саломея заметила, как из плюшевого дивана-раковины поднялась статная женщина. Ася. Радостно спешила ей навстречу, слегка виляя бёдрами.

— Это ко мне! — не дав открыть ему рот, хозяйским тоном заявила она кому-то. Затем, взяв под руку Саломею, нежно пропела: — Давно не виделись! А ты, — ничего! Хороша! Кажется, даже похудела?

Это самый удачный комплимент Аси.

— Есть немного! — усмехнулась Саломея в ответ. — Нашла, знаешь ли, работу! Кажется, не по плечу! Тяжело!

— Ах, ты, бедненькая моя! — только и произнесла Ася. Саломея отметила про себя, — приятельница в очередной раз увеличила размер груди. На веках, несмотря на мастерски наложенный макияж, видны чуть красноватые, едва заметные полоски. Следы недавней пластической операции. Накаченные силиконом, более, чем прежде, пухлые губы.

Исчезли «гусиные лапки» у глаз. Густые чёрные волосы плотно прикрывают виски и лоб. А выражение грустных глаз, к сожалению, выдавал возраст.

— Опять? — кивнула на глубокое декольте кофточки ярко-вишнёвого цвета. — Ася! Ты неисправима! Ну, сколько раз предупреждала тебя! Так нельзя! Угробишься окончательно! Делай хотя бы передышку, перерыв! Дай бедняге, организму отдышаться, привыкнуть! — воскликнула возмущённо. — Снова замуж невтерпёж? Рубцы ещё не рассосались, — туда же!

— «Снова туда — а-а, где мо-о-ре огней!», — пропела в ответ. — Ну, согласись, — лучше ведь, чем было! — в воздухе очертила собственный силуэт холёной рукой.

К столику поспешил официант. В очередной раз, не дав слова, Ася почти грубо: — Подойдёшь позже!

Прочитав возмущение на лице Саломеи, ответила: — Чаевые хорошие получает, переживёт! — без перехода, — не бери в голову, Моля! Не в ентим, как говорят бабки, дело! — Отвернулась. — Пластика, не пластика! А жизнь! Вот она! — Кивнула в сторону влюблённой парочки в центре. Мечтательно: — А мужиков молодых, интересных! И на работе, представить не можешь! Девицы эти! Молодые, нахрапистые! По головам шагают! Хотят всё и сразу! — Заметила неодобрительный взгляд Саломеи. — Ой, прости, Моля! Правильно, не затем ты здесь, чтобы мой бред о жизни выслушивать! Ты моя, так уж вышло, самая близкая подруга и потому…

Саломея, глядя ей в лицо, склонив голову к плечу, задумалась. Через двадцать с лишним лет брака, лучшая подруга — это муж. Её лучших подруг нет в живых. Уже четыре года. «Время летит»! Преданные друзья остаются только в юности, когда нечего делить»! Вспомнилась некстати фраза бывшей школьной подруги. Теперь, — жены крупного бизнесмена. Как тесен стал мир. Встретились в прошлом году зимой на одном из горнолыжных курортов. Случайно. Едва узнали друг друга. «Нечего делить»! Надо же! А впрочем, ни тогда, ни теперь, делить, и, правда, нечего!

Вспомнился далёкий таёжный военный гарнизон, где служил отец. В юности у лучшей, этой самой школьной подруги в прихожей над входной дверью висели оленьи рога, — трофей её отца. Он был заядлым охотником. На этих самых рогах отдыхала любимица всей семьи — сиамская кошка. И страшно не любила, когда её тревожили во время отдыха. Входная дверь открывалась и стучала. Рога покачивались. За это кошка мстила, — прыгала гостю на голову, плечи, как повезёт, — всё зависело от роста вошедшего. Кто был знаком с оригинальным приёмом гостей, после звонка, не спешил переступить порог, оставаясь в коридоре. Внезапное нападение любимца имело и некоторые неприятные последствия. Однажды, по какому-то важному делу к ним домой пришёл замполит полка. Кошка прыгнула ему на каракулевую папаху. Он, как человек военный, с тренированной реакцией, не ведая, что на него свалилось, резко схватил, бросил папаху на пол. Всеобщий любимец чуть не погиб. О ветеринарных врачах речи не могло быть, — кошка, отлежалась несколько дней, выздоровела, но лежбище над входной дверью не покинула.

— Моля! Моля! — голос доносился из тумана.

— Извини, Ася! Задумалась! — Тряхнула волосами. — Рассказывай, что там ещё случилось!

— Ну, ты помнишь моего, ну?

— Ну, что дальше? Разбежались? — внимательно взглянула приятельнице в лицо.

— Бывшая его, представляешь, прохода не давала! Там же двое детей! Чуть свет — звонит! А он бежит! К нему в офис приходит, как на работу, каждый день!

— Порвал с женой, не с детьми же! Всё ты, Ася, понимаешь! Что уж, теперь?

— Он оставил ей всё! Ну, ни ей, — детям! А ей всё неймётся! Смотрела я, смотрела на весь этот… Молчала. Выгнала к чёрту!

— Потому как молчала, не отвечала, — значит, давала возможность идти человеку дальше! Что же ты хочешь от меня? — старалась произнести как можно мягче, стало жаль её.

— Вот скажи, Сима! Как ты со своим столько живёшь? Просто удивляюсь! — вздохнула. — Мужики! С ними же через полгода, — скука смертная! Пыжатся чего-то, корчат из себя! А без Виагры, — ноль! В брюках, как правило, — и показала мизинец.

Лицо Саломеи порозовело.

— Не пей больше!

— Да я вообще не пила! И не буду! Никогда! — Ася опять улыбнулась. Выпалила: — Ребёнка хочу!

Саломея с сомнением коротко взглянула на неё.

— Зачем, тогда, все эти атрибуты страсти?

— Да не собираюсь я рожать! Кому, как ни тебе не знать!

— Неужели из детдома возьмёшь? — Саломея искренне удивилась. — Ты! Которая привыкла жить…, — неопределённо взмахнула кистью руки, — свободно, красиво! Ни в чём себе не…

Ася почти враждебно взглянула на неё.

— А ты знаешь? Молодчина! — оборвала себя Саломея, — для тебя это выход! Смысл, наконец, появится!

— Смысл? Чего?

— Жизни, Ася! Жизни!

— Одобряешь, значит? — в глазах её появились искорки.

— Подожди! На усыновление отдают только семьям, парам! А…

— Я всё продумала, договорилась! Ничего! Кучу денег отвалю, зато ребёночек… Моля! А как узнать, ну, — замялась.

— Что этот ребёнок именно твой?

— Прости. Да!

— Кто к тебе подойдёт первый, того и…

— Мне рассказывали, дети там такие, в общем, все сразу сбегаются, думают за каждым из них родители приехали!

— В таком случае возьми того, кто в стороне останется, сидеть на стульчике!

— Моля! Не могла бы ты…

— Съездить с тобой? — Ася кивнула в ответ.

— Нет! Извини! Мне пора! — Саломея поднялась.

Ася, едва кивнув на прощание головой, стала названивать кому-то. Метрдотель почтительно открыл перед Саломеей дверь. До полудня ещё далеко, а летнее марево быстро и уверенно шагнуло на асфальт. Ступив в стену раскалённого воздуха, вспомнила о тысячи неотложных дел.

— Ну, как? — обрадовался Вадим. Саломея вернулась, как обещала, быстро. — Нормально! Молча кивнула головой. Блэкки нетерпеливо потряхивая хвостом, за конец которого вцепился котёнок, также приветствовал её приход.

— Какие на сегодня планы, Дюша?

— Ты не ответила! Сосватала мадам Тушкан?

— Бери выше! — пропустила на этот раз ироничное прозвище, — Ася готовится стать мамой!

— Как?! — Вадим чуть не выронил любимую чашку с кофе.

— Потом, всё потом! — прошла вглубь. — Так что? Дети где?

На полу стояли сумки.

— Что это? Кто-то уезжает?

— Мы решили, — надеюсь, ты поддержишь мужскую компанию, — рвануть к Князеву на дачу! Звонил, как только ты ушла!

— Хорошая идея! Заодно потолкую с ним о…

— Только не это, Муля! Да что же это такое?

— Опять спорите? — отозвался Ромка. — Ма! Мы новые игры тоже прихватим?

— Да берите, что хотите! — Занервничала, вдруг, Саломея.

Блэкки, глядя на быстрые сборы, заскулил от радости, подбежал к двери, дожидаясь, сел.

— Иди сюда, Моня! — Кирилл бережно засунул котёнка в пластиковую корзину. Саломея открыла холодильник.

— А еда животным? Всё я должна?

Кирилл удивлённо смотрел на мать.

— Мам! Мы же всё уложили! Там! В сумке!

— Да? — вздохнула, растеряно обвила глазами мужа, детей.

Вадим демонстративно сел за стол. Сыновья, глядя на него, нехотя присоединились.

— Налей, Рома, пожалуйста, маме кофе! — посмотрел на жену. — Давайте поговорим, ну и договоримся заодно! Маме сейчас сложно. Можно сказать, — тяжело. Никаких глупых вопросов, приставаний. В общем, — покой. Маме нужен покой! Вы, уже люди взрослые! Каждый занимается своим делом! Всё ясно?

Роман вопросительно пожал плечами. Кирилл, глядя на брата, кивнул головой. Вадим что-то говорил им ещё. Улыбаясь, все трое поглядывали на неё. А она?

Держа чашку двумя руками, Саломея смотрела перед собой, думала о чём-то, не замечая ничего вокруг.

Не успели выйти из машины, Блэкки, незаметно проскользнув, бросился в сторону леса. Затем, сделав круг почёта по периметру усадьбы, радостно гавкнул и рванул прямо к Князеву. Впрочем, даже ни к нему, а к широкой миске, где лежали крупные куски маринованного мяса.

— О! Какие молодцы! Всей семьёй! — завидев гостей, вышел навстречу Александр Васильевич. — Вот это правильно! Прошу в дом! — Поздоровались. — Вадик! Давай, помогай! — махнул в сторону барбекю.

— Минутку! — Вадим с сыновьями занёс коробки и сумки в дом. Саломея чуть задержалась на ступеньках, услышав:

— Остыньте! Горячие финские парни! — смеясь, и переворачивая мясо на решётке, призвал Александр Васильевич двух учеников, незнакомых Саломее. Оглянулась на голоса. Они громко раздавались из беседки неподалёку. Двое молодых людей накрывали широкий стол для гостей. Услышала: — Сколько столетий существует человечество, столько времени оно потратило впустую, пытаясь найти что-то истинное, настоящее! То драгоценное для себя, на что можно опереться без оглядки…

— А как же Бог? Вера?

— А-а! — махнул рукой молодой человек двухметрового роста с жидкой рыжей бородкой. И зычно произнёс: — Возможно и это! Но, скорее всего… Кто знает! Если бы все верили в бога, я имею в виду, — искреннюю веру, — нарушали бы заповедь: не убий?! Об остальных постулатах и говорить нечего!

— Тебе, Потап, — обратился второй к рыжебородому, — тебе, как никому известно, как слаб, несовершенен человек. — Вот ты, бывший священник…

— Меньше всего ожидал, Митя, что воспользуешься запрещённым приёмом…

Второй, — тёмноволосый, интеллигентного вида молодой человек на секунду оставил своё занятие. Расставив тарелки, придирчиво, ещё раз взглянул на стол, затем посмотрел вокруг. Встретив взгляд Саломеи, внезапно улыбнулся в ответ открытой, почти детской улыбкой. «Лет на пять старше Ромки! — отметила про себя, — а тема разговора не детская! Да-а! Идёт время!».

— Александр Васильевич! — обратилась к учителю, — представьте нас гостям!

— Я вас узнал! — воскликнул Митя, глядя на неё. Следом из беседки поспешил Потап. Как-то, или ей показалось, — очень ревностно взглянул на женщину.

— И я вас знаю! Саломея Снегирёва! Собственной персоной!

Александр Васильевич слегка удивился реакции ученика. Выразительно подняв брови, взглянул на него. «Собственной персоной» прозвучало неуместно иронично, даже насмешливо.

— Не завидуй чужому успеху, Потап! Пройдёт время, глядишь, из тебя тоже, что-то путное выйдет! — по-прежнему улыбаясь, воскликнул Митя.

Потап обиженно пожал плечами, отвернулся. Едва слышно произнёс: — Я вовсе не это имел в виду!

— Возможно! — Митя хмыкнул. — Вот тебе и кристаллизация человеческой души в единое тёмное целое! На собственном примере! Далеко ходить не надо!

— Брейк! — подключился Вадим, строго глядя на молодых людей. Прикрыв ладонью глаза, подозрительно взглянул на небо. — Не понимаю, для чего мы здесь собрались? А? Господа? Отдыхать или спорить?

— Одно другому не мешает! — без примирения, почти агрессивно снова отозвался Потап.

— Мясо готово! — воскликнул Александр Васильевич. — Не слышу аплодисментов и всеобщего ликования!

Когда вся компания ринулась в беседку, Саломея побежала в дом за сыновьями. Кирилл успел подключить ноутбук, Ничего не слыша и не видя, увлёкся новой игрой. Роман читал книгу. Пока уговаривала детей выйти на воздух и подкрепиться, внезапно потемнело небо. Едва успели ступить на половицы беседки, — порыв ветра рьяно прошёлся по верхушкам деревьев, затем, тормоша тонкие ветви кустов, проник в беседку, легко задрав, словно подол девичьего летнего сарафана, бахрому белой скатерти. Зазвенели, перекликаясь, столовые приборы.

Где-то вдалеке прокатился гром. Всё замерло. Мгновение. Нечем дышать. Остро запахло листвой, полевыми цветами. Несколько секунд, — мёртвая тишина, придавив, всё захватила в тесные объятия. Неожиданно мерный звук тяжёлых редких капель прервал безмолвие. В поднебесье, казалось, что — то пошатнулось, прорвалось. Неизвестно кто, уже не отмеряя порций, не придерживаясь прежнего ритма, что есть силы, сбрасывал вниз, накопленную долгими неделями влагу. Она, превращаясь в беспощадные мощные струи, неистово избивала крышу беседки. Ещё одно, короткое мгновение и, бесконечно желанный ливневый шквал с шумом, безудержно устремился на землю.

Глава 15

Россия. Подмосковье. Начало 70-х.

Опоздавшая весна на всём просторе уверенно и скоро набирала силу.

Тёмный сосед-попутчик, засевший в ней, научился молчать. Напоминая о себе в детстве, — в отрочестве умолк окончательно. Ей казалось, навсегда.

Прошло несколько месяцев с тех пор, как они с мамой покинули маленький районный городишко. На вопрос: почему отец не с ними, мать поджимала губы. А иногда, слыша очередной вопрос, гордо вскидывала голову, задумчиво чему-то улыбалась. Девочка давно изучила эту привычку, — значит, мать довольна собой. Очередная новая школа, новые учителя. Она, осваивая новое пространство, не появлялась на уроках в серёжках. Подходя к школе, украдкой снимала и прятала в портфель. Ей нравилось учиться. Учителя хвалили. Мать гордилась успехами дочери. Оказалось, у дочери есть талант. Об этом сообщила учительница русского языка и литературы.

— Девочка не по годам умна, — говорила матери, — развита. Я недавно дала почитать её сочинение нашим, в учительской. Все в один голос заявили, — у вашей дочери — талант. Да, да! Из неё в дальнейшем, возможно, получится хороший журналист, литературный критик. Ну, сами понимаете!

Мама понимала. Крошечные обрывки детских воспоминаний, голоса, короткие фразы. Она понимала, откуда у дочери этот самый талант. Её мама когда-то работала в одном из ленинградских журналов литературным редактором. Сама писала стихи, небольшие рассказы. Правда были, её произведения, как выразились те, кто пришли за ней ночью много лет назад, — она запомнила эту непонятную тогда фразу, — «с декадентским, буржуйским душком».

К изумлению дочери, строгий, суровый мужчина — «физик», бывший разведчик во время второй мировой, — его боялись не только ученики, — учителя понижали голос при его появлении, на родительском собрании однажды сказал матери:

— Большие потенциальные возможности у вашей дочери.

Затем, сокрушённо качая головой, добавил: — Жаль! Нет в нашем городе специализированной школы. Только в столице!

Мать сияла, была бесконечно счастлива. Обоняние девочки забыло горький запах лекарств. Они больше не таились. И девочка знала, кем и где работает её мать. Теперь к ним в дом заходили её школьные подруги, — мама от души потчевала гостей своими разносолами.

Хрущёвская двухкомнатная, полупустая квартира казалась девочке оплотом семейного покоя и рая. Вот только крохотная тёмная кладовая за спиной, когда она, делая уроки за письменным столом, развёрнутым к окну, — напрягала, даже пугала. Девочка знала, что находилось в кладовой, за дверью. Мать несколько раз возвращалась из того самого городка, — частями привозила вещи, — подарки отца. Ведь той ночью, покидая городок, в спешке бросили всё. Сейчас «подарки» хранились за её спиной. В кладовой. страшно. Мать строго-настрого запретила заглядывать, тем более, что-либо брать из «подарков».

От отца, по-прежнему, не было известий. «И, слава богу! Без него так спокойно, уютно!» — считала она, иной раз, заглядывая в лицо матери: как она? Мама больше не держалась за левую сторону, казалось, забыла о болезни. Теперь она была спокойна, уверенна в себе. И красива. Как никогда. Иной раз, они вместе шли по улице, — цокая языком, мать провожали восхищённые взгляды мужчин. С нескрываемой завистью поглядывали женщины. На возмущение девочки, мать, снисходительно улыбаясь, говорила:

— Да бог с ними! Не суди их строго! Живём-то, где? В провинции! Потерпи ещё немного! Когда-нибудь я покажу тебе город, где я родилась! Там многие живут по-другому, одеты по-другому, — модно, со вкусом, не как это быдло! А праздники! В праздники не принято напиваться, как в этом грязном городишке!

Девочка недоверчиво смотрела на мать.

Опоздало, и всё же, чрезвычайно быстро, весна вступила в свои права. Чудилось, спорила с теплом и заставила так рано, по-летнему, одеться людей. Головокружительно благоухала распустившаяся зелень. Солнце било в глаза, сообщая: любимое время года, — лето, — не за горами! А там и каникулы. Она, ожидая и испытывая необыкновенно-странную надежду чего-то необычного волнующего, радовалась всему. Класс шумно возвращался со стадиона в здание школы, — впервые за долгие холодные месяцы провели занятие на свежем воздухе.

Войдя в раздевалку, девочка обнаружила пропажу тех самых серёжек. Несколько раз перевернула содержимое портфеля. Напрасно. Вновь перебрала каждую страницу учебника, тетради. Пусто! Что сказать матери? Представила её реакцию. Ругать не станет, но будет переживать. Сделав над собой усилие, закусила губу, чтоб не расплакаться.

На очередном уроке, исподволь, медленно всматривалась в лица одноклассников. Внезапно запекло затылок, кто-то сверлил его взглядом. Повернув голову, встретила злые насмешливые рыжие глаза. Второгодник, двоечник с последней парты. Петька! Он! Больше некому! Его густые непослушные медного цвета волосы торчали в разные стороны. Он был высокого роста, — оставался на второй год, как поговаривали, в двух или трёх классах. Что она знала о нём, об этом Петьке. Что-то слышала. Из неблагополучной, многодетной семьи, где отец пил безбожно. Она теперь и сама знала, что это значит. Петька был, кажется, младшим в семье. Почти все его братья успели, как называл это её отец, отмотать срок. Мать второгодника, бледная, плохо одетая женщина, несколько раз на неделе появлялась в школе, — предстать перед взором и без повода, вечно недовольного завуча. Напрасно. Петька не жалел ни себя, ни мать. Для девочки это было неважно. Жалости не дождётся никто!

Он, споткнувшись о холодный взгляд синих застывших глаз, внезапно покраснел. Казалось, даже веснушки почернели на его лице.

«Неужели залез в раздевалку для девочек? Рылся в портфелях? Ну да, конечно! Замок входной двери был кем-то сломан накануне!», — пронеслось в голове.

Забытое, ведомое удушье, вдруг, поднялось. Она не видела ничего перед собой. Туман возмущения, смешанный с поднявшимся остервенением, застлал глаза. «Только не это! Не надо! Не хочу!» — кричало внутри.

Голос же, более мощный, диктовал иное. Захлестнул от макушки до пят, увлёк. Из глубины памяти неслышно, выползла змея — забытое чувство справедливости и мести: проучить, наказать, покарать обидчика. Как угодно, быстро и во что бы то ни стало!

— А-а-а! — Вдруг закричал Петька. — Не смотри! Отвернись!

Два десятка глаз устремились в их сторону.

— Что происходит?! — кричит классный руководитель. — Вы что? С ума сошли? Годовая контрольная! А, ну! Тихо! Пётр! Опять бузишь?! Мать бы пожалел!

— Не я это! — едва промычал он. Заикаясь: — Он — н — а! — показывая пальцем. Внезапно сорвался с места и выбежал из класса. Никто не видел её тихой, почти жуткой улыбки, посланной вслед однокласснику. Улыбки девочки — паиньки, без пяти минут круглой отличницы. — Вернись! Вернись немедленно! — прокричал вслед учитель, одновременно зорко наблюдая за теми, кто мог списать.

— Постой! — услышала после уроков за спиной. Удивлённо повернула голову. Петька! Он стоял напротив неё, глядя себе под ноги.

— Я не крал! Честно!

— Откуда знаешь тогда?

— Так весь класс только и говорит!

— Неправда! Я никому не сказала! — Она холодно выжидающе смотрела на него. Парень растерянно пожал плечами.

— Я видел, как Ирка выходила из вашей раздевалки! Довольная, как кошка!

— Неправда! — в очередной раз повторила девочка. — Ира была в медпункте! Сам слышала, как она отпросилась!

— Не было её там! Мою мать завуч вызвала с утра! Я у дверей стоял. Ждал, когда выйдет, а тут смотрю, — Ирка! Что-то в кулаке держит! Пройдёт шаг, в кулачок посмотрит, улыбнётся и дальше чешет!

— Понятно! — по-взрослому произнесла девочка. — Вон, значит, как! Хорошо!

Услышав в этом «хорошо» грозное, незнакомое, Петька отчего-то вздрогнул. На этот раз не испугался, — утонул в синеве её глаз.

— Странная ты девчонка! И…

— Что «и»? Давай, говори!

— Очень красивая, говорю!

Она прищурилась. Осмотрела его с ног до головы. Мятая, но чистая рубашка. Немного короткие брюки, ужасного фасона, непонятного цвета, туфли. Взглянула в лицо. На зелёных радужках его глаз рассмотрела крошечные, ярко-коричневые рыжие точки. Молочного цвета кожа, прямой нос, красиво, ярко очерченный рот, словно у девушки…

— А слабо тебе поцеловать меня?

Петька зарделся, как тогда, на уроке, сделал шаг назад.

— Ну, тогда я! Сама!

— Может не надо? — растеряно огляделся вокруг.

— А ты трус! Вот не думала! — жёстко бросила в лицо. — Пошутила я! А за Ирку, спасибо!

Звонко рассмеялась и умчалась прочь. До конца учебного года оставалась ровно неделя.

Она улыбнулась своим мыслям. Вспомнила, как металась Ирка, как звала на помощь. Одноклассницы «случайно» оказались в местном, заброшенном парке один на один. Ирка, та самая девчонка из их класса, стала пятиться. Позади неё, неожиданно для обеих, оказался высокий обрыв. Маленькая воровка — одноклассница сорвалась в пропасть. Упала на каменную гряду. Девочка осторожно взглянула вниз. Тело ударилось несколько раз о камни, перевернулось и медленно стало сползать дальше, в глубокую расщелину между больших валунов. Наконец, исчезло совсем.

Глядя на лучики в ладони, — отсвечивали возвращённые серёжки, — радовалась пришедшему в голову плану. Внезапно закружилась голова. Затошнило. Ведь она не хотела. Ничего такого. Честно.

— Мам! Сколько стоят мужские туфли у вас в магазине?

— А тебе, зачем? — удивлённо спрашивает мать. — Импортные, дефицитные — дорого. Сама понимаешь, а наши…, — резко обрывает себя, — всё же, зачем тебе?

Мать ещё не знает, не заметила, что в ушах дочери давно нет золотых, с осколками бриллиантов, серёг. Всем, кто видел их, — кажется, камешки — простые стекляшки. Девочка давно решила продать их. На вырученные деньги купит Пете новые туфли…

Она ехала минут двадцать — тридцать в другой городишко попытать счастья — продать серьги. На автовокзале, выйдя из рейсового автобуса, внимательно осмотрелась. Через дорогу, на противоположной улице, наконец, увидела вывеску «Комиссионный магазин». Облегчённо вздохнув, направилась туда. В отделе, где под стеклом сверкали ювелирные украшения, оценщик взглянул на серьги, затем, очень внимательно, — на неё.

— Барышня! Откуда у вас… Паспорт с вами?

— Паспорт?! — Ей было четырнадцать с половиной, почти пятнадцать, документ будет через год. Вслух, улыбаясь, не растерялась, мило произнесла:

— Без него? Как-то можно?

Оценщик глянул на дверь позади себя и что-то написал на белом поле газеты «Правда», что лежала на столе, чуть поодаль. Невзначай придвинул ближе. Она прочла. Из чего следовало: она получит лишь пятьдесят процентов.

— Сколько это?

— Пятьсот!

— Сколько? — не поверила.

— Барышня! Не устраивает, — тихо произнёс, затем громче, — жду вас с паспортом!

— Всё, всё устраивает! — чуть не закричала от восторга.

Старик отсчитал деньги купюрами по двадцать пять рублей. У неё всегда было всё, чего душе угодно. Но такие деньжищи она держала в руках первый раз в жизни. В первый раз решила вопрос сама. Для себя. Гордиться было чем. И всё же. Вдруг, нестерпимо стало жаль Ирку. Она не хотела, всё как-то само…

Последний звонок. С завтрашнего дня долгожданные каникулы.

— Петя!

Парень от неожиданности резко оглянулся. Завидев первую красавицу школы, улыбаясь, поспешил навстречу.

— Иди сюда! — На фоне буйно цветущей сирени её синие глаза особенно ярко выделялись. Стройную, точёную фигурку, опоясывал школьный белый фартук.

— Хотел тебе сказать! Если кто обидит…, — не договорил, она, схватив его за шею, властно вонзилась в губы. Внезапно, совсем неожиданно для неё, второгодник и двоечник ответил опытным нежным поцелуем. Мягко отстранился, заглянул в лицо, снова поцеловал. Крепко обнял. Застенчиво, чуть касаясь, провёл рукой по груди, по ягодицам. Снова, уже испуганно взглянул ей в лицо. Она не отвергла его, не дала пощёчину. Ласково потрепала по рыжему, жёсткому ёжику.

— Как тебе удалось? — начал он, — как удалось уломать «физика»? Представляешь, он перевёл меня в следующий класс! Ничего! — сморщил лоб. — Через год пойду работать, мамке помогу, — всё у меня получится! Теперь точно, — получится!

— А как туфли? Не жмут?

— Я отдам! — опустил глаза. — Вот увидишь, — заработаю и отдам!

Она взглянула на него, как тогда, в классе.

— Что-то не то брякнул! Да? — Он взял её руки. — Ты не ответила! Как тебе удалось?

— Как удалось? — отвернулась, высвободила руки. Отошла. Закрыв глаза, понюхала ветку сирени. — Знаешь, что такое шантаж? — Не ожидая ответа, — пригрозила ему: если он поставит тебе «неуд» за год, я обвиню его в изнасиловании, или в покушении на…

Петька широко открытыми глазами некоторое время смотрел ей в лицо, ничего не сказав, развернулся и ушёл.

— Петя! — услышал, не остановился.

Грустная и опустошённая она вернулась домой. Мама, как всегда, в конце учебного года, празднично накрыла стол. Не встретила, не бросилась радостно навстречу. Молча сидела, глядя перед собой.

— К нам приходили! Из милиции! Расспрашивали о твоей однокласснице. О нас с тобой. Хотели поговорить!

— В каком смысле: где я? О чём поговорить?

Та, не слыша: — Опять?!

Дочь увидела перед собой белое, словно полотно, лицо. Посиневшие губы матери напомнили о больном её сердце. Та прошла в комнату, присев на диван, устало уронила руки. Сильно сжала виски, подняла потухшие глаза:

— За что?! Что я сделала тебе, Господи?!

— О! Мамуль! — взвилась девушка. — Память-то у тебя, как я вижу, стала короткой! — Затем, неожиданно передразнила: — «За что»? — Злясь, скорее, на себя, выкрикнула, — за то!

Мать как-то затравленно, словно видит в первый раз, уставилась на дочь.

— Что смотришь? Забыла? Много чего с папочкой натворили! Двух пожизненных не хватит!

— Дочка! Зачем?! Ну, почему?! Ответь мне! Тебе-то, что не хватало?!

— Справедливости!

Она снова, более внимательно взглянула на дочь. Когда-то давно, в пятнадцатилетнем возрасте, ещё в колонии, стащила зачитанную, мятую старую брошюру, изданную ещё до революции. Привлекло название. Что-то о половом созревании подростков. О гормонах и многом другом. Понятия не имела, — знания, полученные таким образом, когда-нибудь пригодятся! И теперь, пристально глядя на свою, уже подросшую дочь, она поняла, ощутила непростое эмоциональное состояние собственного, родного, близкого, единственного на всём белом свете, существа. Она видела, как нервно ходила по квартире красивая, почти сформированная, получившая всё самое лучшее с рождения, конечно, уже не девочка. Девушка. Со своим представлением о мире, чувствами, желаниями.

Мать подошла к ней. Мягко обняла. Погладила густые волосы. Неожиданно дочь горько разрыдалась на её плече.

— Я не хотела! Честно! — сквозь слёзы, заикаясь, призналась во всём матери. — И ещё! — отняла заплаканное лицо, — я влюбилась! Да! А он, — не договорила, заглянула ей в лицо.

— Надо уезжать! — внезапно жёстко проговорила мать. — Иначе…

— Снова?! — подняла зарёванное лицо дочь, — не хочу! А он?!

— А он? Он останется в твоей памяти навсегда! — снисходительно, иронично ответила, сама, чуть не плача, крепко прижала к себе дочь. — Поверь, я знаю, что говорю!

— Н-е-е-т! — отрицательно качая головой в ответ, прошептала та. — Я без него не смогу!

— Сможешь, милая! — взяла дочь за плечи. — Или, — тюрьма, колония! Ты не выдержишь у следователя в кабинете, будешь каяться! Имеются у них приёмчики, чтобы расколоть! Я знаю! Они не поймут! — Мотнула головой куда-то в сторону. Затем снова, слегка тряхнула за плечи, стараясь вразумить, привести в чувство. Поправив растрёпанные волосы дочери, тихо проговорила:

— И, слава богу, что закончился учебный год. В новой школе будет проще начать!

Девушка долго стояла у окна, задумчиво глядя вдаль. Мать видела, как по щекам текли слёзы. Сердце сжалось. Боль пронзила тонкой иглой под лопаткой, тупо отозвалась в левой половине. Перед глазами всё поплыло, потемнело.

— Мама! Мамочка! — очнулась от крика. — Тебе плохо?! — испуганно кричала дочь. — Я вызываю Скорую!

— Не надо! Принеси! На кухне, в дальнем шкафчике! — Дочь поняла. К сожалению, мамины лекарства «от сердца» по-прежнему были в доме, под рукой, никуда не испарились.

— Я всё сделаю, как скажешь! — капая в стакан капли, приговаривала дочь. — Не волнуйся так! — поднесла лекарство, — только не болей, не умирай! Мама! — Снова громко разрыдалась.

Прошла ещё неделя. Мама выздоровела. Или делала вид, что здорова. Девушка никуда не выходила. Всё это время стирали, гладили, в общем, паковали вещи. Больше молчали. Коллеги с маминой теперь уже, бывшей работы, помогли погрузить багаж. Затем, как в тумане, она села в поезд. Повернув голову к окну, заметила рыжий жёсткий ёжик. Петя пытался протиснуться сквозь толпу провожающих на перроне. Побежал вдоль вагона, заглядывая в окна.

Мать видела, что происходило за окном, пристально взглянула на дочь. Глаза их встретились. Мать резко дёрнула занавеску, — окончательно, навсегда, отгородив обеих от мира, который они покидали.

Глава 16

Франция. Лион. Наши дни.

— Мэтр Филипп? Кто это?

— Мастер из Лиона! Филипп Ницье. Его лучший друг — Папюс основал в Париже Школу магнетизма!

— Как я понял, Лера, это вроде, магической школы? Связано с этими штуками, — неопределённо повертел кистью в воздухе, — астрал, аура, целительство? Что-то в этом роде, да? — произнёс насмешливо.

— Зря веселитесь, дорогой товарищ! — серьёзно посмотрела на спутника. — Отвернулась. Спустя пару минут: — А ты знаешь, Валери? Вот послушай! Это интересный исторический факт!

И Лера рассказала о Филиппе Ницье. Мастер Филипп из Лиона. Так называли его современники. Его имя было связано с Русским двором, кажется, в году 1900 Великий Князь Владимир навестил Филиппа в Лионе. Потом князь возвратился в Россию и пригласил Мастера к себе. Другие русские благородные особы поведали о том, что они тоже виделись с Филиппом во время мессы на холме Фурвьер. Фурвьер называли тогда «высоким городом» Лиона. В проповеди священник вдруг заявил, — чудеса, описанные в Библии, не следует воспринимать буквально. После мессы Мастер пожелал поговорить со священником. Сообщить, что тот явно ошибается. — Пусть молния ударит в эту церковь, если я поверю этому! — ответил священник. Мастер посмотрел тому в глаза. Неуловимый жест Филиппа. И! Молния сверкнула в соборе, ударила им под ноги. Затем раздался оглушительный гром. Русская знать была поражена.

— В исторических документах о его «русских» подвигах говорилось, что в России его воспринимали как мага. Он был способен остановить даже молнию! Члены царской семьи, приехав во Францию, также навестили Мэтра Филиппа. Так он познакомился с Императором и его женой. Они пригласили его в Россию. Приглашение было принято. Царь был привязан к Мастеру, всегда интересовался его мнением. Филипп, будучи при императорском дворе, предсказал рождение царского сына, военное поражение и даже революцию.

— Выходит, — начал Валерий, — кроме Григория Распутина, при дворе был Мастер Филипп?

