Беломлинская Виктория Израилевна

Вятка

Виктория Беломлинская

ВЯТКА

Виктор Иванович, человек неотразимой вятской красоты, влюбил в себя хозяйку дома, в котором снимал мастерскую.

Раньше в этом доме располагалась телефонная компания, теперь его хозяйка Мелиса сдавала помещения разным фотографом, художникам.

Они могли там работать, но жить в этих помещениях не разрешается, поскольку в случае, если в таком доме поселяется больше двух человек, он переходит из категории коммерческого здания в категорию жилого.

Но Виктор Иванович внедрился в его стены со всем своим скарбом и совершенно заворожил еще не старую, но уже и не молодую Мелиссу.

На какой–то свойственный ему срок и он ею увлекся, как способен был увлечься, собственно, всякой женщиной. Возникли даже вполне романтические отношения, с купаниями под луной на пустынном берегу океана на Лонг Айленде, где у Мелиссы был еще один дом. С желанием никогда не расставаться, всю оставшуюся жизнь прожить вместе.

Однажды, во время ночного купания в океане они как бы заключили брак, расписавшись на облитом лунным светом прибрежном песке.

После чего на крыше того самого дома, в котором Виктор Иванович успел уже утвердиться окончательно, была устроена пышная свадьба, человек пятьдесят на ней присутствовали, ели и пили за здоровье новобрачных.

И могла для Виктора Ивановича наступить вполне безмятежная пора жизни. Что бы не мешать творчеству Виктора Ивановича и, вместе с тем, быть при нем неотлучно, Мелисса со всей доступной ей щедростью оборудовала обширнейший апартамент прямо дверь в дверь с его мастерской.

Но Виктор Иванович никогда не имел ввиду быть при Мелиссе неотлучно.

Он постепенно стал отлучаться.

И вот однажды, ему случилось отлучиться на совершенно необъяснимо длительный срок — не на какие–то там легко объяснимые встречей с друзьями часы или сутки — а просто пропал на неделю.

И хотя провел он ее в полном блаженстве, он все–таки еще не имел намерения совсем покинуть обширный апартамент напротив своего ателье.

И чувствовал необходимость придумать убедительное объяснение своему отсутствию. К тому же он испытывал сильное изнурение своих мужских сил, тратя их в течение этой недели с неумеренной щедростью, испытывал слабость и неспособность вернуться к супружеским обязанностям.

Потому, наверное, воображение его и породило историю слезливую, просто душераздирающую. Мелисса слушала ее, и слезы сами собой катились из ее немного слишком широко распахнутых жгуче–черных глаз.

Вряд ли она во всей живописности могла представить себе обветшалую вятскую деревеньку, покосившуюся избу, старушку мать Виктора Ивановича, умирающую голодной смертью, но во всей полноте до нее дошло страдание любимого человека, пытавшегося скрыть от нее свое отчаянье бегством, потопить свое горе в вине, в бездомном скитании по городу.

К счастью, он не сумел преодолеть любовного влечения к ней, вернулся и все, как на духу, выложил.

И так хорошо была выдумана Виктором Ивановичем эта история, и вид у него был такой отчаянный, и все, когда–либо испытанные им страдания вдруг нахлынули с новой силой и слезным комом застряли в горле, что и не важно было, что там представляет себе Мелисса.

Но все–таки нельзя снимать со счетов сам факт того, что была Мелисса истой американкой. И, несмотря на «старые деньги» с детства и по сей день прочно ограждавшие ее от нищеты, ее студенческая молодость взыграла в ней и тот час бросила ее на борьбу с вятским голодом.

Ни слова не говоря Виктору Ивановичу, она вывела из гаража давно не знавший употребления вэн, села за руль и скоро почти опустошила ближайший супермаркет, до отказа набив вэн банками и коробками, содержимое которых по ее соображениям могло не только поднять на ноги старушку–мать, но и подкормить всю вятскую деревушку.

Теперь ей предстояло только поместить всю эту снедь в контейнер и немедленно отправить его по адресу, обозначенному на одном из конвертов, прихваченных ею со стола Виктора Ивановича.

