Лев Пучков

Чистильщик

Часть первая

Глава 1

Судя по информации, содержащейся в исходных данных, этот дядечка наделен чрезвычайно высоким коэффициентом живучести. Знаете, есть такие, о которых говорят: «В огне не горит и в воде не тонет», – это как раз тот случай.

За время активного функционирования в области околокриминального бизнеса (а это что-то около четырех лет) его пытались завалить в общей сложности раз двенадцать; это лишь те данные, которые удалось зарегистрировать аналитикам ПРОФСОЮЗА.

Может быть, это какой-нибудь новоявленный Бэтмен новотопчинского разлива или прапраправнук Николы-чудотворца? Судите сами: четыре раза по нему работали снайперы – безрезультатно. Дважды нерадивые саперы рвали его авто. Ухайдакали двух водил и четырех телохранителей – КПД нуль. В первом случае клиент отделался легким сотрясением мозга и множественными мелкими ушибами, во втором вообще до машины не дошел – ни единой царапины!

Разок его пытались травить цианидом – промыл, сволота, желудок, и ни в одном глазу. Какие-то лихие автоматчики три раза делали из его машины решето. Итог весьма неутешительный: всего-навсего сквозное ранение плеча. А один раз вообще влупили по особняку сразу из четырех «стингеров» (где они их достали, ума не приложу!). Видимо, это был жест отчаяния, не иначе. Дядечка в этот момент как раз спустился в подвал сгонять партейку-другую в бильярд со своим приятелем. После взрыва он только известку из волос вытряхнул. Зенитчики домоделаные вынуждены были убираться несолоно хлебавши, под ураганным огнем тех охранников, что остались в живых. Одного оператора «стингера» в тот раз уложили наповал, однако это последствий не имело. Привязать труп стингерщика к кому-либо из недругов дядечки не получилось.

Вот такого рода информашка содержалась в исходных данных. Я с трудом могу предположить, какие конкретно товарищи желали дядечке смерти и что за умельцы пытались осуществить их замыслы. Но одно могу сказать точно: к ПРОФСОЮЗУ они не имеют никакого отношения.

Почему я в этом уверен? Извольте. Во-первых: у нас таких не держат. Все, кто работает на эту организацию, не могут позволить себе роскошь провалить акцию и не довести дело до конца. ПРОФСОЮЗ за такие штуки жестоко наказывает исполнителя: либо смерть, либо кое-что хуже, чем смерть.

Некоторые криво ухмыльнутся: что бывает хуже смерти? Бывает, бывает, не сомневайтесь! Я считаю, что лучше умереть, чем сидеть в инвалидной коляске со сломанным в двух местах позвоночником и 24 часа в сутки любоваться качественной видеозаписью похождений своей несовершеннолетней дочери в каком-нибудь пакистанском публичном доме предпоследнего разряда. Или еще что-нибудь в том же духе, но круче и заковыристее: ребята из Управления ПРОФСОЮЗА такие выдумщики, такие изобретатели!

Во-вторых: наша контора не желает, чтобы дядечка помер явно выраженной насильственной смертью. Иначе бы к нему послали парней убойной квалификации: снайперов, бойцов или саперов. Напротив, ПРОФСОЮЗУ нужно, чтобы дядечка почил естественной смертью. Но естественной смертью – ежели дело и далее так пойдет – дядечка помрет лет этак через тридцать-сорок. Уж больно живуч, скотобаза! А надо, чтобы он заплел ласты в экстренном порядке. Поэтому к дядечке послали Натуралиста.

Натуралист – это я. Прошу любить и жаловать. Только не надо думать, будто я препарирую лягушек тупым кухонным ножом и гоняюсь с драным сачком за бабочками по загаженным лужайкам пригородной зоны. Нет-нет – такими вещами мне заниматься недосуг.

Я убийца. Такой же мерзкий киллер, как и любой из бойцов, снайперов, саперов, вкалывающих на ПРОФСОЮЗ. Только в отличие от этих товарищей, которые могут изгаляться над своими жертвами как им заблагорассудится, я обязан работать иначе.

Смерть моего клиента должна выглядеть естественной. Случайной. Натуральной. Отсюда и наименование категории: натуралист…

Недовольно поморщившись, я посмотрел на часы и перевел взгляд на неровную ленту шоссе, петляющую зигзагами меж холмов пригорода. Асфальтный зной, поднимавшийся над дорогой причудливыми прозрачными клубами, по мере удаления шоссе в сторону горизонта загустевал и превращался в синее сказочное марево, создавая ощущение нереальности происходящего.

Хотелось сидеть вот так часами, расслабившись в томной неге, и любоваться видом, открывающимся с холма. Работать не хотелось совсем. Эх, черт! Как же мне все это не нравится!

Я привык работать по сложившейся системе: получил исходные данные, определился со сроком исполнения, выдвинулся на место и разрабатывай объект как душа пожелает. Следи, изучай, собирай информацию, входи в контакт при необходимости, пока не сочинишь клиенту вполне приемлемую и симпатичную естественную кончину. Полная свобода творческой фантазии при условии строгой ответственности за результат.

В данном же случае все вышло совсем по-другому. Раненько утром меня разбудил звонок Диспетчера ПРОФСОЮЗА, который злорадным голосом (а может, показалось спросонок) сообщил, что есть работенка, – исходные данные в почтовом ящике.

Раздраженно выразившись в коротко загудевшую трубку, я вышел во двор, забрал из ящика светонепроницаемый конверт и уединился в летней кухне. Спустя минуту уже недоуменно хмыкал, читая убористый компьютерный текст, разместившийся на трех листах.

– У них там че – квартальный план горит?! – недовольно пробурчал я, перечитывая текст вторично и шаря на ощупь по подоконнику в поисках спичек. – Ну дают, деятели!

Прочитав исчезающий на глазах текст в третий раз, я на всякий случай сжег листки и задумался.

ПРОФСОЮЗ настаивал, чтобы я в течение часа с момента получения исходных данных убыл на рекогносцировку в район расположения 127-го шоссе, по которому от 16.00 до 17.00 будет проезжать клиент. Некто Роман Петрович Снегов. Именно с этого шоссе и именно в это время с 16.00 до 17.00 я должен скинуть товарища Снегова любым приглянувшимся мне способом. В общем, как хочу, так и скидываю. Единственно: все должно выглядеть совершенно случайно и совершенно естественно и… «желательно», чтобы товарищ Снегов в конечном итоге расшибся насмерть.

Ну, насчет естественно и случайно – понятно. Все как обычно. А вот что значит «желательно»?! Это что ж: ПРОФСОЮЗ предполагает, что акция может и не получиться? Вот так новости!

Вернувшись в дом, я быстренько накрутил промежуточный контактный телефон и сердито истребовал Диспетчера. Выслушав все вопросы, Диспетчер терпеливо попенял мне за тугодумство и подтвердил: все указано верно. Клиент имеет обыкновение перемещаться на «Мерседесе-600», который располагает недурственной системой защиты пассажиров. Так что не исключен вариант, что на сто процентов объем работ выполнить не удастся. И вообще – я что, забыл, что контактным телефоном можно пользоваться только в экстренном случае? Нечего дурацкие вопросы задавать – работать надо! Время идет…

Я еще раз посмотрел на часы: стрелки на циферблате «Ролекса» фиксировали 16 часов 12 минут. Пожалуй, пора приступать к непрерывному визуальному контролю за дальними подступами.

Вытащив из «бардачка» подзорную трубу – непременный аксессуар всех моих акций во благо ПРОФСОЮЗА, – я настроил ее на максимальную дальность и принялся наблюдать за северо-западной оконечностью шоссе. К месту будущего происшествия спускаться было пока рановато. Разумеется, было бы неплохо все приготовить заранее, не спеша, с чувством, толком, расстановкой. По шоссе через каждые полминуты в обе стороны проносится транспорт, и перерыва в систематическом движении не предвидится. А транспортом этим зачастую управляют весьма любопытные мужики, каждый второй из которых не поленится притормозить, чтобы в деталях ознакомиться с довольно необычным явлением, заготовленным мною для клиента.

Учитывая это обстоятельство, я на данном этапе сделал лишь то, что ни у кого любопытства не вызывает: у правой обочины воткнул в землю полутораметровый ивовый прут, а посреди мертвой клумбы, разделяющей встречные полосы, вбил проволочную скобку. И, загнав свою «Ниву» на холм у дороги, принялся ожидать появления клиента. От момента, когда я окончательно идентифицирую визуальные параметры клиента с реквизитами, указанными в исходных данных, до приближения его автомобиля к месту совершения акции пройдет что-то около четырех-пяти минут. За это время я успею сделать то, что необходимо, даже если буду перемещаться пешком.

На всем протяжении шоссе от Вознесеновки до городских окраин нет более симпатичного поворота, чем этот. Товарищ, который планировал шоссе, наверняка предполагал, что в один прекрасный денек кому-то понадобится скинуть кого-то именно в этом месте.

Судите сами: шоссе ныряет в пологую ложбину между холмами и плавно поворачивает влево. В самом начале поворота, метрах в четырех от правой обочины, начинается могучий овраг, примыкающий к дороге на протяжении километра. Ограждение? Ну, разумеется, вот оно: полосатая рельса на стойках тянется в метре от обочины и выглядит вполне надежно. Только ограждение моему делу не помеха. Расчеты показывают, что при правильном подборе материала и точном сопоставлении успех гарантирован на двести процентов. Аксессуары на месте: в багажнике и на заднем сиденье. Можно смело утверждать, что все в ажуре: акция почти завершилась (тьфу, тьфу, тьфу! – через левое плечо).

– Все тип-топ, Бакланов, все в норме, – пробормотал я, успокаивая себя. – Беспокоиться нечего – нет причин.

Беспокойство, однако, от этого не исчезло. Смутное недовольство, возникшее с утра по прочтении исходных данных, окрепло и сформировалось в полновесную безотчетную тревогу, которая стальной занозой впилась в сердце и не желала самоуничтожаться.

Мое шестое чувство, периодически просыпающееся где-то внутри в самые неожиданные моменты, настойчиво кричало: «Что-то не так!!! Тормози, Бакланов!!!» Только куда уж тормозить! Механизм запущен, все идет вроде бы и без моего участия, само собой. Я винтик. Маленькая деталь хорошо отлаженной машины уничтожения…

С северо-запада, где шоссе вытягивается в тонкую ниточку, показался «Мерседес-600». Вздрогнув, я натужно сглотнул и сильнее вдавил окуляр под бровь. Ну-ка, ну-ка… Спустя полминуты мне удалось рассмотреть номер машины и контуры лица мужика, сидевшего рядом с водителем. Это был товарищ Снегов.

– Ну, здравствуй, мой хороший, – пробормотал я, поворачивая ключ в замке зажигания. – Не забудь всем близким приветы. – И начал медленно спускаться с холма по заросшей густой травой грунтовке.

Уже выбравшись на шоссе, я вдруг обнаружил, что голова моя совсем не очистилась от мрачных раздумий. Напротив, смятение обуревало меня все сильнее и сильнее. А между тем до начала активных действий оставалось около трех-четырех минут. В этой жизни я много раз ходил рядом со смертью и прекрасно знаю: если ты не сумел выбросить из головы все лишнее, лучше на операцию не идти! В противном случае ты либо кандидат в покойники, либо обгадишь дело на все сто процентов. Будучи молодым лейтенантом, я дважды негласно отстранялся от участия в операциях: оба раза ротный (дай бог ему здоровья!) точно улавливал, что я пребываю в сумеречном состоянии.

Сейчас, однако, иная ситуация. Провал акции неизбежно влечет за собой жестокое наказание (см. выше). А потому остается единственный выход: за две минуты поднапрячься и привести себя в состояние полного душевного равновесия.

Ритмично дыша по системе, я, как рекомендует Карнеги, принялся лихорадочно расчленять свою тревогу на составляющие, чтобы потом, по отдельности, их было легче проигнорировать к чертовой матери.

Так-так, что там у нас? Срок и навязывание способа ликвидации? Ну, это можно смело проигнорировать. Не надо забывать, что в ПРОФСОЮЗЕ трудятся обычные люди. С присущими им слабостями и недостатками. Кто-то что-то забыл, кто-то где-то напутал, и вот – нате вам! Аврал! Как в обычной организации. Это даже радует: не монстры рулят ПРОФСОЮЗОМ, простые ребята из плоти и крови. Хорошо! Но ведь ранее таких авралов не случалось9 Ну, не случалось. А сейчас вот случилось. И все, хватит об этом! Минус один фрагмент, потопали далее.