— Об этом, к сожалению, давно забыли! Распутин появился намного позже. Хотя, можно предположить, что царю было, скорее всего, недостаточно одного Мастера. Без сомнения, царь был в восторге от Филиппа. Он даже просил Министра Иностранных дел о том, может ли Французское правительство дать ему, наконец, официальную степень доктора, чтобы он мог приглашать его к Императорскому двору, не вызывая внутренних разногласий.

— И что же французы?

— Отклонили прошение! Царь был готов уже самолично дать ему звание Доктора. Но министры заявили: любимчик должен сдать экзамены.

А экзамен был весьма необычным. Было созвано жюри. Мастер попросил его членов предоставить список номеров больничных кроватей. Не приближаясь к больнице на близкое расстояние, Мэтр продиагностировал каждого больного. Через некоторое время заявил: все больные исцелены. Профессора без промедления прибыли в больницу, — проверить, так ли это. Таким образом, Ницье получил звание Доктора Медицины.

— Уже из Лиона, — продолжала Лера, — Мастер написал царю, заявив, что оно является, в сущности, его завещанием, потому как час смерти его близок и называет дату своей кончины — 1905 год. Предсказал в письме падение Российской Империи в следующем десятилетии. Также то, что это повлечёт уничтожение многих христиан и всей Императорской семьи. Он писал, что видит столетие ужасов в России. Его глубокая печаль о судьбе России была закончена такими словами: «Россия восстановит свой законный суверенитет и наследование Императорской династии, которое выведет её к великому процветанию и миру. Я вернусь в образе ребёнка, и те, кто должны будут меня признать, сделают это».

Они помолчали.

— Знаешь, у моей бывшей жены, — тихо заговорил Валерий, — была подруга. Господи, что это я? Она и сейчас жива. У неё замечательная семья. Вадим, её муж — мой старый друг. Обязательно познакомлю! Она тоже…

Валерий не успел договорить, — по реке на высокой скорости прошло совсем небольшое прогулочное судно. Вечерние огни задрожали в чернильной бездне. Поднятые гребни тёмных волн, словно смыли остатки света. Лишь через небольшой промежуток времени, — сноп воды обрызгал с ног до головы влюблённую пару. Разноцветные огни снова, как ни в чём не бывало, празднично зажглись в чернильной водной глади.

— Вот гады! — не сдержался Валерий. — Зуб даю! Наверняка, наши развлекаются!

— Кому ты даёшь зуб? Зачем? — рассмеялась женщина.

— Лерка, как выражаются мои дети, — шутливо, — ты достала! Пора привыкать! Есть такая русская поговорка, — помогая ей отряхнуться, насмешливо продолжал, — сия поговорка означает полную уверенность в том, что говоришь! Почти клятву!

— Сложно! — она повернула к нему лицо. Он заметил в волосах мелкие брызги. Они переливались в свете уличных фонарей. Лера положила руки ему на плечи, глядя в глаза: — Боже, как всё сложно в русском языке!

— Не то!

— Что не то?

— Не это ты хотела сказать! Я чувствую, прочитал по глазам. Верно?

— У вас что, в России, все вот так читают мысли? Экстрасенсы?

— Вот приедем и узнаешь! — Уловив лёгкую перемену в её настроении, Валерий шутя: — Неужели раздумала побывать в России, на земле своих предков? Не верю!

Обняв, Лера взяла его под руку. Склонив голову к плечу, тихо произнесла:

— Поедем! Обязательно поедем! Осталось совсем немного: кое-что сделать! Посетить кое-что, кое — кого, и — вперёд! На родину предков!

— Лерка! А ты, оказывается, толковая рассказчица! И всё это почти без акцента! Услышал бы раньше, не будучи знаком, не поверил! Прямо, как наша!

— Не «наша», а своя. — Валерий погладил её руку. Потянулся к виску с поцелуем. Попал в облако душистых волос. Они пахли речной свежестью Роны, французской Ривьерой, совместным будущим, и ещё чем-то, необъяснимо, приятным.

Утренний ветерок проник в открытое окно, приподняв лёгкую штору, прошёлся краем по лицу Валерия. Он, не открывая глаз, протянул руку, ощутил прохладу и пустоту. Пальцы споткнулись о бумажный листок. Разомкнув веки, приподнялся всем корпусом. Сидя на кровати, потряс головой, прогоняя остатки сна. Прочёл: «Извини, дела! Люблю, люблю, люблю! Целую! Звони! «Своя».

Наскоро приняв холодный душ, спустился вниз, прошёл один квартал и очутился в маленьком кафе, — они с Лерой полюбили его за короткий срок пребывания в Лионе. Хозяин заведения, — араб с явной примесью французской крови, узнав Валерия, радушно приветствовал гостя. Сверкнул зелёными глазами. Через секунду на столе — большая чашка ароматного крепкого кофе и круассаны.

— Мсье Валери! Желаете ещё чего-нибудь? — мужчина не уходил. Постороннему показалось бы: ждёт чаевых. И напрасно. Хозяину сгорал от любопытства: посетитель был из самой России. Для их крошечного кафе, затерянного среди старинных зданий, неизвестного, возможно, некоторым жителям Лиона, — это явилось настоящим событием.

— Благодарю Жерар, — по-французски произнёс Валерий. Отпил, наслаждаясь. — Присаживайся! — кивнул на стул, затем, по — русски: — Покалякаем!

Жерар широко улыбнулся, с готовностью присел напротив. Щёлкнул смуглыми длинными пальцами в сторону. В тот же миг на столе появилась ещё и стопка горячих лепёшек. — Мама! — кивнул на тонкие золотистые, как солнце, круги, — своими руками делает! — улыбнулся, показывая белоснежные зубы. — Угощайся, Валери!

Валерий кивнул: — Спасибо! Очень напоминает наши русские блины. Моя мама тоже когда-то пекла мне в детстве!

Они проболтали около часа. В конце беседы Жерар посоветовал:

— Валери! Если не был в Сен-Мартен д, Эне, обязательно зайди! Там всегда много посетителей. Святой, в честь которого была воздвигнута церковь, считается покровителем бедняков, — усмехнулся, откровенно рассматривая дорогие часы Валерия, — но знаешь, в наши дни церковь пользуется огромной популярностью и у людей бизнеса. Считается, что Святой Мартин дарит удачу в делах, защищает от банкротства! Ну, последнее, тебе явно не грозит!

— Сплюнь через левое плечо!

— Что?! — округлил и без того выпуклые глаза Жерар.

— Русская поговорка! Или, как там у вас? Совет такой, чтоб удачу не спугнуть.

— Нет! Всё! Начинаю учить русский язык! — насупил брови хозяин кафе. — Раз приехал и нашёл моё кафе ты, значит, другие русские тоже найдут! И что я им скажу, если никто из них не будет знать французский, как ты? — Поцокал языком, сокрушённо качая головой. — Завтра же! Нет, сегодня куплю словарь!

— Удачи! Жерар! — Мужчины распрощались и Валерий, поблагодарив, направился дальше. Мерседесы, Кабриолеты, прочие атрибуты достатка и процветания катили по шоссе. Валерий, глядя на проезжавшие мимо автомобили, неожиданно для себя сделал маленькое открытие: жители Лиона больше, чем другие французы, любят автомобили крупных габаритов. Даже в Ницце таких автомобилей гораздо меньше. А вот пробок, кстати, здесь, в Лионе, не меньше.

Внимание привлекла вывеска в роскошном, но элегантно — сдержанном обрамлении. Продажа недвижимости. «Любопытно! Очень даже…». Неожиданно для себя, коснулся дверной ручки, сделал шаг внутрь. Вежливое:

— Что желаете, мсье? Мсье из Штатов? — заставило собраться и что-то пробормотать в ответ.

— Нет, из России! Желаю поселиться в Лионе! — Снова, внезапно для себя, произнёс Валерий. Его пригласили в кабинет.

— … Лион находится между Парижем, Монако и Альпами. Потому недвижимость в Лионе, мсье, сами понимаете, — лакомый кусочек для иностранных инвесторов и для тех, кто желает перебраться сюда на постоянное место жительства.

Валерий изобразил заинтересованность. И тут он понял, отчего это вдруг, так внезапно его занесло сюда, в эти стены. Отчётливо представил себе дом здесь, в Лионе. Их дом. А в нём — себя, Леру.

— …Стоимость жилья в Лионе относительно невысока. Почти на тридцать процентов ниже на такие же дома и квартиры в Париже.

Немолодой, сухощавый представитель агентства, серьёзно, сквозь очки, глядя в глаза посетителю, продолжал:

— В перспективе ожидается рост цен, мсье, что заставляет иностранных граждан с каждым годом, нет месяцем, делать весьма выгодные приобретения на рынке недвижимости нашего города.

И как следствие многолетнего опыта, глядя в лицо посетителя, — что-то почувствовал, прочёл в глазах. Чтобы не упустить клиента, сотрудник агентства, развернулся, чуть отъехал на колёсиках удобного кресла в сторону, и, взяв с полки тяжёлый каталог, вернулся.

— Если же вас интересует просто отдых, вы всегда можете взять в аренду один из этих, — развернул перед Валерием каталог, — замечательных особняков или уютную квартиру. Вот моя визитная карточка!

— Благодарю, мсье! — он повертел её в руках. — Меня всё же интересует замок на берегу реки. — Услышав неожиданную просьбу, сотрудник агентства непроизвольно дёрнулся, очки сползли на кончик носа. Француз неуловимым движением длинного сухого пальца водрузил их на место. На желтоватом лице выступил румянец. Расцвёл в улыбке. Легко поднялся из-за стола. С поклоном:

— К вашим услугам, мсье! Одну секунду!

В кабинет вошёл мужчина высокого роста, лет шестидесяти, в элегантном костюме. Следом, продолжая легко кланяться, — тот самый, в очках. Валерий встал. Мужчины представились друг другу, пожали руки. Шарль Перье, владелец международной, как оказалось, компании по продаже недвижимости, приятный, общительный господин в конце короткой беседы особенно подчеркнул: — Больше тридцати лет моя компания лидирует на рынке недвижимости во Франции. — Затем живо произнёс: — Один момент! — и удалился.

— Наш мсье Перье, — прошелестел тот же немолодой менеджер, пока хозяин на время удалился, — землевладелец. Но не простой! Он увлечён историей и знаете, просто влюблён в старинные постройки! Потому наша компания является лидером ещё и на рынке исторической недвижимости!

Перье вернулся, держа в руках несколько каталогов.

— На протяжении последних лет компания продала более трёх тысяч замков! На сегодняшний день в портфолио где-то пятьсот самых красивых замков Франции.

Он испытующе, вопросительно взглянул в лицо будущего клиента. — Стоимость замков варьируется от нескольких сот тысяч до десятка миллионов евро. Ежегодно мы заключаем около трёхсот сделок в сегменте исторической недвижимости. «Пошутил? — смеялся над собой Валерий. — Молодость решил вспомнить? Теперь выкручивайся, янки, русского разлива!».

— Мне не совсем удобно, мсье, констатировать. Но, при покупке замка, а это, чаще всего, — историческая ценность, памятники, — в нашей стране существуют определённые правила. С ними, как понимаете, мы вынуждены считаться. Потому, — он протянул Валерию приличной толщины талмуд, — ознакомьтесь, пожалуйста! Здесь всё, о чём мы говорили. В дальнейшем, если вас устроит наше предложение, продолжим беседу. — Извлёк из бумажника, — моя визитная карточка! Прошу! — Вежливо взглянув на неё, Валерий с облегчением вздохнул, затем добавил: — Благодарю, мсье! В ближайшее время ознакомлюсь и обязательно свяжусь с вами, но прежде, посоветуюсь с юристом. — Затем широко улыбнулся. — А также, — с невестой!

— На сайте, — кивнул на визитку Перье, — подберите варианты. И обязательно то, что понравится вашей невесте! Благодарим, мсье, что остановились на выборе именно нашей компании! Обращайтесь!

— Уф! — с облегчением выдохнул Валерий, закрыв дверь.

С этой секунды мысль о покупке дома, впрочем, любой недвижимости в Лионе, не покидала его. Здесь родилась Лера. К удивлению, неожиданно, он, действительно почувствовал: чем дольше находится здесь, — бродит по улицам, знакомится с людьми, тем больше влюблялся в этот город, — самобытный, с неповторимым шармом. Ещё недавно в душе его творилось нечто, что не давало покоя. Ныне, словно осколок корабля, который, ещё недавно не спрашивал, куда ему прибиться, — теперь точно знал место своего назначения.

Стал нажимать на клавиши мобильного.

— Лер, ну где ты? — Ворчливо.

В ответ услышал счастливый голос:

— Валери! А ты сам? Где?

— Бродил, бродил и забрёл на наше место! — После «нашего места», улыбнулся, сделал паузу, дожидаясь ответа. Догадается?

— А-а! Ты на площади Беллькур! У статуи Короля?

— Ты, мать, даёшь! Как узнала? — удивлённо.

Сквозь радостный смех прозвучало:

— Милый, забыл? Мои предки тоже русские! Значит, что?

— И что, Лерка? Не понял!

— Вероятно, я тоже владею даром ясновидения, что и все мои соотечественники!

— Ну не все, конечно! — рассеяно, — вот оно что! — Во время разговора раздумывал, всё гадал, как воспримет его идею: приобретение дом в Лионе.

Затем, насмешливо: — Ты, дружок, мне зубы не заговаривай! Давай там, закругляйся с делами! Жду тебя!

В ответ услышал смех и звук причмокивающих губ — поцелуй Леры. Она делала так часто, особенно, если не успевала на свидание. Из этого следовало: придётся набраться терпения и ждать. Между ними с первого дня существовала некая договорённость, по умолчанию, — уважать интересы друг друга, и дело, — работу, чем занимается каждый из них.

Как-то однажды, несколько лет назад, Валерий неожиданно поймал себя на мысли. Лера напоминает ему кого-то ещё. Внешне, — бесспорно, покойную жену. Его дети — близнецы Макс и Лина впервые, после гибели матери, — он познакомил их, наконец, с Лерой, — как-то успокоились, стали чаще улыбаться. Да и с ним в отношениях появилось больше доверия.

Марина была близкой подругой Саломеи ещё в молодости. Много лет назад нравилась Валерию больше Марины. Саломея предпочла Вадима. А Марина. Марина любила его, Валерия. И он? Остался с Мариной. Её безудержной любви и страсти к нему с лихвой хватило бы ещё на десять человек, не говоря о нём, одном. Поженились, родились дети. И он полюбил, привязался к ним, своим близнецам. Мальчику и девочке. Они, — Макс и Лина, словно два пушистых шкодливых котёнка, что оказываются под одеялом хозяина, — заползли в его сердце, поселились в нём. Глубоко. Так глубоко, что своим рождением привнесли свежесть и новизну в его жизнь. Ему казалось, — именно теперь, по-настоящему, любит жену. Немного запоздало, но любит и обожает, как должен был когда-то, ещё до свадьбы. И теперь здесь, во Франции, на площади Беллькур, где каждый камень источает величием, историей этой страны, просочились, нежданно-негаданно, забытые навсегда, казалось, воспоминания. Отдалённые события из другой жизни, другого измерения. Саломея Марина, теперь, — Валерия. Три женщины в его жизни. Три самых близких существа. Очень много лет назад, молодой, наивный, — он создал где-то в подсознании романтический образ той единственной, о ком мечтал. Казалось тогда, той единственной была Саломея. Вскоре она исчезла из его жизни, полюбив лучшего друга. Марина. Родив ему детей, стала ближе и дороже всех на свете. После её смерти — Валерия.

Как воплощение тех двух в ней одной. Теперь, ему, старому максималисту и убеждённому болвану, казалось, любовь к ней, когда-то придуманной, продлится всю жизнь, до самой смерти.

Почему именно здесь, сейчас, на площади Беллькур, неожиданно потянуло туда, в прошлое? Впасть окончательно в философский транс, ему мешал ещё вопрос. Один единственный. Часто задавая его, прислушивался к себе, не находил ответа, отодвигал, отпихивал, старался выбросить из головы. Очередные события, дела наваливались, поглощали, а там… Что? Не хотел. Обманывал себя, уходил от самого ответа. Часто подлавливал себя: тоскует. Тоскует по всему, что осталось «там». И теперь, находясь на этой самой французской площади в ожидании любимой женщины, задумчиво глядя на прохожих, наблюдая за ними, пытался ответить на тот же вопрос — может вернуться? На бывшую родину? Встряхнулся, вздрогнул. Отчего, это вдруг, бывшая? Бывшая любовь, бывшая жена, бывшая родина…

«Странно устроен человек…», — не успел додумать. Навстречу, подняв обе руки, как птица, направляясь в его сторону, спешила хрупкая фигурка. Лера! Сладко зашлось, ухнуло внутри. И в эту секунду, на площади Беллькур, его осенило, — он сделал открытие. Ещё одно в этом, странном, на первый взгляд, городе. Наконец, появилась в его жизни — она. Та самая, в которой — чудно, невероятным образом аккумулировались три женских сущности, три характера из прошлого, «оттуда»… Валерия! Лерка!

Она летела, спешила ему навстречу. Маленькая птичка. Коротко стриженый, милый, любимый стриж. Она не экономила на чувствах и эмоциях всегда, — и теперь, — плевать хотела, что подумают окружающие. Чем больше Валерий узнавал её, тем больше восхищаться её жадности и любви к новым знакомствам, впечатлениям, событиям, — одним словом, — жизни!

— Хочу свежих устриц, белое вино! — Не дойдя буквально двух шагов, выкрикнула «она», «созданная в подсознании», из далёкого прошлого. Подбежала, порывисто обняла, чмокнула в щёку.

И вот. Она рядом. Глаза в глаза. Взял за плечи:

— Лерка! Выходи за меня! — Женщина пристально и насмешливо взглянула. — Понимаешь меня? — Не дожидаясь ответа, обнял, провёл по стриженым волосам, крепко прижал к себе. Они стояли так несколько секунд, а им казалось, несколько часов.

— Так что? — опомнился, отпустил.

— «Так что?», — передразнила, рассмеялась. Он ждал, напряжённо глядя ей в лицо. — Медведь! Чуть не задушил! — продолжая улыбаться, иронично, — наконец-то! Дождалась!

— Ты согласна?!

— Куда ж я денусь?

— Лерка — а! — подхватив хрупкую фигурку, покружил.

— А ты, Валери, думал — откажусь? Или хотел услышать моё сдавленное: «Да»? Медведь! — снова повторила, кокетничая. В ответ он рассмеялся. Счастливо, как первокурсник.

— Отметим?

По дороге в кафе, на одной из улиц, увидели музыкантов. Они расположились прямо на тротуаре. Все примерно одного возраста, — лет пятидесяти. Вокруг собралась небольшая толпа. Трое мужчин играли джаз. Извлечённые из потрёпанных музыкальных инструментов звуки, заставили остановиться. Валерий и Лера просто не смогли сделать ни шага. Застыли на месте. Джазовые композиции, а следом, — импровизации, сосредоточили на маленькой улице и захватили внимание приличного количества поклонников. Валерий со спутницей оказались в первом ряду зевак. В конце концов, к великому огорчению зрителей, прервав всеобщее удовольствие, музыканты сделали перерыв.

— Смотри сколько народу! — воскликнула она, оглядываясь и высматривая хотя бы небольшую лазейку для выхода. — Неужели все они понимают джаз?

Валерий улыбнулся в ответ, легонько потрепал по волосам:

— Джаз не надо понимать! Его надо чувствовать. Вкушать…

Услышав русскую речь, один из музыкантов, встал. Вначале заинтересованно взглянул на Валерия. Затем подошёл, изображая мима, грустно произнёс по-русски:

— Кто подаст бедному музыканту на обед, тому бог простит сорок грехов!

Валерий, достав бумажник, протянул купюру. Не торопясь забрать её, музыкант спросил:

— Откуда? — почесал небритую щеку. — Откуда так о джазе? Вы музыкант?

— Нет! Коммерсант!

— Из «новых русских»? Вижу. Не слепой! И всё же, — улыбнулся доверительно, теперь как старому знакомому, снова повторил, — так о джазе, — помотал головой, — только музыкант!

— Играл когда-то, в молодости, на саксе! Пластинки…

И тут Валерий, словно из потайного кармана, достав горсть забытых, залежалых зёрен, стал сыпать знаменитыми именами джазистов всех поколений, перечислять композиции. Лера, не сводила восхищённых глаз. Уличный музыкант закурил, предложил Валерию. Они пустились в далёкий экскурс своей джазовой юности. — Ты за сколько достал её? — Перейдя на ты, познакомились, и уже спрашивали друг друга о пластинке знаменитого джаз — мэна, какого-то саксофониста. Лера не разбиралась в музыке, разве что немного, — в классической, — потому стояла молча и слушала. Ей был абсолютно не понятен их общий восторг по поводу трудностей, с какими «доставали» те самые пластинки, записи. Непонятны радостные лица в тот момент, когда они вспоминали прошлую жизнь в Советском Союзе. Где почти всё, о чём мечтали, называлось странным словом — «дефицит». Мужчины замолчали. Валерий взглянул на Леру так, словно только что вспомнил о её существовании. Она не обиделась, — чувствовала, близко к сердцу принимала его тоску. В ответ улыбнулась.

— Бедствуем вот! — резюмировал музыкант. — Кивнув в сторону коллег. — Театрик маленький был, и тот закрыли!

— Очень хорошо понимаю! — Валерий снова достал деньги. — На, держи, Кеша! — Валерий протянул собеседнику ещё несколько купюр. Тот сморщился, будто от зубной боли. — Не возьму!

— Бери, говорю! В долг!

Кеша благодарно кивнул и вернулся к своим. Остановился. Улыбаясь, поднял руку, бросил Валерию:

— Увидимся, старик!

Глава 17

Наутро Валерий обнаружил, — номер пуст. Он снова — совершенно один.

— Мадемуазель Лангар! — обратились к Валерии. — Вы слышите меня? Вы готовы?

Она была готова. И слышала. По-своему. Закрыв глаза, потёрла виски.

Для неё с некоторых пор разделение тела и сознания стало вполне обычным явлением. Но что-то изменилось, что-то странное происходило с ней. Казалось, — одной половиной своего тела она, конечно, слышит, другой — может быть в любой точке пространства, где захочет. Вот и сейчас. Стены аудитории быстро раздвигались, потолок исчез. Аудитория стала белым облаком. Появился вход. В туннель. Энергетический канал, созданный особой психотехникой в её подсознании. Полёт длился недолго. Устремляясь ввысь, преодолев, наконец, серебристо-фиолетовый спиралеобразный коридор, встретила её. Снова. Ту женщину. Как ей удалось проникнуть на «чужую территорию», и постоянно в нём находиться, Валерия не могла объяснить себе. Миндалевидные ясные спокойные глаза «гостьи» смотрели приветливо. И о чём-то спрашивали. Женщина, преодолевая темноту, имея потрясающе-могучую, светлую энергетику, пробивалась к кому-то. Валерия заметила недалеко, за её спиной. Женщины. Их было трое. Старуха. Рядом — женщина моложе, в расцвете сил, дальше ещё одна, — совсем юная. Всех троих что-то связывало, но было что-то не так! Что именно? Земная внешность обманчива. Здесь они другие. Старуха такая же, как и «гостья», и сама Валерия, — одна из «них», — обладает даром, мощным даром. А та, что в середине. Моложе. Есть дар, но, — мертва, или близка к смерти. У молодых слабый энергетический импульс. Валерия и старуха находятся в одном энергетическом канале. «Гостья» на другой стороне. Что всё это значит? Миндалевидные глаза той сильной женщины даже в астрале, спокойны. Она смотрела в них, чувствуя себя защищённой. От чего, интересно? Валерия уверена: присутствие «гостьи», словно ангел — хранитель, оберегает её.

— Мадмуазель Ландар! — вздрогнув, открыла глаза. Споткнулась о холодный, строгий взгляд. Доминик Бинош, мэтр французской мистической школы в Лионе, известный целитель, маг и философ, автор десятка два книг, считал себя последователем Филиппа Ницье и Папюса.

Сейчас, не моргая, просто вцепился взглядом в её лицо:

— Вам нездоровится? Если так, я не стану высчитывать за этот день, вы можете покинуть занятия!

— Благодарю вас, мэтр! Я готова! Извините!

— Продолжаю. К Ницье многие относились как к загадке. А ключ к разгадке его феноменальных способностей, похоже, один, — он всегда был положительно настроен, никогда не поддавался злым мыслям. Вот как он говорил:

— «Если бы только вы могли провести пол дня без злых мыслей и слов, не говоря дурного о тех, кто не с нами, не осуждая людей, тогда молитва, которую вы вознесёте, будет услышана Небесами!

По мере того, как он цитировал Мастера Филиппа, голос его поднимался всё выше и выше, под самый купол огромного зала, где собралось пол сотни семинаристов, не только из всех уголков Франции, — всего мира. Многие годами мечтали услышать его. Подчиняясь его зычному голосу и воле, сидели, словно заворожённые.

Бинош, подняв голову и, произнося слова любимого учителя, напряжённо смотрел вверх, будто вызывая его дух, ждал одобрения. Его голос звучал выразительно и громко:

— «Я часто говорю, что лучше не молиться совсем, чем молиться плохо, ведь, если вы молитесь после того, как сделали что-то плохое кому-либо и потом говорите, что любите своих ближних, то вы лжёте, а ложь строго запрещена Небесными законами!».

У многих собравшихся пробежала дрожь по телу.

Пристально обведя взглядом каждого из присутствующих, пытался определить: достигнут ли должный эффект? Затем продолжил, более спокойным голосом.

— Прежде всего, Ницье чувствовал, что болезнь не является наказанием. «Если бы наши души не были больны, — утверждал он, — наши тела также были бы здоровы!». Он говорил также, что Бог не наказывает нас. Всё, что с нами случается, происходит из-за «прошлых поступков». Он верил в реинкарнацию, и считал, что некоторые болезни могут длиться несколько жизней. — Подошёл ближе к собравшимся. Заложив руки за спину. — Мы несём на себе отпечаток того, кем являемся! «И человек, — говорил он, — который сражается со своими страстями, за три-четыре года может изменить свою внешность, даже, если он стар»! Душа намного старше тела, и мы приходим в этот мир, чтобы заплатить свои долги…

Снова обвёл цепким взором аудиторию. Многие не выдерживали, отчего-то прятали взгляд. Валерия, в очередной раз, размышляя о внезапном «полёте туда», не смогла сосредоточиться, но спокойно, чуть рассеяно, встретила взгляд серых проницательных глаз. Прочла в них интерес и лукавую насмешку. Бинош нисколько не сердился. Мэтр был знаком с её уровнем способностей. Ведь, прежде, чем попасть к нему на семинар и цикл лекций, необходимо было не только собрать круглую сумму-взнос, который, кстати, уходил на пожертвования онкобольным детям, но пройти несколько тестов. Валерия справилась блестяще. Он выделил её из потока слушателей. Неожиданно открыто улыбнулся. Легонько хлопнул сухими ладонями, насмешливо произнёс:

— Браво! Вернулись на грешную Землю и чем-то озадачились? Мадемуазель Лангар? Можете не отвечать!

Валерия покраснела. Злясь на себя, потому как не могла понять: похвала это, или осуждение. Чувствовала, как загорелась кожа, и всё тело покрывается красными пятнами.

Худенькое своё тело Бинош энергично спустил с кафедры и направился прямо к ней.

— Я говорю «браво» потому, что рад! Весьма рад: на моих лекциях, кое-кто из учеников, а вы сейчас — только мои ученики и ничьи больше, — так легко попадают в астрал, затем, также быстро и легко возвращаются в свою физическую оболочку! А главное, вовремя!

Его тонкая улыбка раздвинула узкие бледные губы.

— Мадемуазель, не надо смущаться! У вас талант! Дар! Божья искра! Продолжайте в том же духе, но не злоупотребляйте! Обращайтесь, если нужна будет помощь!

Затем, поспешил назад. Внезапно остановился. Снова взглянул в сторону Валерии.

— Кстати! — поднял указательный палец. — Говорят, у вас русские корни? — Она в ответ молча кивнула. — Я читал: в современной России тоже есть подобные школы! Появилось много талантливых людей: целителей, магов, ясновидящих! В ближайшее время не собираетесь?

Валерия опять, молча кивнула.

— Одно плохо, — пройдя немного, остановился. И снова, то ли восторженно, то ли осуждая:

— Русские всегда грустят! Да, я заметил! Отчего? О том, чего не было! И нет! — Гордо поднял подбородок, задумчиво взглянул на неё: — Эта загадочная русская душа! — Снова, задумчиво, но уже мимо неё: — Да-а, — протянул, — эта вселенская русская грусть!

Улыбнулся своим мыслям и занял место за кафедрой.

Глава 18

Россия. Ленинград. Середина 70-х.

Потребность убивать охватывала всё чаще и чаще. Но. Появилось это «но» ещё тогда, в подмосковном городке, когда в её жизни появился он. Петя. Первая, трепетная, совсем нежданная любовь. Тот рыжий второгодник, неожиданно, своим человечным, бережным отношением к ней, абсолютно одинокой девушке, дарил столько тепла и доброжелательства, что обиды, горечь и грусть тут же, к огромному удивлению, проходили, испарялись бесследно. Каждый раз, чувствуя, как внутри поднимается нечто, — то самое, забытое и страшное, — она вспоминала его, Петю. С той самой минуты, — последней их встречи, научилась контролировать себя. И теперь, то, что поднималось, нет, скорее тихо выползало из глубокого, бездонного логова, что ослепляло и сводило с ума, вдруг, как ни странно, отступало.

Наконец, они в том городе, о котором так часто грустила и рассказывала мать. Огромный серый, он встретил их неприветливо, — холодным проливным дождём. Стояли последние летние дни, — всего лишь конец лета, а здесь было необычно холодно. Глядя в окно, мчавшегося по широким незнакомым улицам, такси, упорно пыталась рассмотреть необычайно красивые старинные дома. Огорчалась: толком не может увидеть прохожих. Все шли быстрым шагом, кутаясь в плащи, укрывали головы зонтиками. Кто как мог, спасался от дождя. На самом деле, девушке очень хотелось понять, постичь, — о чём же всю жизнь так ностальгировала мать.

Их маленькая семья расположилась в просторной трёхкомнатной квартире. Особенно ей нравился широкий балкон, на который можно было выйти из зала. Сверху, будучи незамеченной, наблюдать за всеми во дворе. Плохо было одно, так считала она, — двор кольцом окружали дома. Изредка, сидя там, внизу, на лавочке — совсем одна, в гордом одиночестве, — чудилось, — оказалась на дне глубокого колодца. А выход из него, совсем узкий, почти незамеченный в толстой стене, постоянно был закрыт чугунными ажурными воротами. Однажды, к удивлению, случайно увидела, — через него проезжал небольшой грузовик. А вообще, этот единственный вход почти незамеченный в толстой стене, был постоянно закрыт. Но в воротах — ажурная дверца, поменьше, — открыта настежь. Та самая ажурная дверца первое время немало доставляла ей хлопот и неприятностей. Девушка постоянно спотыкалась и больно ударялась о металлическую перекладину, что замыкала снизу всю конструкцию. Случайно услышала разговор во дворе. Дом, в котором они поселились, оказался кооперативным и даже, в каком-то смысле, престижным. Начался учебный год. Прошёл ещё месяц. Мать по вечерам бегала на занятия в институт, — поступила на вечернее отделение. Как говорила: с детства мечтала быть ближе к книгам, стать библиотекарем.

Однажды, совершенно неожиданно для себя, она призналась: совсем не хочет идти на занятия. Школа, которую выбрала мама, тоже, как назло, оказалась престижной. Внешний вид девушки, хорошая подготовка, не уступали. Но! Класс был поделен на два лагеря. Впервые в жизни она поняла, что значит быть безотцовщиной. И не только! Даже некоторые одноклассники из полных, вполне приличных семей в классе считались второсортными. Если твой папа не работал во внешторге, например, не высокопоставленный чиновник, в общем, — никто. К тому же, не может достать, устроить и тому подобное.

Ко всему прочему, она заметила разительную перемену между их материальным положением тогда, в том городишке и теперь, здесь, в этом холодном, большом городе. Чем так восхищалась мать в воспоминаниях? Девушка не разделяла её восторга, искренне не могла понять. Да и жить они стали беднее. А мать, как назло, всё устраивало! Всегда в приподнятом настроении радостно спрашивала: «Как дела? Чего грустим?».

Однажды дочь не выдержала и с горечью высказала обо всём, что накопилось в душе.

— Там было так просто, спокойно! — чуть не плача. — А какие люди…

— Глупенькая! — в ответ рассмеялась мать. — Сравнила Ленинград с какими-то Заговнянскими Выселками! Ты, главное, учись! Всё у нас будет! Нельзя, понимаешь, ну, нельзя кичиться сразу всем тем, что имеем! Люди могут заподозрить…

— Да в чём же нас можно заподозрить, ма?

— Вот подрастёшь ещё немного, объясню! Одно могу сказать, во-первых, у нас есть средства на жизнь, и немалые! Во-вторых, у нас с тобой теперь разные фамилии!

Девушка посмотрела на неё выпученными от изумления глазами.

— Твоя необузданность, и плохая память — продолжила мать строго, будто не замечая ответной реакции, — да-да! Забыла?! Всё забыла?! Так вот, не позволяет открыть тебе всего! Пока не позволяет! Вот окончишь школу, а поступишь в институт уже с моей фамилией, поняла? А пока…

— А «пока»? Ты «путаешь» следы! Я права?

— Хотя бы и так! Я делаю это для тебя! — уже не кричала, чуть слышно. — Это хорошо, что ты забыла, быстро забыла, почему мы уехали, о том… — снова выкрикнула: — Ты должна жить лучше! Тем паче, — это твой город, здесь твои корни!

— Конечно! Я должна жить лучше! После всего?! — Затем, подняв руки, словно на сцене: — «Какой здесь дух!», — последнюю фразу произнесла, передразнивая мать, услышав эти слова в самый первый день приезда. Присела на диван. — Не люблю здесь никого! Теперь я никому не нужна! Даже тебе! — Снова вскочила, выкрикнула в лицо матери: — Как захочу, так и буду жить!