Именно на этот конверт Виктор Иванович указывал жестом полным безнадежности, в течение своего повествования.

И вот уже Мелисса снова за рулем.

Однако, как раз в тот момент, когда она проезжала мимо церкви, спустило колесо. Такая неприятность не могла, конечно, остановить Мелиссу на пол пути к цели, она выскочила, полная решимости сменить проклятое колесо на запаску, но для этого надо было хотя бы на половину разгрузить вэн.

И колесо, и домкрат и всякие там ключи были погребены под горой продуктов. Людей около церкви не было, но стояло множество машин, в церкви шла торжественная служба.

Когда Мелисса начала вываливать из машины один пакет за другим, к ней подошел некто и обратил ее внимание на строгое запрещение останавливаться в данном месте посторонним машинам. Взволнованная всеми происходящими и здесь и за рубежом, в далекой вятской деревне, событиями, Мелисса, размахивая пакетами, сообщила церковному служителю о голодающей старушке–матери, о целой страдающей от недоедания деревне в Вятке. Твердолобый служитель ничего не понял, из церкви появились другие люди, и все в один голос стали требовать от Мелиссы, что бы она немедленно убрала от порога храма свои мешки и убралась со своей машиной куда подальше.

В неистовстве Мелисса выкрикивала заветное для нее слово «Вятка», но оно ничего не говорило этим тупым, не знающим географии людям, она выкрикивала слово «голод», оно почему–то вызывало только недоумение у этих жестокосердных.

Появился на пороге церкви священник, Мелисса бросилась к нему, в надежде, что уж он–то ее поймет, но и он не понял, что это за Вятка такая, и почему из–за этой Вятки должна быть прервана так красиво и плавно текущая месса.

Груда пакетов уже была вывалена на тротуар, а до запаски все еще было не добраться, кто–то пытался самовольно забрасывать пакеты обратно в машину, разъяренная Мелисса отбивала эти попытки, все продолжая вдалбливать в тупые головы прихожан: «Вятка — Вятка», выкрикивать: «голод–голод», но тут появилась полицейская машина, из нее вышли два здоровых копа, которые тоже не знали, что значит слово «Вятка», и откуда может взяться какой–то голод, когда в магазинах все есть, и никакого голода они нигде вокруг себя не видят. Но и это не сломило боевого духа Мелиссы. Она оказала отчаянное сопротивление копу, пытавшемуся закинуть ее мешки обратно в машину.

Меж тем тот, которому она, несмотря на ярость, уже белым туманом застилавшую ее глаза, все–таки предъявила свои права, пустился в выяснение ее подноготной по компьютеру, переговорил с кем–то по телефону, сказал что–то коллеге, и тут они оба бросились на Мелиссу, скрутили ее, затолкали в машину и увезли.

Еще из машины до ушей прихожан донесся истерический крик женщины: это загадочное слово «Вятка».

Вскоре все смолкло, и они вернулись к прерванной службе.

Виктор Иванович некоторое время блаженствовал в обширных апартаментах Мелиссы в полном одиночестве, трубочку смакуя, напиваясь до беспамятства, но, еще не решаясь заволакивать в них дамочек, еще все–таки ожидая появления непонятно почему и куда исчезнувшей хозяйки.

Но однажды, как раз в короткую минуту относительной трезвости получил сообщение, из весьма респектабельного сумасшедшего дома о том, что такая–то такая пребывает в его стенах.

Виктор Иванович понял, что ему предстоит визит в этот самый дом, понял даже, что с ним желает побеседовать врач, лечащий Мелиссу, а, следовательно, надо облачится приличным образом. И тут возникла загвоздка.

Дело в том, что накануне Виктор Иванович посетил вернисаж в одной из галерей в Сохо. Голодное бурчание в животе часто побуждало Виктора Ивановича посещать разные вернисажи в Сохо.

Обычно угощение оказывалось скромным, выпивка паршивой.

Но на сей раз вернисаж от всех прочих приятно отличался обильностью выпивки и закуски, поскольку это было открытие выставки японского скульптора.