Далее: личность жертвы и район выполнения заказа. Хм… Да, это требует вдумчивого анализа. Все предыдущие акции я разрабатывал и осуществлял вне региона, в котором имею честь проживать. Для удобства перемещения и безболезненного выпадания из обычной жизни ПРОФСОЮЗ снабдил меня симпатичной «Нивой» в прекрасном техническом состоянии и не менее симпатичным алиби.

«Ниву» я по официальной версии вроде бы выиграл в карты при смутно прослеживающихся обстоятельствах (мой патрон, кстати, весьма заинтересовался этим фактом, так что пришлось, что называется, по ходу действия «лепить отмазки» и беспокоить Диспетчера по экстренному телефону). А для того чтобы не создавать в каждом конкретном случае одноразовое алиби, профсоюзные мыслители соорудили мне качественную легенду на все случаи жизни. В один прекрасный день у меня внезапно «прорезался» дар живописца, доселе крепко спавший где-то в глубине подсознания.

Вначале мои близкие немало удивлялись такому чуду, но вскоре все привыкли – люди ко всему привыкают. По истечении некоторого времени уже никого не удивляло, что я за счет выходных мог попросить недельку отгулов и умотать куда-нибудь к черту на кулички: впитывать в себя неповторимые образы живой природы. По окончании акции в условленном месте я изымал холст с недурственно выполненным пейзажем, в котором явственно чувствовалась рука мастера. Прибыв на хаус, я вставлял холст в раму и полуторадюймовым гвоздем прибивал картинку к стене в кабинете отца, где валялись пустые рамы, холсты, кисти, краски и прочая дребедень, создававшая иллюзию творческого беспорядка.

Алиби было на все сто. Никто почему-то не усомнился, что я художник настоящий. Шеф мой всячески потворствовал этому увлечению – я бы даже сказал, гордился моей творческой устремленностью, столь необычно посетившей меня уже в зрелом возрасте. Знал бы он, что за этим кроется!

Итак, сегодня я впервые выполнял акцию вблизи родного Новотопчинска. И совсем без легенды, поскольку сегодня был выходной – я мог шляться без присмотра где душа пожелает. Очень, очень странно. Если же приплюсовать к этому обстоятельству особенности личности клиента, возникал весомый повод для вдумчивых размышлений на тему: «К чему бы это?»

Господин Снегов, которого я лично не знал, но много о нем слышал, «держал» в области деревообрабатывающую промышленность во всех ее проявлениях и вполне справедливо был обзываем за глаза всеми, кто с ним соприкасался, «Папа Карло».

Помимо «папокарловской» деятельности, Снегов имел касательство к целому ряду направлений в криминальном бизнесе и дружил со многими солидными товарищами как из областной администрации, так и из новотопчинской братвы. Более того, старший сын Снегова являлся бригадиром бандитской группировки Кировского района, а младший пока тихо-мирно учился на юрфаке Новотопчинского университета.

Но не это главное. Снегов вот уже три года был одним из основных конкурентов моего патрона в сопредельной области бизнеса и наиболее явным претендентом на роль теневого хозяина области в случае, если бы с Доном вдруг что-то случилось (тьфу, тьфу, тьфу! – через левое плечо).

Нет-нет, своим существованием Снегов не угрожал безопасности Дона. Слишком неравное у них было положение: за последние два года мой патрон здорово поднялся и вылез далеко за рамки «папокарловского» разряда. Но Снегов имел на плечах уникальное мыслительное приспособление, и Дон сам признавал это.

– Если бы вдруг меня не стало, нашу фирму, да и область тоже, запросто мог бы прибрать к рукам Роман Петрович, – как-то в раздумье признался он мне. – Три-четыре заказа, один-два наезда – и привет…

Патрон мой просто так не болтает. Каждое его слово – капитал. Положение обязывает. Значит, Снегов еще тот фрукт.

Если рассматривать ликвидацию Снегова или же его долговременное изъятие из оборота именно в этом аспекте, невольно в голову лезут лишние вопросы. Или Роман Петрович насолил ПРОФСОЮЗУ в индивидуальном порядке, что, как мне кажется, маловероятно, или… или же ПРОФСОЮЗ желает таким вот странным образом упрочить положение моего патрона и произвести перераспределение сил в деловом мире Новотопчинска.

К чему бы это? Так-так, стоп! Надо же расчленять и игнорировать! Ага. А ну его в кузов, этого Снегова и район выполнения! Я под рукой, удобно. А личность клиента… ну, чего бы там ПРОФСОЮЗ ни замыслил, он работает в данный момент во благо моего шефа. Значит, это для меня вполне приемлемо. Необычно? Да черт с ним! Сказано: аврал. И нечего тут мудрствовать.

Вот и второй фрагментик проигнорировали – основной, хочу заметить, фрагментик. Поехали далее – времени немного осталось.

Последнее, что меня гложет, – нулевой вариант. В исходных данных каждого задания, в самом начале, профсоюзные операторы ставят номер варианта. До сего момента на листках с самоликвидирующимся шрифтом, которые я получал перед каждой акцией, стояло: «ВАР. № 1». Это значит, что клиента нужно аккуратно устранить в индивидуальном порядке, категорически избегая лишних жертв.

На титульном листке исходных данных на Снегова я с удивлением обнаружил: «ВАР. № 0». Значит, я имел право «мочить» всех, кто хоть чем-то являл собой опасность для выполнения задачи. Разумеется, я не собирался убивать кого-то лишнего и, поухмылявшись странностям этой акции, тут же забыл об этом. Однако уже через два с половиной часа я был вынужден воспользоваться условиями нулевого варианта.

Помимо спиннинга с пятидесятиметровой катушкой и полкуба керамзита, которые я раздобыл без особого труда, мне была нужна резиновая баба. Нет-нет, вовсе не для того, о чем некоторые из вас подумали, извращенцы этакие! Хотя в принципе это мое личное дело: кто как хочет, так и точит. Ну, естественно, в Новотопчинске приобретать сие изделие я поопасался, а потому, прошвырнувшись по районам, обнаружил в захолустном поселке с идиотским названием захудалый секс-шоп. И с ходу купил там первую подвернувшуюся под руку резиновую бабу.

В маленьком магазинчике, помимо меня, присутствовала еще одна клиентка: беззубая старушенция, которая копалась в куче презервативов разнообразной конфигурации и расцветки.

Продавец – рыхлый дядечка под пятьдесят с глумливой рожей – начал похабно шутить по поводу моего приобретения и напористо интересоваться, каким образом я собираюсь пользоваться этой дурацкой резиновой бабой.

К счастью, старушенция оказалась туговата на ухо: проигнорировав шутки рыхлого, она выудила из кучи гигантский отечественный кондом с головой крокодила Гены и, заявив, что внуку будет славненький шарик на день рождения, удалилась.

– А ты че из города сюда приперся? – поинтересовался рыхлый дядя, когда я уже было направился к выходу. – Че у вас там – нету резиновых баб, что ли?

Я притормозил и бросил через плечо:

– Почем знаешь, что я из города? Может, я из Вознесеновки?

– Из города, из города! – уверенно протараторил рыхлый. – На хера из Вознесеновки переться через весь город к нам, чтобы купить резиновую бабу? Ее можно и в городе купить! А раз к нам приперся, видать, чего-то тебе не хочется, чтобы про бабу кто-то знал! Скрываешь ты про бабу. Гы-гы! А?

– Ну уж, скажешь тоже, – неуверенно попытался возразить я, – просто вот ехал мимо – дай, думаю, загляну…

– И машина у тебя сухая! – не дал мне досказать рыхлый, победно сверкая глазами. – А в Вознесеновке с утра накрапывает – чай знаем! А?! – рыхлый довольно прищурился и шмыгнул носом.

Н-н-н-да… Шерлок Холмс херов. А мог бы жить да жить. Поразмыслив с десяток секунд, я зыркнул через стеклянную дверь, зафиксировал отсутствие нежелательных свидетелей и вернулся к прилавку.

– Мне очень жаль, толстый, – сожалеюще произнес я, пристально глядя в глаза продавца. – Но ты слишком много внимания уделил моей скромной персоне. Заметил меня, запомнил мою машину. И самое главное – ты верно подметил, что мне нужно скрывать эту дурацкую резину…

Рыхлый бочком-бочком вдоль прилавка засеменил к выходу. Я медленно перемещался параллельно с ним. Округлив глаза, рыхлый испуганно вскрикнул:

– Да ты че, паря! Да это я так… шуткую я! Выбравшись из-за прилавка, рыхлый набрал полную грудь воздуха, чтобы метнуться к двери и заорать что было силы. Я по-кошачьи прыгнул к нему и коротко двинул кулаком в живот. Утробно ойкнув, рыхлый с шумом выпустил воздух и широко разинул рот, чтобы сделать вдох. В этот момент я рубанул его ребром ладони в область левого предсердия. Мягким кулем рухнув на пол, рыхлый несколько раз дрыгнул ногами и затих.

– Извини, толстый, – прошептал я, щупая пульс на его шее. – Очень уж ты внимательный…

Пульс отсутствовал. Еще раз осмотрев через стеклянную дверь подступы к магазину, я забрал свое приобретение и выбрался на улицу. Спустя три минуты моя «Нива» пылила прочь от этого захолустного поселка, так некстати приютившего на одной из своих кривых улочек маленький и никому здесь не нужный секс-шоп…

Тяжко вздохнув, я посмотрел на часы. Через пару минут «мерс» товарища Снегова вынырнет из очередной ложбинки в двухстах метрах от поворота. Надо работать.

Подкатив машину к торчавшему рядом с правой обочиной прутику, я полюбовался на панораму могучего оврага. Неплохо, очень неплохо… Жаль, мусора нет внизу – какие-то энтузиасты поубирали все, травку по склону граблями расчесали. Если вдруг что, какого-нибудь дотошного «дознавателя» из братвы может заинтересовать растерзанная резиновая баба. Однако что-либо менять уже поздно. Время «Ч» неотвратимо приближается.

Надув бабу, я пропустил промчавшуюся мимо «Тойоту», отметив краем глаза, как ее слегка бросило вправо на повороте.

– Вот-вот, и я про то же, – пробормотал я, удовлетворенно хмыкнув, и быстро привязал бабу к пруту, вытравив через левое окно машины восьмиметровый отрезок лески.

– Можно, Снегов, – тихо прошептал я, глядя в зеркало заднего вида. Из соседней ложбины на холм выскочил «Мерседес-600».

Осторожно тронув машину с места, я начал понемногу набирать скорость, косясь в зеркало на стремительно приближающееся чудо немецкого автомобильного гения.

Катушка спиннинга мелодично потрескивала, раскручиваясь по мере движения все быстрее. Краем глаза я отметил, что моя резиновая баба, томно приторчавшая у прута, с такого расстояния выглядит совсем как настоящая. Этакая голенькая длинноножка с упругой попой и стоячими грудями каким-то чудом вдруг возникшая на обочине. Воплощение эротических мечтаний дальнобойщика.

Выражения глаз сидящих в «мерсе» мужиков я видеть не мог, но мог отдать фрагмент своей задницы на отсечение, что в этот момент они все пялятся на мою красючку. Не может нормальный мужик спокойно проехать мимо столь завлекательного зрелища.

Когда между моей «Нивой» и «мерсом» осталось около 70 метров, я рванул веревку, удерживающую багажник в закрытом положении, и даванул на газ. Полкуба керамзита разлетелись по шоссе, прыгая, как шарики от пинг-понга.

Вращение катушки спиннинга прекратилось. Щелк! – тенькнул пружинный стопор.

Голая красотка стремительно прыгнула под колеса поравнявшегося с ней «Мерседеса-600». Резанул по ушам отчаянный скрип тормозов. От рывка булинь развязался, и леска свободно помчалась вслед за моей набирающей скорость машиной…

Что сказать? Спросите у любого автомобилиста, что будет с машиной, движущейся со скоростью 90 километров, водитель которой резко тормозит на повороте. Не забудьте при этом, что метров на тридцать по ходу торможения шоссе сплошь покрыто керамзитными катышками…

ГЛАВА 2

Дома меня ожидал сюрприз. Прокрутив по возвращении автоответчик, я обнаружил, что звонила Оксана и эротическим голосом обещала явиться ближе к вечеру – поработать с Милкой. А если я этого хочу, есть вполне реальная перспектива заполучить ее на ночь. На всю ночь! Во!

Метнувшись в комнату к Милке, я отметил, что ее состояние вполне удовлетворительное, отпустил няньку и, быстро накрутив номер «Курьера», назаказывал кучу всяких прибамбасов для торжественного ужина.