— Ну, это мы ещё посмотрим! — напряжённо произнесла та. Обе замолчали. У девушки от досады и несправедливости, — так она считала, горели щёки. А мать вся обмякла, побледнела, глаза погасли. Словно на издыхании, но строго и твёрдо, глядя на дочь:

— Сегодня я была в школе! Опять прогулы! Отвечай мне! Где была во время уроков? Аттестат-то думаешь получать? Или — Презрительно, — как твой отец, по той же дорожке?

В ответ — молчание. Что она могла ответить? Рассказать о том, чем всё же, подкупил её, провинциальную, но очень красивую, умную девушку, этот большой, страшно интересный город? О поклонниках, её одноклассниках. Многие из них из семей уважаемых, составляющих партийное руководство и чиновничью элиту города, весьма благополучные. Вот там не знают слова — «дефицит».

Рассказать, как недавно, во время уроков, подвернулся случай побывать дома у одного из них. О том, что её поразило? О мебели, которую видела только в кино, о бое напольных, красного дерева, часов. О набитом деликатесами чужом холодильнике? Или о домработнице? Тихой, услужливой пожилой женщине? Почему же она не имеет ничего подобного? Почему её относят к низшему сословию? И ещё. Кстати, именно теперь, пригодился бы отец. Его присутствие в доме. Но она знала и чувствовала: лучше не упоминать о нём. Короткий намёк, вопрос мог вызвать такую бурю! Сердце мамы может не выдержать, а значит — не надо.

— Успокойся, мам! Я всё исправлю, вот увидишь! Давай, не будем ссориться! — предложила она и встретила её взгляд. Она всегда немного остерегалась смотреть в материнские, синие, казалось, бездонные, как сам пропасть, глаза. В ответ потупилась, пробормотав:

— Может, чаю попьём?

И вот, очередной раз она в гостях у Игоря, самого красивого мальчика их класса.

— Это катана! — заметил пристальный, прикованный к полке взгляд гостьи. — Меч самураев из Японии! Настоящий! — бережно снял. — Отцу подарили во время встречи с японскими то ли профсоюзами, то ли коммунистами. В Окинаве, кажется!

— О — о! Я что-то читала! А это, знаю, «кровосток»! — девушка показывает на углубление в середине.

— Нет! Заблуждение и ошибочное представление! Эта лунка, — провёл пальцем, — не для кровостекания. Это придаёт оружию, то есть клинку — твёрдость!

— Если настоящий, самурайский, — значит, рубит головы, как капроновую нить?

Игорь удивлённо посмотрел на неё, но промолчал. Затем, смеясь:

— Ну, ты и сказанула! — фыркнул. — «Рубит головы»… Рубит всё! — взмахнул в воздухе. Человека напополам! Не то, что головы! — По-прежнему, улыбаясь, глядя на неё: — Не ожидал, что девчонок это интересует! Особенно таких вот, красавиц! — положил меч на место.

— Красавицы разные бывают, — чуть скривила губы.

— Да уж, я понял!

Неслышно открыв дверь, заглянула домработница.

— Игорёк! Стол накрыт, садитесь обедать! — проговорила, будто прошелестела.

— Во-первых, тёть Света, я просил без стука не входить! Во-вторых, что там «накрыто»?

Девушке показалось, — тётя Света чуть съёжилась, услышав замечание. Она, вдруг, отчётливо вспомнила кое-что из детства: перед отцом и особенно матерью также сжимались и опускали глаза в пол те самые люди. Теперь она знала, все они, по-настоящему зависели от её родителей, — преступники, воры и бандиты.

А эта женщина? Нормальная, тихая, что такого плохого она сделала? Та, к удивлению гостьи, ответила покорно: — Всё то, что вы любите! Суп с фрикадельками, бульон прозрачный, — опять повторила, — как любите! Блинчики фаршированные…

— Ясно! Огурцы?! — неприязненно посмотрел на женщину. — Забыла?

— Если хотите чего-нибудь солёненького, есть икра. Я сделала вам бутерброды!

— Ты, что? Глухая? Я просил солёные огурцы! — Возмущённо. — Бутерброд! Солёные огурцы на жареном хлебе со сметаной!

Девушка широко открытыми глазами смотрела на одноклассника. В классе скромный, воспитанный, а дома… Ей стало неудобно перед женщиной. Внезапно, «то» чувство ожило, зашевелилось, словно живое существо. Сердце, показалось, стало нагреваться, стучать, затем отдалось в горле. Жар медленно поднимался к вискам. С ужасом представила себе, как рубит надвое Игоря, инстинктивно бросив взгляд на полку с мечом.

Не на шутку испугалась. Немыслимым, сверхчеловеческим усилием воли, погасила, наконец, знакомое желание. Неожиданно, даже для себя самой, громко произнесла: — Игорёк! А не рано ли барина из себя начал корчить? Без родителей, ведь, ты — никто! И голосок, смотрю, прорезался! Может, и меня в свою собственность успел записать?! Если так, — я человек свободный! Ничего подобного не потерплю!

Он, возмущённый, — прежде с ним никто не смел говорить в таком тоне, — взглянул ей в лицо. И. Замер. Синие глаза смотрели на него. Не моргая. Смотрели так, будто и не было его здесь. Нахмурился. Собрался возразить. Ярко-синие, — теперь чёрные, словно ночь, поглотили его. Стало страшно, казалось, летит в эту темную пропасть. Едва не потеряв сознание, неуклюже взмахнул руками, внезапно произнёс:

— Не злись! — совсем ни к месту, добавил — я пошутил! Я не виноват!

— То-то же! — благосклонно произнесла гостья. Повернув голову к домработнице, странно улыбаясь:

— Он больше не будет! Не верите?

Женщина испуганно смотрела усталыми, выцветшими глазами то на Игоря, то на его гостью.

— Ну, веди, барин! — Насмешливо продолжила одноклассница. — Отобедаем, как в лучших домах! — Игорь вздрогнул, жалко улыбнулся в ответ.

За столом она спросила, кто такая тётя Света и вообще, откуда она. Тот нехотя, вкратце рассказал. Женщина является какой-то, совсем далёкой родственницей матери. В огне пожара, который пришлось той пережить, сгорело всё имущество и документы.

— Вот теперь живёт у нас из милости! — закончил короткий рассказ. Девушка недружелюбно покосилась.

— Выходит, живёт и пашет на вас за «спасибо»?

— Знаешь, — недоумённо посмотрел, — я как-то не задумывался! Родители сами решили, как там и что!

— А ты у нас, значит, туда же, вроде барина: «Принеси! Подай!».

— Да не будь ты занудой! — поднялся из-за стола. — Тебе не идёт! Идём лучше, ко мне в комнату, музыку слушать!

Стремительно направляясь в свою комнату, не заметил, как тётя Света слегка поманила пальцем чуть отставшую девушку.

— Я сейчас, только схожу кое-куда! — крикнула вслед Игорю.

— Нехороший он, Игорёк-то наш! Негодяй, одним словом! А ты… Ты хорошая, вижу, девонька! Только не оставайся с ним наедине! — нервно теребя чистенький кружевной передничек, вещала дальняя родственница. — Ты думаешь, первая, кого он к себе приводит? — Вздохнула. — Приведёт, и часами торчат в его комнате! Родителей жалко! Сутками на работе, а этот вон что! Уроки прогуливает…, — вздохнув, кивнула в сторону комнаты. — Скажи всё, сама же виноватой останусь! Кричать станут: «Как допустила?».

— Ясно! — в ответ, на удивление женщины, спокойно и уверено отозвалась девушка. Она считала себя достаточно сообразительной, прекрасно понимая, что именно стоит за предостережениями тихой женщины. Но тогда и предположить не могла, как аукнется это её самоуверенное «ясно». Прошло несколько месяцев. Для тёти Светы знакомая Игоря стала желанным, постоянным гостем в доме. Ни одноклассники, ни родители по-прежнему не знали, не догадывались об их дружбе. Как, впрочем, и серьёзная женщина в конторке на первом этаже. Игорь умудрялся незаметно провести девушку и мимо её недремлющего ока. Как-то однажды, домработница, как сообщил Игорь, отправилась по своим делам на весь день. Девушка бродила по огромной квартире. Из чистого любопытства оказалась в спальне родителей приятеля. Примерив, роскошный пеньюар матери, присела у зеркала. Стала распахивать одну за другой шкатулки с драгоценностями. Золотые увесистые советские украшения, — гайки и погремушки, — так презрительно называла такие украшения её мать, — составляли большинство содержимого шкатулок. Ей самой мама с раннего детства объясняла и показывала, что, по-настоящему является драгоценностью, а что, — просто, — штамповкой. Наконец, бархатная тёмно-лиловая коробочка с усилием открыта. Пара серёг с крупными сапфирами легла на ладонь. Не медля, она надела их.

— Ах, вот ты где? — Игорь остановился в дверях спальни. Затем восторженно: — Ничего себе! Красиво! Тебе идёт! Где взяла?

— Здесь, в ящичке!

— Что-то я раньше… Мать никогда не надевала!

— О-очень дорогие! Бешеных денег стоят! Антиквариат! Смотри! Это сапфиры! Сколько же здесь карат? А по периметру — осколки бриллиантов! Нет, скорее всего, это не осколки! В антиквариате осколков не бывает!

— Тебе-то, откуда знать?

— С детства немного разбираюсь! — не отрывая взгляда, не замечая оскорбительного тона, пристально разглядывала серьги в ушах. — А ты думал, что я…, — любуясь своим отражением в зеркале, осталась довольной. Затем выпрямилась, слегка повертела головой.

— Вот у мамы моей, отец ей…, — осеклась, взглянула в лицо Игорю. Молодой человек ничего не слышал. Не отрывая восхищённых глаз от девушки, напрягся, что-то соображая.

— А хочешь, я тебя угощу виски?

— Виски? Слышать, слышала, а пить… Типа водки, или самогона?

— Типа, — передразнил, — спорим, не пила в жизни? Сантори-виски, настоящие, из Японии?

— Ну, так тащи! Угостимся! — Игорь с готовностью удалился.

Девушка внимательно осмотрела комнату. Она тоже росла в достатке, с детства у неё было всё, и даже больше того, чего не было, да и не могло быть у других детей. Но не подозревала, думать не могла, что есть другая сторона в этой, такой непростой, жизни, — положение в обществе. Звучит старомодно. Читала об этом у классиков. Современное равенство? Фигушки! Неправда! Она давно, ещё в детстве поняла, — по-прежнему в стране есть и бедные, и богатые! Только пути и средства достижения этого самого богатства разные. Например, взять её отца…

— А вот, прекрасная гейша, и Сантори-виски! — Игорь внёс небольшой фарфоровый поднос. На нём два хрустальных широких стакана, розеточки с красной и чёрной икрой. Поставил на туалетный столик. Галантно склонив голову, предложил стакан с тёмно-золотистой жидкостью.

— Мерси! — Сделал маленький глоток. Внезапно, всё закружилось, поплыло. — Что это?… — Свет погас.

Кто-то, очень грубо, нетерпеливо тряс за плечо.

— Барыня — я! Пора! Просыпайтесь!

Она пыталась вскочить. Резкая боль внизу живота заставила вскрикнуть, сесть. Растерянно, почти затравленно, огляделась. При виде своей наготы в зеркале напротив, — ойкнула, прикрылась руками. Почувствовав что-то густое и липкое, опустила глаза, — кровь. На ногах, на простыне широкой кровати.

Игорь стоял напротив. Вначале заржал. Затем, самодовольно, нагло улыбнулся. Не пытался утешить. Демонстративно, чуть склонив голову на плечо, с противной улыбочкой откровенно рассматривал её.

Впервые в жизни почувствовала себя несчастной, опозоренной, оскорблённой. Какая — то доля секунды, — она перестала, вдруг, что-либо ощущать. Он бросил вещи в лицо. Их прикосновение ввело в ещё больший ступор. В голове зашумело, уши, словно заложило ватой. Сердце пульсировало где-то в висках. Оделась быстро, ничего не соображая.

— Пришла в себя, низшее сословие? Одевайся и проваливай! Чего стоишь?! Оглохла?!

Сорвал простынь с широкой кровати родителей.

— Блин! Не знал, что ты девственница! И что делать?! Кто стирать будет?! — Повернул к ней искажённое от злобы лицо:

— Давай — ка, сиротка, шагай в ванную, подмойся! И это захвати! — бросил простынь в лицо, — Застирай эти пятна! — И снова ехидно заржал. — Сама виновата! Строила из себя…

Не успел договорить, — встретил её широко открытые, недоумевающие синие глаза. Ему казалось, — девушка смотрит сквозь него. Доля секунды, — она выбежала из комнаты, услышала ехидный смешок вслед. Дальше. Дальше не понял, что произошло. Последнее, что увидел, — синие застывшие глаза на белом-белом лице, чуть растянутые в улыбке губы. И меч. Тот самый. Из Японии. Катана. Она занесла над его головой… Отвернулась, не дожидаясь звука падающего тела, бросилась к дверям. На миг остановилась. Не могла поверить. Вернулась назад и тщательно вытерла рукоятку меча. Покосилась на «врага». Схватив себя за шею, тот завалился набок, а нога продолжала подрагивать в предсмертных судорогах. Ещё раз внимательно осмотрела комнату. Свернула простынь, дрожащими руками кое-как запихнула в школьную сумку.

«Бежать! Немедленно! — пронеслось в голове. — Но как?! Как быть?!». Игорю всегда удавалось незаметно провести её к себе домой. А теперь? Наверняка, дежурная в своей каптёрке на первом этаже зорко наблюдает за всеми. Постояв немного, подумала. И тут в голову пришла дерзкая идея. Вернулась в квартиру, взяв охапку газет в прихожей, поднесла спичку. Бумага вспыхнула. Открыв входную дверь, поднялась двумя этажами выше. Запах гари моментально наполнил коридор. Через некоторое время началась суета, крики. Наконец, приехали пожарные. В суматохе, в дыму, на девушку никто не обратил внимания.

Она пробежала мимо той самой каптёрки, дежурной не было. Перескочив сразу несколько ступенек, выбежала из подъезда. Что было силы, пустилась бежать. Примерно через квартал, остановилась. Сердце подкатывало к горлу, рвалось. Щёки горели. Немного отдышалась. Густые светлые волосы растрепались. И тут, поправляя их, почувствовала. Ощутила руками. Серьги с сапфирами. Те самые, — антиквариат, — остались в ушах! «Это что же! Выходит, я ещё и воровка? Господи! Как же быть? Вернуться?». Ответом на сомнения послужил вой милицейской сирены. Машина мчалась мимо неё по улице в направлении того самого дома. Она беспомощно оглянулась. Заметив в арке подворотни маленькую скамейку в проёме глухого двора, поплелась туда. Присев, обхватила голову руками, раскачиваясь из стороны в сторону, молча, ничего не видя, смотрела перед собой. В доме напротив зажглись окна. Не заметила, не поняла, — потеряла счёт времени. Давно стемнело. Чувствуя себя грязной, осквернённой, посмотрела на носки своих туфель. Только сейчас ощутила, как неприятно, — коркой прилипли колготки к ногам. «Мама! Мамочка! Что же делать? Только она может спасти и придумать что-нибудь такое», — не заметила, как стала грызть ноготь большого пальца.

Она брела домой, держась самых тёмных уголков освещённых улиц. Внезапно захотелось горячего чаю, быстрее оказаться в уютных стенах родного дома. Ускорила шаг, неожиданно, поймала себя на мысли, что молится. Не зная ни одной молитвы, просит Господа об одном, — чтобы мама была дома. Одна. И не было милиции. Милиция? А, кстати! Причём здесь милиция? Им ничего не известно! Ни — че — го! Её никто не видел. Ни разу. Одна лишь тётя Света. Она одна знала и может…

Глава 19

— С проблемами, вопросами прямо ко мне! — произнёс Вадим, обращаясь к старшему сыну. И тут заметил Кирюшу. Мальчик, направился, было, к спальне родителей. — Иди, иди сюда, Кира! — махнул рукой, приглашая. — Только тс-с! — Вы, ребята, — продолжая разговор, — люди взрослые! Мужчины, одним словом! Вот и будем решать проблемы втроём, по-мужски, без мамы! — Насмешливо обвёл взглядом сыновей. — Пусть мама отоспится!

Саломея не спала. Боль, появившаяся в затылке, очень плавно подбиралась ко лбу. На последней встрече с Князевым, она поделилась новыми ощущениями, — как они выражались, — после «полётов туда». Вспомнила о его долгом молчании. В горле внезапно запершило.

— Вот и мама! Разбудили? Громко говорим? — Вадим встал из-за стола, отодвинув стул рядом, чмокнул жену в щёку, — присаживайся, дорогая! Кофейку? — глядя в лицо, — бледная, какая? Не заболела?

Саломея только собралась ответить, как зашлась сухим кашлем.

— Ясно! И голова раскалывается! — констатировал Вадим. — Я прав? — она кивнула в ответ. — Ледяной кофе! Просиживание до поздна за монитором и так далее… Постельный режим!

Ухватив рукой горло, Саломея напряглась, протестуя, хрипло произнесла:

— Нет, Вадик! Не могу! Меня ждут!

— Не спорь! Два — три дня ничего не изменят! Ровным счётом!

— Мам! Ну, правда! — поддержал отца Рома, — в больницу хочешь? В жару, сама говорила, опасно болеть простудой!

Блэкки незаметно подошёл сбоку. Положив лапы ей на колени, заглянул чёрными блестящими глазками в лицо. Кирилл рассмеялся: — Только посмотри на него, мам! И он просит! Ну, останься, а? Ну, мам!

Вадим достал малиновое варенье, мёд.

— А молоко? Нет его! Молока! — заглядывая в холодильник, удивлённо воскликнул. — Ребята!

— Что ещё купить? — Кирюша, готовый, что называется на всё, стоял у входной двери.

— «Что ещё купить?», — переспросил муж, вопросительно глядя на неё.

Саломея улыбнулась, прохрипев: — Клубники хочу!

Вадим, улыбаясь чему-то своему, хмыкнул. Взгляды супругов встретились. Они заговорчески улыбнулись друг другу. Затем недоумевающему сыну: — Беги, Кира! Одна нога здесь, другая… — Мальчик удивлённо взглянул на родителей. Клубника. Подумаешь! Что такого сказала мама?

Блэкки, внезапно подбежав к двери, громко заскулил. — Ты же гулял! — Кирилл потрепал собаку.

— Забирай его, куда деваться! — предложил отец.

— Ну, пап! Я же быстро хотел! — надевая ошейник, — а знаете, чего он рвётся на улицу?

— Все собаки любят гулять, бегать и вообще! — пожал плечами Роман.

— Не угадал! — воскликнул Кирилл. — Подружку себе нашёл! Тоже ньюф, вернее, ньюфу, из соседнего дома! Утром еле оттащил!

На следующий день Саломее, благодаря общим усилиям всей семьи, стало гораздо лучше.

— Я немного задержусь по одному важному делу! — бросила она в пространство квартиры. Её никто не слышал, никто не видел, — все были заняты и уверены, что и этот день она проведёт дома.

К великому изумлению, лифт не работал. Саломея уже спускалась в сторону цокольного этажа, когда услышала обрывки разговора.

— Что ты хочешь этим сказать?! Как это? Увольняюсь!!! Вместе начинали, поднимали всё! Ты забыл? А я? Ты не можешь уйти в такую минуту!

— Да не забыл я ничего! — отвечал другой с отчаянием и очень тихо. Но предательское громогласное эхо доносило до слуха Саломеи каждое слово. Затем выкрикнул:

— Устал я!!! Я отдаю все силы нашему общему делу… Нет! Ты видел? С тех пор, как мы сделали его своим шефом… Теперь я понимаю, это было нашей ошибкой!!!

Молчание. Затем тот же отчаянный голос:

— Я провожу всё больше и больше времени на работе, но всё реже вижу его вместе с нами, он постоянно недоволен всем. Отлучается! Шифрует что-то!!!

— Только на тебя и можно положиться! — начал, было, первый голос. — Большой заказ, новый проект…

— Вот-вот и я снова без отпуска! Дошло до того, ступи я на порог собственного дома, — звонок! Краткое совещание по телефону!

Первый голос в ответ усмехнулся.

— Мы с Лоркой в постели, всё такое, — звонок! Представляешь?!

— Слушай, не хотел бы я…

— Договаривай, раз начал! — Молчание. — Хочешь сказать, дело в моей жене? Так?! Да?! Я прав! Не увиливай! Я давно кое-что просёк!

— Ну, ты у нас гений! Голова, одним словом… Что-нибудь придумай!

— Значит, так оно и есть! — продолжил уж очень решительно отчаянный голос. Другой вторил:

— Дошло?! Умница! — дальше совсем тихо, почти не разобрать. Шёпот. — А заодно, двух зайцев… Нет, правда! Ты готов пойти на это…

Осёкся один из них, увидев её. На ступеньках двое молодых мужчин. По внешнему виду легко определить, — сотрудники стабильной процветающей компании.

Проходя между ними, поймала на себе настороженный, почти ненавистный взгляд того, кто не закончил фразу. Прибавила шаг. Взгляд безразлично — холодных глаз оставил неприятный осадок. Миновав несколько небольших лабиринтов в огромном коридоре, наконец, распахнула дверь. Солнечный день на миг ослепил, оглушил. Нажав на брелок, слегка прищурив глаза, спешно юркнула в салон автомобиля. Сработавший кондиционер тут же обдал прохладой. «Боже! Моё горло!». Убавила мощность, мельком взглянула в зеркало заднего вида. Хотела нажать на газ, но что-то заставило её продолжить размышление. Откуда-то появилась жалость к самой себе. И у Пашкова в кабинете почти что так! Его коллег, — их можно понять. Крутятся среди всей этой мерзости. Нервничают, на них давят, они давят…

Сколько лет прожила, а таких вещей никогда не понимала, да и не хотела! Как можно, вот так, без причины смотреть на незнакомого человека с такой неоправданной ненавистью. Видишь его в первый раз, и что? Пусть не нравится он тебе. Внешне неприятен. Пусть. А причём подчинённые генерала Пашкова? Какая связь? А! Вот оно что! Нераскрытые преступления. Те двое на лестничной клетке, что — то задумали! Вдруг ощутила, как внезапно в её руках оказался ключ. Ключ от чужой тайны. И эта, очень странная последняя фраза. Совсем короткий обрывок. В голове пронеслось: «Что там? Двух зайцев… Что двух зайцев? В конце концов, убивают! О каком таком шаге они говорили? Шеф — старый друг, ныне — деспот! «Придумай же, что-нибудь»? И «готов ли ты пойти на это?». На что? Ну и времена! Нет, правда! Впрочем, — обратилась к себе, прогоняя надвинувшееся видение, — твоё, какое дело? Со своими делами разберись, для начала…». И тут Саломея увидела того самого кота. Он осторожно крался к ней со стороны огромного дуба. Одноухий, одноглазый кошачий пастух всех пернатых на огромном дереве и, видимо, на всей дворовой территории, теперь ничуть не боялся её. Приблизился. Хрипло промурлыкал, ощетинив редкие жёлтые зубы.

— Ну, дружок! — воскликнула иронично, — как всегда, вовремя ты появляешься! А у меня на этот раз ничего и нет для тебя! Что делать будем? — стало, нестерпимо, жаль голодное некрасивое, просто уродливое животное. — А, ну, подожди! — Не успела выставить ногу из салона, кот тут же потёрся большой одноухой головой.

Саломея, сдерживая брезгливость, быстро направилась к своему подъезду. У консьержки спросила что-нибудь съестное для бродячего кота, — возвращаться домой, да ещё пешком? Лифт по-прежнему не работал.

— Для Васьки, что ли? — поинтересовалась та.

— Для кого, простите? — не поняла Саломея.

— Для Васьки, говорю, Драное Ухо? Не переживайте! — махнула рукой. — Его всем двором подкармливаем! Ну, если хотите, — развернула своё грузное тело. Нагнулась, доставая что-то снизу, из стола, — вот, возьмите! Сосиска осталась от ужина сменщицы!

— Животное не отравится?

— Это Васька-то? Издеваетесь? Он же дворовой, уличный! И желудок у него лужёный!

Саломея кивнула на прощание, выходя из подъезда, незаметно понюхала сосиску. Вроде ничего, запах нормальный.

— Кис-кис! — позвала Драное Ухо. Кот не появился. Саломея обошла свой автомобиль и тут увидела Ваську. Кот возлежал под левым передним колесом, и, казалось, терпеливо её дожидался.

— Ах, ты! Ишь, зануда! Не откликается, характер демонстрирует! — аккуратно положила сосиску на траву чуть в отдалении. — На, вот! Завтракай!

Драное Ухо неспешно, с чувством собственного достоинства двинулся к тому месту, где лежала сосиска. Саломея слегка нажала на газ, отъехав несколько метров, автомобиль выехал со двора. Она покосилась в зеркало заднего вида. Удивилась, Васька, с аппетитом поглощая сосиску, даже не дрогнул. Не повёл единственным драным ухом. Женщине было невдомёк — некрасивый бродяжка отнюдь не был увлечён «завтраком». Вовсе нет. Старый полуслепой кот давно был глух.

Генерал улыбнулся ей. Кивнул. Он ждал её, потому спешил навстречу. За столом сидели Вольнов и Крошеминников. Последний сухо кивнул ей, сделав вид, что изучает одну из страниц лежащей перед ним солидной стопки бумаг. Игорь Вольнов приподнялся. Вышел из-за стола. Отчего-то, быстро застегнув пуговицы лёгкого пиджака, смутился. Слишком поспешно протянул руку для приветствия. Крепко пожал. Опять стушевался и вернулся на место. Заметила, — перед каждым из них на этот раз — ноутбук.

— Присаживайтесь, Саломея! — Пашков отодвинул стул. Проходя к «своему» месту, покосилась на экран монитора хозяина кабинета. Кажется, одни сводки.

Крошеминников, оторвав, наконец, взгляд от страницы, не глядя на неё, воскликнул:

— Саломея! Да вам вполне можно доверить аналитический отдел! — покачал головой. — Не ожидал! — Постучал по стопке указательным пальцем. — Честно!

— Спасибо на добром слове! — улыбнулась в ответ.

За время, что обменялись короткими фразами, внимательно рассмотрела его. Антон Сергеевич не ёрничал. Саломея внезапно ощутила его усталость. Не только физическую. И боль. Боль многолетней разлуки с сыном, с женой, о которых постоянно думал и любил. Она, эта боль, как кость, глубоко застряла внутри, пульсировала, не давая покоя. Мешала всему в его жизни. Что бы ни делал, ничто не помогало! Ни занятия на тренажёрах до изнеможения. Ни короткие романы с женщинами, многие из которых были красавицами, будто сошедшими с обложек глянцевых журналов. А немногие из них, — вкупе ко всему, — обладали покладистым нравом и замечательными хозяйственными навыками, что вполне давало им право претендовать на роль, — тяжело поверить, — его, Антона, будущей жены. Даже любимая рыбалка с коллегами в редкие выходные не переключала. Пробовал пить. Так, для сна, на ночь. Легче не становилось.

Надо держаться. Никто не должен понять, догадаться — каково ему, — крутому следаку по особо важным. Хотя, нет, был в его жизни метод унять эту боль. Один единственный. Универсальный. Одна, как он это называл про себя, — манипуляция, держала на плаву все эти годы. Тоски, одиночества. Одна она, — эта чёртова работа. Участвуя в расследованиях серийных преступлений на протяжении многих лет, именно работа, бросая его в зловонный водоворот — серию очередных жестоких убийств, — она, — на время расслабляла хватку окаменевших цепких пальцев памяти и загнанной глубоко внутрь, боли. Уводила, отвлекала.

Ежедневно сталкиваясь с мерзостью, что разрешал и позволял себе человек, с его извращённым разумом, глядя на дело рук его, Антон не раз убеждался: трудно представить, что природа наделила этого, с позволения сказать, человека, какими-либо чувствами. В такие моменты, будучи на месте преступления, в голову лезли разные мысли. Даже такие, совсем, казалось, несуразные, нелепые. Вот в чём, например, эта самая разница между человеком и животным? Про себя соглашался, — плюсы явно на стороне животного. Ведь всякое животное делает свой выбор, руководствуясь инстинктами, потому не отступает от правил, отведённых ему Богом. Животные, как ни крути, послушны ему. А человек? Человек же, по причине свободы собственной воли, прекрасно осознаёт, что может вмешаться в свод этих самых правил, отведённых Богом. Захочет, — подчинится, нет, — противопоставит себя. Да, у человека есть свобода выбора. И, если он придерживается правил, и, осознаёт ту самую свободу выбора, в нём рождается духовность, устойчивость, равновесие. А значит — Вера, Надежда.

Человек. Животное.

Две машины, которых природа снабдила чувствами. Инстинкт у животного. Преимущество человека над всеми — свобода выбора. И если он, — человек с его свободой выбора, проявленной в поступках, осознанно или нет, — противоречит всем законам и правилам, — следом наступает Пустота. Тёмная, как мрак. Чёрный мрак. Бездонный. Не успеет опомниться, — чёрная бездна, оскалив пасть, нависнет. Вынет душу, затеряет её в бездонном чёрном мраке… Вот он выбор… Кто недавно был человеком… Становится Зверем…

— Аркадий Петрович! Что за срочность? Мы же договорились…

Генерал подошёл ближе, на полированную поверхность легли снимки. Распахнутые глаза молодой девушки лет двадцати смотрят в небо. Отчётливо просматривается тёмное небольшое отверстие во лбу.

— О, Господи! — не сдержалась Саломея.

— Да! Вчера, — кивнул, вздыхая — около часа ночи! — Генерал присел. Коротко взглянув на экран ноутбука, закрыл. Как водится, — в напряжённые моменты, слегка хлопнул пятернёй по столу:

— Жду ваших предложений! — Многозначительным взглядом обвёл лица присутствующих.

— Прошерстили, что называется, — вступил в разговор, доверительно обращаясь к Саломее, теперь уже как к своему коллеге, Крошеминников, — каждую травинку вокруг! — Землю, — повысил неожиданно голос, — почти через сито просеяли! А труп?! — Шея мужчины пошла красными пятнами. — Золотые украшения на месте! Не ограблена! Не изнасилована! Удар по голове, дырка во лбу! Всё! Тупик!

Саломея положила руки на прохладную столешницу, вытянула перед собой и сомкнула пальцы.

— Скажите! Удар! Какой он был силы?

— Не сильный! Жертву вначале оглушили…

— Не изнасиловали. — Тихо произнесла Саломея. — И удар… Убить предполагали, всё же, по-другому! Иначе! Как в тех, предыдущих случаях!

— И что это нам даёт? — недоумённо воскликнул Крошеминников. — Мы топчемся на месте, Саломея!

— Пожалуйста, Антон Сергеевич, читайте более внимательно то, — кивнула на стопку бумаг, своих отчётов, — что там написано! А последний случай лишь яркое подтверждение…

Раздался телефонный звонок. Услышав сообщение, Пашков присвистнул.

— Давно? — Мельком взглянул на Саломею. Она вопросительно подняла брови. Генерал назвал адрес.

— Да, это номер моего дома!

— Саломея! В вашем доме произошёл несчастный случай! — Саломея привстала, напряглась, тревожно взглянула. — Нет-нет! С вашей семьёй, к счастью, всё в порядке! — С собой покончил известный предприниматель! — Пашков произнёс фамилию. — Самоубийство! Выбросился из окна собственной квартиры!

«Готов ли ты пойти на это?» — кто-то повторил. Почти насмешливо. «Это» случилось. Не верилось. Отрицательно покачала головой.

— Это убийство! — опомнилась, услышав собственный голос.

Мужчины недоумённо взглянули на неё. Лицо Саломеи побелело. Игорь неуверенно произнёс:

— Бывает! Не следует так волноваться!

— Воды? — предложил генерал и тут же протянул стакан.

Она неловко отстранила, стакан чуть не вылетел из рук хозяина кабинета.

— Успокойтесь, Саломея! Присядьте же, наконец! — Громко приказал. Словно под гипнозом, подчинилась. Ей казалось, — короткий миг пребывала в плену удивительного для неё, полусознании. Одна её часть отлично слышала, понимала, другая — отсутствовала.

— Простите! — услышала голос генерала. — Не обижайтесь! — Мягко предложил, — может, всё же, воды?

Шум в голове умолк. Предметы, наконец, приобрели очертания. Игорь Вольнов махал над её головой газетой. Крошеминников, гладя по плечу одной рукой, успокаивал, как ребёнка, другой, держа носовой платок, очень осторожно промокал щёки. Поднесла руку к лицу, удивилась: «Слёзы? Надо же! Вот ещё!»…

Затем вдруг вспомнила: сегодня утром была слишком занята своими мыслями, чтобы вникнуть в смысл чужого, подозрительного разговора. Стала винить себя: «Но позже! Как я могла? Всё же, «звоночек» раздался и забил тревогу!». Она всегда верила этим сигналам! Что же случилось на этот раз? Почему отмахнулась? Отмахнулась? Ну, кто? Кто бы ей поверил?

Саломея немного подумав, успокоилась. Что, вообще, она могла сделать? Была ли она в силах что-то предпринять? Единственное, что оставалось ей тогда — вернуться в подъезд, тряхнуть молодых бизнесменов за воротнички трендовых сорочек и заорать в лицо:

— А, ну, подлецы, колитесь! Кого вы вздумали убить в моём доме?!

Подняла глаза, вопросительно взглянула на генерала, — нет, и он бы не поверил! Затем взяла стакан:

— Спасибо вам! Извините! — Сделала несколько глотков. Задумчиво посмотрела в широкое окно кабинета, затем обратилась к Пашкову, очень тихо проговорив:

— Аркадий Петрович, я должна вам кое-что сообщить! Перед самым приездом к вам, сюда, — Саломея выдохнула, — трудно в это поверить, но я, — взглянула на генерала, — я стала свидетелем одного случайного разговора…

Глава 20

Россия. Санкт-Петербург. Наши дни.

Шасси самолёта уверенно коснулись посадочной полосы.

— Обожаю Питер! Дух его обожаю! — воскликнул как мальчишка Валерий, вытянув шею, заглядывая в иллюминатор, смотрел вниз, будто искал что-то. А у Валерии внезапно беспокойно забилось сердце. Ведь это она столько времени уговаривала своего Валери показать ей эту самую загадочную страну, откуда родом прабабушка, бабушка, и этот, лучший по её словам, на земле город. Ленинград. Теперь его называют иначе. Первоначально, правильно, по имени, задуманным ещё русским царём — Петром Великим. Петербург! Санкт-Петербург!