Работы его сами по себе никакого впечатления на Виктора Ивановича произвести не могли. Виктор Иванович, как писал еще в России то веселые, то грустные, но все равно очень нарядные в своей живописности вятские пейзажи, жанровые сценки, разные там купанья на реке, деревенские посиделки, озаренные солнцем сады и поля, так и продолжал писать все в том же роде.

И наотрез отказывался понимать всякие выкрутасы современного искусства.

Одна молодая художница, когда он только что приехал в Америку объяснила ему, что здесь, в Нью — Йорке, никакого значения не имеет, насколько ты талантливый художник, как хороши и даже прекрасны твои работы, здесь надо выстроить всю свою жизнь, таким образом, что бы она удивила, поразила и привлекла к тебе внимание.

Виктор Иванович поинтересовался, как это так ее надо выстроить, и девица пояснила: «Ну, вот, к примеру, если ты можешь выебать козу в переходе сабвея на глазах у всей публики, ты станешь знаменитым».

Виктор Иванович оглянулся, козы нигде не нашел и выеб на всякий случай девицу. Славы это ему не принесло, наверное, потому, что он не в переходе сабвея это сделал, а на принесенном с помойки диване.

Но он уже и не хотел никакой такой славы. Он хотел писать свои излюбленные картинки, а на жизнь всегда мог заработать реставрацией старых полотен.

У него были умные, умелые руки, и дилеры охотно волокли к нему кучу работы. Но то, что он часто запивал, и тогда до него невозможно было достучаться, с годами сильно поубавило его заработки.

А японцы эти почему всегда богатенькие.

Выставка располагалась на двух этажах: в подвальном и первом.

Скульптор выделывал всякие супер непонятные штуки из каких–то суперсовременных, еще никому не известных материалов.

Народ сначала толпился и там и там, но постепенно все стеклись на первый, где на длинных столах вдоль одной стены, располагалось угощение.

Виктор Иванович сразу понял, что ему в подвале делать нечего, а на первом этаже он не столько закусил, сколько выпил, и ему жутко захотелось ссать. Галерейщики в Сохо давно уже стали запирать туалеты на ключ, установив на печальном опыте, что всякий сброд стекающейся на вернисажи, туалетами пользуется не аккуратно.

Виктор Иванович пошел по этажам, в надежде где–нибудь отыскать открытый сортир, нигде не нашел и ему уже было не в моготу, когда он в отчаянье спустился в подвал.

И тут он увидел у стены раковину. Очень красивую, переливающуюся всеми цветами радуги, наподобие настоящей морской раковины.

И ни одного человека. Несказанно обрадовавшись, он подошел к раковине, расстегнул ширинку и стал ссать.

Но тут же заметил, что почему–то моча не стекает, а стоит не движимо, только пенится. Свободной рукой он повернул один кран, и тот с хрустом обломился. Машинально, еще не понимая в чем дело, он повернул другой кран, и тот остался у него в руке. И в этот момент он с ужасом увидел на стене у раковины табличку, на которой было написано, что сей экспонат под названием «Раковина в лунную ночь» изготовлен из какого–то поли- толи–али — мера.

Рука Виктора Ивановича дрогнула, и он обоссал новые брюки.

Единственный, пригодный для выхода в люди костюм, купленный ему Мелиссой, оказался испорчен. Надевать пиджак с брюками, не ведавшими стирки, обляпанными краской, разными маслами, с пузырями и дырами на коленях и бахромой на обшлагах было очевидно бессмысленно, и Виктор Иванович его не надел. Закрутив резинкой сильно поредевшие и посеревшие патлы в так называемый, понитейл, то есть, в жиденький, но довольно длинный хвост, Виктор Иванович, глядя на себя в зеркало, вполне резонно подумал, что и рубаху не имеет смысла менять, поскольку ее заляпанность краской вполне гармонирует со штанами, и весь этот его облик, с хвостом, включительно, без лишних слов, красноречиво, объяснит психврачу род занятий собеседника. Вполне довольный собой, Виктор Иванович зарядил бутылку Кока — Колы оставшимся у него ромом и двинулся в путь. Он никогда не выходил из дома без подобного заряда.