Хочу ли я, чтобы Оксана осталась на ночь?! О чем речь, черт ее задери! Я всегда этого хочу. Я хочу ее утром, я хочу ее днем, и в любое время суток я хочу ее втроем!!! Вернее – за троих. Оксана – это чудо двадцатого века. 65 кг похоти и вожделения, вулкан эмоций, океан страстей, море капризов, блистательный ум и полная непредсказуемость. Короче, секс ходячий с мозгами Геродота и замашками Клеопатры.

Сказать, что я ее просто люблю, значит, не сказать ничего. Милку, например, я просто люблю и верю, что она – моя половинка. А Оксана – это… это… Ну, представьте себе, что после минутного знакомства вы моментально вкусили с дамой все прелести неописуемой страсти, каковой ранее не знали никогда в жизни! И в процессе этого самого от восторга чуть было не дали дуба – так вам было хорошо. А поскольку вы неслабый аналитик и изрядно разбираетесь в сфере проявления человечьих эмоций, вы в процессе этого самого сумели зафиксировать, что дама испытывает примерно те же чувства. И так – пять раз подряд в течение трех часов. Каково?

А потом в течение недели дама обращается с вами, как с малоперспективным коллегой по работе, на любые намеки реагирует с презрительным высокомерием и вовсю флиртует с посторонними особями мужского пола. А когда вы пытаетесь выяснить отношения, эта фурия снисходительно и насмешливо, будто младшему брату-дегенерату (Оксана старше меня на четыре года), втолковывает: та ночь, детка, ни к чему не обязывает, вы самостоятельные субъекты и так далее. И рассчитывать на ее благосклонность вы можете лишь в том случае, если будете себя примерно вести. А дня через два или три – когда ей удобно – как ни в чем не бывало звонит и сообщает эротическим голосом, что сегодня вечерком готова уделить вам часок-другой. С перспективой остаться на ночь – ежели будете паинькой. Представляете?!

И таким вот образом – на протяжении шести месяцев. Я, к стыду своему, должен признаться, что пребываю в рабстве у этой фурии. Она меня частенько нервирует и доводит до полуистерического состояния (товарищ с менее тренированной психикой уже давненько бы завернул ласты от инфаркта). Иногда я готов разорвать ее на части – знаю точно, что она периодически, под настроение, дарит свою чувственность тем, кто, с ее точки зрения, этого заслуживает.

Несколько раз (какой позор!) я под горячую руку убивал ее и порывался окончательно прекратить наши отношения.

Но Оксана очень тонко чувствует такие моменты и всегда своевременно принимает меры, чтобы держать меня на коротком поводке. И это ей вполне удается. Не знаю, каким секретом обладает эта куртизанка, эта гейша, эта… эта… однако, когда она оказывается со мной наедине, я в буквальном смысле слова теряю рассудок. Перед глазами плывут причудливые колонны фаллической формы, ее черные трусики, просвечивающие сквозь тонкий шелк юбки, становятся вдруг центром мироздания, и вообще, у меня даже язык деревенеет – до того я хочу ею обладать.

В общем, эта женщина – неотъемлемая часть моей жизни. Она помыкает мной и удовлетворяет свои амбиции за счет моей феноменальной влюбленности в нее. Она имеет надо мною необъятную власть.

Если вникнуть в симптомокомплекс этого нездорового явления несколько глубже, помимо внешних данных поработительницы, можно обнаружить еще одно обстоятельство, на мой взгляд, играющее решающую роль в наших отношениях.

Оксана – психотерапевт высочайшей категории. Более того, она одна из немногих в нашей стране имеет диплом психоаналитика мирового стандарта. Пять лет стажа в лучшей европейской клинике – это вам не в вагоне с металлоломом сало жрать!

В общем – сволочь. Когда-нибудь я ее прибью – по своей инициативе, вне профсоюзной разнарядки. Потому что, как мне кажется, такие муки в течение хоть сколько-нибудь продолжительного периода не в состоянии вынести ни один нормальный мужик. Хотя, по большому счету, я сам оказался инициатором наших отношений. Мог бы и не влезать – все, вполне возможно, получилось бы совсем иначе.

Познакомились мы около полугода назад. Стояла ранняя весна, отягощенная всеми приличествующими этой поре аксессуарами: надсадным завыванием котов, зазывным сверканием глаз подавляющего большинства юного женопоголовья, которое разом повыпрастывалось из зимних шкур, и витающим в воздухе фимиамом всеобщего вожделения, способным свести с ума даже надышавшегося за день чернилами бухгалтера-перестарка.

Мучимый каким-то невнятным томлением, я вечерком шлялся по улицам Центрального района и мимоходом завернул в хороший кабак для «новых», который славился потрясающей заливной осетриной и неподдельным французским вином. В красноватом полумраке просторного сводчатого зала господствовали запахи хорошей кухни, которые органично сочетались с ненавязчивым звучанием музыки Скрябина. Наверно, это сочетание здорово импонировало «новым» и центральной братве, которая любила пастись в этом кабаке, – это ставило их на уровень интеллигентных снобов старой закваски, каковыми они на самом деле не являлись и от того слегка комплексовали перед лицом интеллигенции настоящей.

Оксана была там с каким-то здоровенным бородатым дядькой – их столик располагался метрах в шести от моего. Дядьку этого я уже где-то имел удовольствие лицезреть, причем неоднократно, но лично с ним знаком не был: если бы вдруг мне втемяшилось перезнакомиться со всеми деловыми партнерами моего патрона или просто с его приятелями, я вынужден был бы минимум на неделю все бросить к чертовой матери и с утра до вечера торчать в приемной головного офиса, представляясь всем подряд и всех запоминая.

Бородатик уже изрядно поддал и что-то едко выговаривал своей спутнице, махая у нее перед носом мясистой пятерней и периодически тыкая пальцем куда-то в зал. Я проследил за движением пальца: в том направлении, у стены, сидели за столиком трое бандитов из группировки Центрального района (я пару раз видел их, когда ездил по делам с нашим вице к Феликсу) и, позабыв о еде, пялились на Оксану. А пялиться было на что. Ко всему прочему, эта фурия от выпитого вина раскраснелась, похорошела до неприличия – я бы сказал, распустилась, как календула под лучами солнца. Она выглядела до того соблазнительно, что не пожелать ее в тот момент мог только явно выраженный педофил или законченный дегенерат с катастрофическим недостатком половых гормонов. Типа того бородача, что сидел с ней за столиком и махал перед прекрасным ликом потной дланью. Несколько позже, кстати, я прекрасно понял, почему бородач так вел себя, – когда сам побывал в его шкуре. Но в тот момент, увы, я еще ничего не знал, а потому завороженно смотрел на это секс-чудо и думал только об одном: как было бы здорово заполучить хоть на пять минут сей комплекс эротических ухищрений.

В самом разгаре вещания своего спутника Оксана вдруг вскочила и, приблизившись к бандитам, с кошачьей грацией запрыгнула на их столик.

Зал замер. Была отчетливо слышна каждая нотка выдаваемой стереоколонками музыки. Распинав со стола посуду, красотка артистично станцевала нечто среднее между канканом и ламбадой, высоко вскидывая ноги. Затем она спрыгнула на колени одного из бандитов, обняла его за шею одной рукой и, тыча пальцем в сторону своего бородача, задорно крикнула:

– Мужчины! Скажите же наконец этому зануде, что я просто цаца! Что я – настоящее сокровище и он понятия не имеет, чем обладает!

Зал дружно зааплодировал, и обычный шум возобновился: ситуация не из ряда вон, всего-то лишь экстравагантная шутка подвыпившей соблазняшки. Победно вскинув кулачок, Оксана встала и, поклонившись троице, направилась было к своему спутнику, который угрюмо мял подбородок.

Однако не тут-то было! Я не даю гарантии, что после ее перепляса на столе с демонстрацией шелковых черных трусиков, вызывающе просвечивающих сквозь паутину колготок, нормальные мужики повели бы себя адекватно, а здесь… Здесь были поддатые «быки», что называется, без тормозов, которые привыкли властвовать в этом районе, в этом кабаке и делать все, что душа пожелает.

Они вскочили, как по команде, сноровисто ухватили Оксану за руки, за ноги и шустро потащили к выходу, возбужденно сопя и сверкая глазенками.

Зал вторично замер: такие штуковины здесь случались нечасто. Люди сюда приходили солидные, желая хорошо поесть и расслабиться, а не гудеть ночь напролет с боем посуды и метанием стульев в голову соседей.

Сообразив, что угодила в передрягу, Оксана истошно завизжала. Бородатый парниша – ее спутник – вскочил и бросился наперерез бандитам. Тот «бык», что двигался спереди, с размаху пнул его в пах: бородач с криком рухнул на колени, скрючился кренделем и стал елозить ногами по паркету. Двое секьюрити у входа деликатно исчезли за портьерами – не пожелали постоять за честь заведения.

Я неоднократно давал себе слово не вмешиваться в аналогичные переделки, поскольку знаю по горькому опыту, что ничего хорошего из этого не выходит. Этот самый опыт однозначно диктует: защити себя и того, кто тебе близок, остальное тебе должно быть глубоко по тулумбacy. He лезь не в свое дело.

В тот раз я опустил было глаза, спрятал кулаки и начал дышать по системе, отсчитывая ступени вниз, к точке нулевого спокойствия. Раз, два, три: а не мое это дело, меня это не касается. Четыре, пять, шесть, семь: с братвой лучше не конфликтовать. С этой публикой вообще завязываться не стоит – похоронят. Не сейчас, так чуть погодя… Восемь, девять, десять…

На счете «десять» направляющий захватнической колонны поравнялся с моим столиком – в этот момент Оксана с болью в голосе крикнула:

– Господи! Да помогите же кто-нибудь, люди!!! – И тут я встретился с ее взглядом, полным отчаяния. Все во мне перевернулось. Вспомнил вдруг Милку, гоблинов, свою жену - с хачеком и так далее. В голове кто-то суматошно заорал: «Влип!!! Опять ты влип, Бакланов!»

Выскочив из-за стола, я застопорился на пути движения «быков» и очень дружелюбно посоветовал:

– Мужики! Оставьте ее – она пошутила!

Тот, что двигался направляющим, повел себя очень бесцеремонно: он ухватил меня свободной рукой за отворот пиджака и грубо оттолкнул в сторону, не сочтя нужным сконцентрировать внимание на таком малозначительном препятствии.

– А! Не хотим, значит, по-хорошему! – горько воскликнул я, предпринимая последнюю попытку разрешить конфликт в устной форме. – А вот Феликсу пожалуюсь – будет вам!

– Пшел отсюда, чмо! – рыкнул направляющий, здоровенный рыжий квадрат с бритой башкой, и вдруг попытался лягнуть меня в пах. Как давеча несчастного бородатика – спутника Оксаны.

Ну, это он зря так. Тут уж я не волен был управлять стихиями. Потому что, когда общение из устной формы трансформируется в рукоприкладство (или ногоприкладство – без разницы), мое логическое мышление самопроизвольно сходит на нет, а вместо него включаются автоматизмы многофункциональной боевой машины со старой, но вполне надежной программой, ключевым файлом которой является одно коротенькое понятие «УБЕЙ!».

Резко дернув тазом назад, я встретил агрессорову голень мощным рубящим ударом. Проигнорировав крик боли, разогнался на полкорпуса и прыгнул левым плечом вперед, сшибая направляющего с курса.

Ребята, естественно, были крепкие и имели определенный опыт в области единоборства – иначе бы их не держали в Центральной группировке. Но когда в узком проходе на вас стремительно падает стокилограммовая туша впереди стоящего соратника, вам, сколь бы крутым рукопашником вы ни были, не остается ничего другого, как столь же стремительно пятиться, поддерживая эту тушу. Пока во что-нибудь не упретесь.

Роль локомотива у меня получилась замечательно. Разогнав до предельной скорости колонну стремительно ретирующихся «быков», которые по ходу действия обронили визжащую Оксану на какой-то накрытый стол, я финишировал у витрины, в последний момент успев затормозить и прикрыть лицо руками.

Витрина лопнула с оглушительным звоном, взорвавшись сотнями осколков. «Состав» задом наперед вывалился на улицу. Выпрыгнув следом, я обнаружил, что у всех «быков» присутствуют явные признаки жизненной активности, несмотря на обильные порезы и сильные ушибы. Быстро аннулировав эти признаки несколькими точными ударами, я круто развернулся и неторопливо пошел прочь от ресторана – будто и не имел никакого отношения ко всей этой катавасии. Сами понимаете – общаться с приятелями этих громил, которые могли оказаться в разных местах огромного зала, мне вовсе не улыбалось.