Конечно, можно было ей и турпутёвку взять. Отстоять, прослушав, в границах вежливого интереса, скучный монолог экскурсовода у какой-нибудь исторической достопримечательности. Или взять личную, обзорную экскурсию и получить, опять же возможность увидеть некий обязательный набор основных достопримечательностей. Всё опять же, зависело от гида, его квалификации, а тут…

— Слушай, Валери! Почему ты говоришь «Питер»? А не, как там у вас, по — старинке, Ленинград? Или. Санкт — Петербург?

Во время перелёта женщина безмятежно спала. Он изо всех сил старался не потревожить, не нарушить её сон. Розовые щёки, синие глаза окончательно не сбросившие сон наивные в эту секунду, а также жёсткий ёжик волос, смешно торчащий во все стороны, и это, почти картавое «по-старинке». Сердце Валерия зашлось нежностью. Она напомнила ему малыша. Маленькую своенравную девочку, которая нуждается в заботе и защите. Его защите.

— Лерка! — Потянулся обнять, — стриж мой, милый! — Смешно подмигнул, чмокнул в щёку. — Почему «Питер»? Вот приедем — узнаешь! Покажу тебе, Лерка, свой, вернее сказать, мой Питер!

— «Свой», «мой»! — Повторила. Затем задумчиво, ещё раз. Будто заново привыкая к новому смыслу совсем обычного слова. Непредсказуемая как всегда, Лера, неожиданно гибко развернулась и порывисто прижалась своим изящным, почти невесомым телом к Валерию.

Затем, устроившись в гостинице, и, немного передохнув, Валерий, не долго думая, сразу заявил:

— Покажу тебе, детка, для начала, Питер с реки. Неплохо разбираясь в истории, тебе, Лерка, наверняка известно, что Питер называют во всём мире «Северной Венецией»? Или нет?

— Нет! — потянулась к нему лицом.

— Понятно! — проговорил насмешливо Валерий, — скрываем дремучее невежество под занавесом легкомыслия!

— Ну-ну! — игриво погрозила пальчиком. Немного подурачившись, вскоре они оказались на набережной.

— На каком кораблике поплывём?

— Поплывём на катере! Небольшом!

— На катере? Это почему же? — разочарованно.

— Потому, — напоминаю, — хочу показать тебе свой Питер! Выйдет, правда, дороже, зато останавливаться будем там, где пожелаем! К тому же, у маленького катера есть уникальная возможность проплыть под мостом! Понял? Стриж? — прижал женщину к себе.

— Сколько вас? — вежливо поздоровался, затем поинтересовался мужчина лет пятидесяти в тельняшке и белой морской фуражке.

— Двое! — Валерий протянул деньги. Не глядя, «капитан» почти небрежно сунул в карман брюк, затем, улыбаясь: — Двое, так двое! Располагайтесь! — кивнул на сиденья.

— А можно, я буду стоять? — спросила она. Мужчина согласно кивнул.

Свежий речной ветер, умиротворяющий плеск воды за бортом, — глаза Валерии заблестели:

— Боже мой! Сколько же здесь мостов?

— Пятьсот десять! — гордо сообщил «капитан» судна. — По своему количеству мостов Питер опережает Амстердам, уступая лишь Венеции!

— Смотри, Валери! Птичка!

— Это Чижик-Пыжик! — пояснил Валерий. Крохотная бронзовая птичка примостилась у кромки. Самый маленький и любимый памятник для горожан.

Они остановились. — Достань монетку, — попросил Валерий. Лера порылась в кармане. — Загадала желание? А теперь туда! — кивнул головой на миниатюрный постамент.

Бронзовые лапки птички удержали брошенную монетку. Он чмокнул Леру в висок.

— Умница! Вот теперь желание обязательно сбудется!

Женщина чувствовала себя первооткрывателем, Валерий продолжал знакомить её не только с достопримечательностями города, но и с малоизвестными уголками, о существовании которых не подозревали и некоторые гиды. Сквозь жемчужную дымку мимо проплывали дворцы и соборы, исторические кварталы. Мосты сверкали, перенося её в сказку.

— Много лет, — начал рассказывать Валерий, — Санкт — Петербург был задуман как город — на — воде. Кстати, строительство мостов, Пётр вообще не поощрял. Мореплаватель, он предписывал «не совсем бедному постояльцу» иметь перевозное судно и, буквальным образом, сменить поездки на лошадях и колясках перемещениям на воде.

Река медленно несла тёмные воды меж гранитных берегов. Валерию поразила гармония и архитектурные ансамбли. Она молча, потрясённая, не проронив ни слова, смотрела. Ей трудно было представить, — ещё несколько часов назад, прежде, объехав весь мир, и думать, не могла, как далека, недоступна была ей эта красота.

— Лерка! Ты сейчас смотришь на город глазами Петра! Представляешь?

Фонтанка, Мойка, Канал Грибоедова, Нева… Новые слова, названия, вонзались в память, распаляли воображение.

«Капитан» в очередной раз, подмигнув Валерию, крутанув руль, резко свернул. В нос, неизвестно откуда, — ударил горьковатый, йодистый запах моря. Неожиданно лёгкий туман накрыл всех троих. Казалось, тонкая дымка вырвалась из бурного воображения, — материализовалась, — несмело касаясь чугунных кружев оград, проплывающих над головой, мостов, упала вниз, легко касаясь поверхности блестящей воды. Женщина смотрела вперёд. Панорама изменилась. Сместилось восприятие реальности, её самой. Физическая часть осталось здесь, в маленьком катере, — другая — начала шествие по воде. Проводник между духовной и физической частью того мира, который можно увидеть и ощутить всеми чувствами, помог ей оставить своё тело, наделил её, отправив в очередное путешествие, птичьим тельцем обтекаемой формы, снабдив длинными тонкими ногами. Опираясь на веер необычно длинных, тонких паучьих лапок, она шла по воде, усеянной листьями белых лилий.

Сверху послышался голос: — Якана![1]

Пробежав немного, хлопая жёлтыми крыльями, остановилась. Водная гладь была спокойна, как зеркало. Панорама сместилась, приняла другие очертания. Она в ином образе. Плавно отрываясь, сильные крылья несут высоко в летнее небо. Парит и низко проносится над крышами домов. Узнала. Знакомые названия. Это угол Невского и Садовой улицы. Всматривается в фасад дома, украшенного множественными колоннами. В лоджиях между ними — статуи. Много статуй. У стен здания три девичьи фигурки. Одна из них, рослая, стройная, смущённо улыбаясь, что-то объясняет подругам. Большие синие глаза, белый бант в густой косе. Она узнала девушку. Юная, совсем девочка, — её прабабушка…

Лера открыла глаза, смотрит в одну точку. Валерий, мельком взглянув на спутницу, осторожно взял за руку.

… Юная прабабушка. С той фотографии. Из старого тёмно-красного бархатного альбома. Валерий, глядя на неё, остро чувствует: она далеко. Недосягаемо далеко. Пусть даже узкая ладонь трепещет в его пальцах. Когда-то она пыталась объяснить ему вроде: вход тонкого тела, назад, — в физическое, происходит автоматически. Но, возвращаясь в кокон — собственную оболочку, смещённое сознание человека всё же, не так быстро, вновь воспринимает реальный мир вокруг. Он пытался понять, вникнуть в то, что она объясняла… И не придавал всему этому особого значения. В начале знакомства, несколько лет назад, искренне считал: причина непонимания и небольших разногласий одна. Её молодость. А увлечение, — занятия в этой самой Французской магической школе — не такое уж серьёзное дело. Так, ерунда, хобби, легкомысленное времяпровождение, возможно даже, укрощение гордыни. Когда Лера стала нужна ему, необходима просто позарез, как воздух, без которого не выжить, — понял и другое: это её, как он называл «хобби» не простое времяпровождение, а дар. Уникальный, особый дар. То, чего ни объяснить, ни передать другому невозможно. До встречи с ней о всей серьёзности существования таких вещей он, немолодой и очень неглупый, чьё имя было известно во многих странах мира, — даже не подозревал, не имел ни малейшего представления. А она искренне верила: он усвоит, поймёт.

Наконец, синий взгляд скользит по лицу. Споткнулся, задержался, словно обжёгся о напряжённое, вопросительное выражение его глаз.

— Ведь ты была «там»? — В ответ Лера согласно кивнула. Синий всполох глаз сменил тёпло-синий, — чуть успокоился. И всё же, его немного тревожили эти внезапные экскурсии, — полёты «туда», в другой мир, или, как она это называла, — выход в тонкий слой информационного поля. Изо всех сил старался не показать своё огорчение, видя её такой отстранённой. Улыбнулся через силу. Она пристально взглянула.

— Понимаю, тебе не нравится! Глаза выдают! — погладила по щеке. Снова заглянула в глаза. — Не сердись! Пожалуйста! Ничего не могу поделать!

И тут он вспомнил. Только сейчас.

— Лерка! Непременно сведу тебя с одним человеком! Моим другом! Сал…, — не договорил. На очередном крутом повороте катер резко тряхнуло, затем подбросило с такой силой, что Лера отлетела, — её рука вырвалась из широкой ладони Валерия. Она не испугалась, хохотнула, приземлившись на сиденья. Порывисто поднялась, подошла к нему.

— Господи, Лерка! — обнял. Затем возмущённо: — Эй, капитан! Внимательнее можно? Аккуратнее, давай! Не дрова везёшь!

Лера прыснула со смеху.

— Простите, Христа ради! Сами же велели, — недовольным голосом отозвался тот, также удручённый ситуацией, — «давай в самые неизвестные, дальние уголки», вот я и…

— Знаешь, Валери! — Снова присела на сиденье. Поджав одну ногу и, вытянув другую, сунула кончики длинных пальцев в карманы джинсов. Не глядя на него, произнесла:

— В начале девяностых неожиданно нам стали приходить письма. Из России. Помню, как радовалась моя бабушка, а прабабушка… Я не рассказывала о ней. Она прожила долго, — девяносто с лишним. И всё ждала. Ждала вестей из России. Очень переживала. И вот, однажды, мы получаем первое письмо. От дочери её младшей сестры. Как это у вас называется?

— Племянница! — подсказал Валерий.

— Племянницы! Да! Она написала о своей судьбе. Упомянула, — жизненные обстоятельства сложились, таким образом, что вынуждена была изменить имя, фамилию. В общем, расспрашивала в письме, стоит ли ей перебираться в Штаты, просила, чтобы мы не беспокоились — она не из бедных, ну и так далее. Прабабушка перечитывала его целый день, сидя в любимом кресле. А вечером того же дня умерла с ним в руках!

Валерия порылась в мягкой вместительной сумке.

— Вот адрес! — протянула конверт. — Здесь в Ленинграде жила вся её семья, до того, как… А вот другой, уже московский адрес её племянницы! — Взяв оба конверта, Валерий пробежал глазами текст. — Потому ты так рвалась в Россию? Не терпится навестить? — слегка тряхнул конверт, — я знаю, где это. Не вопрос! Только сегодня вряд ли попадём, поздновато!

— Да ладно! Конечно, можно и завтра, или, когда там… — снова отвернулась — Всё равно никто из моих там больше не живёт! Вся надежда на встречу в Москве!

— А приедем в Москву, навестим не только твою родственницу, познакомлю с моими друзьями…

— Валери! — внезапно. — Что такое — политические репрессии?

Валерий обнял её, прижав к себе спиной, поцеловал в затылок. Катер пронёс их по Неве ещё сотню метров. — О! Взгляни туда! — Валерий указал пальцем. — Через леса и болота в 1713 году на левом берегу Невы проложили «Большую прешпективную дорогу» к зданию Адмиралтейства. Сейчас её называют — Невский проспект. Эта самая дорога пересекала Фонтанку, потом построили деревянный мост. Здесь находилась застава, и потому строили мост солдаты, которыми командовал подполковник Аничков. Несмотря на бесчисленные перестройки, его по-прежнему называют Аничковым.

Валерий что-то шепнул «капитану».

— Зимняя канавка! — продолжал Валерий. — Она соединяет Неву с Мойкой. Слушай, Лерка, на мой взгляд, это самый очаровательный уголок старого Питера! Да, а позже у канавки был построен более просторный, второй Зимний дворец.

Дальше Валерий поведал о младшем брате Зелёного и Красного моста, — Синем. С удивлением узнала, что прежние, деревянные, были окрашены в соответствующие цвета.

— Четвёртый чугунный мост на Мойке — Поцелуев…

— Поцелуев! — повторила. — Боже! Как романтично! Валери! Хочу на мост поцелуев!

— Обязательно! А для начала. — Прищурился, посмотрев вдаль. — Так вот, мадам Восторг! Мост Поцелуев расположен на продолжении нынешней улицы Глинки, неподалёку от места пересечении Мойки с Крюковым каналом, — поймав выражение её лица, — впрочем, неважно! Легенда рассказывает, название возникло оттого, что рядом были казармы Морского экипажа и моряки прощались на этом мосту со своими возлюбленными…

— Ой, — заверещала Лера, повторив, — как романтично! — Весёлые её глаза заставили Валерия замолчать и не упоминать о другой, более прозаической версии названия.

— Сейчас мы плывём по течению от Второго Садового моста в то место, где из Мойки вытекает канал Грибоедова. Здесь, Лерка, находится самый оригинальный мост по композиции. Три его части. Что? Не интересно? А-а! — протянул, глядя на грустные глаза, — Устала!

— Немного голова кружится!

— Укачало барышню! — хмыкнул «капитан».

— Дальше, в наших планах — мост, который держат львы! — огорчённо, — интересует?

— Ты неисправим, Валери!

— Ну, так что, господа? — воскликнул «капитан», — причаливаем? — Валерий взглянул на спутницу. Её милое лицо было задумчиво, как показалось, озабочено, ко всему прочему, казалось усталым.

— Пожалуй! А жаль! — Подал ей руку.

— Позвольте! Извините, ради бога! — подал снова голос «морской волк». — Целый день туда — сюда, по рекам, каналам! Добавить бы надо! — затем узнаваемый жест, — потёр пальцы. — Напарник не поверит! — Валерий достал купюры.

— Надеюсь, достаточно на двоих? — «капитан» почтительно снял фуражку.

— Да уж, более чем! Благодарствуем! Сдачу возьмите!

Вскоре они оказались неподалёку от Театральной площади, на красивом изгибе канала Грибоедова.

— Этот мост так и называется, — Львиный.

Откинув головы на мускулистых шеях, дружно опираясь лапами, львы держат в своих пастях тонкие железные цепи.

— Никогда не видела ничего подобного! — воскликнула Лера. — Красотища! Настоящая гармония! Инженерной мысли и творчества. Скульптор был гением! Жаль! Сейчас так не строят!

— Есть хочешь? — прервал тираду Валерий. В ответ она хитро взглянула.

— Как этот лев! Р — р — р! — сжав пальцы, словно коготки, шутя, набросилась.

— Ой — ё — ёй! Сдаюсь! Задавите, мадам, старого, больного человека!

Какое-то время дурачились, затем Валерий заявил:

— Слушай, а голод, и в самом деле — не тётка!

Лера в ответ громко рассмеялась. Он привык к резкой перемене её настроения и потому нисколько не удивился, когда очень усталый голос жалобно попросил:

— Валери, милый, давай в гостиницу! Там и поедим!

— На завтрак давно опоздали, пропустили обед! Остаётся ужин! Тебе не надоела французская кухня? Забыла? Вечерами-то, ресторан нашей гостиницы превращается в ресторан высокой, как там, в рекламном проспекте, французской кухни! Во как! Но я, мать, не князь Облонский! Не гурман, как этот, со вкусами эпикурейца!

— Лев Толстой! Анна Каренина!

— Совершенно верно! Умница ты, Лерка! Даром, что за кордоном родилась! А своя, в доску! Помнишь, да? Как любовно описал его наш барин, граф по имени Лев Николаевич Толстой. — Затем, — эх, жаль, — вздохнул, — говорят, в декабре в этом ресторане устраивают невероятно роскошные буфеты с русскими национальными закусками! Да-а! — похлопал вдруг себя по животу, — вот и борща, и мяса… Водки ледяной хочу!

Валерия звонко рассмеялась: — Золотой ты, мой, русский мужик! — Бесшабашно махнула рукой, — веди! Куда захочешь, туда и пойдём!

Рано утром они поехали по адресу русской прабабушки Валерии. С одной из красивейших улиц нырнули, что называется в подворотню. Чугунное кружево ворот, состоящих из двух половинок — распахнуто. Сердце чуть не вылетало из её груди. Валерия сделала несколько шагов внутрь двора. Слева, выстроившись в ряд, стояли мусорные баки. В них рылись два человека. Спитые красные лица, мешковатая грязная одежда, — мужчина и женщина неопределённого возраста. Валерию не пришлось что-либо объяснять. Все города мира наводнены многочисленной армией подобных людей. И в Америке таких, — Валерия, ни к месту, вдруг, вспомнила русскую грубую поговорку, — как собак нерезаных. Мельком взглянув на пару хорошо одетых людей, бомжи продолжили свою работу.

— Вот он, этот дом! — Валерий показал куда-то за деревья.

Пятиэтажное здание с двумя фасадами, эркерами, увенчанными башенками, а также украшенные лепниной, воспроизводили мотивы деревянной русской деревянной резьбы и вышивки. Дом живописно выделялся из всех окружающих застроек.

— Надо же, как хорошо сохранился! И здесь живут? — удивилась Лера.

— Дом, сразу видно, после ремонта!

Подойдя ближе, услышали:

— Небось, тоже из этих! Элиты этой самой, творческой! Ха-Ха! Хотя, не похоже. Не здешние! Заморские гости, кажись!

Затем тот же хриплый женский голос спросил:

— Господа! Кого-то ищите? Помогти?

— Спасибо, мамаша! — услышав русскую речь, обиженно поджала губы. — Какая мамаша я тебе?! — фыркнула женщина. — Сам ты, блин, козёл!

Не обращая внимания на маргиналов, агрессивно глядящих в их сторону, Валерий спросил:

— Хочешь войти? Я договорюсь с консьержкой!

Лера, скрестив руки на груди, молча стояла, рассматривала стены, окна. Отрицательно мотнула головой:

— Не стоит, думаю! Уйдём отсюда!

Не глядя на Валерия, поспешила к воротам. Он всё понял. Идол, благодаря ярким, трогательным рассказам прабабушки о своём детстве, о русской аристократией, на протяжении всей её жизни, созданный в подсознании, — свергнут с пьедестала, разрушен нелепой ситуацией. Она надеялась испытать нечто удивительное, что заденет, заставит трепетать. А тут — мусорные баки, бомжи. И новые люди. Теперь, — в их, старом доме. Чужие, вероятно, очень состоятельные, потому как живут в самом центре Петербурга, в этом, прекрасном доме. «Что ж, — как там, в Библии? — всё проходит! Пройдёт и это!», — решительно прошла, опередив его на расстоянии нескольких шагов.

Опомнилась, остановилась. У ограды Екатерининского сада на участке вдоль Невского проспекта, цепко ухватив Валерия за рукав, буквально поволокла вдоль работ художников, которые выставлялись здесь. Он купил ей портрет забавной маленькой девочки, играющей с собакой, рост которой гораздо превосходил ребёнка. Девочка, изображённая маслом на небольшом полотне, имела невероятную схожесть с Лерой. Конечно, маленькой.

Наконец, заметил, — настроение Леры заметно улучшилось. Определил сразу. По ямочкам на щеках, по искрящему тёплому синему пламени в глазах.

Лера с удивлением узнала, как именуют объекты на площади Островского, все питерцы. Библиотеку — «Публичка», театр — «Александринка», квадригу Аполлона на театре — «Кучер с Александринки». Сколько прозвищ памятнику Екатерине второй и говорить нечего! Самое приличное — «Печатка».

— Смотри, мать, — обратился Валерий, — видишь бронзовых фаворитов вокруг пьедестала?

— Вижу, конечно! Ну и что?

— А то! Питерские острословы рассказывают: эти самые фавориты жестами демонстрируют, якобы, размеры своих достоинств. А вот Державин виновато разводит руками!

Лера заливисто расхохоталась.

— Ну и, слава богу, я рад, что ты окончательно пришла в себя! Кстати! Одна из легенд гласит, — под памятником зарыты несметные богатства! Ещё давно, при закладке памятника одна из дам, сорвала с себя перстень и бросила в котлован. И её примеру, представляешь, последовали другие дамы.

Они обошли памятник.

— Самый несчастный монумент! У него, к тому же, часто пропадают скульптурные детали: бронзовые цепи, ордена, шпаги. Однажды Екатерина была замечена, — продолжал Валерий с улыбкой, — в тельняшке и с бутылкой в руках! Подвыпившие моряки так пошутили!

— Это не есть культурно! — неожиданно воскликнула в ответ, коверкая русскую речь, Лера. Возмутилась: — Дикость! Ни в одной стране этого бы не произошло!

— Да, вот ещё! Как раз то, что сейчас бы объединило все народы и культуры! — Она посмотрела на него. Шутит? — «Катькин садик» — место встречи геев ещё с царских времён!

Она подняла бровь.

— Удивлена?

— Признаться, да!

— Это почему?

— Россия, Валери, всё же суровая страна. Весь мир об этом знает! История страны, нравы! Как могло такое появиться здесь?

— А что нравы? Что удивительного?

— И нравы — тоже. И жизнь. — Вздохнула. — Она здесь настоящая, понимаешь? Без всякого искусственного налёта, внешней шелухи! Без фальши! Здесь даже за большими деньгами не спрячешься! Всё на виду! — потёрла лоб. — Не то, что в Европе или у нас, Штатах! У вас, если людям хорошо, весело, — они смеются! Нет, — молча печалятся.

Лера подняла голову, взглянула на небо, вздохнула: — И всегда грустят! Эта вселенская русская грусть! — Вспомнила слова мэтра Доминика Биноша. — Грустят о том, чего нет, и не было никогда!

Валерий с новым интересом взглянул на неё.

Глава 21

Россия. Ленинград. Середина 70 — х.

Мама оказалась дома. Одна. Открыв дверь, едва бросила взгляд на дочь… Всё поняла.

— Деточка! — крепко обняла. Затем внезапно сделала шаг назад. Жёстко:

— Нагулялась?!

Девушка продолжала стоять у двери, затем прислонилась к стене. Мать ушла вглубь квартиры. Обоняние уловило приторный запах лекарств. Прошло несколько секунд, возможно, минут. Дочь, сутулясь, вошла в комнату. Мама сидела, опустив голову и, сомкнув руки в замок, о чём-то думала. Подняла глаза.

— Сейчас сделаю тебе ванну. Затем расскажешь! Всё до самой крошечной детали!

Снова опустила лицо, глядя в пол, неуверенно спросила:

— Он жив?

В ответ — тишина. Взглянула на дочь. Та отрицательно коротко мотнула головой.

Затем, сидя в ванне и вдыхая аромат густой пены, изо всех сил тёрла кожу жёсткой мочалкой. Напрасно. Чётко осознавала: то, что случилось с ней — не на поверхности, — засело глубоко внутри! Не вынуть! И жизнь слишком рано разделилась на «до» и «после». Странно, — слёз не было.

Очень удивилась, увидев накрытый, со вкусом сервированный стол. Как когда-то давно, в детстве.

— Как ты? — услышала тихий материнский голос.

Кутаясь в махровый розовый халат, пыталась улыбнуться в ответ. Не вышло.

— Лучше! Намного лучше!

Они сели напротив друг друга. Мать подняла тяжёлый взгляд. Уставилась в лицо. Дочь старалась не смотреть ей в глаза. Синий глубокий взгляд, словно колодец или омут, манил и засасывал — спасения не было, — или, правда, или ничего!

— Это у тебя, — мать положила перед ней пару тех самых серёг, — откуда? — Голос смягчился. — Дорогая вещь! Старинная! Побудут у меня! Спрячу!

После ужина, девушка, сгорая от стыда, изредка закусывая губы, сквозь слёзы, наконец, рассказала всё. Мать, в душе жалея дочь, всё же, недоверчиво, почти грубо:

— Это всё? Уверена?

— Не совсем! — засомневалась та. — Домработница! Тётя Света! — Затем, умоляя мать, — она хорошая! Мам! Пожалуйста!

— Раньше думать надо было! — Решительно встала из-за стола. Бросила взгляд на настенные часы. Затем дочь едва разобрала чуть слышное: — Я спасу тебя, чёрт бы тебя побрал! Чего бы мне это не стоило!

Затем уже громче:

— Ты не знаешь, — и, слава богу, — что такое колония для несовершеннолетних! Не допущу! Умру, но ты…, — взглянула на дочь, вернее, сквозь неё. — Глупая! — Усмехнулась. — Чем же ты оправдаешься, если что?! — Подошла к полке, где стояла школьная сумка.

Вынула ту самую простынь. Почувствовала, как сжалась дочь. Всё равно швырнула ей в ноги. — Этим?! Сожгу! — Брезгливо убрала в целлофан. — Лишние улики нам ни к чему! Ложись спать, детка! Никому не открывай! Мало ли!

Подошла к девушке, погладила по волосам.

— Господи! Ну, за что?! — Отстранилась. Затем, лицо матери, или показалось, — просветлело. Такой она становилась в моменты, когда принимала окончательное решение.

— Если меня долго не будет. Всё равно, никому не открывай! В школу не пойдёшь! Будут звонить, — ты заболела! Всё!

Всю ночь снились кошмары. Приснился Игорь. О чём-то просил, умолял. Она вскакивала, просыпаясь в поту. Никто не звонил. В квартире стояла гробовая тишина. Мать не появилась и под утро. Ещё одна беспокойная ночь и день.

Всё это время она лежала в кровати, изредка проваливаясь в забытьё. Затем вскакивала, беспокойно ходила по комнатам. Подбегала к входной двери, напряжённо прислушивалась, потому как знала: внешние звуки и шорохи там, за дверью, — бряцанье притаившейся беды.

Словно ветерок, что-то легко касается обнажённого плеча. Запах духов. Мама! Наконец!

— Вставай, моя хорошая! — тревожно всматривается в лицо дочери. — Так я и знала! Ничего не ела! — куда-то удалилась. — А ну, давай, залпом! — подаёт стакан красного вина.

— Мам! Ты чего? Может, не надо?

— Пей, говорю! Крепко заснёшь, а там… — Помогла привстать. — Тебе нужны силы! Нам с тобой… О себе, вообще, молчу!

Девушка, не возражая, — бесполезно, — превозмогая тошноту, через силу, влила в себя терпкую жидкость.

— Проснулась! — мама склонила лицо. — Ты меня напугала! Знаешь, который час? — Не услышав ответ, — два часа ночи другого дня! — Мотнула головой. — Ну и ладно!

Дочь улыбнулась в ответ. Она и правда, отдохнула. Снилось что-то приятное. Очередное мамино: «Как ты?», всколыхнуло, вернуло на землю.

— Вижу, вижу! В порядке! — мать засуетилась. — Полежи немного, а я соберусь пока!

— К-куда? — не поняла.

— С работы я уволилась, из института ушла! Покупателей на квартиру нашла! Та-а-к! — покачала головой. — Чёрт! Твои документы из школы! Придётся ждать до завтра, аж до девяти часов утра, а хотелось бы пораньше…

Девушка встрепенулась, резко села. — Объясни толком, мам! А как же…

— Всё! Довольно! Не смей! Ничего не говори! — Отмахнулась. — Только жить начали и опять! — обратила к ней искажённое лицо. — Всё ты! Как твой проклятый отец! Ну, почему ты не в меня?! — Упала на диван, закрыла лицо руками!

Дочь поняла, ещё немного, запахнет лекарством.

— Не сердись, мам! Я всё сделаю! Как скажешь!

— «Как скажешь»! — зло, вдруг, передразнила мать, вскочив. — Мозги у тебя, как у…, — будто прогоняя что-то, махнула рукой, — так, хватит! Что толку от плача, упрёков и крика? Устраиваться надо!

— Где устраиваться-то, мам?

— В Москву поедем! Там затеряться легче!

— Всё заново?! — чуть не плакала дочь.

— А что делать? В тюрьму захотела?! Вон, весь город на ушах! Что смотришь? И тётя Света твоя ничего никому уже не расскажет!

— Ты её…, — дочь закрыла лицо.

— Забудь! Пойми ты! Она свидетель! — Заметила, как побелело лицо дочери. Та снова упала на кровать, закрыла подушкой голову. Мать не слышала, как та рыдала. Поняла позже, увидев сотрясающееся тело дочери под одеялом.

— Ничего! Даже к лучшему! Выплачется, легче станет! — произнесла в пустоту.

Девушка проснулась от громкого разговора матери по телефону.

— Она нездорова! Нет! Я сегодня же заберу документы! Да! В другую школу! Чем вызвано? — Что-то стала объяснять.

Затем мама с кем-то говорила снова. Властно и жёстко. Она услышала обрывок:

— Если к часу дня денег не будет, я продам квартиру другим! Если и цену подниму, будьте уверены, претендентов навалом! Согласны?! Жду! — Мать рассмеялась. Дочери знаком был этот смех: задуманное матерью воплощалось. Без малейшего отклонения.

И тут прозвучал звонок.

В дверь.

Девушка затряслась от страха. Затем выглянула так, чтобы её не заметили. На пороге стоял мужчина. Выше среднего роста. Хорошо одетый. Длинный плащ и шляпа. Он молчал. Снял мягкую серую шляпу, нервно теребя, взглянул на женщину. Серые глаза на приятном интеллигентном лице вопросительно и мрачно вонзились в лицо матери.

— Что это значит? Я ничего не понимаю! Объясни! Что происходит?! Мы же хотели…

— Т-с-с! Тише! Дочь услышит! Объяснения нужны? — Неожиданно язвительное, — а ты мне кто? Между нами всё кончено! — И нарочито грубое. — Уходи! Прошу! Не нужен ты мне!

Она видела, как мужчина продолжал смотреть в лицо матери, затем резко повернулся и вышел.

— Он же любит тебя! — она не выдержала, вышла из укрытия. — Как ты можешь, мам?!

Мать очень медленно повернула к ней мокрое от слёз лицо.

— Такова жизнь! — взяла дочь за плечи, слегка тряхнув, с болью произнесла:

— Ты! К сожалению, только ты мне всех дороже! Поняла?! Остальное… Боже! Что же ты наделала! Дочка! — Тяжело вздохнув, отвернулась. Опустив руки, подошла к двери. С горечью взглянула на неё, словно на живое существо. Уткнулась лбом. Впервые в жизни она видела как беззвучно, горько рыдает мать.

Москва! В этот праздничный звонкий город она влюбилась с первой минуты. После холодного и серого, как ей казалось, Ленинграда, здесь было живее и ярче. Как-то проще, но агрессивнее. Это сочетание простоты и агрессии, — стремительный, вечно спешащий поток людей, — ей, определённо, очень нравился. Исчезнуть, затеряться здесь, и впрямь, было не сложно.

Очень раннее утро, почти рассвет, а суета и спешка в самом разгаре. Лишь автомобили, словно призраки в рассветной мгле.

Сейчас ей было, на удивление, легко и весело, хотя мучила и томила неизвестность: что на этот раз скажет мама, — дочь не пришла ночевать. В очередной раз. Заметив постового, рванула к нему, игнорируя движение транспорта.

— Закурить не найдётся?

Молодой симпатичный инспектор ГАИ повернул лицо. Собрался, было, «отбрить» нахалку. Встретил блеск горящих глаз. Глубоких и синих, как небо в родном далёком городке у моря. В долю секунды, всему вопреки, взгляд скользнул по высокой, не по годам, груди, тонкой талии, красивым стройным ногам. Покраснел.

— Простите! Что? — перекрикивая гул автомобилей, заглянул в лицо. И пропал.

— Сигарета есть?

— Не курю! — растерялся. Затем: — Сейчас! А ну, подожди! Один момент! — Взмахнув полосатым жезлом, тут же остановил автомобиль. Перебросились несколькими фразами с водителем. Вернулся к ней, счастливо улыбаясь:

— Держи!

— Ух, ты! Мальборо?! Спасибо! Слушай, а ты, ничего! Смешной! Запиши-ка, телефон!

Парень с готовностью бросился искать по карманам бумагу.

— Ручку дай! — приказала властно, по-королевски. Записала номер домашнего телефона на внутренней стороне обёртки от жвачки, купленной в «Берёзке» на чеки, что так щедро одарил её один… Внезапно стало тошно и неприятно. Поспешно:

— На, вот! — быстро протянула. — Звони! Только так и представься, — инспектор ГАИ! Понял? На тот случай, если мать поднимет трубку! Пока! — бросилась снова сквозь поток автомобилей.

— Погоди! — послышалось в спину, не оглянулась. — Сумасшедшая! — уже тише произнёс молодой инспектор. Прочитав имя девушки на мятой обёртке, запомнил номер телефона, затем, бережно сложив, воткнул в корочку удостоверения.

Благодаря ловкости, вкусу и деньгам матери, непонятно откуда взявшимся в таком количестве, их маленькая семья вновь прекрасно устроилась, поселившись в очень приличном доме, — «сталинке», на Фрунзенской Набережной. Раздавая взятки направо и налево, мать быстро обзавелась связями и приобрела на первое время самую необходимую, но очень красивую и дорогую импортную мебель, а также ковры и сервизы. Когда вошла, открыв дверь своим ключом, неслышно, как ей казалось, собираясь прошмыгнуть в свою комнату, увидела мать. Скорее всего, та не сомкнула глаз и провела беспокойную ночь на ногах. Девушка заметила тёмные круги вокруг глаз. Мать сидела за столом, просматривая газеты, пила кофе.

— Явилась? Блудница Вавилонская! — констатировала, не глядя и не отрываясь от газеты, держа в руке красивую фарфоровую чашку. Совсем не злилась. Дочь знала: это, пожалуй, хуже любого скандала.

— Садись! Пей кофе и на занятия! Поняла? — приказала мать.

Повинуясь, согласно кивнув, бухнулась на стул и с жадностью стала поглощать один за другим бутерброды.

— Скажи-ка, мне, красавица моя! — раздался вскоре вкрадчивый голос матери, она некоторое время наблюдала за дочерью.

— Когда в последний раз у тебя были месячные? Вижу, «этот» самый процесс пришёлся тебе по вкусу! Да?!

Дочь с испугом уставилась на неё.