В открытую попивая темную смесь, он наслаждался своим так просто изобретенным способом провести негодных копов, когда–то, еще только по прибытии Виктора Ивановича в Америку, арестовавших его в скверике за невинное распитие бутылочки пива. Но и содержимым бутылки Виктор Иванович вполне наслаждался.

Всю дорогу до самого этого сумасшедшего дома наслаждался.

Так что, в конце концов, утратил всякую внятность.

Его английский и без того был очень скромен, можно сказать даже жалок, но по мере опустошения бутылки, в мире не нашлось бы языка, на котором Виктор Иванович мог бы объясниться сколь–нибудь внятно. Речь его в такой кондиции приобретала невыносимую тягучесть, становилась настолько труднопроизносимой, что, в сущности, ему самому делалось безразлично, на русском он говорит, или на английском, он уже и сам не понимал, на каком.

А главное, не понимал зачем, и кому это надо.

Мелиссин лечащий врач, ледяной человек, в белоснежном халате, все вглядывался в него, все таращил свои непонимающие, бесцветные глаза, все выспрашивал у него, что это такое «Вятка». Виктор Иванович, в свою очередь, не понимал, причем здесь Вятка, но, как мог, пытался объяснить, что Вятка, это не что–то такое, а город Вятка.

Город, вблизи которого, в селе «Раек» — вот именно, Раек — от слова Рай — он, Виктор Иванович, родился. А «Райком» село называлось потому, что когда–то, когда Виктор Иванович еще не родился, когда еще только его дед родился, помещик, владевший селом и всем его населением, в усладу своей молодой жены построил среди полей и весей ротонду с въездом на нее прямо на бричке. Ротонда вращалась по своей оси, открывая изумленному взгляду, дивные виды вятской природы: с севера поле без края, с запада ромашково–васильковый луг, потом излучину реки с плакучею ивой на крутом берегу, березки по косогору убегающие к лесной опушке, дремучий лес, богатый дичью, ягодой, грибами, а уж потом яблоневый сад, на другом краю которого чуть виднелась барская усадьба.

И во все время вращения до нежных ушек молодой барыни доносились звуки дивной музыки, не слишком громкой, а вот именно, что райской музыки, исполняемой спрятанными в основании ротонды музыкантами.

Вот от этой райской причуды и пошло название села. Народ так его прозвал.

И хотя к тому времени, когда родился Виктор Иванович, ротонда уже не вращалась, въезд на нее прогнил и обломился, музыка на веки смолкла, поле забурело, сад вырубили, усадьба сгорела, Витя с другими мальчишками бегал на край села, взбирался по столбам на высоту и созерцал от туда излучину реки, столетнюю иву плакучую, девок и баб, нагишом, с визгом, прыгающих в реку с косогора, и все оставшиеся дали и веси.

Так на каком же языке можно было все это объяснить психврачу?

Ни на каком. Другое дело, картинки…

Понимания не получилось.

Врач так ничего путного и не узнал о природе заболевания своей пациентки.

Но, глядя на неопрятного, немолодого, невнятного человека, всматриваясь в его подернутые слезой нетрезвые глаза, принюхиваясь к нему, понял, что пациентка его определенно больна, и даже опасно больна.

И Мелисса на долго осталась в этом респектабельном сумасшедшем доме.

Потому что вылечить человека от любви очень трудно.

И, если кто и сумел, в конце концов, это сделать, так только Виктор Иванович. Он, конечно, не часто, но все–таки навещал Мелиссу.

Однако, вернувшись домой после того первого визита, собрал все свое барахлишко и перешел из обширного апартамента напротив, в мастерскую.

А перед уходом позвонил с Мелиссиного телефона Лидочке.

И потом, как соскучится, открывал своим ключом дверь напротив и опять звонил Лидочке.

Звал прийти.

И она всякий раз приходила.

Своего телефона у него по сей день нет.

Content

Беломлинская Виктория Израилевна Вятка

Виктория Беломлинская ВЯТКА