В ресторане между тем включили верхний свет. Чуть погодя возбужденные голоса закричали мне вслед:

– Вон он! Вон – идет, сука!

«Нехорошо! – подумал я. – Надо бы убираться отсюда поскорее, пока не прибили!»

Сзади тяжело забухал топот нескольких пар ног.

– Стой, козел! – надсадно заорал кто-то противным голосом. – Стой, я сказал!!!

Тут я искренне порадовался, что окончил Новосибирское высшее военное командное училище МВД. Потому что негласный рекламный лозунг для абитуриентов сего достопочтенного заведения и поныне тот же, что и 15 лет назад: «Хочешь стрелять, как ковбой, и бегать, как его лошадь,– поступай в НВВКУ!»

– А хер вы меня поймаете, уроды! – злорадно буркнул я и приготовился наддать во все лопатки.

В этот момент наперерез мне из ворот ресторанной стоянки выскочил «СААБ-9000», заскрипел надсадно тормозами и распахнул правую переднюю дверцу.

«Ну, теперь точно влип! – подумал я. – Теперь я получу премию за мужество. Посмертно».

– Прыгай, герой! – крикнул из салона возбужденный женский голос. – Теперь моя очередь!

Раздумывать было некогда – сзади явственно доносилось хриплое дыхание преследователей. Юркнув в салон, я с удивлением обнаружил за рулем незадачливую канканщицу настольного типа. «СААБ» метнулся вперед, едва не сшибив успевших в последний момент отскочить догоняльщиков, и умчался в ночную мглу.

Спустя пять минут мы остановились в каком-то темном переулке, чтобы разобраться в ситуации. И не разобрались. Стоило водительнице «СААБа» произнести несколько слов, как я вдруг ощутил исходившие от нее мощные эротические флюиды и, потеряв голову, бросился на штурм неисследованной твердыни.

Не знаю, что на меня нашло: я рычал, как раненый ягуар, и в каждой конечной точке поступательного движения с размаху бился башкой в мягкий потолок машины.

Моя вновь обретенная сотрудница по сексу тоже верещала дай боже – это меня изрядно вдохновляло и одухотворяло. Позже выяснилось, что верещала она из-за того, что угодила попой на торчавший меж сидений рычаг коробки передач, но в тот момент я этого не знал – я вообще не знал, где у «СААБа» этот идиотский рычаг, – и в целом вышло все просто потрясающе!

В процессе общения моя дама всеми силами пыталась изменить положение, я активно препятствовал ей в этом, и мы умудрились перевалиться на заднее сиденье, где завершили мероприятие серией мощных вскриков и поперечным разрывом потолочной обшивки (а все проклятые туфли на шпильках!).

Затем моя секс-партнерша включила свет и принялась искать свои трусики.

– Ну ты и звереныш! – укоризненно констатировала она спустя две минуты. – Ты ж их в клочья изодрал! – И тут же махнула рукой, как само собой разумеющееся, добавив: – А, ладно! Давай поедем куда-нибудь, продолжим знакомство в более цивилизованных условиях. И кстати – меня зовут Оксана…

Чуть позже я узнал, что сердитый бородач, которого в кабаке лягнули в пах, муж Оксаны, преуспевающий торговец оргтехникой. Как он терпел ее выкрутасы – ума не приложу! Если б она, будучи моей женой, бросила меня в кабаке и укатила бы с первым встречным на всю ночь, я б ее… а впрочем, не надо! Черт его знает, как бы я поступил на месте бородатого парниши, имея такую супругу. Потому что Оксана – это нечто. Аналогов нет.

В ходе второй нашей встречи ко мне домой очень некстати приперся мой патрон. Он иногда навещает меня, чтобы проверить соответствие образа жизни подчиненного его начальственным установкам на добропорядочность и лояльность. Как правило, эти посещения завершаются ужиранием вдрезину и философскими беседами ночь напролет об абстрактных материях.

Вообще-то я категорически приветствую такие наезды: Дон потрясающий собеседник и вообще феномен интеллектуального плана, каких в наше время встречается по паре на три с половиной миллиона жителей. Но в тот раз, сами понимаете, этот визит был очень и очень нежелателен.

Дон, старый половой разбойник, моментально расправил плечи, замаслел глазенками и очень скоро нашел с Оксаной массу точек соприкосновения. Я, увы, рядом с этими витийствующими светилами интеллектуального фронта почувствовал себя недоразвитым дегенератом, удравшим из приюта для умственно отсталых подростков и попавшим по воле случая на заседание Совета Академии наук.

Узнав, что Оксана валяет дурака на содержании мужа и умирает от скуки, Дон моментально предложил ей работать психоаналитиком в нашей фирме. Он якобы давно хотел ввести такую должность (я чуть фужер не проглотил от злости: никогда раньше не слышал, чтобы этот старый маразматик помышлял ввести нечто подобное!). Оксана не раздумывая согласилась.

Вот, собственно, и все. Уже почти пять месяцев предмет моей нездоровой страсти пашет у нас психоаналитиком и частенько – по моей просьбе – проводит сеансы с Милкой. Только не надо думать, что каждый этот сеанс завершается жарким сплетением наших тел где-нибудь на ковре в гостиной. Отнюдь! Я уже говорил, как эта… эта… короче, как она ведет себя по отношению ко мне. Когда я ей говорю, что мучаюсь от избыточной эрекции, общаясь с ней и не будучи в состоянии ее заполучить, эта мегера снисходительно советует: «А ты мастурбируй, мальчик мой. Во всех отношениях полезная процедура! Или женись – ты уже большой…»

Ух, зараза!!! Когда-нибудь я ее…

На улице послышался автосигнал. Я резво Метнулся к выходу: вот она, моя радость долгожданная, моя раскрасавица!

Увы, это был всего-навсего посыльный «Курьера», который привез заказ.

Без особого энтузиазма разложив на столе в гостиной все аксессуары торжественного ужина, я аккуратно установил хризантемы в вазу (эта фурия обожает хризантемы), запихал шампанское в морозилку и накрутил номер объекта ожидания.

С той стороны мне тем же эротическим голосом сообщили: пока есть кое-какие дела, не позволяющие отлучиться; томительное ожидание только раскаляет страсть и придает остроту интимным отношениям, и вообще – учитесь властвовать собой, парниша! Короче, будет лишь через пару часов!

Тудыт твою налево! Взвыв от досады, я слегка попрыгал, чтобы восстановить кровообращение и душевное равновесие, ритмично подышал и пошел посмотреть, чем там занимается Милка.

Милка была в порядке. Она сидела в моей импровизированной студии, задумчиво улыбаясь, и рисовала. И рисовала то, что положено, – никаких отклонений.

Вернувшись в гостиную, я принялся гулять из угла в угол, с нетерпением поглядывая на ходики и подгоняя минуты. Кстати, пока я тут расхаживаю без дела, давайте расскажу вам о некоторых особенностях моей личной жизни. Боюсь, без этого вам может кое-что показаться не вполне понятным в процессе нашего последующего общения. А если вы прочли «Профессия – киллер», можете следующие странички смело перелистнуть – ничего нового вы там не обнаружите.

Итак, зовут меня Эммануил Всеволодович Бакланов (о чем думали мои родители?!). Имечко, сами понимаете, еще то, а потому для своих я – Бак. Рост – 174 см, вес – 85 кг, зимой догоняю до 90 – толстею от безделья. Всю свою сознательную жизнь увлекался ушу и старательно постигал учение даосов, которое так и не сумел осилить по причине чрезмерной лености и излишней чувственности, превратно трактуемой близкими людьми не иначе как склонность к сдвигу на сексуальной почве. Имею большую и, смею надеяться, неглупую голову, а также предрасположенность к маразматическим измышлениям философского плана, которая в зависимости от влияния сезонных факторов может обостряться до чрезвычайности.

Сейчас мне тридцать лет. Шесть из них я служил в спецназе внутренних войск, откуда в 93-м году меня благополучно выперли за скверные манеры. Непосредственно перед выпиранием (а может, задолго до того – точно не знаю) я благодаря своей красавице жене успел обзавестись мощными ветвистыми рогами. Если бы они действительно росли, я скорее всего был бы похож на пятнистого оленя в зрелом возрасте.

С рогосозидательницей я счел целесообразным скоропостижно развестись после небольшого скандала и умотал в свой родной город, оставив ее с непонятно чьим сыном (на хачека здорово похож) на попечении многомудрых родителей.

Чуть позже мои родители погибли в автокатастрофе при смутно прослеживающихся обстоятельствах (сумерки имели место). От горя и безысходной тоски я ушел в долговременный запой, в процессе которого только чудом не угорел от алкоголя и не продал дом своих родителей каким-нибудь ханыгам.

Из запоя меня вытащил славный парень Дон. Донотан Резоевич Чанкветадзе. Обаятельный грузин, которого несведущий наблюдатель ни в коем случае не заподозрит в том, что он в этом году отпраздновал свое шестидесятилетие. Так хорошо этот парниша выглядит – следит за собой. Дон – светлое пятно на фоне всеобщего российского упадка, ходячий аналитический центр и вообще – президент огромной фирмы, которая занимается всем, что входит в понятие «сельскохозяйственная продукция»: производством, обработкой и сбытом оной.

Когда-то давно, до моего рождения, Дон беззаветно любил мою мать. А потом его кореш – мой папанька – эту любовь у него отбил и женился на ней. Обычное дело, прошу заметить, – такие случаи сплошь и рядом имеют место в системе человечьих отношений. Детей у Дона нет, и, возможно, в память о любви к моей матери он относится ко мне несколько иначе, чем к обычному сотруднику фирмы. Правда, для наших необычных отношений есть и другие причины, но вот эта, на мой взгляд, является превалирующей.

В настоящий момент должность, мною занимаемая, именуется солидно и звучно – секретарь-референт-телохранитель. Во как! Близкие люди – Слава Завалеев и Серега Айдашин, соответственно, начальник СБ фирмы и его зам – дразнят меня НППР (не пришей к одному прелестному месту рукав!). Как ни прискорбно, это соответствует действительности. В обычное время я просто изображаю мебель в головном офисе. Могу целыми днями сидеть в своем уютном кабинете и гонять на компьютере танки. Или пойти в «Динамо» лупить по грушам и качаться. Там меня принимают в память об отце, который был заместителем прокурора области. Но это только в обычное время.

Дон, светский лев и гранд, король многоходовых комбинаций в деловом мире, когда ситуация закручивается в штопор и имеют ценность только хорошо наработанные автоматизмы воина, теряет голову и становится совершенно беспомощным. Вот тут выступаю я: взваливаю все его проблемы на свои крепкие плечи и начинаю отрабатывать свой хлеб с красной икрой. Так было уже несколько раз, и, как мне кажется, я с лихвой окупил затраченные на меня средства и отеческую заботу патрона. В противном случае Дон не держал бы меня: он не альтруист и все свои деяния сообразует с рациональным расчетом.

По роду деятельности наша фирма полукриминальная, как, впрочем, и все солидные образования аналогичного типа. Иначе они давненько бы повылетали в трубу под траурный марш Шопена. Государство грабит предпринимателей стократ круче, чем самые отъявленные бандиты. Поэтому предприниматели предпочитают иметь дело с бандитами. Наша фирма в этом плане не составляет исключения, хотя она и занимает ведущее место в области по объему выпускаемой продукции и инвестиционным вложениям. Без бандитов в нашем деле далеко не уедешь. Хотя бы уже потому, что все торговые точки, которые реализуют продукцию нашей фирмы, располагаются на чьей-то земле и территориально принадлежат той или иной бригаде. А помимо этого, существует еще целый ряд обстоятельств, которые однозначно предписывают нам вовсю сотрудничать с братвой сразу по нескольким направлениям, и порвать этот порочный круг до сих пор никому еще не удавалось.

Волей случая вышло так, что два года назад мой бывший ротный, боевой брат и наставник Бо стал главой бандитской группировки сразу аж четырех районов периферии Новотопчинска. Может быть, именно в связи с этим, а может, просто из-за того, что более явно выраженного бездельника в фирме не нашлось, с некоторых пор в мои функции входит решение всех вопросов, так или иначе связанных с периферийной братвой. С этой группировкой у нас вообще нет проблем: стоит мне навертеть номер ротного… (Пардон – бывшего ротного! Теперь в миру его именуют не иначе как Бо.) Так вот, стоит мне навертеть номер Бо, как все проблемы моментально отпадают. Это в значительной степени добавляет мне весу в глазах руководящего состава фирмы – они понятия не имеют, что такое боевое братство, и полагают, что я сам по себе такой изощренный организатор: кручу дела с целой группировкой, которая, между прочим, держит под «крышей» практически все наши производственные мощности. Ну и пусть себе полагают – мне от этого не хуже. А рядовые «быки» всех четырех бригад периферии вообще считают, что я – правая рука Бо, поскольку мы частенько общаемся и проворачиваем кое-какие совместные дела.