— Шёл как-то один фильм. Итальянский. Так вот там дочь твоего возраста и мать изнасиловали фашисты. И дочь, в конце концов, стала шлюхой. Понравилось! Что смотришь? Неприятное слово? Учти! Пустишься во все тяжкие, отправлю на БАМ! Будешь рельсы укладывать! Поняла?!

Сердце рвалось от боли и жалости к дочери. Тем не менее, взглянула сурово и пристально. Девушка, опустив глаза, сжалась. Что бы там ни было, — уверена: только мама выручит и поможет. Ведь так было всю её жизнь.

Мать устало опёрлась локтями о стол, обхватив тонкими пальцами подбородок.

— Мы приехали в Москву… Подожди… пять месяцев назад! Так? — продолжила мать, подсчитывая.

— Ой! — вскрикнула та.

— «Ой»! — передразнила. — Понятно! Значит, я права! Смотрю и удивляюсь, отчего это мой ребёнок поправляется? Расцветает на глазах? — Иронично, постукивая кончиками пальцев по столешнице. — Что делать будем?

— Ой! Мамочка! Не знаю я! — Побледнев, отодвинула чашку, закрыла лицо руками.

— Аборт делать поздно! Значит, будем рожать! — окончательно добила мать.

— Рожать?! Мне? Да ты что?! Мама! Я ещё слишком молода! — Запричитала. — Не хочу я! — Истерически: — Не хочу я его рожать! Какая гадость! Фу!

— Хватит! — вставая, не сдержалась мать, стукнув кулаком по столу. Немного постояв, и, глядя мимо дочери, присела снова.

Неожиданно улыбнулась, задумчиво проговорила, будто внушала кому-то:

— Ребёнок! А ведь это замечательно! Да и с работой повременю, пожалуй! Нам, троим, хватит на всё! Но… — Огорчённо взглянула на дочь. — Дурочка ты! Глупая совсем! Ну, вся в отца!

Девушка, ожидая чего-то, обиженно, но с надеждой продолжала смотреть в лицо матери. Затаив дыхание, ждала и очень надеялась услышать привычное: «Что-нибудь придумаем, милая! Ни к чему тебе лишние хлопоты!». Но следующая фраза заставила застыть от ужаса.

— Ничего! Ты здоровая, крепкая, даже не тошнит по утра. Если за столько времени даже не почувствовала… Голова не кружится? Что ж, это замечательно! — Внимательно разглядывая ногти, проговорила: — К тому же, скоро живот полезет! Надо что-то шить на заказ, всё равно в магазинах ни черта не купить! Да и ребёнку — преданное! — Снова налила себе кофе. — Этот учебный год как-нибудь дотянешь, а летом — в деревню! — Очень жёстко добавила. — Там и родишь, и отдохнёшь! Никаких абортов! Даже не думай!

Дочь, рыдая, выскочила из-за стола, послышался шум, затем громкий стук. Дверь захлопнулась.

— Глупая! — глядя ей вслед, с усмешкой повторила женщина.

Глава 22

— И старый клич я подымаю: да вечно здравствует Москва! — Валерий смешно развёл руками, затем, опуская их, захватил, дурачась, Леру в объятия.

— Я была в Москве ещё подростком, с мамой! — сообщила она, осматриваясь. — Ты же знаешь, что такое гиды. Экскурсовод — автобус — гостиница. Ну, нисколько не понравилось! А теперь…

— Лерка! Только не вздумай здесь, и сейчас сравнивать Петербург и Москву! Только не это! Умоляю!

В ответ она рассмеялась.

— Как ты узнал? Именно с этого я хотела начать…

— Господи! Да все так делают! На протяжении всей истории! — Насмешливо глянул на женщину. — Новички особенно!

— Валери! Ты хочешь сказать: я не оригинальна? О’кей!

— Послушай, дружок! — серьёзно произнёс Валерий, провёл по жёсткому ёжику волос. — Давай поступим таким образом.

Кратко изложил свой план. Леру он проводит к той самой племяннице её бабушки, а сам — к бывшей тёще, друзьям.

— Не обижайся, стриж! — Грустно: — И ещё. Я должен побывать на кладбище. Давно не был на могиле марины. — Нервно сунул руки в карманы куртки. — Это займёт немало времени. Наверняка могила запущена. Мать Марины очень пожилой человек. В общем, ты понимаешь…

— Понимаю! — посмотрела в глаза. — Значит, до завтра!

— Скорее всего, — ответил упавшим голосом. Затем, хмыкнув, добавил: — Кстати, Лерка! Не забудь сообщить своей родственнице о нашей помолвке! Потом, надеюсь, познакомишь?

Увидел: глаза её засияли вспыхнувшими синими искорками.

Нарочито: — Уже забыла? Невеста?

Затем они долго стояли у подъезда, едва смогли оторваться друг от друга. Валерий не отпустил таксиста. Тот нетерпеливо стал сигналить. Дом этой самой родственницы Леры оказался в центре Москвы, — и к бывшей тёще, и к друзьям Валерий мог попасть также быстро.

— О-о! Валерка! Чёрт! — услышала Саломея радостный возглас мужа. — Моля! Иди быстрее! Ты только посмотри! Кто нас удостоил своим драгоценным вниманием.

Саломея вышла навстречу. — О! Явился? Пропажа! Панегирики[2] не жди! — обняла за плечи. — С приездом, Валька! Странник ты наш!

— Троекратный русский поцелуй! — воскликнул. Расцеловались. — Принимайте подарки! — протянул пакеты. — Вот этот, сразу на кухню! А это вам! — Наследники где? Ромка — а! Кира — а! — Позвал. — И для них у меня кое-что найдётся!

— Зря надрываешься! — иронично вставила Саломея. — У Князева они! За городом! Даже не звонят! Совсем…

— Сим! — начал насмешливо Валерий, как всегда, пристально глядя на подругу бывшей жены, — ты чего это, по-прежнему, такая молодая, красивая? Стволовые клетки, что ли…

— Ой, тьфу-тьфу, — Саломея также насмешливо, — бог миловал! Похудела? Да?

Улыбнулась. — Не поверишь, Валера! — махнула рукой, — работёнку — у нашла!

— Как? А магазины твои! Неужели прогорела?

— Не дождётесь! Правда, — поморщилась, — один пришлось, закрыть, да и то, — совсем по другим причинам!

— Ну, вижу, всё у вас, как всегда, — стабильно! — Осмотрелся, — по-домашнему, уютно и тепло! Что значит женская рука! А я, как ни стараюсь, всё мимо!

— Погоди! — Саломея стрельнула глазами в сторону мужа. — Кто-то совсем недавно мне сообщил, вроде как, барышня у тебя! И зовут…

— Ну, ты посмотри! Не успел приехать и на, тебе, — сплетни, слухи! Значит всё! Чувствую! Теперь точно — дома!

— Даже осуществление долгой вылазки за «железный занавес», — вмешался, смеясь, Вадим, — не помогло тебе! Всё-то мы о тебе знаем, дружок!

— Ну, да! Понял! — стукнул себя по лбу. — Небось, Макс? Линка? Кто-то из моих?

— Конечно! Кто ж ещё? — накрывая стол, согласилась Саломея. — Уважаемый! А смотрины? Надеюсь, не станешь прятать от нас Валерию? Или в Штатах бросил?

— Не бросил! Надо же, даже известно! — рассмеялся. — Здесь она, в Москве!

— Как?! — воскликнули в один голос супруги. — Почему не привёл?

— Не поверите! — Стал объяснять. — Наверняка, вам, ребята, известно, — моя невеста из русских эмигрантов? Валерия — внучатая племянница, — махнул рукой. — С нашими славянскими родословными чёрт ногу сломает! В общем, представляете, в начале девяностых нашлась дочь младшей сестры её прабабушки. Кстати, живёт эта родственница совсем недалеко от вас. Собственно говоря, вся эта поездка ради неё! Лерки! Хотела увидеть, как выражается, кого-нибудь из своих, живых в России.

— Ну, да, конечно! — иронично кивнула. — Слышишь, Валерий! — Саломея взглянула на гостя и сделала попытку уесть его. — А ты всё такой же! Нет, чтобы промолчать! Приехал, мол, соскучился! Куда там, всегда правду-матку — в глаза!

— Что бы там ни было, — снова вмешался Вадик, — рады видеть тебя, чертяка, ты, этакий! Давай! — поднял рюмку. — За всех нас!

Потом, как водится, вспомнили молодость, студенчески годы. Даже спели несколько песен. Погрустили. Помолчали.

— Вернуться не думаешь? — вдруг спросил Вадим.

Саломея вскользь посмотрела на гостя. — Думает! Ещё как думает!

Не отвечая на вопрос, Валерий поднял глаза. Воскликнул:

— Мися! Кстати! Я вас обязательно познакомлю! Как же я забыл! Она ведь тоже из этих! — пальцами сделал в воздухе что-то неопределённое, пытаясь объяснить.

— Поняла! Не утруждайся! — поднесла вилку ко рту. — Знаешь, ты меня заинтриговал!

— Ну, так, как, Валер? Возвращайся! — гнул своё Вадим. — Дружище! Вот интересно! Чем бы ты занялся здесь? Или твоя мисс Валерия?

— Мою мисс Ландар, между прочим, поразили и потрясли, нет, убили, некоторые вещи, увиденные в Петербурге и здесь, в Москве!

— И что же это?

— Дети! Да! Беспризорные дети! Много детей! На вокзалах, в подземных переходах. Вот она и подумывает открыть здесь детский приют. Или организовать детский фонд!

— Ещё один? — скептически поинтересовался Вадим.

Валерий вопросительно глянув на него: — Поясни!

— Видишь ли, я усматриваю в этом некий парадокс, — продолжал Вадим, — этих фондов в нашей стране столько, что кажется, для того они и созданы, чтобы бездомных детей было с каждым годом больше! Продолжать?

— Пожалуй, не стоит! Я тебя понял!

— Я думаю, вот ещё о чём! — подала, наконец, голос Саломея. — Не дай бог, если вас обоих посетит мысль создать здесь вроде агентства по усыновлению детдомовских детей для супружеских пар там, у вас за границей!

— Ну, а тут, что плохого?

— Многое! Ты что, совсем телевизор не смотришь? — воскликнула. — К тому же, очень неблагодарное дело! Я о моральной стороне!

— Телевизор, конечно, я смотрю! Но как ты объяснишь и другой парадокс! Вы знаете, — недавно приезжали к бабушке, моей бывшей тёще, Макс и Лина. Дети рассказали, я — не поверил! — Валерий налил в стакан минеральной воды, залпом выпил. — На улице, у самого подъезда их останавливает патруль. Двое полицейских. «Ваши документы!». Ну, понятно, да? Так вот. Мои детки в ответ, как принято в Америке: «А что мы нарушили?», «Что совершили?». Заговорили о правах, о свободах. Те внимательно изучив их паспорта, усмехнулись, заверив, — сейчас «вам и свобода и права! Всё будет!». Сообщили по рации. Подъезжает «мыльница», моих сажают и отвозят в участок, для установления личности. Парадокс? Абсурд полный! Объясняют: кто знает, — кто вы такие? Может быть, вы — террористы! Нет у вас регистрации, значит, нет и права свободно гулять по городу! Вы слышали где-нибудь, когда-нибудь, подобный бред?! Линку, вообще, чуть ли не американской шлюхой обозвали. Максу — в скулу. Ну, всё, как всегда у нас. Мол, где достали свои паспорта, ещё разобраться надо!

— Ничего себе! — возмутился Вадим. — Мы не подозревали…

— Вот и ответьте мне, господа! — ещё больше распалялся Валерий. — Пресловутая регистрация! Разве где-нибудь в Берлине, Лондоне, Нью-Йорке? Интересуются вашей регистрацией? — Вздохнул. — Не — е — т! Это мои дорогие, — рычаг, механизм, созданный ещё Сталиным! Властный механизм управления населением! Проверенный! Эффективный! И долговечный! Почему никто не поднимет вопрос о его отмене? «Прописка», «регистрация». — Язвительно добавил. — Тотальный присмотр! Население всегда и постоянно должно быть под присмотром! Это изобретение Сталина просто «гениально»! И где тут демократия? Свобода?! — Тряхнув головой, поднялся из-за стола. Прошёлся по комнате. Показывая на окно. — Оглянись вокруг, Вадим! — Бедных-то больше! Бедный человек не может быть свободным! Ни при каких обстоятельствах!

— Ну, бедность, бесправие… — задумчиво, взвешивая сказанное, наконец, заявила Саломея. — Бедный человек бесправен и несвободен не только в России! — Успокойся, Валька!

— И то, — правда! — примирительно. — Чего это я? Мы снова вместе! А я — идиот! Простите, дурака! — Валерий, улыбаясь, повернулся к ней: — Что ты, мать, там говорила о своей новой работе? А ну, колись, давай!

В лице Саломеи промелькнула тень: — Только не сейчас!

— Считаешь, так будет лучше? Смотри сама! — Предложил Валерий. Чувствовалось, — слегка обиделся, но успокоился. Потому, как хотел услышать, впрочем, как все люди его профессии, что-то эдакое, нечто, сногсшибательное. Чрезвычайное сообщение, оригинальное повествование, в общем, крошечный, озвученный фрагмент чрезвычайного события из жизни давних друзей.

— Лучше не приставай! — посоветовал Вадик. — Давай, я поведаю, нет, раскрою эту страшную тайну, — расскажу о маленьком, с позволения, сказать, новом хобби моей драгоценной супруги. — Поймав её укоризненный взгляд. — Да! Я переживаю, беспокоюсь! — игривое настроение мужа, как рукой сняло. Затем серьёзно, обращаясь к Валерию:

— Сейчас ты сам поймёшь, прав я или нет! Только тебе, как старому, преданному другу. Знаю, Валька, ты — могила! А Моля пусть нам кофейку сделает! Своего фирменного! О’кей? Муся?

— О’кей, Дин Кунц![3] — Когда вернулась с чашками, увидела мрачные лица мужчин. Они молча, одновременно взглянули в её сторону. Валерий поднялся с кресла. — Не представляю, как ты, Вадька разрешил. Я бы, — ни за что!

— Он и не разрешал! — улыбнулась она. — Дюша просто принял, согласился!

— В Штатах, думаю, никто бы не додумался, чтобы вот так, неподготовленного человека, женщину…

— Не подготовленную? К чему? — обиделась. — Знаю, знаю! И ты этим хочешь сказать, что…

— Лишь одно! Это мужское дело!

— О, Господи! Неужели и тебе надо что-то объяснять? Я же не участвую в задержании! Даже на место происшествия не выезжаю! Никого не допрашиваю! В конце концов! Архивы, фотографии, ну и это, конечно! — указательным пальцем коснулась виска, встретила взгляд мужа. — Хватит! Проехали! Кстати, Валька! Как там у вас, в Штатах? «Расследовать убийство человека — большая честь для полицейского!». Так, кажется, говорят «твои копы»?

— Всё с тобой ясно! Проштудировала, что могла! — рассмеялся. — Проработала тему, что называется! Вот закалка! Узнаю! И всё же, Муся, будь осторожна, хоть немного-то, береги себя! — Валерий беспокойно заглянул ей в лицо.

— Йес, сэр!

Далеко за полночь, когда за Валерием закрылась дверь, Саломея прошла на кухню. Включила кофеварку. — Устала? — Вадим погладил её руку, поднёс к губам. — Кажется, ты по-прежнему ему нравишься!

— Ошибаешься! — рассмеялась. — Любовь у него! Да такая! Признаться, не ожидала от него!

— Чего? — не понял Вадик.

— Женщина! Та, о которой он говорил…

— Госпожа э… Лангар!

— Ландар! — Присела за стол. — Чай будешь? — Вадим согласно кивнул. Не притрагиваясь к чашке, внезапно заговорил:

— Ну, да, конечно! Это хорошо, здорово, можно сказать! Но знаешь, Саломея! Вот я иногда думаю, хорошо ли это? Порядочно?

— Что? — не поняла Саломея. — Что ты имеешь в виду, Вадик?

— Понимаю, конечно, помощь детям в детдомах! Замечательно! Но, ведь, что дети там, это итог…

— Итог чего?

— Дети без родителей, которые погибли, умерли, спились. Чаще — спились… От безнадёги. Ёмкое русское слово — безнадёга! — Встал. Сунув руки в карманы джинсов, подошёл к окну. Глядя на расцвеченную огнями вечернюю панораму за окном: — Человек слаб, к сожалению! Не всегда находит силы… Вот, если бы им, — мамам и папам этих детей вовремя оказали психологическую, финансовую помощь. И не в виде бесплатных концертов, шоколадок и пластиковых игрушек, или телевизора на двести человек! Реальную! Поддержали семью в виде рабочих мест их родителям, стабильной заработной платой! Глядишь, и не было бы этих переполненных детских домов!

— 111 — Господи, что и говорить! — дёрнув плечами, раздражённо, — да все мы хороши! Очередной фонд! Не в фондах этих дело! А в нас! Нас самих!

Вадим умолк, задумчиво глядя в окно. Так случилось, — в семье никогда не вели разговоров на эту тему. Как-то, не хватало времени. Да и повода не было. Она впервые видела мужа таким. Саломея тихонько подошла сзади. Осторожно положила руки ему на плечи. Затем, крепко обняв, прижалась к его спине. И только слышала, как гулко бьётся его сердце. — «Славный» получился вечерок, — произнёс иронично, не поворачиваясь.

— В последнее время, Дюша, — тихо заговорила Саломея, — всё чаще открываю в тебе что-то новое…

— А знаешь, Моля, — взглянул насмешливо, нежно взяв жену за плечи, — в этом я усматриваю хороший знак! Ведь, если люди живут вместе долго и друг другу не наскучили, значит, они не только любят друг друга, а, ко всему прочему, развиваются! И отношения таких замечательных супругов, как мы, например, — хохотнул, — тоже! Растут! — Без перехода, целуя жену, — я — спать!

— Ступайте, философ! Я, с вашего разрешения, ещё посижу. Подумать надо!

Налила очередную чашку кофе. Вадим поморщился.

— Ну, куда? Куда столько кофе? Ночь на дворе! — Затем, приложив палец к середине лба, над переносицей. Саломею непроизвольно передёрнуло.

— Вадик! Не смей! — тот удивлённо поднял брови. — Вот этого! Не смей! — показала, копируя жест.

— Неужели?

— Вот именно! Очередной! — хорошо понимая, о чём идёт, подтвердила она. Муж развёл руками: — Пошли спать! А? Утро — то вечера…

— Мудренее, знаю! — дурачась, развернула Вадика лицом к двери, улыбаясь, шлёпнула по ягодицам.

— Давай, уж, зануда, иди. Сладких сновидений!

Присела на излюбленное место — нишу в окне. Опёршись на маленькую подушку, задумалась. Последнее сообщение Пашкова об очередной жертве, ещё этот бизнесмен…

Тонка синяя дымка, клубясь, уносится за горизонт, вовлекая, в знакомый серебристо — белый тоннель. На этот раз, мощный вихрь целенаправленно мчит ввысь, оставляя по обеим сторонам тёмные, серые лабиринты, делая её неуязвимой. Эта новая мощь несла всё выше, предвещая неведомые ощущения, иную, скрытую до сей поры, информацию. Наконец, тёмно-фиолетовый сумрак. Невыразимо легко. И страшно. Что-то заставляет двигаться вперёд. В этом месте она впервые. В фиолетовом мерцающем сумраке силуэты двух женщин. Девушка. Хрупкая, почти ребёнок. И рядом — пожилая. Лет семидесяти. Они связаны родством. Земным. Матовый белый, едва заметный белый луч освещает ещё один, третий силуэт. Эта молодая женщина. Мягкая, тонка энергетика. Очень знакома. Но кто это? Встречались? Она, словно радиоприёмник, подстраивается под частоту её волн. Снова закружилась дымка. Она и эта, — третья, в сиянии белого, словно лунного света. Свет ширится, вознося их очертания к небу. Симфония цветов, красок, звуков не оглушает, — гармонично соединяясь, несёт их над грядой заснеженных высоких гор.

— Альпы?

— Альпы!

— Альпы! — вторит эхо, возвращая, вдруг, сказанное кем-то нараспев, другим тихим голосом: — Ite, missa, est![4]

— Город за вершинами! Я в нём жила когда-то! — сообщает незнакомка.

Саломея видит латинскую «L». Она внезапно зажглась в глубине сознания. Это город. Город между Парижем, Монако и Альпами. Вспышка.

— Лион?!

— Лион! — улыбается спутница. — А в — нём Мэтр Филлип!

— Тот, кто служил при царском дворе когда-то?

— Он самый!

Тёмное облако, словно живое существо, накрывает, охватывает обеих. Чёрная мгла. Шелест голых веток. Колючий зимний ветер гнёт белые берёзы. Белое и чёрное сливается на горизонте. Саломея смотрит вниз. На белой земле чёрные силуэты. Безжизненные тела женщин. Всех возрастов. Поднимает глаза, — в ответ — синий печальный взгляд спутницы.

— Как можно? Только зверь способен на это! — восклицает она.

— Ты не знаешь! Пока не знаешь! — Саломее становится тревожно. Странно. Она чувствует, видит связь. Незнакомка и эти чёрные силуэты. Надо разобраться. Она смотрит в её синие глаза, повторяя: — Ты — другая…

Та же, знакомая скоростная волна, — теперь, устремлённая вниз. Мчит. Вихрем проносятся, словно в гигантском калейдоскопе, цвета и краски. Дробясь на тона и полутона, изменяясь, — то, змеясь, то, выравниваясь, — маршрут прежний, — энергетический поток, наконец, выбрасывает её из мира смещённого сознания в мир реальный.

Толчок.

Саломея поднимает голову. Чуть не сбросила на пол остывшую чашку кофе. Вспомнила. Была на кухне. Оказалась в кабинете. Бросила взгляд на свечу. Вроде не зажигала. Сталагмит зелёного воска погасил пламя. Странно.

Интересно, сколько она вот так просидела? Перед глазами — тёмная панель ноутбука. Полёт «туда», или сон наяву.

«Нет! Так нельзя! Вадик совершенно прав!» — встала. Опустилась в кресло. «Итак! Надо собраться!» — приказала себе. Сколько раз она побывала «там» за столь короткий миг! Короткий? На часах-5. 20. Утро.

Глава 23

Россия. Москва. Середина 70 — х.

Не в силах больше смотреть, как мучается в родах её дочь, женщина выбежала из избы. Местная бабка-знахарка, по имени Лукерья, жила в деревянной избе, на самом отшибе деревни, около леса. Она согласилась принять роды, к удивлению, не взяв ни копейки. Бабку недолюбливали местные жители, особенно мужчины. Остерегались. А женщины из этой и близ лежащих деревень, после наступления темноты, испуганно озираясь по сторонам, шли к ней — разделить сокровенные женские тайны. Муж пьёт, гуляет на стороне, — Лукерья поможет. Приворожить любимого, или вернуть отца и мужа семье. Снять порчу, сглаз. Опять Лукерья. Скотина ни с того, ни с сего, захворала. На помощь зовут не ветеринара из совхоза, — Лукерью. Был и такой случай в деревне. Однажды местный молодой тракторист поранил ногу. К вечеру ему стало совсем плохо. Поднялся жар. Рана воспалилась, нога посинела. Районная поликлиника далеко, да и добираться не на чем. Вызвали Лукерью. Мужчина в испарине метался в бреду. Любой медик, глядя на больного, принял бы однозначное решение — ампутация. Только не Лукерья. Взглянув на него, произнесла коротко:

— Сейчас!

Принесла иконы, глиняные горшочки, травы. Расставив у изголовья больного иконы, помолилась. Приготовив остро пахнущее зелье, распределила его по горшочкам. Затем добавила в каждый из них измельчённые травы. В один долила воды. Приподняв больному голову, насильно влила в рот. Из другого горшочка, взяв немного вязкой тёмной, остропахучей смеси, положила на белую тряпицу, обвязала рану. Произнесла, стоя перед иконой, молитву. Перекрестилась. Обернулась к жене тракториста:

— Ну, с богом! До утра поспит спокойно! А там, как Господу будет угодно! Рано утром жена подошла к постели мужа. Ахнула. Повязка с ноги упала, нога выглядела вполне здоровой. Мужчина развернул повязку. На белой тряпице жёлто — зелёный гнойный стержень длиной сантиметров десять. Улыбнулся жене, попросил что-нибудь поесть. Затем, как ни в чём не бывало, поцеловав жену, ушёл на работу.

Один только грех не брала на душу, бабка Лукерья, — всем было известно: не освобождала женщин ни под каким предлогом и уговорами от нежелательной беременности. Прослышав о знахарке, даже городские женщины приезжали, предлагали за это большие деньги. Не брала. Прогоняла.

Всё лето девушка провела на свежем воздухе, пила молоко «из-под коровы», много отдыхала. Лукерья присматривала за ней. С удовольствием приняла и мать, и беременную её дочь.

— Понимаю, девоньки! Ох, как понимаю! — приговаривала, — а ребёнок не виноват! Молодец, правильно поступила, — спокойно и ласково, глядя в глаза женщине, поправляя платочек, — вот этим поступком все свои грехи перед богом и вымолишь! — Снова глянув на женщину, сердобольно добавила: — Бедная ты моя! Настрадалась, — на сотню хватит! Сердце у тебя хворает, лечить надо!

Самое удивительное, рядом с этой старушкой она чувствовала себя, словно в раю, безмятежно, спокойно, не тревожась ни о чём, даже о пустяках. Такое было впервые. Ощущая себя молодой и сильной, — ей казалось, будто не дочь, — она носит будущего ребёнка!

Ранним утром, разложив приготовленные чистенькие пелёнки, накипятив воды, она и Лукерья ждали. Выбежав из избы, не в силах видеть, как мучается в родах ещё сама ребёнок, её дочь, — вскоре, через несколько минут услышала крик новорождённого.

— Девочка! — радостно произнесла Лукерья. — Да красавица, какая! Вся в бабушку!

Она, взяв внучку на руки и нежно прижимая к себе, вдруг заплакала. Обернулась на дочь.

Роженица равнодушно смотрела в потолок.

Вдруг женщина услышала совсем неуместное, произнесённое тревожным голосом:

— Мам! Сколько надо лежать после этого? Ведь я останусь такой, как прежде? Как думаешь, фигура не очень пострадала?

Не произнеся в ответ ни звука, бережно держа новорождённого, обожгла дочь знакомым той с детства презрительным, глубоким синим взглядом.

Улыбка сошла с лица Лукерьи. Укоризненно покачав головой, ведунья молча вышла из избы.

Они возвратились в свою просторную московскую квартиру уже втроём. Однажды на прогулке: — Ой! Какая прелесть! У вас малыш?! — лицемерно — восторженно воскликнула соседка по площадке. Затем, осмотрев женщину с ребёнком с ног до головы: — Какая вы молодец! Дочь — то, совсем взрослая, а вы решились! И животик! Совсем не видно было! Надо же, как вам удалось? — выразительно осмотрела снова, продолжая щебетать:

— А похорошели как! Надо же! — повторила, всплеснув руками, сложила их на груди. Ещё немного постояли, болтая о разных пустяках. Она терпеливо выслушала воспоминания соседки о том, как росли её мальчики. Согласно кивая головой в ответ, думала о другом. Она всегда мечтала иметь детей, много детей. И, чтобы у детей всё было так, как в её семье, в далёком ленинградском детстве. В это миг, нежданно — негаданно, в голову закралась совсем, на первый взгляд, невероятная мысль. «А что, если сделать внучку своей дочерью! По документам! За этим дело не встанет! Были бы деньги! Даже соседка решила, что… Не наблюдалась у врача? Моё личное дело! Не рожала в роддоме? Какие пустяки!».

Окончательное решение приняла по возвращении домой. Уложив спящего ребёнка в кроватку, заглянула в комнаты. Никого. В квартире стоял невообразимый беспорядок. В платяном шкафу всё перерыто — дочь искала, запечатанное в целлофан, новое импортное бельё матери. У обоих один размер. Взглянула на полку трельяжа. Косметика беспечно брошена, колпачки флакончиков французских духов не закрыты. Дочь опять улизнула из дома, видимо на всю ночь. Неудивительно, если и несколько дней. Жизнью крошечной дочери не интересовалась с первой минуты, с первого дня рождения. Её, когда-то, обожаемая дочь, ни разу не встала ночью к своему ребёнку. Не то, что она когда-то. Спала до обеда. Тщательно наложив макияж, часа два покрутившись у зеркала, исчезала.

— Ты! — с укором постоянно бросала дочери, — какая из тебя мать?! Шлюха подзаборная!

— Валютная! Мамочка! Валютная! — уже в открытую хамила дочь, замечая, как день ото дня, мать всё больше привязывается к внучке и почти не замечает, не трогает её — беспутную молодую мамашу.

Собралась, было, в очередной раз, ругать и корить себя за грубость, несдержанность, но поняла окончательно: «Нет! Я старалась! Делала всё, что могла! Моей вины здесь нет!».

Вспомнив эти безобразные сцены, устало присела за стол, уронив голову на руки, закрыла глаза. От бессилия, от того, что впервые в жизни ситуация безвозвратно вышла из-под её жёсткого контроля, хотелось плакать. Горько. Так, как рыдают миллионы тех самых простых тёток, что едят изо дня в день серые макароны, простаивают в очередях и одеты, чёрт знает, во что! Вспомнились сказанные Захаром когда-то, презрительные слова в адрес «нормальных» людей. Внезапно услышала голос целительницы Лукерьи. Словно та была где-то рядом, с ней, в комнате. «Этим поступком все грехи замолишь! Этот ребёнок — подарок тебе!». Слёзы испарились. Взглянула в сторону детской, где спала маленькая девочка, — внучка. Её копия. Ольга. Олечка.

Единственная нежданная радость, крошечная надежда, зыбкий, едва заметный лучик, внезапно пронзивший нежным светом, казалось, нескончаемый мрак её запутанной жизни.

И вот, поздно ночью она поднимается на громкий стук в дверь. Звонок в порядке. Кто это может быть? Опасливо глянув на ребёнка, спешит к двери. Пьяная дочь, размазывая косметику, громко рыдает. Мать гладит по голове, успокаивает, ведёт на кухню. Вытирает лицо влажным полотенцем. Сбивчивый рассказ дочери приводит в ярость. Оказывается, попав в компанию квартирных воров, после очередного ограбления, та едва не попалась.

— Ты, что же! — нервно стала ходить по комнате мать, — спалить нас и здесь, в Москве хочешь? Если начнут копать: что и как? Ты хоть представляешь, что нас ждёт?! А Оленька?! Ах, ты…, — наотмашь бьёт дочь по лицу.

— Снимай комнату, квартиру, угол! Что хочешь! — бросает увесистую пачку денег на стол. — Нас забудь! Оставь в покое! Я тебя не знаю! Поняла?!

— Поняла! — выкрикивает дочь. — Ради Ольги стараешься?

— Не твоего ума дело! — язвительным тоном, — тебе-то она не нужна! Теперь она — моя дочь! Усекла?!

— Это что же получается? Родную крошку, у матери…, — пьяно качая головой, всхлипнула дочь.

— Не кривляйся! Не разжалобишь! Тебе не идёт! Забудь! Ты ей — никто! Я ей — мать! — осадила.

— Не уйду! — закричала та. — Это и мой дом! Забери свои грязные деньги! Мне и здесь хорошо!

— Заткнись! — Кричит мать. Затем, щурясь, — блуждающая улыбка гуляет на губах, — пристально глядя в лицо дочери: — Уйдёшь, милая! А иначе…

Внезапно протрезвев, прочитала в глазах матери нечто такое, знакомое… нехорошее. Сжалась. После чего, тихо произнесла:

— Ладно. Хоть до завтра, можно, мам? Утром уйду, разреши только ванну принять и переночевать!

В голосе дочери теперь явно, отчётливо слышались узнаваемые нотки. Бывшего мужа, бандита и вора. Через много лет прошлое настигло её. В образе когда-то, безумно обожаемого ребёнка, — собственной дочери. Теперь, глядя на неё, ничего не чувствовала. Внутри — холод и пустота. С годами стала замечать в себе некую перемену, — все чувства к дочери вытеснило одно. Жалость. Или милосердие. Наверное. Но, к сожалению, новое чувство не имело ничего общего с любовью и привязанностью. Жёстко отрезала:

— Можешь! Только до утра!

— Спасибо, мам! — обрадовалась дочь.

— Даже не спросишь, как она, твоя дочка? — холодно произнесла с ударением на слове «твоя».

— Если она с тобой, значит, — в безопасности! Как я, когда-то, в детстве! Помнишь? — Пытаясь тронуть мать за живое, смотрит, улыбаясь, в лицо. Та брезгливо отстранилась. Повисла тишина. Пустая, холодная.

Мать, выходя, боковым зрением увидела, как дочь жадно сгребла стопку купюр.

«Боже мой! Вылитый Захар! — отметила устало. Напряглась, что-то вспоминая, — как это называется? Генезис? Точно! И ничего не поделать!».

Бросила взгляд на часы. Прошла в детскую. Здесь её сердце сладко замирало и таяло. Оказавшись в другом мире, она с наслаждением вдыхала этот запах. В комнате витал аромат чистоты, молока, домашнего тепла, заботы и… безопасности. Склонила голову над спящей внучкой-дочерью. Осторожно коснулась крошечных, словно кукольных, пальчиков.

— Оленька! — произнесла, ласково улыбаясь.

Ребёнок безмятежно спал.

Не прошло и года, мать Оленьки оказалась в тюрьме. Из зоны стали приходит письма раскаянья и сожаления.

Не верилось. Наконец, она добилась того, о чём мечтала всю жизнь. Дни шли своим чередом. Оленька подрастала. Семейный покой никем и ничем не нарушался. Внучка, по документам — родная дочь, росла в достатке. Она, как и обещала когда-то себе, обеспечила ей «золотое детство». Женщине не приходилось выбиваться из сил, залог безбедного существования обоих — общаг бывшего мужа, Захара. К счастью, не иссякал. Она же действовала осторожно, продумывая каждый свой шаг. Часть денег отложила в сбербанке. Остальные средства, будто предчувствуя грядущие перемены, постепенно обменивала на валюту у проверенных, надёжных людей. Женщина вплотную занялась всесторонним развитием любимого чада. Прослышав от знакомых о новых методиках преподавания, рано научила читать и считать любимую внучку.

Благодаря бабушке, в первый класс Оленька пошла, зная всю таблицу умножения, свободно читая «взрослые» толстые книги, прекрасно декламируя множество стихов не только из детской классики.

Зорко наблюдая за тем, как растёт, и развивается здоровая красивая девочка, как ни странно, смутная тревога не давала покоя. Неожиданно стали бередить воспоминания. До мельчайших деталей, вдруг, словно отрывки страшных кинофильмов, вставали перед глазами картины детства и юности. Рождение внучки и большой промежуток времени не стёрли, к сожалению, то, что происходило с её дочерью в Подмосковье. То, из-за чего они, безоглядно, бросив всё, неожиданно для всех, срываясь с места, меняли города. Искренне считала: поступает правильно, спасая единственно дорогое существо. Прошло много лет. Яростно сопротивляясь, гнала «щедрый» поток воспоминаний. Изо всех сил стремилась стереть и выжечь всё, что сохранила эта проклятая память. Напрасно. Чем счастливее, казалось, спокойнее проистекала её жизнь и «золотое детство» внучки, тем сильнее ощущалась ноша, — страшный груз воспоминаний. Воспоминания. Она всё чаще не спала ночами. Собственное прошлое. И непутёвой дочери. Когда-то любимого единственного на свете существа. Мерзкое, тёмное. Вопреки яростному сопротивлению, оно, это прошлое, обрастая, мельчайшими деталями, будоражило, сводило с ума. Каждый раз, глядя на розовые щёчки внучки, невинные синие глаза, прикрытые длинными густыми ресницами, сердце обрывалось, разум паниковал. Не могла представить, содрогаясь, и всё же, — закрадывалось невероятно-чудовищное предположение: неужели и она…

Накануне первомайских праздников, она много суетилась, доставая всё необходимое к столу. Однажды утром, — квартира буквально утопала в солнечном свете, — они с Оленькой сидели за столом. Балкон распахнут настежь, — весёлый птичий гомон слышится во всех уголках просторных комнат, сопровождая и без того, праздничное настроение. Увидев воробьёв на перилах балкона, девочка восторженно:

— Мама! Чем можно накормить птичек? Ой, смотри, смотри! Воробышек прискакал прямо в комнату! — Звонко рассмеялась.

Она принесла пшена в блюдце и протянула девочке, ласково улыбаясь, затем целуя в макушку:

— На, вот! Попробуй дать! Птицы это любят!

— Мамуль, а может кусочек торта? Всё же, вкуснее зёрнышек!

Женщина от души рассмеялась. Воробей вспорхнул и улетел, присоединяясь к птичьей стайке на перилах балкона. Они вместе вышли на балкон и стали кормить птиц. Казалось, ничто не предвещало беды.

В дверь позвонили. Она, даже не взглянула в дверной глазок. Возможно, кто-то с работу, на чашку чая, праздник, всё же. Красивая скатерть, замечательный импортный сервиз, разнообразные «дефицитные» угощения, — отчего достойно не встретить коллегу. Улыбаясь, открывает дверь. Оцепенела от неожиданности.

Дочь. Вернулась.

Худощавая, подурневшая. Только глаза. Прежние. Сияющие. Родные глаза её ребёнка. Смотрят чуть испуганно, но с надеждой.

— Вернулась! — выдыхает мать, шире открывая дверь. Дочь, перешагнув порог, нерешительно топчется, чего-то ждёт.

— Проходи! — приглашает, всматриваясь в лицо. Ей хорошо известно, — за наигранным, кротким поведением дочери кроется иное. Внешняя скромность и застенчивость — только видимость. Знала по себе: то, через что пришлось пройти и её дочери, оставляет след на всю жизнь.

— Кто там, мамуль! — Вбегает Оленька.

— Олечка! Девочка моя! Совсем большая! — слёзы текут по щекам незнакомки, она протягивает руки, намереваясь обнять ребёнка.

— Это твоя старшая сестра! — пресекая дальнейшие церемонии, властно заявляет мать. — Вернулась, как видишь!

— Ты никогда не расска… А почему…

— Возвращайся к столу, Ольга! Я сейчас!

Девочка, недоумённо смотрит в ответ. Никогда не видела маму такой раздражённой. «Ольга?». Ничего, кроме «Оленька» не слышала за всю жизнь. Обиженно оглянувшись, послушно уходит.

«Сестра» и мама, коротко о чём-то поговорив, тоже садятся за стол.

— Я не надолго, мам! — сообщает незнакомка, — Поживу совсем чуть-чуть, а как устроюсь на работу…

— Почему недолго? — весело глядит на гостью Оленька. — Что так? Оставайся! — неожиданно вмешивается в разговор девочка. — Всегда мечтала иметь сестру! Квартира большая, всем места хватит!

Незнакомка вместо благодарности, горько заплакала. Вскочила. Прижав к себе Оленьку, расплакалась ещё громче, в голос. Девочка поймала огорчённый взгляд мамы. Прошёл месяц, второй. «Старшая сестра», снова оказавшись в родных пенатах, за небольшой срок, проведённый в домашнем тепле, заметно похорошела, расцвела. Мать, хотя и не испытывала прежних чувств к ней — своей непутёвой дочери, — сделала всё, чтобы та выглядела, как когда-то, достойно, была сыта и хорошо одета. Благо, что и дочь не давала повода усомниться в собственном решении встать на «путь истинный». «Старшая сестра» на протяжении нескольких месяцев вела себя пристойно. Ходила в магазин, чистила, убирала квартиру, водила Оленьку в кино и цирк. Помогала делать уроки. Казалось, жизнь вошла в привычную колею, всё осталось позади. Но женщина, чувствуя и отлично зная свою дочь, — копию бывшего мужа, — видела и хорошо осознавала, — всё, что происходит сейчас, прекратится. Совсем скоро.

— А-а! Явилась! — радостно произнесла пьяным голосом «старшая сестра». — А ну, — махнула рукой пьяному дядьке, — подвинься! Оленька со школы пришла! Покормить надо!

Ребёнок испуганно, замерев, смотрел на незнакомых людей. Мужчина ткнул в бок пьяную тётку рядом:

— Вали, давай! — Затем обратился к девочке. — Садись, доча! Похавай!

— Иди ко мне, доча! — снова позвала пьяная «сестра».

— Какая я тебе дочка? — очень удивилась, затем недоумённо: — Кто эти люди? — спросила серьёзно девочка.

— Этот, — указав на мужчину пальцем, — будет твоим папкой! А я! Я тебе не сестра! А мамка твоя! — жалко сморщилась, — иди ко мне, кровиночка моя!

Постояв немного, девочка бросилась в свою комнату. Придвинула стул к двери, со страхом слушала, что там, на кухне. Пьяная компания, ещё немного пошумела, выясняя какие-то отношения. Наконец, всё смолкло.

Было не до уроков. Скорее бы пришла мама! Она осторожно, чтобы не шуметь, на цыпочках, вышла из комнаты. Заглянула на кухню. «Сестра» и гости, уронив головы прямо на грязную посуду, беспробудно спали.

Наконец, послышался шум входной двери.

— Мама! — выбежала девочка навстречу. Со слезами: — Я не твоя дочь? Эта ужасная женщина, моя «сестра»… Неужели?! Мамочка! — не договорив, рыдая, бросилась к ней, крепко обняла.

— Кто?! Кто тебе это сказал?! Успокойся! Не слушай эту пьяницу! — обняла ребёнка. Оленька чувствовала, как от возмущения трясёт маму.

Грубый запах табака витал в чистой, ухоженной квартире. Тяжёлый смрад алкоголя, пустые бутылки, грязь на кухне. Она решительно вошла. Взяв себя в руки, ласково, но твёрдо, предложила Оленьке:

— Иди, милая, к себе, в комнату! Тебе не следует на это смотреть!

Девочка не видела, как мама, на всякий случай, взяв кухонный нож, стала тормошить пьяную компанию. Кое — как, проснувшись, и, увидев нож в руке матери, дочь завизжала от страха. Зная, на что та способна.

— Пошла вон! — прошипела мать, — и этих убери! Быстро! Ты меня знаешь! — В воздухе свернуло остриё ножа.

Не прошенные гости удалились. Несколько дней не появлялась и дочь. Летели дни, недели. Покой и благополучие покинули их дом. Проведённые дочерью, — как она и предполагала, — семь лет в тюрьме, и никакие другие обстоятельства не в силах были что-либо изменить. Всё периодически повторялось. Попойки и шум, безобразные сцены выяснения отношений. Ещё недавно, уважающие её соседи, теперь стали косо поглядывать. Здоровались сухо, некоторые перестали здороваться вовсе.

Оленька! Ради неё она готова была на всё, даже…

Не смотря ни на что, готовились к празднику, как всегда тщательно, стараясь ничего не забыть. Новый год, всё — таки. Оживлённо обсуждая что-то с коллегами, она не сразу заметила зарёванную внучку. Пушистая белая шапочка в руке, волосы растрёпаны. Бросилась к ребёнку, пыталась расспросить. Не проронив ни слова в ответ, девочка бросилась назад, к дверям. Едва одевшись, побежала за ней. Уже на улице, заботливо надевая внучке шапочку и, застёгивая пуговицы на шубке, вдруг услышала:

— Мама! Я уйду из дома, если…, — сквозь слёзы тихо произнесла Оленька.

Теперь она работала в городской библиотеке, рядом со школой, где училась её дочь — внучка. Было удобно провожать и встречать Оленьку, каждый миг быть в курсе её детской жизни. Завтра долгожданный утренник — ёлка. У внучки всего два урока, пришла пораньше домой, а там…

То, что мать увидела в собственной квартире, — даже её, повидавшей многое в жизни, ошеломило. Прямо на кухонном полу, после оргии, лежало три пьяных обнажённых тела. Незнакомый мужчина, её дочь и та самая женщина, которую выгнала когда-то. Медленно повернула застывшее лицо к внучке.

— Когда я вошла, — всхлипнула девочка, — они занимались нехорошими делами, а дяденька предложил мне…

Женщина, хлопнув дверью на кухню, и, кое-как, успокоив малышку, отвела в детскую.

Набрав холодной воды из-под крана в кастрюлю, плеснула на обнажённые тела. Первым зашевелился мужчина. Вскочил. Растерянно озираясь, стал искать глазами одежду. Затем, расталкивая женщин, спросил вошедшую:

— Слышь? Ты кто такая?

— Да мать моя! Кто ж ещё? — внезапно ответила за неё пьяная дочь.

— Ты чё, шалава?! Ты говорила: здесь всё твоё! Мы же пожениться собирались? И жить здесь!

— Что-о? — воскликнула мать. — Ах, ты… Проваливайте! Немедленно! А ты останешься!

Дочь вскочила, попятилась: — Не надо, мамочка! Прости! Только не убивай!

Вскочила, услышав крик, вторая женщина. Наспех собрав вещи, гости выбежали на площадку. Вдогонку слыша:

— Не оставляйте! Она убьёт меня — а!

Зло усмехнулась, бросила дочери что-то, подвернувшееся под руку:

— Прикройся, бесстыжая!

Придерживая полотенце одной, другую руку вытянув вперёд, защищаясь, умоляла:

— Только не убивай! Всё сделаю! Что скажешь, всё сделаю! Прости! — Встала перед матерью на колени.

— Всё сделаешь, говоришь?! — проговорила сквозь зубы. Развернулась, быстро вышла из кухни. Принесла дорожную сумку: — Собирайся! — швырнула на пол тугую пачку денег. — Пошла вон! Живо! У меня больше нет дочери!

Глава 24

Москва. Наши дни.

— Слушай, Валери! А поехали на Патриаршие пруды!

— Лерка! Ну, откуда ты всё знаешь? Ответь? И Булгакова читала? — притянул к себе, обнял. — Да неужели?

— Обижаешь, начальник! — жмурясь от солнца, весело взглянула. — Представь себе!

— «Никогда не разговаривайте с неизвестными», — процитировал название первой главы «Мастера и Маргариты». — Это, кстати, к твоему вопросу тогда, в Питере. Помнишь, надеюсь?

Валерия вздохнула, покачала головой, не ответила.

— Так вот, — продолжал, словно недавно, состоявшийся разговор, Валерий, — политические репрессии, которые продолжались в тридцатые годы в нашей стране, этими строками в самом начале писатель выразил своё отношение к той системе, дорогая. Разоблачение пресловутых шпионов, «врагов народа». Массовая компания, психоз, одним словом. И когда Булгаков писал роман, на него шла сумасшедшая травля со стороны советской цензуры. Такие дела.

— «Пятый дом», «Седьмой дом». Отрезанная голова Берлиоза, которая живёт сама по себе… Брр, — Валерию передёрнуло.

Он насмешливо взглянул. — Вот оно, что! Только сейчас дошло! Ты читала роман как некую фантасмагорию, да? Или триллер? Жаль, милый стриж! Хотя чему удивляться. В Штатах даже «Анну Каренину» перевели как дорожное чтиво… — Повернул голову. — Жаль! А между тем, добавил серьёзно. — «Мастер…» — роман философский, эпический. Современные литературные критики считают его памятником. Москве. А знаешь, дорогая! Ведь Булгаков до последних дней так и не принял Москву. Да-а! — Затем на её вопросительное выражение лица. — До конца жизни считал дорогим своему сердцу только Киев! Сам-то, ведь, оттуда!

— Киев! О! Знаю! Киевская Русь. Вся Русь тоже «оттуда»? — смешно сморщила нос. Затем:

— Всё равно! Нет, сегодня не хочу! — тряхнула головой женщина. — Съездим позже!

— Ты права, Козье Болото посетить всегда успеем, а сейчас…

— Что ты сказал? Козье Болото?

— Ну да! В древности Патриаршие пруды назывались Козьим Болотом. Позже слобода, принадлежавшая патриарху Филарету, потому и Патриаршие пруды — Козье болото. Как видишь, в самом названии можно усмотреть две вещи. Не сочетаемые. И Бог, и дьявол одновременно. В Киеве, между прочим, самая главная площадь — площадь Независимости тоже воздвигнута на месте, что называлось в древней Руси Козьим Болотом. Ещё до Москвы, лет за триста, кажется.

Она заглянула ему в лицо. Задумалась. Затем:

— Я и говорю: Киевская Русь! — Она заглянула ему в лицо. Задумалась. Затем:

— А «таинственные нити», над которыми не властен человек? Помнишь слова Воланда? — Повторила: — «Таинственные нити»… Валери! Я узнала через Инет, где-то в Москве живёт Саломея Снегирёва. Может быть, слышал где-нибудь это имя? Оно связано с «этим», — покрутила в воздухе пальчиками, копируя знакомый жест Валерия.

Валерий хмыкнул, улыбнулся, затем:

— Ба! — театрально. — Это жена моего лучшего, верного друга — Вадима, с ними-то я и хотел тебя познакомить! Забыла? — Смутился, вдруг. — И ещё. Саломея была лучшей подругой моей бывшей жены.

— Потрясающе! — широко распахнув глаза, произнесла, чуть ли не по слогам.

— Сегодня у нас что? Взглянул на часы. — Назвав вслух число и день недели, кивнул ей. Достал сотовый.

— Моля! Ты где? Дома? А Вадька? — Кивнул. — Отлично! Мы едем к вам! С кем? Догадалась? Точно! С моей, да! — Подмигнул Валерии. Та показала язык.

— Ты зовёшь эту фантастическую женщину Молей? — Искренне удивилась, отступив немного назад.

— А что? Что такого я сказал?

Затем, качая головой, раздвинув губы в улыбке. — Н — е — ет! Правда, Валери! У вас, в России, всё не так! — Они рассмеялись, глядя друг на друга, отлично понимая, что именно, какой смысл кроется в этих словах.

Саломея ей сразу понравилась. Открытая широкая улыбка на миловидном лице. Она обняла Валерию, словно родную сестру. Женщина снова взглянула ей в лицо. Рассмотрела. Глаза Саломеи, показавшиеся вначале карими, были очень редкого, тёмно-зелёного цвета.

Смотрели спокойно и доброжелательно, одновременно, внимательно разглядывая лицо гостьи. Вадим, как все мужчины во время встречи, бросился с рукопожатием к Валерию.

— Очень приятно! — чуть запоздало, Вадим осторожно поцеловал руку Леры.

— Нет, ребята! Вы скажите, когда свадьба? — Который раз, сидя за столом, не получив чёткого ответа, продолжал приставать с вопросом Вадим.

— Давно не были в России, Лера? — спросила Саломея. Женщины, собрав грязную посуду, направились в кухню. Гостья немного рассказала о себе, о том, где пришлось побывать на этот раз.

— Извини, Лера! — воскликнула Саломея. — Всё хотела спросить. Извини ещё раз за женское любопытство. Что это за камень? — показала на шею Валерии.

— Алмаз!

— Никогда не подумала бы!

— Этот алмаз сделан из волос моей прабабушки. Вернее, зола от сожженных волос использовалась для создания алмаза.

— Невероятно! Впервые слышу!

— В Штатах это поставлено на промышленную основу. Кстати, технология — ваша. Откуда-то с Урала. — Саломея недоверчиво покачала головой. Валерия легко сняла цепочку и протянула ей.

— Возьми, если хочешь, взгляни, потрогай! Чтобы сохранить, как говорится, — продолжила объяснять, — все прелести алмаза, лучше брать волос с одной головы.

— И сколько же надо волос, чтобы такую прелесть заполучить? — Саломея вернула цепочку.

— Три грамма! Ровно столько, сколько вместится в кулаке! Так вот. Три месяца растёт кристалл, а там… — Присела на край стула, подпёрла голову рукой. Бережно проводя по граням камня, — частица дорого тебе человека всегда с тобой. Вот таким образом или в виде кольца на пальце, серьгах. А мне, знаешь, больше нравится на цепочке, на груди, рядом с сердцем.

— Саломея! — Вдруг спросила Лера. — Тебе не страшно?

— А-а! Ты имеешь ввиду…

— То, чем ты сейчас занята.

— Вместо ответа, Саломея возмутилась:

— Я этим болтунам сейчас устрою!

— Прошу тебя, не надо! Я не перестаю удивляться! Нет! Я восхищаюсь тобой! Правда! Двое детей, дом какой! Ты прекрасная хозяйка! — словно не слыша, — обладаешь такими способностями! В Штатах ты была бы миллионершей! Ещё и это… Интересно, сколько тебе здесь за это платят?

— Ой, Лера, прекрати! Умоляю! Нисколько!

— За такое сложное дело?!

— Не вижу ничего странного! Параллельно расследую… Ну, понимаешь…

На кухню вошёл Валерий, за ним — Вадик.

— Ты смотри! Вот они, наши барышни! Секретничают!

— Зато некоторые, как я поняла, не умеют хранить секретов. — Недовольно произнесла Саломея. — Я кое-кому только что собиралась устроить выволочку! Скажите спасибо Лере, болтуны несчастные!

— Моля! Да, ладно тебе! Свои же все в доску! — веселился Вадим, — кто-то хочет ещё пельменей?

— Я хочу! — весело произнесла Лера. Затем передала супницу Вадиму, чистые тарелки — Валерию. Словно пистолет, наставила указательный пальчик:

— Моля! Научишь лепить пельмени? Валери их обожает!

Ещё один человек называет её Молей. Шумная компания покинула кухню. Саломея улыбнулась вслед. Свет ярких полуночных звёзд заглядывал в окно. Задумалась, глядя в тёмное летнее небо. Кажется, между небом и землёй всё живое закончило своё существование. Ещё один человек произносит её имя. Как когда-то, Марина, — близкая подруга. Погибшая жена Валерия. Саломея, выключив кондиционер, распахнула окно. Погасила свет. Знойный воздух чуть остыл. Ветра не было. Подняла голову, всматриваясь в черноту неба. Так хотелось верить, — где-то высоко, за яркими звёздами парит её душа. Марина. «В наш дружеский круг недавно принят ещё один, почти незнакомый, но уже не чужой человек — милая молодая женщина. Они любят друг друга. Что ты на это скажешь? Марина? Каково тебе на небе? Одобряешь?», — не успела подумать, неожиданно, в окно ворвался лёгкий тёплый порыв ветерка. Легко пробежал, чуть пошевелив широкие листья цветка. Потрепал занавески, затем, нежно коснулся её лица. Исчез. Также внезапно, как появился.

Саломея провела рукой по щеке. Подняла глаза в ночное летнее небо. «Одобряешь!». Улыбнулась ещё раз и поспешила в гостиную.

Следующий день оказался весьма напряжённым. Валерия и Леру к обеду их ждала та самая единственная родственница — племянница прабабушки.

С самого утра вдвоём, рыская по магазинам, выбирали подарки, цветы, угощения к столу.

— У нас, в России, не принято ходить в гости с пустыми руками, — объяснял Валерий, — совсем не ожидая от себя, давно забытого волнения. Оно было очевидным и довольно заметным. Лере оно казалось забавным, она слегка подтрунивала:

— Ах ты, милый, дорогой мой, русский медведь! Нет! Мишенька!

— Лерка! Кончай придуриваться! — Они оказались, наконец, в цветочном магазине. — Лучше подскажи, какие цветы предпочитает… Ох, бог ты мой! — схватился за голову. — Хорошо! Условно назовём её бабушкой! С вашей этой родословной чёрт ногу сломает!

Валерия, услышав очередную русскую поговорку, звонко расхохоталась.

— Конечно, смешно ей! Тут жених из кожи вон лезет! — не успел договорить — снова услышал заливистый смех. Лера, чуть присев, держалась за живот.

— Дорогая, я кажется, понял, в чём дело! Хитрюга! Тебя тоже колотит! Волнуешься, потому и ржёшь!

Глядя на записи, в которых они перечислили, что следует купить, Валерий вздохнул и подвёл итог: — Кажется, спасибо тебе, Господи, всё! Можно смело ехать к твоей, э — э…

— Это и есть мой жених! — представила Лера. — Я тебе о нём много рассказывала.

— Эмма Григорьевна! — протянув руку для поцелуя, чопорно представилась родственница Леры. При этом, в долю секунды, ощупала гостя живыми умными глазами. Выразительные, синие, такие же, как у Леры, глаза пожилой, ухоженной женщины, смотрели спокойно и грустно. Густые седые волосы обрамляли точёное лицо. Настоящая русская аристократка, каких ещё поискать! Женщина держалась с большим достоинством. Да и обстановка в просторной квартире говорила о многом. Мебель — сплошной антиквариат, обеденный старинный сервиз на изысканно накрытом праздничном столе… Хозяйке дома стоило отдать должное. Приняв цветы подарки, с лёгкой улыбкой, Эмма Григорьевна пригласила к столу.

— Обожаю русскую кухню! — заявила она. — Не то, что моя племянница! Валерия! — обратилась, — думаю сегодня, в такой день, вы никуда не спешите?

В эту минуту раздался звонок в дверь. На пороге — стройная девушка. На вид — лет двадцать. Французские светлые косички. Выразительные, синие глаза. Но, в отличие от материнских, живых — холодные, немного усталые.

— Что же ты опаздываешь, милая? Лера и Валерий уже за столом! — корила её Эмма Григорьевна.

— Знакомьтесь! Моя дочь! — Девушка в ответ приветливо улыбнулась, с интересом рассматривая Валерия. Открытый взгляд синих наивных глаз слегка смутил его. По очереди, подойдя к каждому из них, поцеловала и поздравила гостей с помолвкой.

— Жаль, конечно, что твои родители не дожили до этого дня! И бабушка! — вздохнула Эмма Григорьевна. — Значит, мы с тобой остались… — Бросила взгляд в сторону дочери. Приосанилась. — Нет! Трое нас! И это немало! — Девушка в ответ согласно кивнула.

— В гостинице, небось, дорого! — обратилась к Валерию через некоторое время. — Оставайтесь у меня! Квартира — то огромная и дочка живёт отдельно!

Приложив ко рту салфетку, Валерий воскликнул:

— Неужели? — кивнул на очередное блюдо. — Всё вы? Сами? Своими руками? Изумительно! Вкуснотища!

Эмма Григорьевна радостно улыбнулась, затем предложила десерт и кофе. Собралась, было выйти из-за стола, но услышала Лерино:

— Эмма! Мы вчера были в гостях, не поверишь ни за что! У кого? У лучших друзей Валерия. Саломея Снегирёва. Слышала о ней?

— Ну, как же! Вся страна знает её, по телевизору недавно…

— Так вот! — перебила Валерия, — пельмени тоже лепит! Ну, классные! А ещё! Представь себе! Ищет вместе с полицией маньяка! — на удивлённый взгляд бабушки, — ну, того, кто убивает женщин в последнее время!

Эмма в ответ покачала головой.

— Да ты что! — по — своему, истолковав реакцию, продолжала Лера. — Вся Москва только и говорит…

Валерий взглянул ей в лицо. Их глаза встретились.

— Болтушка ты, Лерка! Саломея ведь просила…

— Да ладно, Валери! Это мои единственные, — показала рукой на Эмму и её дочь, — близкие родственники. Ничего страшного!

— Прав Валерий! — оборвала её Эмма. — Ни к столу и ни ко времени упомянула ты об этом кошмаре! Лерочка! — обратилась, — девчонки, несите — ка пирог лучше! В кухне, прямо на столе. Кофе пить будем!

Валерий заметил: кончики пальцев Эммы слегка подрагивали. Хотела взять салфетку. Мимо. Руки не слушались. Послышался грохот разбитого стекла из кухни.

— Господи! Да что там такое? — Эмма с готовностью поднялась из-за стола. Валерию показалось, хозяйка давно ждала предлога выйти из комнаты.

— Да чёрт с ней, этой чашкой! — успокаивала Эмма свою дочь. — Посуда бьётся — жди удач! Доченька!

Лера растерянно смотрел на дочь хозяйки. С той случилась настоящая истерика. Заливаясь слезами, словно в забытьи, девушка что-то бормотала. Слов не разобрать.

«Такие слёзы из — за какой-то несчастной чашки?», — удивилась Лера. Вслух произнесла:

— В следующий раз обязательно привезу вам чайный сервиз! Из Англии, самый лучший! — пыталась успокоить. — Ну — у! Не стоит так расстраиваться! Не плачь!

— Лерочка! — горестно произнесла Эмма. — Что ты понимаешь? Этот сервиз…

В ответ — ещё больший громкий плач. Затем, внезапно грубо, девушка сбросила со своего плеча руку Леры, закрыла руками лицо и выбежала из кухни.

— Ох, уж эти мне истерики в последнее время! — пыталась объяснить немного напуганная Эмма. — До сих пор не может в себя прийти. Поссорилась с мальчиком. Однокашником. — С иронией: — Горе — то, какое! Да и сессию летнюю неудачно сдала. Вот и плачет, бедняжка! Ничего, — махнула рукой, затем, оптимистично добавила, — справится! Молодо — зелено! Давайте, за стол, дорогие! Поговорим о том, о сём! Лерочка! — обняв её, повела к столу. — Расскажешь мне о своих новых друзьях! И вы, Валерий! Что за люди, чем живут, и вообще, — улыбка затеплилась на бледном лице. Расставляя чашки:

— Знаете, я когда-то, в молодости, тоже увлекалась. — Присев за стол. — Да что там говорить! Экстрасенс, психолог! Слов таких в годы моей молодости не существовало! Во всяком случае, в нашей стране. Кстати! — заинтересованно. — А Саломея? Она замужем? Есть дети? — неожиданно стала расспрашивать Эмма.

Валерия с удовольствием, очень красочно описала внешность Саломеи, её уютную квартиру, при этом, не упустив момента, похвалила кулинарные способности.

— Жаль вот только, с детьми так и не познакомились. Оказалось, они у Князева, на даче.

— Бог ты мой! — всплеснула руками Эмма. — Не уж — то? У того самого? — О-о! Лерочка! Ты попала! Так, кажется, выражается молодёжь? — взглянула в сторону закрытой двери, за которой находилась дочь. Вздохнула, поправив выбившуюся прядь. — Влюбилась моя девочка! — покачала головой, — а он…, — выразительно цокнула языком.

Поздно вечером возвращались в гостиницу.

— Классная бабуля, должен отметить! — произнёс Валерий, едва покинув квартиру. — Ой, прости! Запутался! Так, погоди! Твоя прабабушка родная сестра матери Эммы. Значит, она её племянница! Так? Твоя бабушка двоюродная сестра Эммы. А ты… — Лера опять веселилась, глядя на его усилия разобраться. Ей было, ровным счётом, всё равно. — Нет, это невозможно! — наконец, услышала: — Всё! Сдаюсь! В общем, мне кажется, ты — внучатая племянница Эммы Григорьевны!

— Возможно! Какая разница? — нежно провела рукой по щеке, чмокнула в щёку. — Главное, ты рядом!

Глава 25

На следующий день, как и обещал, Валерий доставил Леру в школу «Открытое окно». Саломея находилась в аудитории одна.

— Замечательно! — улыбнулась им, вставая с кресла. — Александр Васильевич сейчас подойдёт.

Валерия осмотрелась вокруг.

— Я вас, друзья, оставлю ненадолго? О'кей? Не стану мешать!

— Езжай, езжай! — вставила Саломея. — Вадик с раннего утра мается! Удочки, рюкзак полночи собирал! Езжайте, уж!

— Ты куда собрался, Валери? Ничего не…

— На рыбалку, Лера, — ответила за него Саломея. — Уверяю тебя, нам троим для общения и дня покажется мало. Познакомишься с Князевым, не пожалеешь!

Лера улыбнулась в ответ, представив мэтра Биноша, когда расскажет, с кем встретилась в России, его изумлённые проницательные серые глаза на худом смуглом лице. Дня не хватит. Хмыкнув, взглянула в лицо Саломеи.

— Говорят, для русских и сто лет не срок!

— Всё верно!

Женщины рассмеялись. В аудиторию вошёл Князев. — Глазам не верю! Валерий! И каким же ветром занесло в мою, столь скромную обитель?

— Ну, скажите тоже, «скромную». Немного американским, в основном — французским! Ещё одну ученицу доставил! — Валерий кивнул в сторону женщин. — Знакомьтесь! Валерия! — усмехнулся. — В миру, просто — Лера!

Князев взглянув, мигом оценил, кто она такая, эта Валерия. Та поднялась, шагнула навстречу.

— Ты, Валерий, преувеличиваешь! — улыбнулся женщине. — Твоя Лера никогда не станет моей ученицей, к моему глубокому сожалению. Она не ученица. Она, — снова пристально взглянул, — мастер. Мастер другой школы, не менее мощной.

Валерий, подмигнув Лере на прощание, скрылся в дверях.

Все трое устроились напротив друг друга, немного помолчавв. Князев начал первый.

— Лера, вот вы представитель Французской Школы Оккультизма. Заклинание, которое вы используете в ежедневной практике, оно предваряет молитвы, соответствующие каждому дню!

— Понимаю, Александр Васильевич, вы говорите о Заклинании, которое приводится в книге «Практическая магия» доктора Папюса. Я сравнивала перевод текстов на русский язык. Очень неудачный, надо признать. Оставляет желать лучшего. А мэтр Филипп…

Саломея спокойно слушала не перебивая, и вдруг. Филипп! Внимательно посмотрела на молодую женщину. Князев и Лера говорили о многом. Казалось, «новенькой» не терпелось выложить всё, что знала. Поделиться мыслями, собственным мнением. Саломея больше не слушала то, о чём говорили её учитель и Валерия.

— Эти силы, Знать, Желать, Сметь, Молчать. — Вновь услышала голос учителя, вынырнув из собственных мыслей, — обычно соотносятся, как вам известно, да, понимаю, с четырьмя стихиями. Согласно учению вашему, — выразительно взглянул на Леру, — Западной Эзотерической традиции, в центре креста четырёх стихий сердцевина равновесия сил. Чтобы объединить их, одухотворить, нужна пятая таинственная сила. Oro. Это означает Молиться. В современных словарях означает не только «молиться», но ещё «просить» и «говорить». А, знаете, ведь адепты понимали это слово однозначно. «Молись и работай». Таким образом, управление четырьмя стихиями невозможно без Духовности. А Духовность, моя дорогая Лера, без искренней молитвы. Искренней, я подчёркиваю! Вот о чём я хотел начать беседу с самого начала.

Александр Васильевич поднялся с кресла. Заложив руки за спину, продолжил:

— Искреннее любящее сердце, самопожертвование и самоотверженность и есть открытая дверь для вхождения в «храм». Дух и Слово Божье. Сам-то, по себе молитва, то есть её чтение — это ещё не духовность, и чтение её не привлечёт в сердце, так называемый, Дух. А вот когда молитва коснётся своей искренностью вселенских высот, тогда и ответ придёт. Оттуда! — показал пальцем в потолок.

— Искренность. — Повторила Лера и задумалась. — Вы правы!

— Любовь и искренность веры. Читая молитву, мы не так уж часто задумываемся, да и часто, почти впопыхах, совершаем молитву. А между тем, мир стал таким маленьким и тёмным, — начала Валерия.

— Вот и нет! Лера! Вы немного не правы. Человечеству не дадут погибнуть!

— Конечно! Не зря же изобрели и построили адронный коллайдер?

— Адронный коллайдер? Ну, это ещё вопрос! Таково моё мнение. А вообще! Всё зависит от человека, от каждого из нас. — Отвернулся, затем задумчиво произнёс:

— Чтобы наше будущее не утонуло в унижении и пошлости, — Иисус говорил «начни с себя…». Кстати, будучи под римской, как сейчас бы сказали, — оккупацией, так вот, будучи под римской оккупацией, он не поднимал евреев на борьбу, а призывал: «Возлюби ближнего как самого себя»…

— Саломея? — встрепенулся, вдруг учитель, — что с тобой? О чём-то, вижу, думаешь? А ну, присоединяйся! Кстати! Помнишь наш разговор до отъезда в Сибирь? — Обратился к Лере:

— Она сообщила, чем занимается? И что вы на это скажите? — кивнул головой в сторону Саломеи.

— Невероятно! — воскликнула Валерия. — В голове не укладывается! Это же опасно!

— Начало-о-ось, — иронично, с улыбкой, протянула Саломея. — Теперь и ты, Лера!

Не обратив внимания на иронию бывшей ученицы, Князев продолжал:

— Не представляешь, Лера, какую работу проделала Саломея. Историю целой семьи, вернее членов этой преступной семейки, представь себе, раскопала, проанализировала. Параллельно раскрыв, неожиданно, ряд преступлений, совершённых после войны…

— Александр Васильевич! — одёрнула немного расстроенная Саломея. — Не так уж всё безоблачно в моей новой работе. Вам известно мнение Пашкова и его коллег. — Вздохнула. — Никому это неинтересно! И не так важно, как оказалось!