С городскими группировками также трудностей не возникает. Они все в кабале у Дона и помнят об этом. Кроме того, все дела с городской братвой ведет страшный пройдоха и буквоед, наш юрисконсульт – Гнилов Ник. Ник., который так много знает, что его пора убивать. При общении с ним у каждого возникает мощный комплекс профессиональной неполноценности – если вы сантехник, к примеру, через три минуты беседы с Гниловым, который ни разу в жизни не закрутил гайки, вам покажется, что вы имеете счастье разговаривать с чемпионом мира по монтажу санузлов. Он переспорит и переубедит кого угодно – исключений пока не зарегистрировано.

Итак, с бандитским руководством Новотопчинска у нас проблем нет. На нижнем уровне, правда, периодически случаются небольшие неувязочки – типа той, что я описал выше, в случае с ресторанной потасовкой. Но это мелочи. У нас в Новотопчинске вообще будь ты хоть трижды Терминатор, но без «спины» мимо братвы изволь ходить строевым шагом. А я могу любому «быку» без разговоров зарядить в пятачину. Потом, в ходе разборки, выяснится, что «спина» у меня – выше «крыши»!

Кто-то может усомниться: да кто ты такой вообще, парень?! Отчего это президент могущественной фирмы так терпеливо сносит все твои выкрутасы? Ведь есть же вещи, которые не прощают даже самым близким людям! Ну конечно, конечно, есть… Но не для меня. Почему? Извольте: два года назад я по своей инициативе завалил одного «черного банкира», который отмывал левые бабки местной братвы. Макс Беркович, упокой господь его грешную душу. Может быть, вы об этом в газетах читали.

Этот Беркович был гений: так все организовал, что являлся ключевой фигурой в сложной системе обработки «черного нала». Когда его не стало, братва вынуждена была пойти на поклон к Дону. С этого, собственно, все и началось. Очень скоро наступил небывалый расцвет нашей фирмы, продукцию которой в настоящее время вы имеете в ежедневном обиходе до десятка наименований. Вот откуда особое отношение Дона – президента огромной процветающей фирмы – к моей скромной персоне. Своим могуществом он обязан мне.

История с Берковичем имеет продолжение. В процессе ликвидации этого товарища меня в буквальном смысле поймали на месте преступления и насильственно завербовали (шантажировали, сволочи, ой как шантажировали!) люди из весьма странной и непонятной организации. Вот уже два года я на нее работаю, а до сих пор не могу точно утверждать, политическое ли это общество по типу «красных бригад» или частное образование, обильно субсидируемое нашими высокопоставленными лицами, действительными хозяевами России.

Организация эта готовит высокопрофессиональных убийц разнообразной ориентации и, используя их, осуществляет различные акции, направленные на достижение ей одной ведомых целей (подробнее – в «Профессия – киллер»). Не буду распинаться: скажу только, что эта организация может, как мне представляется, рулить ситуацией в стране как ей вздумается. Устраивать мини-перевороты, менять, как перчатки, политиков и солидных делокрутов, пачками отстреливать депутатов. И не только отстреливать. Я не удивлюсь, если в один прекрасный день окажется, что треть верхней палаты парламента одномоментно объелась грибов и от этого сдвинула лыжи или померла в страшных муках от лучевой болезни. Потому что помимо убойных категорий: снайперов, бойцов и саперов – исполнительское звено этой организации имеет в своем составе натуралистов. Чем эти товарищи занимаются, вы уже знаете. Могу лишь добавить: гордиться, конечно, нечем, но без ложной скромности заявляю, что нас не много (мой порядковый номер – 4) и каждый специалист экстра-класса. Управление организации проводит тщательную селекцию среди наиболее талантливых мерзавцев типа меня и самых перспективных готовит по специализации в Школе, делая из них совершенные орудия уничтожения. Я, например, за последние два года, помимо выпускного экзамена, исполнил восемь акций… пардон – со Снеговым уже девять. Рекламаций со стороны работодателей не было.

Для удобства в общении организация именуется ПРОФСОЮЗОМ. Я считаю, что это объективно. Судите сами: профессиональный союз, сборище профессионалов. Дилетантам там места нет. Непрофессионал (не усвоивший в совершенстве все аспекты и нюансы работы) в ПРОФСОЮЗЕ очень быстро умирает. Для этого существуют специализированные бригады ликвидаторов. Очень, хочу заметить, нехорошие и пасмурные дядьки – разок пришлось пообщаться, до сих пор, как вспомню, мурашки…

Сейчас, после наработки определенного стажа, я чувствую, что имею в этом синдикате убийц закрытого типа определенный вес. Мне позволяют спорить и возмущаться условиями работы, оказывают поддержку во всем, что касается специализации, и вообще я чувствую за своей спиной могучую силу, страшную своей неизведанностью и непредсказуемостью. Меня уже не обзывают по порядковому номеру, теперь я – Капитан. Это удобно во всех отношениях. Обычно Диспетчер ПРОФСОЮЗА звонит и говорит: «Капитан, ПРОФСОЮЗ решил (или – ПРОФСОЮЗ хочет)…» – то-то и то-то. Я уволен из войск и лишен последнего на момент состояния в должности звания – капитан. Так что, если у кого-то и достанет ума подключиться к моему аппарату, он ничего особенного не услышит. Просто кто-то из бывших коллег обращается к сослуживцу.

Вот в общих чертах вторая сторона моего существования. И последнее, что нуждается в пояснении: Милка. Моя извечная боль и постоянный укор.

Когда-то, еще служа Родине во внутренних войсках, я имел неосторожность убить одного неловкого бородатого мужика кавказской национальности. В принципе он сам виноват: нe научился толком обращаться с ножом, а туда же – приспичило ему, видишь ли, завалить офицера спецназа! Развлекался бы несколько иначе, глядишь, еще бы жил да жил. Так вот, у этого парниши остался брательник – Тимур. Его в тот раз я добить не догадался, а надо было. Понимание этого пришло несколько позже, с опытом. Когда убиваешь кавказца, надо вырезать весь его род. В противном случае через некоторое время кто-то из этого рода обязательно придет за твоей жизнью.

Тимур поклялся отомстить мне – даже расписку прислал, чтобы я проникся до глубины души. Эту угрозу я воспринял очень серьезно, но прошло много времени, острота ситуации постепенно сгладилась, и я потерял бдительность.

Потом я встретил Милку, влюбился в нее безоглядно и… и был жестоко наказан. Тимур со своей бандой выкрал мою женщину, чтобы заполучить меня для расчета. Их было четверо, и за те несколько часов, что Милка находилась в их власти, они делали с ней все, что хотели. Прошло уже два года, но каждый раз, как вспоминаю об этом, сердце кровью обливается…

Да, в тот раз Тимур получил расчет – но по моему раскладу Мне помог ПРОФСОЮЗ. Воспользовавшись его услугами я нашел похитителей и убил без малейшего содрогания. Стер с лица земли. Я надеялся, что, покарав этих нелюдей, тем самым уничтожил и память о том, что испытала моя женщина, но просчитался. Милка испытала сильнейший психоэмоциональный стресс, в результате ее пришлось поместить в элитарную психиатрическую клинику и почти год платить бешеные бабки за лечение. Спасибо Дону – фирма взвалила все расходы на свои плечи.

Затем дело вроде бы пошло на поправку: Милку разрешили содержать дома под присмотром приходящего врача. А чуть позже я совершил чудовищное злодеяние, оправдания которому нет и не будет. Легкомысленно решив, что моя маленькая женщина оправилась от потрясения, я, будучи изрядно подшофе, в один прекрасный вечер забрался к ней в постель и моментально реализовал свою похоть.

Милка была как каменная – ни разу не шевельнулась и широко раскрытыми глазами безотрывно смотрела в потолок. Издергавшись в свое удовольствие, я заметил наконец, что дело неладно, но было уже поздно. Женщина моя что-то шептала помертвевшими губами и вздрагивала от малейшего прикосновения. Когда же я попытался привести ее в чувство, с ней случился ужасный припадок.

Затем последовал реабилитационный курс – три долгих месяца в клинике, которые, увы, положительного результата не принесли. Мне пришлось оформлять опекунство, чтобы забрать Милку, потому что она была признана невменяемой и неспособной к самостоятельной жизни.

Теперь моя женщина вроде бы снова идет на поправку. Немаловажную роль в прогрессирующем улучшении сыграли сеансы, которые с ней проводит Оксана. Однако, памятуя об особенностях ее состояния, я прибегаю к услугам квалифицированной няни, которая безотлучно находится с Милкой, когда меня нет дома. И еще… после того как я соорудил себе «художественное алиби», переоборудовав кабинет отца в изостудию, Милка увлеклась рисованием. Она может теперь целыми днями сидеть у окна и, мурлыкая какую-нибудь мелодию, малевать на холсте. В ней явно чувствуется талант: иногда ее портреты получаются так, словно их выполнил настоящий художник. Оксана говорит, что это очень полезно. Якобы живопись благотворно влияет на психику. Я, разумеется, доверяю ей – она специалист в этой области. Только вот… Иногда – обычно это случается при перепадах атмосферного давления или во время магнитных бурь – Милка начинает сосредоточенно выписывать один и тот же портрет. При этом она не мурлычет, и глаза ее тревожно расширены. Это портрет Тимура. Сходство просто потрясающее…

Я всегда рву эти холсты и стараюсь в такие моменты отвлечь свою маленькую женщину от живописи. Оксана говорит, что это отголосок потрясения, которое Милка испытала, и со временем это пройдет. И я ей доверяю – надеюсь, так и будет. Только одно меня тревожит. Рисуя портрет Тимура, Милка всегда наделяет его лицо одной характерной деталью – криминалисты называют это особой приметой. Милка старательно пририсовывает Тимуру V-образный шрам над правой бровью – след ножевого ранения. Но я могу вам поклясться чем угодно, что лоб Тимура – упокой Аллах его скверную душу – был чист, как задница новорожденного ребенка! Не было у него этого шрама!

Такой шрам есть у меня… И это в буквальном смысле убивает меня, повергая в состояние безысходной тоски. Моя женщина старательно метит моим шрамом лоб своего насильника…

Бип-бип!!! – звонко тявкнул у ворот автосигнал. Уф-ф-ф! Ну наконец-то. А то нагнал тут меланхолии – впору стреляться!

Метнувшись на улицу, я уже спустя двадцать секунд влек в пенаты психоаналитичку с евродипломом и, плотоядно облизываясь, оценивал ее настроение. Оксана испускала почти ощутимые физически эротические флюиды, которые моментально выбили из моей головы тягостные размышления на тему «как жизнь уныла и безотрадна». Судя по всему, на сегодня намечалось мощнейшее психореабилитационное мероприятие, при соответствующей отдаче моего могучего организма чреватое многократной редупликацией во всех мыслимых позициях…

ГЛАВА 3

– «Зенит-4» слушает.

– Цилина пригласите.

– Цилин на занятиях. Перезвоните в обед – с часу до трех.

– Это срочно! У него там беда с женой! Позовите!

– Ну… ну ладно – щас, – ломкий мальчишеский голос сразу утратил официальность. Беда все извиняет. Ради беды можно нарушить расписание занятий и вообще все к чертям похерить: все мы люди…

Я тяжело вздохнул и, переложив мобильный телефон к левому уху, приник к окуляру подзорной трубы, пришпандоренной на штативе к подрамнику чердачного окна.

Не рано ли? В гостиной дома напротив, на третьем этаже, клиент наливал даме второй фужер шампанского. В бутылке еще оставалось чуть меньше половины. От базы СОБРа до дома – минут десять езды. Нет, пожалуй, как раз. Пока Цилин соберется с мыслями, пока выйдет, заведет машину – они как раз улягутся и войдут в полноценный контакт.

– Але! Кто это?! – раздался в трубке встревоженный голос.

– Цилин? – уточнил я.

– Цилин, Цилин! – торопливо пробормотал абонент. – Чего там? А?!

Ага, запыхался, бедолага. От спортзала до КПП бежал, значит. Ладненько…

– Тут твою жену е..ут, братишка, – сожалеюще сообщил я. – Прямо на диване, у тебя дома. Если хочешь посмотреть – приезжай.

– Кто это?! – раздраженно крикнул абонент. Не крикнул – простонал на выдохе, с надрывом и болью. Угу, угу – ладненько…

– Конь в пальто! Доброжелатель! – издевательски прорычал я. – Ты лучше сюда слушай, боец. Е…рь – крутой мужик. Через дорогу, напротив подъезда – «БМВ» темно-синий. Там водила и телохранитель, оба вооружены. Дверь на цепи?

– В смысле? – потерянно пробормотал Цилин. – Какая дверь? На какой…

– Тьфу, тормоз! – сердито оборвал я его. – Дверь твоей квартиры на цепочку закрывается?

– Закрывается, – подтвердил абонент потухшим голосом.

– Ну вот – я так и думал, – озабоченно пробурчал я. – Пока ты будешь там рваться в дверь, он по рации их вызовет – водилу с телохранителем, и они тебе пару лишних дыр в башке соорудят. Они, крутые, все такие – им жизнь такого, как ты, – по барабану. Так что если хочешь без особого скандала полюбоваться, как твоя симпатичная супруга под крутым ноги раздвигает, бокорезы прихвати. И с опаской… – Цилин, не дослушав, хлопнул трубку на рычаги. Есть контакт!

Я опять посмотрел в трубку. Бутылка опустела. Шампанское в фужерах еще имелось, но клиент уже подсел к даме на диван и запустил руку ей под юбку. Ну-ну…

Достав узконаправленный микрофон, я пристроил его на подоконник и принялся с помощью струбцинки наводить на интересующее меня окно. На душе было пасмурно и тревожно. Неловко крутанув струбцинку, я вогнал в большой палец здоровенную занозу и злобно стукнул кулаком по шершавому подоконнику, восклицая: «Нет, у вас там определенно квартальный план горит, дебилы!»

Так бесцеремонно ПРОФСОЮЗ поступал со мной впервые. Обычно интервал между заказами составлял от двух до четырех месяцев. Управление ПРОФСОЮЗА тщательно подбирало каждого клиента, противопоставляя личность жертвы киллеру в такой степени, что киллер разрабатывал объект, ни секунды не задумываясь над тем, что он делает. Для меня клиент всегда был врагом. Я боец и, убивая врага, не обременяю свое сознание нравственными аспектами данного деяния. Так спокойнее. И потом – чего зря умничать? А ля гер ком а ля гер, как говорится.

В данном же случае все было через задницу. Никаких исходных данных. Никаких интервалов. Рано утром, в понедельник, позвонил Диспетчер ПРОФСОЮЗА и сообщил открытым текстом: «Гнилов Николай Николаевич. Не позднее следующего понедельника. Отпуск не проси – разрабатывай по ходу. Вопросы?»

Я был настолько замордован Оксанкиными ночными ухищрениями, что сразу и не нашелся, что ответить. Только промычал нечто нечленораздельное и начал шарить по прикроватной тумбочке в поисках початой бутылки с минералкой.

– Ну и ладушки, – истолковал по-своему мое мычание Диспетчер. – Да, условия те же. Нулевой вариант. Ну, бывай, Капитан. – И положил трубку.

Напившись и немного очухавшись, я обнаружил, что моя взбалмошная пассия давненько убралась восвояси. При этом она умудрилась приготовить мне завтрак и очередной сюрприз: записку с обещанием больше никогда со мною не сексуальничать. Вот вещдок. К записке был пришпилен канцелярской скрепкой изодранный в лохмотья презерватив.

Заскорбев душой, я накрутил промежуточный контактный телефон и поинтересовался:

– Это что, наш вице, что ли?

– Ага, он, – подтвердил Диспетчер и, вопреки обыкновению, не стал выговаривать мне за неоправданный звонок.

– Вы че там – совсем навернулись?! – злобно проскрипел я. – Или у вас там кадровый переворот? А?

– У нас все путем, Капитан, – уверил меня Диспетчер. – Не гони пургу. Я тебе гарантирую, что все деется в интересах вашей фирмы. Пока…

Я посмотрел на часы. До предполагаемого времени прибытия Цилина оставалось около пяти минут. Узконаправленный микрофон воспринимал жаркое дыхание клиента и слабенькое попискивание Цилиной, доносившиеся из раскрытого окна на третьем этаже. Хорошо – процесс пошел! Телохранитель и шофер на заднем сиденье «БМВ» играли в шахматы. Порядок. Что там еще у нас?

Я быстренько прогнал все варианты ситуативных отклонений, характерных для данной обстановки, и пришел к выводу, что, если таковые и наклевываются, в настоящий момент мне уже не удастся повлиять на ход истории.

Когда занимаешься режиссурой, можешь управлять событиями лишь до определенного момента. При наступлении этого момента остается довольствоваться ролью стороннего наблюдателя: переминаться с ноги на ногу у подзорной трубы и заклинать своего киллерского бога, чтобы все прошло как надо.

Здесь нельзя, как в кино, скомандовать: «Стоп мотор!» – и прогнать еще один дубль Как получилось, так получилось. Или все предусмотрел, предвосхитил и организовал на высшем уровне, или все полетело к чертовой матери и надо вызывать ликвидаторов.

Вот за это бездеятельное, томительное ожидание я режиссуру не люблю. Лучше все делать собственноручно: таскать, копать, ездить, ползать, дергать за веревочку – можно даже мерзлое дерьмо ломом отдалбливать. Это легче, чем заниматься подтасовкой обстановочных факторов, не будучи уверенным даже на 70 процентов, что в нужный момент произойдет правильное наложение этих факторов друг на друга, дающее в конечном итоге желаемый результат…

Вздохи, улавливаемые микрофоном, несколько участились, затем раздался оглушительный «бу-бух!» и удивленный вскрик. Я поморщился. Волосатая жопа клиента, смутно мелькавшая через тюлевую занавесь, исчезла из моего поля зрения.

– На пол свалились, голуби! – догадался я. – Не торопитесь, родные мои, не торопитесь – времени у вас – вагон!

Гнилов Н. Н. являлся вице-президентом нашей фирмы. Он был правой рукой Дона, его верным другом и высокопоставленным специалистом в области администрирования. Не буду повторяться о его роли и значении во взаимоотношениях фирмы с братвой. Сотрудники не зря за глаза величали Гнилова либо «зам по братве», либо скромно и просто: «Дон-2».

Надеюсь, понятно, почему я возмутился, получив заказ на Гнилова. На роль врага он не тянул. Это был живой человек, с которым я имел счастье чуть ли не ежедневно общаться как в быту, так и на работе. Веселый разбитной мужик, рубаха-парень. Я с ним парился в бане, ездил на охоту и неоднократно пил водочку. Теперь я должен был убить его, поверив на слово Диспетчеру ПРОФСОЮЗА, который дал понять, что своим существованием Гнилов наносит ущерб интересам фирмы, а значит, и моим тоже. Хотя почему «должен»? Я уже убил его – если все верно рассчитал. Теперь остается только наблюдать, как он умрет. Пышущий здоровьем мужик, в расцвете сил, надежда и опора фирмы, «Дон-2», одним словом…

В конце улицы показалась бежевая «шестерка» Цилина.

Я вздрогнул от неожиданности и нервно дернул кадыком. Муж прибыл на три минуты раньше ожидаемого срока. Наверно, гнал, игнорируя светофоры, как ужаленный в причинное место.

Стоны и вздохи в наушниках пока не набрали должной интенсивности. Ай-я-яй! Нехорошо, очень нехорошо! Я рассчитывал, что Гнилов, изощренный в искусстве любви, успеет хорошенько раскочегарить свою подружку к моменту прибытия ее благоверного. Тогда они (адюльтерщики), выпав из обстановки, не обратят внимания на безмолвное вторжение пострадавшей стороны. А сейчас могут обратить – и это черт его знает чем кончится. У Гнилова при себе сотовый телефон – вдруг в панике начнет названивать куда не надо?!

«Жигуль» медленно проехал мимо «БМВ», завернул за угол и остановился возле мусорных баков. Шахматисты в гниловской тачке не обратили никакого внимания на машину Цилина. Значит, установку на экстренное оповещение в случае прибытия мужа они от своего патрона не получали. Н-н-н-н-да… Очень и очень неосмотрительно вы себя ведете, уважаемый Ник-Ник! Так недолго и в неприятность влететь…

Цилин упруго выскочил из машины и несколько секунд стоял, нервно барабаня пальцами по капоту и глядя на раскрытое окно своей квартиры на третьем этаже. Затем подошел к углу здания и некоторое время наблюдал за парнями в машине Гнилова. Я облегченно вздохнул и мысленно поаплодировал ему. Давай, родной, давай – действуй далее в том же духе. Не надо только пороть горячку.

Мне не потребовалась неделя, чтобы «разработать» Гнилова. Я прекрасно знал об этом адюльтере. Вот большинство читателей (сужу по себе) почему-то думают, что крутые деловары (не индейцы, а те, кто «дела варят») из разряда Дона и Гнилова чуть ли не ежевечерне гужуются в ночных клубах, надираются вусмерть и утаскивают оттуда в шикарные отели длинноногих красавиц с потрясающими секс-способностями. Я тоже раньше так думал, пока не убедился в обратном. Друзья мои, не верьте досужим сплетням! Доны и Гниловы в ночные бары и клубы заворачивают крайне редко, и то только в деловых целях. Они предпочитают оттягиваться в небольшой компании единомышленников, где-нибудь в уютном кабинете «Болдина», под мягкие звуки духового оркестра. Ну а о длинноногих красавицах из клубов и говорить нечего. Они, эти Доны и Гниловы, к услугам оных практически не прибегают. Это не их уровень.

У каждого из крутых деляг имеется более-менее постоянная женщина или две, располагающие всем набором необходимых для этого дела качеств: хорошей внешностью, относительно развитым интеллектом, кипучим молодым задором и умением держать язык за зубами. При этом совсем не обязательно, чтобы жена деловара была отвязная стервоза и являла собой паноптикум образин всего мира в одном лице. У Гнилова, например, третья по счету супруга, которая младше его лет на двадцать. Она моя ровесница. Просто таким людям как воздух необходим элемент какой-то таинственности и ухарства, этакий гусарский шоансик, так скрашивающий серую жизнь замордованного глобальными проблемами администратора.

«Разрабатывая» Гнилова, я уперся в адюльтер вовсе не потому, что под рукой не оказалось ничего более подходящего. Я могу ударить клиента головой о край унитаза в его персональном туалете, накормить этак ненавязчиво бутулиновыми грибочками, выкинуть на полном скаку совместно с темно-синим «БМВ» и шахматистами куда-нибудь с обрыва к чертовой матери и так далее и тому подобное: минимум двести вариантов, приемлемых в данных условиях. Все эти способы, кстати, гораздо проще и приятнее, чем постановка трагедии посредством режиссуры – выше я говорил почему.

В рамках адюльтера мне здорово понравился муж милашки Цилиной. Угрюмый крепыш сорока двух лет, молчаливый и нелюдимый, он всю жизнь преодолевал комплекс застенчивости, изощряясь в постижении тайн восточных единоборств. Цилин работал инструктором по спецподготовке в СОБРе. Обучал бойцов искусству качественно вышибать дух из преступников и стрелять из всех видов табельного оружия. Свою молодую жену Цилин любил безумно. Ну чуть ли не как Отелло Дездемону, а может, и круче – в такие нюансы мне забраться не удалось. Разница в пятнадцать лет была основой необузданной ревности Цилина. За три года совместной жизни он два раза, практически без поводов, порывался покончить с собой в припадке осознания собственной ничтожности по сравнению с яркой и интересной женщиной, живущей рядом. Об этом мне поведал Гнилов в один из приступов банного откровения, снисходящих порой и на сильных мира сего.

– Ольга опять жалуется – ее рогоносец мрачный ходит, в сторону смотрит. Как бы снова не вздернулся…

Встретившись в середине недели с Оксаной – она пришла позаниматься с Милкой, – я преподнес ей за чашкой чаю психологический портрет Цилина. Оксана в десять секунд разложила его психотип по полочкам и между прочим, в качестве прогноза, заявила, что товарищ этот, будучи в пограничном состоянии, может легко убить кого угодно…

Цилин, потратив минуту на изучение обстановки, вдруг резко стартанул с места и через несколько секунд скрылся в своем подъезде. Я аж вспотел. Куда, куда ты, паря! Я же предупреждал, что в тылу два ствола! Вот это прокол! Сейчас он легко вспорхнет на третий этаж, начнет возиться с замками-цепочками, орать благим матом…

Я выдернул из кармана мобильный телефон, болезненно поморщился и приготовился набрать промежуточный номер для вызова бригады ликвидаторов. Вот уж с кем не было никакого желания контактировать! В памяти отчетливо всплыл эпизод почти полуторагодичной давности.