— Ты, милая, давай-ка, работай! Поняла? А насчёт «мнений»? Мы, кажется, обсудили.

Учитель предложил женщинам прохладного сока, воды. За окном уже стоял полуденный зной. Аудитория, в которой они находились, была довольно просторной. Единственный кондиционер явно не справлялся с работой, к тому же, здание было старым, и стены его быстро нагревались.

— Так вот, к разговору тому, до отъезда. — Протянул стаканы. — Помнишь, Саломея? Мы говорили о карме и реинкарнации! О той девочке, которая, — быстро взглянул на Леру. — Ты ещё удивлялась. Как такое могло повториться через столько лет! Вспомним Ницье. Или, как его называли в народе, Мастер Филипп. Знаете, а ведь карма и реинкарнация занимали особое, очень важное место в системе взглядов Ницье. Да — а! Он говорил, что не Бог судит нас, а мы сами судим себя: «Мы имеем хранителя, который регистрирует все наши мысли и действия. Многих наших поколений. Там всё записано, и в момент смерти мы читаем, то есть, вспоминаем то, что сделали!».

— Философия Ницье очень напоминает восточную, — произнесла Саломея. В памяти вспыхнули недавние видения: «Мэтр! Мэтр Филипп! Из Лиона!». Город — название латинское L. Ну, как же! Точно! Именно оттуда «та» незнакомка!

— Ничуть! — возразил Князев. Затем громко: — Саломея! Да о чём ты всё думаешь? Тебя, вижу, просто здесь нет! Я прав?

— Извините!

— Так вот, продолжаю. Ницье потому не одобрял кремацию. Мудрый человек этот мэтр Филипп! Он считал, что человек должен вернуть земле то, что она дала ему и земля должна совершить превращение трупа в прах. Считал, что те, кто были кремированы, будут бесконечно долго ждать своего возвращения. Он не был также согласен и с христианством. С тем, что акт Крещения обеспечивает человеку место в раю. Разве мало детей умирает сразу после рождения. Говорят, — он попал в рай. Да лучше бы он жил лет семьдесят, или больше. Чтобы было время страдать, иметь проблемы, даже несчастья, но — жить. И этим, в какой-то мере оплатить свои долги.

Снова прошёлся, слегка помассировал шею. Внезапно предложил:

— А не желаете ли, дорогие дамы, провести сеанс…

— Желаем, желаем! — нетерпеливо перебила Лера. — Извини, Саломея! Я об этом мечтала с самого начала!

Они снова сели напротив друг друга.

Во время сеанса Саломея вновь увидела двух женщин. Одна из них была пожилая, вторая — совсем юная. А это кто, в тени? Знакомая молодая женщина «из Лиона» где-то, в стороне от этих двоих. Саломея и та, из тени идут навстречу. Протягивают друг другу руки. Незнакомка просит о помощи. Нет, предупреждает Саломею об опасности. Совсем лёгкое прикосновение кончиков пальцев.

Саломея открывает глаза. Валерия пристально смотрит ей в лицо.

— Я тебя видела! «Там»!

Саломея улыбаясь ей:

— Вот ты какая, женщина из Лиона, ученица мэтра Филиппа! Будем знакомы ещё раз! Что ж, добро пожаловать к нам!

— Не ожидал! — потёр руки Князев. — Быстро, как говорят в народе, управились! Умницы обе! Большущие умницы!

— «Ученица мэтра Филиппа»? Слишком громко сказано. Уверяю вас! — неожиданно смутилась Лера. — Но могу ли я звать себя и вашей ученицей, Александр?

И тут раздалась мелофония сотового Саломеи.

— Слушаю!

— Вы можете говорить? — интересуется Пашков. — Если есть время, не могли бы приехать? Я жду вас!

Недоумённо посмотрела на сотовый, словно перед ней — живое существо. «Ни «добрый день!», ни «извините». Да, ладно!», — мотнула головой.

— Пашков! Извините, ехать надо! — стала извиняться.

— Вот и мне — пора! Дела! — Развёл руками Князев и тоже поднялся. — О детях не беспокойся! Блэкки и Моня — тоже, в полном порядке!

— О, Господи! Ради бога, простите, Александр Васильевич! Ну, какая я мать? А? Даже не спросила! Как только они надоедят, отправляйте назад, домой!

— Лучше ты с Вадиком приезжай на выходные! — Затем поцеловал руку Лере. — И вас, Валерия, жду с Валерием! Шашлыки, костёр, песни под гитару! Не пожалеете, ей-богу!

— Саломея, — робко обратилась Валерия, когда они покинули школу, — о какой девочке идёт речь? Ну, расскажи! — она увидела почти детскую мольбу в синих глазах. Усмехнулась:

— Вижу, Лера, не отвяжешься! Ну, не знаю, с чего начать. Сама знаешь, — вздохнула, захлопывая дверцу автомобиля. — В наши дни, к великому сожалению, мир полон насилия, люди прибегают к насилию, и даже не задумываются. О'кей! — стала разворачиваться, глядя в зеркало заднего вида. — Расскажу первую половину этой истории, вторую — сама знаешь!

— Тяжеловато, — вздохнула в конце, — скажу я тебе прямо! Но не я объявила эту войну, и я сделаю всё, что должна сделать!

— Храбрая ты, Моля! Я бы не смогла, ни за что! — резко поправила короткие волосы. — Моля! А может, и я на что сгожусь, а?

Саломея усмехнулась снова:

— Кстати, милая! А давай-ка и, правда, — со мной! Посидишь в кафе, напротив, подождёшь!

— С превеликим удовольствием!

За столом — Крошеминников, Игорь Вольнов. Без улыбки, короткое приветствие в её адрес. Пашков, сутулясь, заложив руки назад, — совсем как недавно, Князев, — нервно меряет шагами кабинет, о чём-то размышляя. У всех мужчин, — напряжённые, озабоченные лица. Саломея терпеливо ждёт, хотя и так ясно…

— За последние сутки, Саломея, — обратился к ней генерал, не поворачивая лица, очень сурово, — три трупа. Женских. Серия? Эксперты установили: молодая женщина убита так же, как шестеро из тех, девяти. А вот две другие жертвы, старше, лет сорока, убиты…

Три фотографии легли на стол. «И всё же, — окончательно решила про себя Саломея, — есть он, этот, будь он неладен, алгоритм!». Вслух довольно оптимистично, — чем вызвала недоумённые взгляды «коллег», — произнесла:

— Подводим итог. Из серии, так называемой, семь из девяти убито одним человеком. Две других кем-то ещё! Правильно? Так! — Глядя на снимки, лежащие перед ней, рассуждала: — Ещё три жертвы. Итого, — двенадцать. Но мы знаем точно, — четыре жертвы… — Постучала пальцем по фотографии. — Нас уводят, пытаются сбить со следа! Ничего удивительного!

— Вы, Саломея, и теперь будете утверждать, — она снова, как в первый раз, уловила в голосе Крошеминникова, язвительные нотки, — что эту чудовищную работу проделала женщина? За одни сутки? Вернее, ночь?

— Буду! И настаиваю!

— Да мы уже поняли, — начал Пашков, примеряя стороны, — кто-то пытается увести следствие? Но кто он?

— Она! — тихо, но твёрдо поправила Саломея.

— Доказательства? — повернул к ней голову. — Я их что-то не нахожу!

Саломея легко сбежала по ступенькам. Вдохнула раскалённый воздух. Лера ждала её в кафе неподалёку.

— Что там новенького, Моля? — Лера подвинула ближе к ней высокий стакан. — Что-то не так? — глядя на уставшее, печальное лицо, участливо спросила.

— Спасибо! Холодного не пью. — Показав на горло. — Недавно лечилась.

— Кофе? Горячий! — задорно дёрнула головой. — Думаю, в самый раз! — Лера окликнула официанта. Энергичные жесты, ужимки. Даже причёска. Маленькая птичка. Стриж. И как сразу не обратила внимания на это поразительное сходство Леры с её близкой, ушедшей из жизни, подругой? Вот почему Валерий полюбил эту женщину. Одёрнула себя, прекратив разглядывать Леру.

— Снова трупы?! Да ты что?! Ну, как? Скажи? Ну, как такое вообще может быть?! Кто остановит этого зверя?

— Двух зверей! — поправила Саломея. — Один совершает преступления, другой, заметая следы первого, тоже совершает преступления! Покрывает, таким образом, и, как кажется этому другому, — спасает! Совершает, «своё» милосердие! — Саломея огляделась вокруг. — Как такое возможно? Феномен безнаказанности! Так, кажется, выражаются психологи? Или что-то в этом роде! — Ещё раз осмотрелась. — Слушай, стриж! Случайно, сигареты не носишь?

Лера удивлённо: — Ты разве куришь?

— Да не курю я! И не курила никогда! Даже в молодости, в университете, когда все вокруг дымили…

— Вот я смотрю на тебя, Моля! — беззастенчиво, как всегда, перебила Лера. — Какая ты, всё же умная! Добрая и красивая, ко всему…

Было не до веселья, но слова Леры позабавили. Она рассмеялась.

— Ну, ты и сказала! Извини, конечно! — Краешком салфетки осторожно промокнула кончики ресниц. Снова хохотнула.

— Что смешного такого я… Ты знаешь, дорогая, а ведь ты у нас могла бы стать миллиардершей! — Снова повторила, совсем как недавно в гостях у Саломее, Лера. — Да — а! С таким талантом, даром…

— Ой, не могу, Лерка! — закатилась в хохоте Саломея. — Прекрати! Я эту красоту наводила с раннего утра, а ты! Посмотри, в кого ты меня превратила? — достала пудреницу.

— Нет, правда, Моля! Хороший ты человек, как это по-русски? Не помню. Но ты людей понимаешь и чувствуешь. Серьёзно! Не смейся. Я тебе очень благодарна!

Саломея удивлённо вскинула брови: — За что?

— Ты встретила меня, как сестру. Признаюсь тебе. Думала, ну, знаешь, как у нас, женщин, бывает. Марина была тебе близкой подругой, женой Валерия. А теперь — я. Вместо неё. Тебе это не было неприятно. Я почувствовала сразу. И за Валери и за себя, за нас обоих, благодарю тебя! — Саломея протянула руку через стол, коснулась пальцев Леры, тихо произнесла:

— Когда ты познакомилась с Валерием, он уже был разведён с Мариной. По её инициативе. Ты здесь ни при чём! И потом… Ты очень похожа на неё! Извини, конечно! — Через секунду: — Погоди! Я не поняла! Ты говоришь так, словно прощаешься!

Лера согласно, молча кивнула головой. Немного помолчали.

— Не представляешь, как я счастлива! Теперь у меня в России, есть друзья! Да какие! Ты, Вадим, Александр Князев. Близкие друзья! А ты. Ты особенная. Ты чувствуешь людей. — Повторила. — Сочувствуешь. Даже тем, кто убивает. Ищешь причину их поступков. Ты как-то сказала: что-то толкает человека на эти преступления, мол, просто так ничего не случается. Не каждому это дано…

— Послушай, девочка моя! Ты зубы мне не заговаривай! Валька ничего не сказал насчёт отъезда, а ты…

— У нас с Валери будет ребёнок! — улыбнулась Лера. — Только — тебе, по секрету!

— Ну — у! Поздравляю!

Лера кивнула. — К тому же, его срочно отзывают из отпуска. Последний раз, завтра ужинаем у тётушки и, как говорится, — в дорогу!

— Вот это неожиданность! Жаль! Только познакомились. — Саломея сокрушённо покачала головой. — Ничего не поделать! Будем перезваниваться!

— А Инет для чего? Веб — камера?

— Отсталая я баба, — слегка хлопнула ладонью по столу Саломея, — совсем забыла! Как-то всё не могу привыкнуть, да и Вадика привлеку заодно, поможет!

Они подъехали к гостинице. У дверей попрощались.

— Будь осторожна! Береги себя! — Уже садясь в автомобиль, услышала грустный голос Леры.

Глава 26

В комнате прохладно. Работает кондиционер. Разноцветье огней за стеклом, в чернильной темноте летней ночи.

Уютно пахнет пирогами и ещё чем-то, очень вкусным, домашним.

В середине комнаты прекрасно сервированный, широкий стол. Эмма Григорьевна постаралась в очередной раз. Глаза Леры светятся. Переполненная восторгом, она в лицах, рассказывает всё то, что услышала недавно от Саломеи. Казалось, Валерий не участвует в разговоре, не обращает внимания на болтовню женщин. Он поглощён мастерски приготовленным пирогом Лериной тётушки. Затем, с полным ртом:

— Извините! Перебью вашу беседу, дорогие дамы, — обращаясь к Лере. — Я не понял, это что получается! Моля откопала в этом деле второго…

— Когда я ем, бываю, глух и нем! — внезапно строго произнесла Эмма. И совсем ни к месту поучительно и серьёзно добавила:

— Не с каждым первым встречным нужно садиться за стол, ложиться в постель. И даже, — не в каждые входить двери, что перед тобой распахиваются.

Будущие супруги молча переглянулись. Лера легкомысленно пожала плечами.

— Я ничего, ровным счётом не поняла! К чему ты клонишь, тётушка? Саломея, Вадик, Князев не «первые встречные» для меня! Они давние приятели Валерия…

— И, тем не менее, не каждому надо доверять! Тем более, верить в то, что тебе сообщили!

Затем произошло совсем странное. Эмма сердито бросила на стол туго крахмаленую салфетку и резко вышла.

— Слушай, Валери! — обратилась изумлённо. — Ничего не понимаю!

— Сердится, что уезжаешь! Ко всему прочему — дочь со своими истериками достаёт, кстати…

В комнату с подносом вошла Эмма. Она сдержанно улыбалась. Затем тёплым, приятным голосом:

— Уж простите меня! Не знаю, что нашло! У нас, стариков, бывает!

— Да вы всем молодым фору дадите! — произнёс весело Валерий. — Надо же? Придумали!

Эмма рассмеялась, польщённая.

— Спасибо, Валерий. Я-то что! Вот девочка моя! — присела и грустно продолжила. — Ты, Лерочка, беременна, и это славно! Давно пора. И отец ребёнка, слава богу, рядом. А она? Только утром призналась. Ну, помните, говорила я вам о том парне? Так вот, уже как два месяца! — Эмма жестом руки показала округлый живот.

Лера округлила глаза: — Что тут такого? Плохого? Не пойму! Сейчас многие женщины рожают для себя, без мужей!

— Хорошо тебе говорить! Муж рядом! А у нас, в России — родить без мужика, да после третьего курса! Студентка ведь ещё!

— Родит и закончит, твой университет! — не успокаивалась Лера.

— Ладно, хватит об этом! — решительно заявила Эмма. — Закончили разговор! Я аборт ей делать запретила! Так вон, — обиделась! Видите? Её нет с нами. — На мгновение Валерию показалось, — Эмма вот-вот заплачет. Нет. Хозяйка невероятным усилием воли взяла себя в руки. Гости и не подозревали, чего ей это стоило. — Не пришла, — Эмма дёрнула головой, — хотя обещала!

«Когда? Где? Почему? — спрашивала себя, корила. — Как могло такое произойти прямо под её носом? Её недремлющим оком?». Всё так хорошо начиналось. Школа, университет. Что творилось в голове её девочки. Дорогой и любимой. Самой-самой. Красивая, умная, — вся в неё. Она вспоминала год за годом её детство. Льющееся через край, счастье тех времён. Всплыли в памяти и другие картины. Изящно, словно актриса, её девочка, поднося к пухлым розовым губам тонкие музыкальные пальчики, посылала ей воздушный поцелуй у дверей школы. И что же? Когда «это» произошло? Она пыталась сделать всё возможное, чтобы предотвратить. Но воля. Она сопротивлялась. Разум отказывался что-либо понимать и принимать. Он словно утратил связь с телом…

— Так ты, Лерочка, утверждаешь, вернее, твоя Саломея, — внезапно обратилась к племяннице, — что в этих кошмарных убийствах участвуют двое преступников?

— Преступниц! Тётушка! Преступниц!

— Ничего себе! — восхитилась Эмма. — Повидала я на своём веку, но, чтобы среди этого ужаса разобрать, где кто! Нет, это выше человеческих сил. Неужели она и впрямь такая могучая, твоя Саломея? Поразительно!

— Только тсс! — приложила Лера пальчик к губам. — Умоляю!

— Поздно! — хохотнул Валерий. — То, что знает два человека, — знают все!

Эмма осуждающе взглянула Валерию в лицо. Мужчина застыл. Лицо тётушки, вернее, её синие глаза потемнели, смотрели враждебно и холодно. Но было в них что-то ещё. Неприятное. И сильное. Готовность. К поступку. Одна секунда, возможно, — доля секунды. Он словно провалился в их тёмную синеву. Чёрную дыру. Это была настоящая бездна.

— Вы обидели меня, молодой человек! Оскорбили! Причём, походя? За что? Посчитали меня глупой, пустой бабой и болтушкой?

В комнате повисла неловкая пауза.

Валерий смутился. Стало неудобно перед Лерой, да и самой тётушкой, — всё же не мальчик. Лера испугано подняла глаза. «Что творится с Эммой? Или я чего-то не понимаю? Хотя и родственники, но, всё же, слишком мы разные!

— Простите! — Пробормотал Валерий. — Совсем не хотел вас обидеть, извините!

Лера бросила взгляд на часы. Поднялась.

— Нам пора! Собираться надо, да и…

— Присядь, милая! — Внезапно улыбнулась Эмма, изменив настроение в секунду, как прежде. — Хочу тебе сделать подарок. На прощание. В честь вашей помолвки. Одну минуту!

Эмма с торжественным видом протянула Лере открытую бархатную коробочку. Серьги. Огромные сапфиры, переливаясь гранями, преломляя электрический свет, будто два огромных глаза, смотрели на Леру.

— Это всё, что осталось от моей старшей дочери. Возьми их на память! — улыбнулась. — Они удивительным образом подчеркнут твои синие глаза — знак нашей породы, старинной фамилии. Да, не удивляйся! Синие глаза подчёркивает именно фиолет!

— Вы не упоминали о моей… — начала Лера и, как заворожённая, смотрела на украшение. — Не говорили о старшей своей дочери! — вопросительно посмотрела на Эмму.

Эмма, ничего не сказав, вернулась к столу. Молча, никому не предложив, налила коньяку прямо в фужер. Опрокинула, не морщась. Приложила кулачок к носу.

— Не хочу вспоминать! — зло проговорила. — Какая там память? Не хочу! А серьги бери, не брезгуй! Старинные! Антиквары охотятся за такими вещами, бешеные деньги предлагают! Поверь, я знаю толк…

— Что это с ней? — грустно проговорила Лера в номере. — Не пойму! Всегда такая вежливая, утончённая!

— Даже через чур, я бы сказал! — вспоминая последнюю сцену в доме Эммы, раздражённо поддержал Валерий. — Ну, ты за неё не беспокойся. Не обращай внимания. Волевая, крепкая. Она полна сил, эта твоя тётя! Я же тебе говорил раньше и сейчас скажу. Дочь её беременна — раз, ты уезжаешь — два. Опять одиночество! Тем и вызваны эти необъяснимые всплески, одним словом… — Валерий обнял жену. — Как малыша назовём, Лерка?

Та, с иронией: — Тебе известно, кто у нас будет? — Потом задумчиво, — если девочка, то…

— Лера! Валерия! Классно звучит, чёрт возьми! — чмокнул её в лоб.

— А мальчика, — задумалась Лера.

— Только не Валерием! Хватит одного меня.

— Александр! Царское имя! Как тебе?

— Неплохо, согласен!

— Или Филипп!

— Не спорю! В честь того Филиппа? — повертел пальцами в воздухе. — Всё с вами, мадам, ясно! Пусть будет Филипп!

Снова ночь. Летняя изнуряющая жара, кажется, на первый взгляд даёт всем короткую передышку. Но только на первый взгляд. Пласт дневного пекла лишь, на мгновение, — несколько ночных часов, казалось, ослабил давление на всё живое. Тёмное небо усеяно звёздами. Гигантские светила смотрят вниз, будто высматривая и освещая путь всем. Всем подряд, не разбираясь. Тем более, — тем, кто крадётся сейчас, в эти ночные часы, из тёмной стены чуть остывшего адского жара. Крадётся за тем, — другим, — очередной жертвой.

Саломее оставалось совсем немного, всего несколько метров. Услышала неприятный звук шагов. Застыла. Повернула голову назад. Дорожка, что вела к дому, пуста.

«В любом случае, — думала она, прислушиваясь к шорохам вокруг, — неосмотрительно, даже глупо не предупредить Вадика, чтобы встретил!». Слишком поздно сожалеть. И опять, всё из-за Аси! Саломея снова представила приятельницу, их разговор в кабинете Пашкова. Оказалось, Ася поджидала её с раннего утра. Получив категорический отказ генерала от съёмок, надеялась, как выражалась, уломать Пашкова с помощью Саломеи, заодно, взять интервью у неё самой. Пухлые, подкаченные силиконом и деликатно тронутые блеском, губы Аси говорили: — Сим, ну, правда, прямо руки чешутся! Материалец будет, — закачаешься! Ну и мне, как журналюге от телевидения, — дивиденды! Малю — ю — ю-сенькое интервью! Ну, плиз!

Ася не любила ни цветов, ни детей. Во всяком случае, звенела об этом на каждом, что называется, углу. А тут! — Слушай, Сим, так прикольно! Ты всё же волшебница. Я правильно сделала, что послушала тебя! — пустилась рассказывать о мальчике, которого недавно усыновила. — Такой маленький, заботливый. Нет, не дикий, ничуть! Признаюсь тебе, — боялась страшно. Мало ли! Славным оказался парнишка. Такой аккуратненький, деликатный. Убирает за собой всюду. Хочу домой, бегу домой, потому что знаю, — меня там ждут! Ни мои деньги, ни — сама понимаешь… А просто — я! Такая, какая есть! И это слово! Господи, Сима! Не представляешь, как услышу: мама, внутри что-то… Тяжело объяснить!

За время, которое они не виделись, Ася и в самом деле похорошела. Словно сама родила приёмного малыша. Мужчине, который на время подписания сбора всех нужных бумаг и подписей, согласился стать «отцом» и мужем, Ася отстегнула, по её словам, порядочную сумму. Их временный брак вскоре был расторгнут по обоюдному согласию.

Личной жизни Ася отдавала немало сил, но и о работе не забывала. Популярная ведущая самой рейтинговой программы на телевидении, снимала в «свободное» время документальные фильмы. А теперь приятельнице не терпелось узнать подробности расследования всех этих…

Саломея опять остановилась, прислушиваясь. На всякий случай, крепче прижала сумку, пристроила подмышкой пакет с дыней, будь она неладна, а какое ни есть, — оружие. Если что, то… Вначале услышала сильный переполох в кустах сбоку, затем — дикий кошачий визг. Совсем близко, почти у ног по дорожке, на противоположную сторону, в кусты, бежали тот самый, знакомый крупный кот. За ним гналась, звонко лая, собака небольших размеров. По неоновым вставкам в ошейнике узнала соседского пса. Голландский бишон по имени Лёшка. Пёс уникальной породы, как утверждали его хозяева, — молодая приветливая пара из квартиры, напротив, — в эту минуту был похож на простую дворнягу. После такой картины, немного расслабилась. «Расскажу своим, вот повеселятся!» — подтрунивала над собственной мнительностью и страхами. Немного успокоилась, нагнулась, поправила ремешок танкетки. В эту секунду, внезапно, над головой со свистом пронеслась какая-то тень. Что-то тяжёлое. Длинная палка. На этот раз страх сыграл с ней совсем не злую шутку. Спас. Саломея от неожиданности всем корпусом упала на землю. Успела лишь метнуть в темнеющий силуэт той самой дыней. Услышав глухой вскрик, заметила, — силуэт скрылся в кустах, громко шелестя ветками. Сердце выскакивало из груди, словно бейсбольный мячик. Медленно поднялась, испуганно и удивлённо глядя вслед шороху.

— Ты бы ещё под утро явилась! — насмешливо проговорил Вадик, сидя за столом в кабинете, не оборачиваясь, стучал по клавишам, напряжённо глядя в монитор ноутбука. — И что за дела такие? А? Муль? Поздно ведь! — Щурясь, взглянул на листы, разложенные на столе, с чем-то сверяясь. Скользнул взглядом по лицу Саломеи. Белое лицо жены напоминало маску. Жили на нём лишь испуганные, большие глаза. Они смотрели в его лицо, не мигая. Вскочил. Подбежал.

— Что?! Случилось что?! — От волнения, зачем-то, стал трясти за плечи: — Жива?

— Как видишь! — выдохнула, прислонилась к стене. — Меня хотели убить. Кажется.

— Что-о-о? — зарычал Вадим. — Погоди! Ты, кажется, сегодня встречалась с Асей? Затем с Пашковым? Что дальше? Тебя никто не проводил?! Ну — у, знаешь, я им сейчас устрою кузькину мать! — Схватил мобильный.

— Не надо, Вадик, ну, прошу! — жалобно просила. Затем, неожиданно для себя, громко крикнула. — Сядь!

Крик Саломеи никоим образом не подействовал. Вадим продолжал ворчать, набирая чей-то номер: — Нет, я этого так не оставлю! Вовлекли, чёрт знает во что! А сами! Ни охраны, ни… Ещё этот олигарх чёртов!

— Вадик! Ну, как ты можешь?

— Самоубийца, — не слыша её, продолжал ругаться, — со своей этой смертью! И ты, между прочим, свидетель того разговора… Ну, когда его мочить собрались. — Саломея поморщилась от жаргонного слова. Вадим знал, что она терпеть этого не могла, и всё же произнёс. — Никто ещё не арестован, кстати… Может кто-то из них?

— Прошу тебя, — вздохнула устало, — Присядь, пожалуйста. Опустилась на стул. — Не надо так, огульно, всё в кашу! Или в кучу? — усмехнулась вымученно. — Ты же математик. Программист. Где твоя логика? А, милый?

— Хорошо! Согласен. Мухи отдельно, котлеты отдельно — Чуть остыв, усмехнулся в ответ. — Ты права, надо успокоиться! — Чаю? Кофе? Говори, чего тебе хочется? — Услышала голос мужа из кухни.

— Не знаю. — Проговорила тихо. Поднялась, прошла следом. Сложив руки, опёрлась о косяк арки: — Дюша! Где-то коньяк был.

Вадим серьёзно посмотрел на неё. — С этого и начнём, пожалуй! — ухмыльнулся. — Ты давай, дорогая, нечего стоять, будто… Вижу! Весь день ничего не ела! — Подвинул стул, усаживая жену за накрытый стол. — Начнём всё сначала, — начал спокойно и деловито, — давай-ка, по порядку. Так ты говоришь…

Саломея разбудил настойчивый телефонный звонок. В квартире, кроме неё никого не было, — Вадим выехал по делам чуть свет. Стационарный аппарат на столике в прихожей не унимался, пока не подняла трубку. Телефон по неизвестным причинам не высветил номер звонившего. Странно. Кто там в такую рань? Недовольно, всё ещё спросонья:

— Алло! Вас слушают!

— Проснулась, ведьма? — раздался скрипучий голос.

— Господи! — Рассеяно и недоумённо: — Кто это?

В трубке раздался самодовольный неприятный смех.

— Не догадываешься? Помни теперь, дорогая, ты — труп. Безобразный и смердящий!

Послышался короткий смех, затем — гудки…

Плотно запахнула халат. «Что за дурацкие шутки? Кому пришло в голову так разыгрывать её, хотя… Шутки? — потёрла виски, размышляя. — И голос? Женский, мужской? Не разобрать!». Пыталась размышлять, — мысли путались. Ничего не получалось. Догадки? Соображения? Стало страшно. Злясь на себя, раздражённая, направилась в кухню. Невероятно, — вдруг захотелось спрятаться, да так, чтобы никто не нашёл, никто не разнюхал её местонахождение. Набрав в грудь воздуха, чтобы успокоиться, сделала несколько дыхательных упражнений. Напрасно. Присела на стул. Плотно запахнув на горле ворот халата одной рукой, другой пыталась сделать крепкий кофе. Аромат свежих зёрен из кофемолки немного, так ей казалось, взбодрил и сосредоточил. Страх и волнение, перемежаясь, путаясь друг с другом, по-прежнему, не оставляли. Слегка тошнило. «Думай, думай! Главное, не бояться! Нет, меня не испугать, потому что…». Послышался осторожный лязг ключей в замочной скважине. В висках пульсировала кровь, словно кто-то бил в барабаны изо всей силы. Рефлекторно бросила взгляд на стойку с кухонными ножами. Схватила самый большой, для разделывания мяса. Подошла к двери, встала за стенкой шкафа — купе в прихожей.

Снова неуверенный звук ключей в замочной скважине. Бронированная дверь медленно стала распахиваться, сокращая расстояние, — между пугающей неизвестностью и её зыбким убежищем. Снова шелест чего-то тяжёлого. На пороге… Вадик!

— Принимай, мать! — Поблёскивая матовыми зелёными боками, всю прихожую заполнили арбузы. Десятка два.

Саломея опустила нож, спрятала за спину.

— Арбузная диета. Займёмся? — мотнул головой. — Моль? Ну, скажи хоть, какой я у тебя молодец и… Не понял! — Заметил нож в её руке. Иронично: — Мясо для мужчины, всё же, на первом месте! Умница! Сразу видно, хорошая жена, ждёт мужа, чтобы… — Направился в кухню. — Ну — у! — разочарованно. — Ты его даже из морозилки не достала…

Внимательно глядя на жену:

— Я что-то не понял! Или пропустил? А? Муля?!

— Только спокойно, Вадик! Договорились? — Она вернула нож в гнездо стойки, затем обратила к нему застывшее лицо.

— Только что, — кивнула в направлении прихожей, — мне звонили! С угрозой!

— Та-а-к! — Многозначительно протянул Вадим, присаживаясь. Рассеянно взглянул в окно, обвёл взглядом кухню. Саломея отлично поняла, — за многие годы совместной жизни, — этот его жест не сулил ничего приятного. Замерла. В ту же секунду пожалела о сказанном. Страх, всё же, мощная, невероятная вещь. Чего не скажешь, когда…

— На тебя, дорогая, если меня не подводит интуиция, началась охота!

Подняв глаза и, глядя ей в лицо, словно изучая, спокойно, вдруг, произнёс Вадим.

— Из этого следует, значит…

— Я — на верном пути! Вот что это значит! — закончила за него предательски дрожащим голосом. Отвернулась. — Но как? Каким образом…

— А ты твёрдо уверена, что это всё не дружки — коллеги того олигарха?

— Не думаю! — вздохнула, затем, без причины, быстро, вытерла руки бумажным полотенцем.

— Это, между прочим, тоже нельзя сбрасывать со счетов… О! Налей-ка и мне кофейку! Давай думать, дорогая! Хотя, нет. Вначале следует позвонить Пашкову!

— Может, не стоит? Чья-то идиотская шутка? — неуверенно возразила.

— Ты, что? Серьёзно? Неужели и то нападение… Неудачное, слава тебе, Господи! Не-е-ет, Муля! Сразу два совпадения? Ещё недавно ты намекнула, что я — неважный аналитик. Но здесь, извини, и дураку понятно. Несколько совпадений за короткий срок? Так не бывает! Поднялся.

— Я сейчас!

Приложив мобильный к уху, Вадик нахмурился и вышел из кухни. Саломея не слышала, о чём именно говорили мужчины. Но высокие интонации мужа, — он на чём-то настаивал, — поняла: разговор по телефону для собеседников был не из приятных.

«Умрёшь ты, и Смерть не замедлит, предстанет с усмешкой своей»,[5] — пришли, вдруг, на ум строки… — Да, что же со мной происходит? Припугнули? И что из того? «Соберись! Соберись! — твердила себе. Что помогало в такие минуты? Звонок Князеву. Один звонок! «Попробуй сама! — шептало, что — то, настаивало внутри. — Ну же, Саломея! Немного усилий и…».

Яркий белый свет над головой. Стены слева, справа раздвигаются и тают. Их нет. Незримая сила подхватила и понесла к белому сиянию. Чуть слышно ступает по платформе. Сомкнутое пространство отсвечивает синим. Там, где преломляются синий с фиолетовым, она видит два знакомых женских силуэта. Хрупкий силуэт юной девушки выражает смирение. Печальные глаза смотрят с тоской. Саломея чувствует: это прощальный взгляд. Нисколько не страшно, она знает — её не коснётся. Тяжёлое тёмное пятно взметнулось и направилось к ним обеим. Пожилая женщина смотрит вызывающе и зло. Аккумулируясь, растворяется в чёрном облаке. Исчезает. Серебристый свет озаряет платформу. Девушка, что стояла рядом, — исчезла. Включается чётко отработанный алгоритм действия. Она возвращается.

Толчок.

Знакомые стены. Ниша в окне. Она снова здесь, где привыкла находиться, когда решается любая, внезапно обозначившаяся на горизонте, головоломка. Маленькая, цвета фуксии, вышитая подушечка. Она — под головой. Конечно, Вадик постарался. И тут услышала знакомое, насмешливое:

— Что, милая? Отошла? А ну, давай, присоединяйся!

На круглом блюде — ярко — красные ломти арбуза. По кухне витает свежий аромат. И снова насмешливое:

— Давайте-давайте! Вставайте, девушка, не пожалеете! Заодно и покумекаем!

— Ну, разве что, «покумекать», — также, иронично, отозвалась Саломея.

— Вы, барышня, не ёрничаете, а лучше послушайте драгоценного супруга. — Вадим надкусил красную сахарную плоть арбуза. — Я тут посидел, пораскинул кое-чем, пока ты, — красноречиво, веером покрутил пальцами возле головы, — сама понимаешь! Так вот… — Сплюнув, положил семечки на блюдце. — Кто из наших знает об этом, «твоём», деле?

— Что ты удумал, Вадик! Что-то нереальное. Хотя. Подожди. Я, — начала Саломея, — ты. Ты не в счёт! Валерий. Тоже не в счёт! У него только бывшая тёща. Погоди! Лера! Новый человек! Кому-то рассказала? О ком часто упоминал Валька? Правильно. Её родственницу. Какую-то тётушку. Погоди! — усмехнулась, стала энергично жать на кнопки мобильного.

— Кому? — подался вперёд Вадик.

— Лерке! За океан!

Вадим пожал плечами: звони. Но что толку?