Ситуация имела место почти один к одному с нынешней. Только тогда я еще обзывался «Четвертым» и дело было в дачном поселке неподалеку от Саратова.

Стояла поздняя осень. Легкие облака плыли по яркому небу, иногда кусая осеннее солнце своими мягкими губами. Торжественно и печально опадали последние листья, срываемые с ветвей деревьев легкими порывами шаловливого ветерка. Тишина царила над дачным поселком, раскинувшимся в живописном смешанном лесу.

Я торчал посреди тополиной рощи, на высоченном дереве, и наблюдал. Метрах в семидесяти от меня, во дворе добротной дачи, подходил к финалу тщательно разработанный мной спектакль. Я лениво позевывал, употреблял картофельные чипсы и подумывал о перспективах на будущее. Осложнений не ожидалось – все шло по графику.

При мне были та же подзорная труба и узконаправленный микрофон, позволявшие в подробностях лицезреть и прослушивать завершающий акт трагедии, а также мобильный телефон для экстренной связи.

Прямо посреди просторной дачной террасы располагалась широкая жесткая кушетка. На кушетке производил последние фрикции мой клиент, судорожно дергая жирным задом, утробно ойкая на выдохе и с шумом засасывая воздух сквозь стиснутые зубы.

Под клиентом повизгивала крашеная блондинка, обвивая красивыми ногами его широкую спину и ловко поддавая снизу тазом. Я загадал, что если процесс завершится на счете 13, то мне выпадет в жизни удача, и начал считать.

Жена клиента – худосочная неврастеничка, дочь большого начальника, вовремя оповещенная мной по телефону, двадцать секунд назад успела благополучно перемахнуть через высокий забор дачи. Теперь, дрожа от нетерпения, она кралась вдоль стены дома к террасе, сжимая в руках семизарядный карабин.

Перестав позевывать, я несколько оживился и принялся с интересом наблюдать за происходящим. Карабинчик дочке подарил папенька. Он же научил ее из любого положения с двадцати шагов попадать в полтинник. От угла дома, который сопрягается с террасой, до кушетки – едва ли что-то около восьми метров. Угу, угу…

Вдруг откуда ни возьмись к воротам подлетает белая «Мазда» и высаживает из всех дверей целую процессию: мамашку жены клиента, двух мужиков с видеокамерами и какого-то толстого дядьку с портфелем. И представьте себе, вся эта компашка с шумом вваливается во двор и бежит к террасе! Я чуть с дерева не навернулся!

Мамашка, улицезрев дочку с пушкой, заорала благим матом. В этот момент дочь выстрелила и размозжила голову блондинке, которая так усердно верещала, что ничего вокруг не замечала. Клиент шустренько вскочил и ломанулся в дом. Мужики с видеокамерами моментально обезоружили дочь-неврастеничку, проявив незаурядную сноровку в этом вопросе, и вскоре вся компания вовсю дискутировала внутри дома, оглашая окрестности долетавшими из окон истерическими воплями.

В общем, получилась накладочка. Позже я узнал от Диспетчера, что теща следила за похождениями моего подопытного, используя детективов частного агентства. В тот момент они как раз собирались запечатлеть это дело для аргументированного разбора всесильного тестя. Никакого криминала там не было.

Но тогда я ничего не понял, а потому ничтоже сумняшеся вызвал ликвидаторов.

Спустя 12 минут к усадьбе подкатил белый «рафик» «Скорой помощи». Помнится, тогда я протер глаза – не показалось ли? Нет – действительно «Скорая помощь»! Однако хохмачи там сидят, в управлении, подумал я, усмехнувшись. Надо же, а! «Скорая помощь»…

Из «рафика» вышли четверо: двое худощавых мужиков в белых халатах и двое здоровенных типов в госпитальной униформе салатового цвета. Те, что в белых халатах, имели при себе по металлическому ящику с красным крестом в белом кружке, а «санитары» тащили на плечах какие-то мешки, тускло поблескивавшие на солнце, – то ли из пластика, то ли из дерматина, не определил. Ну ни дать ни взять – бригада «Скорой»! Только у того, что шел спереди, помимо ящика, был еще длиннющий пистолет с глушителем. Он нес его в правой руке, не пряча, – как мастер носит электродрель.

Бригада вошла во двор и скрылась в доме, где шла нудная родственная разборка. Микрофон донес до меня какой-то вскрик, оборвавшийся на половине, затем шесть раз подряд «пукнуло», спустя несколько секунд – еще два «пукиша»… и все. Над подворьем повисла тягостная тишина.

«Санитары» в несколько приемов вытащили из дома упакованные в герметичные мешки тела, погрузили их в «рафик» и не спеша закурили. Спустя пять минут показались основные – в халатах. Покрутившись на террасе, они вышли за ворота. Тот, что с пистолетом, завертел башкой, словно принюхиваясь, и вдруг уставился в мою сторону. Видеть меня он не мог, но, ей-богу, я вдруг почувствовал, что этот тип чует мой запах! Через трубу я прекрасно рассмотрел его: морщинистое аскетическое лицо с бледной кожей, волчьи уши торчком и безжалостные глаза мертвого пса. Можете мне поверить: если нормальный человек в сумерках столкнется с таким на лестничной клетке, есть перспектива навсегда остаться заикой! Второй, без пистолета, тоже был не менее симпатичный, но этот, ко всему прочему, имел на голове полное отсутствие растительности. Блестящий квадратный узколобый череп.

– Господи! Да где ж вас таких клонируют?! – помнится, растерянно прошептал я тогда.

– Эй, Четвертый! – крикнул «череп» дребезжащим голосом – будто, кроме нас с ним, никого в округе не было. – В той усадьбе мусор есть? – Он потыкал стволом в направлении расположенной по соседству дачи.

Оправившись от неожиданности, я ответил:

– Там никого посторонних нет. Дед с бабкой и пацан – они совершенно не в курсе… – «Череп», не дослушав, махнул рукой и затрусил в сторону соседней дачи.

Через пару минут «санитары» притащили оттуда еще три мешка – два больших и один поменьше. Пока они грузили тела в «рафик», «череп» пристально смотрел в мою сторону и чесал глушаком висок. Второй красавчик – «волосатый» – стоял с ним рядом, беседовал по мобильному телефону и тоже смотрел в мою сторону. Я, потея от напруги, крутил струбцину, фиксирующую микрофон, чтобы успеть поймать в полосу восприятия хоть часть беседы. Сложив телефон, «волосатый» переглянулся с «черепом» и потыкал пальцем в мою сторону. Я замер. Все богатства мира в тот момент я отдал бы за старенький обшарпанный пулемет. Или хотя бы трехлинейку. Но, увы, такие прекрасные штуки натуралистам по штату не положены. Голова и руки – вот твое оружие. Не умеешь им пользоваться – пиши заявление. Ликвидаторы тебя моментом рассчитают…

Прищурившись, «череп» сожалеюще покачал головой и крикнул:

– Будь здоров, Четвертый! До встречи! – Бригада погрузилась в просевший на рессорах «рафик» и укатила.

Спустившись с тополя, я на ватных ногах приблизился к усадьбе клиента и осмотрел дом. Ни-че-го… Вы представляете?! В этом доме десять минут назад была куча трупов. Плюс блондинка на террасе, мозги которой разлетелись на несколько метров вокруг. После работы ликвидаторов я не смог уловить даже намека на трагедию, здесь разыгравшуюся. На соседней даче дела обстояли так же. Создавалось впечатление, что хозяева вышли на минутку и вот-вот вернутся…

Так состоялось мое первое знакомство с мероприятием, которое на сленге ПРОФСОЮЗА именуется весьма скромно и непритязательно: чистка. Теперь, надеюсь, понятно, отчего я болезненно поморщился, когда возникла необходимость вызвать бригаду ликвидаторов. Нет, я далеко не робкого десятка парень и нервы у меня – что тросы. Но встречаться с этими товарищами – извините…

Спустя несколько секунд инструктор вновь вынырнул из подъезда. В руках он держал швабру и ведро. Я облегченно отер пот со лба и спрятал мобильный телефон в карман. Молодец, инструктор! Извини – плохо о тебе подумал.

Приблизившись к «БМВ», Цилин наклонился к приоткрытому заднему стеклу и что-то спросил у игравших в шахматы. Из окна показалась рука с зажигалкой. Я напрягся – очень неудобное положение для массового разоружения. Надо открывать дверь, вламываться внутрь, это довольно долго…

Аккуратно прижав высунутую руку к срезу стекла, Цилин вдруг перехватил швабру наподобие бильярдного кия и два раза коротко долбанул ей внутрь салона.

Эх ты! Ну ты даешь, инструктор! Надо будет взять на вооружение этот прием. Две головы, возвышавшиеся над задним сиденьем «БМВ», безжизненно свесились набок. Определенно, собровцы не зря платят своему наставнику!

Открыв дверцу, Цилин забрал пистолет у того, кто был к нему ближе, и опрометью бросился в подъезд. Прильнув к окуляру, я прижал наушники поплотнее и досадливо поморщился. В этот момент микрофон начал пичкать мой слух оргастическими вскриками Гнилова, подскакавшего к финишной черте, и непрерывным воплем милашки Цилиной, намертво выпавшей из обстановки.

Цилин – опытный боец – не стал возиться с замками и цепочкой. Судя по оглушительному грохоту, перекрывшему акустическое оформление оргазма, инструктор тривиально вышиб дверь мощным ударом ноги.

Спустя несколько секунд микрофон уловил нечто похожее на рев раненого зверя. Затем – почти без паузы – восемь хлестких выстрелов дуплетом: четыре серии по два. Так стреляют профессионалы, работая по групповой мишени.

В поле моего зрения выплыла широкая спина инструктора, которая пятилась к окну, – микрофон уловил сдавленные рыдания. Я смахнул со щеки невольно набежавшую слезинку и начал собирать свои причиндалы. Понимаю я это дело. Сам такой…

ГЛАВА 4

Субботнее утро было ужасным. Во-первых, вчера, по прибытии домой после посещения прозекторской, я стремительно принял на грудь содержимое 750-граммовой бутыли «Смирнова». Принял в единоличном порядке и на пустой желудок. Результат не замедлил сказаться с самого ранья: едва добравшись до санузла, я минут пять эффектно пугал унитаз, повергая в смятение Милкину няньку.

Во-вторых, муки душевные и скверное физическое состояние резко усугубил разговор с Оксаной, которой я имел неосторожность позвонить в надежде организовать секс-терапию с доставкой на дом.

Эта мегера, эта паразитка, эта… эта… короче, она опять, весьма некстати, решила меня помучить.

– Выпиши каталог медицинских изделий, – велела она ленивым голосом, – изучи все аннотации на контрацептивы и законспектируй в тезисной форме. Когда сдашь мне зачет по порядку пользования, тогда и поговорим. – И хлобыстнула трубку на рычаги.

– Ах ты ж, ублюдка!!! – вскричал я в ярости и хотел было швырнуть телефон в стену. Но, полюбовавшись на свое некачественное отражение в полированной поверхности прикроватной тумбы, передумал и аккуратно вставил трубку в гнездо. Свое все – не дядя подарил. Да и потом – аппарат здесь при чем? Вот если бы эту мегеру – да об стену! Тогда да – это я понимаю!

Я живо представил себе со мстительной радостью: хрупкая шея аналитички в моих крепко сжатых, могучих руках, глаза выпучены, пена на губах, башка дергается туда-сюда… М-м-м-м-м-м! Блеск! Последние, конвульсивные рывки – и… Нет, лучше слегка придушить, а потом все на ней изорвать в клочья и оттарабанить по полной программе: грубо, громко, дерзко и беспощадно. Чтобы вела себя прилично!

Потерзавшись до 12.00 сомнениями по поводу целесообразности своего существования в этом мире, я решил отправиться к Бо. Бо – это последняя инстанция. Когда мне хорошо и дела идут, я о нем и не вспоминаю. А когда жизнь кажется невыносимой, я отправляюсь к Бо. Потому что Бо – мой кровный брат. Я – это он, он – это я. По ходу повествования вы поймете, отчего так обстоит дело.