— Ну, Моль! Ну, прости! — умоляла Лера, — знаю, да! Болтушка я! Но не каждому встречному, только тётушке. — Жарко оправдывалась, — согласись, всё же не чужой человек! — Дальше — расспросы о здоровье, настроении. Разговор окончен. Длинные гудки. Саломея сдвинула брови, задумчиво и серьёзно, продолжала смотреть на трубку.

— Мимо? — воскликнул Вадим. — Как видишь! Ладно, думаем дальше! А давай, — дёрнул плечом, — ещё раз посоветуемся с Пашковым.

— Ни в коем случае! Они все и так на меня вот такой зуб имеют! Голову, считают, им морочу! А тут, скажут, женщина окончательно с катушек слетела. Всё ей мерещится, кажется! Однозначно подумают: цену себе набиваю! Не буду! Как хочешь, и тебе не позволю!

— Вон оно, как! — взвился, неожиданно, Вадик. — А мне прикажешь: сидеть и ждать? Молча наблюдать, пока тебя не…

Саломея молча встала из-за стола, прошла в спальню. Словно вымещая на ком-то негодование, долго взбивала подушку. Не знала, сколько времени пролежала, вот так, с закрытыми глазами. Не заметила, как сумерки занавесили окна. В комнату тихо зашёл Вадим. Зажёг настольную лампу у изголовья: — Моля! — позвал нежно. — Поднимайся. Ночью спать не будешь!

Не успел договорить — раздался телефонный звонок. Саломея встрепенулась. Резко встала.

— Дети звонят! — мужу: — Ну, скорее же, Вадик! Подними трубку!

— Ах, ты, сволочь! — до слуха донеслось ругательство. Выйдя в прихожую, потрясённо смотрела на мужа. Вадим стоял к ней спиной, продолжая кричать в трубку: — Назовись, гад! Достану — убью!

— Ты, вначале достань, умник! — услышал в ответ. — Венок и место на кладбище закажи своей бабе. А пока… — раскатистый смех и длинные гудки. Вадим какое-то время с ненавистью смотрел на трубку.

— Опять? — Саломея покачала головой. — И неясно, да? Чей голос? Мужчина или женщина?

— Конечно, мужик! — будто самому себе ответил он. Повернул к ней лицо. — Шутки?! — кивнул в сторону аппарата. — Одну из дома — не пущу! Возражения не принимаются! Или со мной, или… Звоню Пашкову! Пусть устанавливают эти свои милицейские штучки — примочки… Хотя, может, запишем голос на автоответчик. Для начала! Отдашь ему кассету, там видно будет!

Наткнулся на вопросительный взгляд жены.

— Знаешь, дорогая, что такое Фоноскопическая экспертиза? Голос каждого человека, как не меняй, уникален так же, как отпечатки пальцев! Так вот, в наше время по голосу можно определить очень многое, даже рост и вес…

Глава 27

Как ни старалась, — держалась, крепилась, — одиночество оставалось. С ней, в ней самой. Сопровождало всюду. Навязчиво. До смертельной тоски. Приходилось нести его, словно второе «я». Очень близкое. Родственное. Несмотря на свой возраст, её движения были лёгкими, свободными. Она знала и чувствовала, да многие окружающие давали ей понять: в свои семьдесят с лишним, она была изящной и элегантной. Вот и сейчас, в эту минуту, направляясь к противоположному выходу на первом этаже крупного супермаркета, она ловила восхищённые взгляды мужчин и женщин. Было приятно. Краем глаза косилась на витрины, — там выставлены стильно одетые манекены. Сравнила. Да, как ни странно, — в свои семьдесят семь, — у неё такая же тонкая талия и прямая спина. И одета была не хуже, как всегда. Нет ни с иголочки, — это нелепое суждение она оставляла толпе, — одета была всю свою жизнь со вкусом и роскошно. И роскошь эта была тихая.

Неприметная. Единственное, что портило настроение и огорчало в последнее время, — ноги. Стали беспокоить, немного отекать. Белую кожу, как прежде — стройных, совершенной формы ног прорезали синие вены. Пришлось спуститься, что называется, на низкий, устойчивый каблук. Она ничуть не сомневалась: первая ласточка, предвестник старости.

Стеклянные двери автоматически раздвинулись. Глаза наполнились слезами. Летнее марево грубо, казалось всей пятернёй, заехало в искусно подкрашенное лицо. Она задохнулась от неожиданного контраста. За спиной — приятная прохлада торговых залов супермаркета, один шаг вперёд, и — адское пекло. Всё вокруг какую-то секунду кружилось. Шаталось. Ещё немного и, казалось, упала бы, но мужские сильные руки подхватили, подвели к поручням. Она взглянула на спасителя. Молодой мужчина лет тридцати. Открытое, симпатичное лицо. Смуглая кожа эффектно оттеняет серые глаза. Пристальнее, чем нужно, посмотрел в лицо. От его взгляда внезапно что-то внутри ощетинилось, насторожилось. Ей знаком был этот взгляд. К большому сожалению. Она всё ещё слишком хорошо помнила всех тех, кто вот так смотрел. Смотрел, грабя и убивая, играя придуманную роль. Насмотрелась всякого, — на десять жизней хватит. И вот сейчас. Вряд ли кто мог провести её, даже имея такую привлекательную внешность. А изысканные манеры… Да уж, время идёт! Хотя, спасибо! Спас от падения! Не дай бог, в таком-то возрасте, — перелом шейки бедра. А там, — бедро на спице, хромота… «А загорал-то, голубчик, не в районе Московского водохранилища, — Эмиратах», — мелькнуло в голове. Мужчина не отходил, по-прежнему, стоял рядом, галантно придерживая за руку. «Погляди, погляди! — насторожилась ещё больше, чувствуя, как от внимания «спасителя» не ускользнули на вид очень скромные украшения в ушах и на пальцах. «Сейчас предложит проводить до дому бедную старушку, а там… Сколько же старых, богатых тёток в наше время клюёт на… И этот — туда же!». Стало смешно. Молодой человек немного опешил, глядя на странно улыбающуюся интеллигентную пожилую женщину. Разглядывая, предположил, какой она была красавицей когда-то.

— Вы меня напугали! Жара! Нужно быть осторожнее! — улыбнулся в ответ. — Вижу, слава богу, с вами всё в порядке! — произнёс слишком проникновенно.

«Ох, уж, этот тон! Вот шельмец! Но хорош! Ничего не скажешь! Ой, Господи! Ничего-то в мире не меняется!», — затем вслух:

— Интересуешься? В антиквариате разбираешься, сынок? — изящно выбросила в воздух руку с перстнями и браслетом. — Молодцом! — язвительно покачала головой. — Понимаю! Только мои, малыш, Эдемовы сады — в прошлом! — С прищуром умных, настороженных глаз. — Решил старушенцию грабануть?

— Откуда… — растерялся «спаситель», даже попятился.

— Эх, ты! — продолжала журить она. — Даже старостью не побрезговал! Ладно, прощаю! Вызови-ка мне такси! А тебе самому, голубчик, советую учиться! Не дорос! На «дело» решил пойти? — засмеялась. — Пошёл вон, щенок!

Садясь на заднее сиденье такси, горестно вздохнув, подумала про себя: «Нет! Хватит коньяк хлебать ночами! Не ровен час, умереть недолго вот так, в вонючем, грязном углу!».

Бросив сумочку в передней, присела у зеркала. Планы, связанные с тем делом, были грандиозные. Всё бы ничего! Но… Убрать, ох убрать, и как можно скорее! Ишь, чего удумали? «Привлечение нештатных специалистов с незаурядными способностями…», — вспомнила услышанный недавно комментарий из криминальной хроники всё по «тому» же делу. И как только удаётся такое, невероятно!.. Нет! Не допущу! Ничего, ещё посмотрим! Конец близок! Я так решила!

Приблизила лицо к зеркалу. Новые две морщины пробороздили подбородок.

Но как быть? Что придумать? Здоровье! Оно стало подводить. Да и зрение уже не то! Сколько раз себе самой клялась и божилась больше не пить… Воспоминания. Бередили без того, израненную душу. Затягивали в бездонную пропасть, с каждым днём, годом всё настойчивее и сильнее ворошили память, будоражили. Сопротивлялась, как могла. Однажды ночью, как показалось, раздавленная ими окончательно, долго лежала с открытыми глазами, не могла уснуть. Боялась закрыть на минуту, на секунду. Потому, как, прошлое. Словно кадры фильма — ужаса. Пережитое. Её жизнь. Красочнее и безжалостнее, в очередной раз, проносились вихрем, оставляя в душе сожаление и пустоту.

Впервые в жизни решилась посетить церковь. Служка продала свечи, объяснила: куда, к какой иконе ставить.

Прошли три дня. Полного покоя. Она была рада, почувствовав облегчение. И тут… Очередное сообщение по телевизору. Криминальные сводки. В них высокопоставленные сотрудники МВД намекают на современные уникальные методы раскрываемости преступлений, сообщают об опытных сотрудниках, принимающих участие в раскрытии очередной серии. Она подходит к бару, достаёт очередную бутылку. Виски? Коньяк? Какая разница? Однажды соседка с подозрением в голосе спросила: как ей удаётся в таком возрасте хорошо выглядеть и так дорого одеваться, откуда такие деньги? Знала бы, глупая баба, с кем ты разговариваешь! Да пошла она! Внутри стало тепло, никаких мыслей, потянуло в сон. Кто там ещё? Входная дверь распахнулась.

— Опять?! Ты же обещала! — сквозь пелену алкогольного дурмана слышит возмущённый звонкий голос. — Как ты можешь? Мне плохо! Мне тяжело! Кто поможет, ну, ответь, мамочка!

— Пошла ты вон! Деньги знаешь где! — Затем бормотание. — Тоже в подоле принесла! Забирай и пошла отсюда… Шлюха!..

— Мама! Ну, мам! Очнись! — Трясёт, затем, обхватив лицо. В эту минуту — абсолютно чужое. Всматривается в полузакрытые глаза. Внезапно они распахиваются, глядят бессмысленно и пусто. Вялые, сморщенные губы бормочут, словно в бреду.

Девушка наклонила голову, пытаясь что-то разобрать. Но. Лучше быть глухой, чем слышать это. Шёпот напоминал исповедь. Страшную исповедь пьяной старухи. Наконец, удалось разобрать почти бессвязное:

— Не допущу! Ничего тебе не поможет…

Напуганная, девушка вскочила. Пятясь назад, недоумённо уставилась на женщину. Та лежала, в хмельном забытьи, продолжая свой нелепый, бессмысленный монолог. Мама! Когда-то дорогая, единственная на всём белом свете, — она, сколько помнила себя, — не прекращала восхищаться и гордиться ею. Мама! Девушку трясло. По щекам катились слёзы:

— Я не могу! Я не справлюсь сама! Помоги! Ты же обещала, мама?

В ответ — тишина. Гробовая. Во всей огромной квартире. Тишина отдавалась, как гром, как раскатистое гулкое эхо страха и обречённости. Эта квартира, её дом, когда-то неприступная крепость. Всё развалилось на глазах, ушло безвозвратно, куда-то делось. Уют, стерильная чистота, дорогая мебель — всё на месте, как прежде. Но зачем, для чего всё это, если исчезло, бесследно испарилось главное…

Она немного постояла, подумала о чём-то. Слёзы высохли, на смену пришли злоба и отчаяние:

— Ненавижу! Тварь! Лучше умереть, чем вот так!

Девушка выбежала из подъезда. Шла, куда глаза глядят. Безразлично. Просто — по улице. Опять слёзы. Застыли в глазах, — даже к лучшему, причудливым образом искажая зрение, а вместе с ним — людей, дома, улицы.

— Ненавижу! Никого ненавижу! — тихо шептала, повторяя вновь и вновь. Она давно имела своё, сложившееся мнение по поводу всего происходящего. Тайное намерение подкралось вновь. С каждым разом крепло и утверждалось всё сильнее…

Глава 28

Вадим, сгрёб в охапку все пакеты с продуктами, зашёл в подъезд. Саломея ещё раз заглянула в багажник, проверила салон. Вроде всё, ничего не забыли. Не то, что в прошлый раз. Навестив детей в доме Князева за городом, возвращаясь очень поздно, — из-за пробок, — вымотались так, что забыли в салоне автомобиля большого зеркального карпа. Ночью стояла такая же сорокоградусная жара, что и днём. Рыба, естественно, пропала. Утром Саломея чуть не плакала от обиды. Ерунда, что салон автомобиля пришлось дезодорировать всем, чем только можно, избавляясь от запаха. Огорчало другое. Не удалось попробовать ни кусочка этой славной рыбины.

— О! Повестка! — удивлённо воскликнул Вадик. Опустив пакеты, стоял у почтового ящика и крутил белым клочком бумаги. — Наверняка, по тому делу! Ну, соседа…

Саломея внимательно прочла.

— Надеюсь, сюда, Вадик, — махнула листом, — я поеду одна?

— И не мечтай! Ну, Мо-о-ль, — протянул сокрушённо, — договаривались, ведь!

— Хорошо-хорошо! Не стану я с тобой ссориться! — хмыкнула. — А твоя работа? Кстати! Чем на этот раз оправдаешься? И учти, это, — снова взмахнула листом, словно веером, — не на полчаса! Неизвестно, сколько…

— Да понял я! Избавиться хочешь? Моя опека тебе не нужна, да?

Они уже были в кабине лифта. Саломея протянула руку, поглаживая мужа по щеке, произнесла с улыбкой:

— Хороший, хороший! Не обижайся! Преданный и верный мой…

— Пёс!

— Ну, зачем так, Вадик! Прямо-таки, сразу — и пёс? — сквозь смех произнесла. — Хотя, есть в этом что-то…

— Продолжайте, мадам, — иронично заметил Вадим, — веселитесь! Мне по душе ваше нынешнее состояние! — Неожиданно мягко перехватил и поцеловал её руку.

Опознание. Саломея стояла возле большого стеклянного экрана. По другую его сторону, видела, как в комнату завели несколько молодых мужчин.

— Вы узнаёте кого-нибудь из этих людей? — обратился к ней следователь.

Конечно, она узнала тех двоих. Тогда, на лестничной площадке. Эти двое обсуждали… Ей показалось, на неё впились — холодно и равнодушно, — те самые глаза. Именно этот человек интересовался тогда у напарника: способен ли тот идти до конца.

— Они вас не видят! — Произнёс следователь, уловив едва заметное волнение. — Посмотрите внимательно, ещё раз. Кого из них вы видели в день гибели вашего соседа на лестничной площадке?

Второй «знакомый» ей мужчина был, на удивление, спокоен, безучастно смотрел по сторонам. Саломея указала на них. Затем прошли в кабинет следователя.

— Распишитесь, пожалуйста, здесь и здесь! — мужчина указал на галочки в протоколе. В это время зазвонил телефон. Взяв трубку, хозяин кабинета, внимательно взглянул ей в лицо.

— Что же вы не сообщили, что знакомы с генералом Пашковым?

— А эти двое? — не ответила на вопрос. — Что будет с ними?

— Будем проверять! Пока задержим, а там… Кстати, — дёрнул головой.

— Почему сразу не сообщили в органы об этом, услышанном тогда разговоре? Вы же, как утверждают многие, — нехорошо улыбнулся, — ясновидящая или что там? Не разбираюсь в этой чепухе.

— К этому делу, — кивнула на протокол Саломея, — моя, как вы говорите эта вся «чепуха» не имеет никакого отношения.

Мужчина вскинул голову и очень серьёзно заявил: — Вы — свидетель! Мало того… — Затем, слегка с иронией: — И откуда, разрешите спросить, такая уверенность?

— Я не просто уверена. Знаю! — Немного помолчав, спросила: — Те двое, всё же… Что их ждёт?

Не ответив на вопрос, следователь хмыкнул: — Вы, оказывается, и с органами сотрудничаете? А с нами? — усмехнулся. — Понимаю! Рылом, что ли, не вышли? Пашков приглашает вас к себе, в кабинет! Могу предложить машину!

— Спасибо, не беспокойтесь, я — на своей!

— Как знаете! — засуетился, бесполезно переложив, с места на место несколько листов. Теребя тонкую папку с бумагами, видимо, не решался спросить — Будете генералу на нас жаловаться? — лицо пошло красными пятнами.

— За что?! — недоумённо спросила, оглянулась, взявшись за ручку двери.

— Вон, — кивнул на телефон, — из-за вас уже и нагоняй получил! Что, мол, мучаете, отрываете от дел хорошего человека!

Саломею обескуражили тон и догадка следователя. В ответ, молча, пожала плечами. Не нашлась, что сказать, кроме: — Всего хорошего!

Не успела сесть в машину, раздалась мелофония сотового.

— Саломея!

— Неужели…, — перебила, с тревогой в голосе, — опять?

— Вы в дороге? — не ответил сразу. — Ну, не совсем то, о чём подумали… Я вас жду! Это очень важно!

В кабинете Пашкова уже сидели за столом Крошеминников и Вольнов. От неё не ускользнуло то, как мужчины взглянули на неё. Выражение их лиц выдавало беспокойство и ещё что-то, — сразу не поняла. Антон Крошеминников без улыбки поздоровался и направился ей навстречу. В глазах — тревога и… жалость. Вот уж от кого не ожидала. Она заметила, что и Аркадий Петрович едва сдерживал беспокойство. В самом воздухе витало нечто. Сердце заныло от предчувствия.

— Так что же произошло? Можете, наконец, объяснить?

Олег Вольнов предложил ей стакан воды.

— Только спокойно, Саломея! — заботливо начал Антон Крошеминников. — Без паники!

— Нет, это выше моих сил! — нетерпеливо воскликнула. — Ну, говорите же, наконец!

Генерал выложил снимки на стол.

— Очередная жертва? Я так и знала, — внимательно взглянула на фото.

— Неподалёку от твоего дома был найден труп женщины сегодня ночью. Возраст, приблизительно сорок — сорок пять лет. А теперь, Саломея, приглядись! Никого не напоминает? Цвет волос, платье…

— Напоминает… Меня! — предательски задрожали пальцы.

— Верно, ты и эта женщина — просто один человек! Если не присматриваться, конечно!

— Интересно другое, — начал Крошеминников, — сила удара та же, но способ убийства другой. Тот, каким были убиты другие, не основные жертвы. Мы прозвали их ложным «приложением». Покажется невероятным, но кто-то «разбавляет» серию, как мы предполагали раньше говорили, нас явно пытаются… И ещё одно. Самое главное! Вспомни, каким образом, когда и где, кто-то узнал о том, чем ты занимаешься?

— Как это, кто? Все мои. Муж, дети! Дальше. — Не хотелось Саломее называть, но пришлось. Вслух: — Кто ещё? Старые, проверенные друзья.

Поймала на себе осуждение всех, кто находился в кабинете. Назвав фамилию Валерия, Игорь Вольнов присвистнул. — Неужто, тот самый? Международный обозреватель — аналитик? — Саломея согласно кивнула.

Продолжила: — Его невеста, Валерия.

— Понятно! Знали многие! — с досадой прокомментировал генерал. — Неразумно и неосмотрительно, Саломея! Не ожидал, признаться! — Ей стало стыдно, неудобно перед этими людьми. Она считала себя предателем, опустила голову. И всё равно, совершенно искренне не понимала, чего это, вдруг, так всполошились её «коллеги». Дальше она подробно, в деталях, сообщила, кто такая Валерия, о цели её приезда. Затем выложила на стол кассету с записью угроз по телефону, рассказала о нападении поздно вечером, в тот день, когда последний раз была в кабинете у Пашкова.

— О — о — очень интересно! — снова многозначительно и недовольно заявил генерал. — И когда же ты собиралась нам предоставить эту информацию? После того, как…

— Аркадий Петрович! — Заметив, как побледнела женщина, обратился Антон. — Прекратите пугать нашего коллегу!

Внезапно, Крошеминников, выбрав, свой обычный, ироничный тон, улыбаясь, обратился: — Понимаю, Саломея! Женщины, ох, как не любят соперниц! Тем более, двойников. — Открыто улыбнулся, — но, знаешь, я рад, чёрт возьми, что у тебя он был, иначе…

— Спасибо на добром слове, милый человек! — произнесла иронично в тон, затем улыбнулась.

— Вот и славно! — генерал повеселел. — Стали пикироваться? И, слава богу! Значит, жизнь налаживается! Признаться, Саломея, не знал, как всё это, — кивнул на снимки с места преступления, — преподнести. А вы — молодцом! — Положил тяжёлые ладони на стол, сдвинул брови:

— И всё же, вы сами — то, как считаете? Хулиганское это было нападение или…

Вопрос его прозвучал мягко, но она не стала передоверять Пашкову и его коллегам своё видение. В очередной раз промолчала. Теперь её мучило и волновало одно. Как далеко зайдёт тот, второй. Преступник паникует, пытается вести по ложному следу и спасает своего… Своего кого?

Глава 29

_.

Сумасбродная идея попасть сюда созрела давно. Неважно, когда именно. И вот она здесь. Что дальше? Хочется кричать. Кричать от боли, как резаной, во весь рот туда, в эту безмолвную бездну. Громко. Неважно, как. Никто не услышит…

Ещё немного и он родится. Кем он станет? Таким же чудовищем? Она не допустит, а значит… Нет, не стоит жить. Ни ей, ни ему, как и всем тем, которые уже там, далеко, на дне бездны. Надо заснуть. Навсегда. Взгляд вновь скользит вниз. Темнеющая пропасть манит. Автомобили, детская площадка, одинокая беседка. Безлюдно. Пусто. Никого. Как в её душе. Темно и пусто. Никто не желал её рождения, а она… Родилась, чтобы родить его, — другое чудовище. Такое, как все они! Чёрная тоска и отчаяние назойливо ползёт в середину сердца. Поднимается выше. В середину головы. Слышен шёпот. Упорный. Тихий и вкрадчивый. Вот и они, — тёмные силуэты. Чудовища обступили, чего-то просят. Дышат ей в лицо. Что ещё? Хватит! Пропасть настойчиво зовёт и манит, оскалив тёмный взгляд. Не хочу — у — у!

Она летела вниз, нелепо взмахивая руками. Тёмная пропасть приняла её. Сердце замерло и остановилось прежде, чем тело коснулось асфальта…

_.

— Саломея, смотрите внимательно! — предложил Крошеминников. На этот раз вчетвером, их взгляды цепко следили за тем, что происходит на экране монитора.

— Эта запись сделана накануне последнего преступления. Там, рядом автостоянка. Их камера слежения кое-что зафиксировала. Мы изъяли запись, решили показать её вам… Маньяки обожают различные схемы, ведомые только их, больному воображению.

Наблюдая за всеми, кто запечатлён на записи, Саломея, внезапно, обратила внимание на редкую толпу, в ней — хрупкий, девичий силуэт. Девушка пересекала дорогу, с опаской поглядывая по сторонам. Неожиданно для всех присутствующих, произнесла:

— Наконец-то вы поверили! А ведь алгоритм был, да и мотивация… — Выставила указательный палец. — Она! Это она!

— Да-да! — повторила она. — Три по три! Три молодых, три зрелых и три пожилых. Чтобы запутать след, кто-то вмешался, убив ещё двух одного возраста затем ещё одну! Явно, кто-то второй! Итого… Плюс «я». Итого, тринадцать!

— Продолжайте, Саломея! — произнёс спокойно, но нахмурился, однако, генерал.

— Возможно, убийца видит в жертвах своих близких. Убивает юных, как сама. Молодых, видимо, как её мать и очень пожилых, как бабушка. А вот сила удара? Мы говорили об этом много раз, — отвлечь, запутать следы!

Выключив монитор, присели за стол.

— Я в это мало верил, — начал генерал, — скажите спасибо вашим защитникам, особенно Антону, а также Игорю. Они настояли! Так вот, Саломея, мы установили следующее, да и в фоноскопической лаборатории экспертиза подтвердила… — Пашков встал из-за стола, нервно стал прохаживаться по кабинету.

— Итак, всех нас можно поздравить? Для задержания всё готово! — воскликнул Крошеминников, обращаясь к генералу.

— А я? — порывисто поднялась из-за стола Саломея, — разрешите и мне с вами?

Аркадий Петрович выразительно взглянул на Крошеминникова. Твёрдо произнёс:

— Почему бы и нет? Считаю, вы имеете на это право…

Автомобиль быстро примчал по адресу.

Синие глаза лежащей на кровати пожилой женщины смотрели на них без всякого удивления. Ей было плохо, и, тем не менее, старухе удалось скорчить брезгливую гримасу. Затем усмехнулась, глядя на Саломею:

— И ты с ними! — будто развеяла прежние сомнения. — Явилась, значит! Ведьма!

Отвернулась. — Убили, изверги! — ни к кому не обращаясь. Сквозь рыдания: — Если бы не ты, ведьма проклятая, жила бы моя доченька!

— Внучка ваша! — тихо уточнил Крошеминников. — А дочь свою вы убили так же, как когда-то мужа.

Повернул голову к Саломее:

— Знакомьтесь! Та девушка, что была на видеозаписи, — дочь, а вернее, внучка этой самой Эммы. Валентина — Виолетта. Жена бандита Захара Зубова!

Саломея застыла.

— Да, Саломея, та самая тётушка твоей знакомой из Штатов — Валерии! Она же, Эмма Григорьевна!

— О, Господи! — выдохнула Саломея.

Синие глаза Валентины — Виолетты вонзились ей в лицо. Старуха чего-то ждала. Напрасно. Саломея не отвела взгляда.

Она чувствовала: женщине не просто плохо, — она умирает. Синие глаза тускнели. Седая прядь выбилась и упала на лицо.

— Надо срочно вызвать Скорую! — тревожно произнесла Саломея. Крошеминников быстро спросил:

— А где же ваша внучка? Вы и её?

Старуха в ответ внезапно усмехнулась.

— Если бы не ты, ведьма, жила бы моя Оленька до сих пор! Умерла Оленька! Бросилась с крыши дома. Вчера похоронила! — Затем отчаянно: — Эх, зрение меня подвело! Обозналась я! Роковая ошибка стоила жизни моей драгоценной…, — не договорила, бессильное рыдание сотрясло её тело. Полежав минуту, видимо, собрав последние силы, еле шевеля губами: — Там! — показала в сторону, — записка Оленьки! Хотела помочь ей! Она ведь беременная… Была! Не знаю, откуда, — старуха вдруг попыталась подняться, — помогите мне!

Саломея помогла женщине приподняться на подушках.

— Не знаю, откуда! — повторила тяжело, почти растерянно, ни на кого не глядя. — Почему это началось у Оленьки? Как? Ведь я её любила больше всего в жизни!

Крошеминников прочёл длинную записку. Она напоминала признание. Признание человека, который принял твёрдое решение. Окончательное. Покончить с жизнью. Протянул бумагу Саломее.

«Не судите меня строго, прошу всех, кто прочтёт это! Страх и ужас сопровождает меня. Больше не могу! Когда мне было семнадцать, в диком пьяном бреду моя мать — бабушка призналась во всём, что произошло с ней и моей настоящей матерью. Это было потрясением, шоком! Господи! Ну, за что?! Не верилось! Оказалось, и мать, и бабушка — чудовища! Я беременна! Не хочу на свет произвести такое же чудовище! Ненавижу их всех! Я — убийца! Девять! Напоминали бабушку, мать и… меня! Убивая их, убивала себя!». Дальше автор записки, подробно, в деталях описал, как всё происходило.

— Я стала следить за Оленькой! — продолжала исповедь старуха. Она не успокаивалась. И мне стало страшно. Впервые в жизни. Я была готова на всё! Подкараулила и убила вначале двух, — странно усмехнулась, — что смотрите? Представьте себе! Да! Молодость вспомнила! Затем ещё одну!

— Решили убрать и меня. — Напомнила Саломея.

— И не учли одного! — вмешался Крошеминников. — Экспертиза! Технологии шагнули вперёд настолько, что… Мы определили, — сила удара была разной, потому это не вписывалось в серию!

— Я поняла, поняла раньше, что сделала что-то не так! — пробормотала старуха. — Но, как тебе удалось? — Взглянула на Саломею потухшими глазами. — Если бы не Валерия! Именно от неё узнала, поняла до конца — Оленька в опасности! Чего мне это стоило! Как там, по-вашему, заметала следы, но…

Затихла. Казалось, жизнь уходит из этой пожилой, красивой когда-то женщины, прямо на глазах. Плотно закрыв глаза, через минуту шёпотом произнесла снова:

— Там, в кладовой оно! То самое, что вы ищете!

В пожелтевшую газету, чудом уцелевшей «Пионерской правды», что была издана в середине шестидесятых прошлого столетия, была завёрнута палка. В ней — вбитый длинный гвоздь. Кровь. Никто даже не пытался смыть её.

Лицо женщины приобрело восковой оттенок. Последнее, что услышала Саломея, были хриплые, прерывистые слова: — Бездна! Тёмная! Надо мной! — Затем, паническое: — Она смотрит на меня! Боже! Она также смотрела на Захара! Всю жизнь! Страшно! Она проглатывает меня! За грехи — и — и! — тело внезапно дёрнулось и застыло.

Саломея ехала по знакомой дороге, всматриваясь вдаль. «Зелёный квартал». А вот и знакомый дом. В окне горит свет. Не стала звонить, предупреждать.

— Ну, милая! Я знал, я верил в тебя! — воскликнул Константин Григорьевич Большаков, увидав на пороге Саломею. Забыв поздороваться. — Чай?

— Чай! — засмеялась, протянула коробку с тортом. — И только ваш! Фирменный!

Помогла расставить чашки, разрезать и разложить куски торта на блюдца.

— Убедились они? — показал куда-то за окно. — А ведь пригодилось всё, что нарыла ты там, в Сибири! А они не верили, считали второстепенным! А я не ошибся в тебе! — довольно щурясь, посмотрел в лицо бывший «важняк». Саломея удивлённо повела бровью.

— О, господи! Саломея! — коснулся руки. — Нарыла! Словечко-то, какое? А? Не нравится. Мне тоже. Услышал как-то на улице! Ну, давай, рассказывай старику! Только всё по порядку!

Несколько часов пролетели незаметно. За окном — глубокая ночь.

Саломея внезапно спросила:

— Вы, Константин Григорьевич, не тот ли самый, кто пожалел, отпустил Виолетту-Валентину?

Старик вначале хмыкнул недовольно. Или сделал вид. Затем улыбнулся:-Догадалась, значит? — предложил ещё чаю.

— Так говоришь, чудовищем оказалась хрупкая девушка? Да — а! Неудивительно! Будучи девочкой, Валентина — Виолетта формировалась в среде ужаса и психологического насилия? И дочь её — Елизавета! Подумать только, Захар, отец заставлял собственного ребёнка, — это же надо придумать — для закалки, носить в фартуке голову жертвы! Три поколения, родная кровь. И Ольга. Наш фигурант! Хотела иметь нормальную мать, бабушку! — Вздохнул тяжело. — К сожалению, психологические отклонения проявляются и в детях… При живых родственниках — сирота! Не хотела, конечно, что поделаешь, — корни, генезис, потому как вышла из этой самой темноты, из бездны…

— А старуха? Её бабушка? Увела следствие, прикрыв внучку-дочку, почему она на это пошла? Ну, не знаю, — Саломея покачала головой, — неужели помочь иначе нельзя было?

— Не согласен! Всё намного проще, — ответил Большаков:

— Любовь и дикая привязанность к одному — единственному человеку на земле. И ещё. Одиночество. Страшная штука! Всё же она была женщиной, и если бы не такие тяжёлые страшные времена, репрессии родителей, детдом, и разное там… Жаль! — Махнул рукой. — А второе. — Вскинул голову, посмотрел на собеседницу умными, ясными глазами:

— Почему? Феномен преступной памяти! Когда мозг помнит все мелкие подробности, каждую деталь, повторяет всё, совершая новые преступления. — Тяжело вздохнул. — И всё равно, — жаль! Очень жаль человеческую жизнь. Любую. Правда. Кто его знает: от нас самих, обстоятельств или чего-то ещё зависит наша дорога, или, как говорят, судьба…

Саломея подъехала к дому. Захлопнув дверцу, вскрикнула от неожиданности. Тёмный силуэт вырос, словно из-под земли. Вадим стоял рядом и осуждающе, в упор смотрел на неё. Она знала, долго он злиться не может. И, правда. Через секунду Вадик, улыбаясь, произнёс:

— Не могла позвонить? Миссис Шерлок Холмс? А мы тут…

Блэкки бросился лизать ей руки, чёрная шерсть ньюфаундленда щекотно касалась кожи. Следом появились Ромка и Кирюша. Моня сладко спал в руках младшего сына.

— Наконец, вся компания в сборе! — воскликнул, смеясь, Вадим.

— Отпразднуем такое дело? — подхватил Кирюша. Все дружно рассмеялись.

Саломею ждал накрытый стол. На кухне стояли аппетитные запахи.

— Да вы что! — приятно удивлённая, воскликнула она. — Время, смотрите! Позднее!

— Подумаешь! Два часа ночи! Плюс четыре и рассвет!

Вадик и дети спали. Так крепко, как спят только под утро.

Саломея устроилась в нише у окна. Взглянула на небо. Звёзд не было. Густая тёмная дымка протянулась вдоль всего небосклона.

Пришли на память, поразившие тогда, в самом начале расследования, слова философа Фридриха Ницше, которые Ресслер привёл в качестве наставления своим молодым коллегам: «Охотясь на чудовищ, остерегайся сам стать чудовищем, ибо, когда ты смотришь в бездну, бездна смотрит на тебя»…

И снова, подняв голову, взглянула на небо.

Внезапно, чёрное-чёрное…

Где-то в середине черноты — дымка. Начало края бездонного дна. Белая круговая туманность, завораживая, едва касаясь взгляда, манит в зыбкую тёмную воронку. Чёрный конус её мягко, почти незаметно проникает в зрачок.

… Вас уже нет!

КОНЕЦ

Примечания

1

Якана — самая диковинная птица Южной Америки, ходит по поверхности воды. Её называют — «Бегунья по лилиям». Размеры и внешний вид напоминают английскую куропатку.

2

Панегирики — у древних греков и римлян восторженная, неуместная похвала.

3

Дин Рэй Кунц — популярный американский писатель — фантаст, автор романов — ужасов.

4

Ступайте, месса окончена. (лат.)

5

Шелли П.Б. «К ночи». Перевод К. Бальмонта.

Content

Надежда Лиманская
БЕЗДНА СМОТРИТ НА ТЕБЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Примечания