Навертел номер. Дождался, когда в трубке раздастся ленивое сопение. Бо всегда сопит в трубку (у него перебит нос) и молчит – ждет, когда абонент представится.

– Это я, – доложил я.

– Ну.

– Хочется стреляться.

– Ну!

– Ага! Щас возьму и застрелюсь – если у тебя сегодня баня не топится.

– Ну-ну…

– Короче – я еду!

–Ну.

– Да фуля ты «ну» да «ну»! Скажи русским языком – ты меня ждешь или где?

– Эндр би торуц цол угав! – протараторил Бо. – Эндр нанд керг дала! Во как!

Это я уже выучил. В переводе с калмыцкого это значит: я занят, у меня дела. Но это также значит, что он будет рад меня видеть в любое время дня и ночи. Потому что за последние два года, когда Бо действительно был занят (в тот день, как потом выяснилось, имела место экстренная разборка с залетными дагами, в ходе которой образовалось шесть трупов), он ответил мне что-то типа:

– Извини, малыш, – сегодня тебе лучше отдыхать дома.

– Через сорок минут буду, – пообещал я. – Передай привет Коржику – я его сегодня пополам порву.

– Ну, – согласился Бо и отключился.

Проинструктировав Милкину няньку, я прыгнул в «Ниву» и помчался в Верхний Яшкуль, в штаб-квартиру Бо.

Предшественник Бо, Грек, дислоцировался в Вознесеновке и оттуда заправлял всей периферией Новотопчинска. Заправлял жестоко и нецелесообразно, а порой совершенно безграмотно. Проявлял политическую близорукость – не пожелал своевременно вникнуть в изменение ситуации на криминально-деловом фронте. За это и пострадал: аннулировали Грека. Ваш покорный слуга к этому делу некоторым образом приложил ручонку (подробнее см.: «Профессия – киллер»).

С тех пор прошло два года и многое изменилось. Четыре небольших городка периферии, которые являются ядром нашей процветающей фирмы: Вознесеновка, Троицкое, Солнечный и Верхний Яшкуль, – без преувеличения, кормят всю область. Там находятся все наши производственные фонды.

Бо не разрывается на части, как это делал Грек, прыгая со своей удалой бригадой в места прорыва и оставляя то тут то там тела запытанных насмерть фермеров. Теперь в каждом городке своя бригада, организованная по армейскому принципу и состоящая из вышколенных и исполнительных бойцов. А все вместе и есть периферийная группировка, которой успешно рулит Бо.

И хотя Вознесеновка – самый крупный и наиболее удобно расположенный населенный пункт (ближе к городу), Бо обретается в Верхнем Яшкуле. В Вознесеновке жила семья Грека: брат, племянник, двоюродный брат и трое взрослых сыновей. В процессе смены власти люди Бо вырезали эту семью. Под корень. Неудобно Бо жить в таком месте…

Впрочем, что это я: все Бо да Бо! Давайте я вам представлю этого парнишу. Он стоит того, чтобы познакомиться с ним поближе.

Итак: Болдырев Бокта Босхаевич. Понятно теперь, почему Бо?! 1958 года рождения, калмык. «Я сын репрессированного народа» – так частенько он себя величает. Родился в поселке Решеты Красноярского края, куда Сталин в свое время ловко пристроил его родителей – в числе двухсот тысяч калмыков, сосланных из южных степей на бескрайние заснеженные просторы Сибири.

Окончил с золотой медалью Новосибирское высшее военное училище МВД СССР (улавливаете связь?), факультет спецназа. Три года командовал взводом спецназа в Афганистане, где приобрел солидные навыки организации спецопераций и начисто утратил цивильные понятия о ценности человеческой жизни.

Затем Баку, Ереван, Карабах, Северная Осетия с Ингушетией вкупе, Чечня… Да, из-за Чечни его и выперли из войск. Он там во время операции кого-то неправильно пристрелил. Теперь Бо очень сожалеет, что так вышло. Нет, не из-за того, что выше майора не поднялся, а потому, что так быстро все кончилось.

– Эх! Работы там много! – иногда сокрушенно вздыхает он под грустинку (как правило, после четвертого стакана «Абсолюта»). – Всего-то полгода и пришлось повоевать как следует! Эй-ей! Сколько бы я там нохчеи передушил! М-м-м-м-м… Жаль, очень жаль…

Когда Бо пригласили возглавить периферийную бригаду вместо скоропостижно почившего Грека, возникла неувязочка. Я достаточно хорошо вник в аспекты существования института новой братвы и прекрасно знаю: бригадир должен быть аборигеном.

Он должен вырасти в этом городе или поселке, обрасти связями, закалиться в уличных баталиях, заработать «вес», отпадно «нарисоваться» на разных уровнях и так далее. Короче, он должен быть своим в доску.

Бо – чужак. Обстоятельства его призвания на княжение прослеживаются весьма расплывчато. Выяснить что-либо из околокомпетентных сплетен не удалось, а сам Бо один раз ясно дал понять, что не желает распространяться на эту тему. И хотя мы частенько общаемся, я более не возобновляю расспросов: не так воспитан, чтобы назойливо лезть в душу близкому человеку.

Скажу лишь то, что знают все. Бо заявился в один прекрасный день со своими людьми – четырьмя бывшими «краповиками» и моментально «поставил» себя. Завалил всех недовольных, вырезал клан Грека, посеял в группировке железную дисциплину и беспрекословное повиновение старшему. Не боясь показаться велеречивым, скажу, что в периферийной группировке в настоящее время царит дух якудзы или азиатской триады. Бо постепенно выкинул из бригад ленивых и неуправляемых «быков» Грека и набрал настоящих бойцов, которые постоянно тренируются, оттачивая ратное мастерство. Теперь Бо располагает небольшой, хорошо организованной армией, которая в случае необходимости, как мне представляется, может с легкостью перебить всю городскую братву – буде вдруг появится повод. Хотя в городе ребятам Бо делать нечего – у них хватает дел и на периферии. Порядок в группировке Бо – простой парень – поддерживает очень незамысловатыми способами. За необоснованное ослушание – жестокие побои. За предательство или деяния, хоть как-то вредящие интересам группировки, – смерть. Просто и доступно, как положено по уставу… Тьфу, что-то не то сказал.

Ну да ладно. Далее: почему мы кровные братья? Бо два с половиной года был моим командиром роты. Из зеленого лейтенанта выпестовал меня в настоящего воина. Всем, что я умею делать на поле боя, я обязан Бо (естественно, кроме того, чему меня научили в Школе ПРОФСОЮЗА). А разок я этому толстому калмыку даже спас жизнь. Хотя, если детально разобраться, виновником той передряги я был сам. Если хотите, расскажу вам об этом, пока еду. До Верхнего Яшкуля еще двадцать километров – половину как раз успею поведать. Так-так… Как же это тогда случилось? Ага…

…Солнце ласково лучилось с ярко-синего небосклона, золотыми бликами отражаясь от заснеженных вершин старых гор. Переменчивый ветер то затягивал вход в ущелье пеленой черного дыма, то оттаскивал этот дым в сторону, позволяя рассмотреть нижнюю часть распадка. Из этого распадка, по «зеленке», шустро выбирались обнаженные фигурки, экономно обрабатывая пространство перед собой короткими очередями.

Село горело. Жирные языки пламени жадно лизали дощатые вагончики-бытовки и полуразрушенные саманные хибары, из которых уже никто не огрызался свинцом.

Бо открыл глаза и уставился на меня непонимающим взором. Я обрадованно замахал руками, показывая в ту сторону, откуда к ущелью приближались солдаты, и заорал:

– Наши! Наши! Виктория! У-у-у-у-у!!!

Показав на свое ухо – мол, ни черта не слышу, – Бо приподнялся на локте и что-то спросил. Я в свою очередь указал на свои уши и прокричал:

– Оглох, бля!! От такого долбежа мудрено не оглохнуть! Болезненно поморщившись, Бо всмотрелся в панораму распадка, просиял и поманил меня пальцем. Я приблизил свое ухо к его губам и с большим трудом различил:

– Ты жопу пощупай, лейтенант! Грыжа не вылезла?! Пожав плечами, я махнул рукой. Теперь это было уже не важно… Вот так это закончилось. А началось все за шесть часов до того, ранним солнечным утром, которое лживо обещало прекрасный и томный денек, не отягощенный какими-либо пакостями.

Это был второй в моей жизни рейд: настоящее дело, а не просто прогулка по горным дорогам. В первом рейде, который состоялся четыре дня назад, я страшно трусил и изо всех сил тужился, чтобы не «потерять лицо», как выражаются местные жители. Хотя можно было особо не напрягаться – дельце вышло так себе.

Мне было тяжело из-за того, что я отстал. Три с половиной месяца назад в этих горах было тихо и спокойно, а я был здесь уважаемым человеком. Как же – лейтенант, начальник, командует целым взводом солдат и все прочее… Три с половиной месяца я не был в этих горах. За это время обстановка резко изменилась.

Пока я улаживал на равнине свои семейные дела и ударно отдыхал, мои бойцы успели поучаствовать в нескольких серьезных операциях и приобрели боевой опыт, которого у меня не было. Рота за это время потеряла пятерых, еще двенадцать находились в госпитале с ранениями различной тяжести. Я из-за этого здорово комплексовал. Получалось, что, пока ребятишки здесь упирались, я в это время вовсю развлекался со своей молодой женой в круизе по Черноморскому побережью Кавказа. Приплюсуйте к этому обстоятельству мою молодость, все присущие этой молодости высоконравственные заскоки, и вы поймете, каково мне было в первые дни после прибытия из отпуска. Я безнадежно отстал как от своих товарищей-офицеров, так и от подчиненных мне солдат. Мне просто стыдно было смотреть им в глаза.

Так вот, первый рейд, как мне показалось, нас некоторым образом уравнял. Я вел себя вполне примерно. Мы аккуратно и грамотно накрыли небольшую группку гоблинов: половину завалили, половину повязали, никого не потеряли и благополучно доставили трофеи в долину, на фильтр-пункт.

Я успешно ползал меж дувалов за своим сержантом, выстрочил в никуда пару магазинов короткими очередями – как учили, – ни у кого не путался в ногах и вообще показал себя паинькой, за что и заслужил от ротного скупую командирскую похвалу.

Для тех, кто не в курсе, поясню: гоблины – это боевики. Так мы их называли. Очень плохие люди: бандиты, мародеры, насильники и вообще твари. Гоблины – по аналогии с диснеевскими персонажами из детских мультиков – тупые мрачные существа, не ведающие жалости и иных человечьих чувств. Й поверьте – это не просто так. На войне – даже если она необъявленная – все явления именуются строго в соответствии с их подлинной сутью, что называется, без ретуши.

Ну так вот: наша рота в составе двух взводов на шести БТРах с самого рассвета прочесывала квадрат 07-12, в котором авиаразведка углядела накануне довольно приличное НВФ (незаконное вооруженное формирование) численностью чуть ли не до трех десятков стволов. По тем масштабам это было очень круто: это впоследствии они стали шариться ротами без всякой опаски, а тогда даже обнаруженная мелкая группка была событием.

Целью рейда являлось разоружение НВФ. Скромно и просто поехали, отыскали и разоружили. Возьмите личное дело любого офицера, побывавшего в кавказской передряге, и посмотрите соответствующий раздел. Вы ни у кого не обнаружите поощрений за участие в боевых действиях. Там будет написано: за мужество, проявленное в ходе спецоперации по разоружению НВФ. Или так: за умелые действия при выполнении СБЗ по разоружению НВФ. Насчет войны там не будет ни строчки: это я вам железно гарантирую. Мы с ними не воевали – боже упаси! Мы их просто разоружали. Для того чтобы было понятно, что же представляет собой это самое разоружение, которое унесло не одну сотню жизней молодых парней, я в общих чертах вам поясню, за какие шиши парни из внутренних войск получали боевые награды в мирное время.

Разоружение в горах Кавказа – крайне неблагодарное и малоперспективное занятие. Если НВФ находится на своей земле, разоружать его весьма проблематично. При обнаружении гоблины легко прячут экипировку и оказываются «мирными крестьянами», которые никаким боком не подпадают под юрисдикцию Закона о правовом режиме ЧП (чрезвычайного положения). Паспорта у них в наличии, находятся они в пункте прописки или рядом, едут или идут по делам – вот накладные, предписания и прочая лабуда, выписанные на все случаи жизни административными чиновниками, которые братья-соседи-единомышленники. Попробуй прицепись!

Даже если вы исхитритесь повязать гоблина с поличным, для него это не бог весть какое горе. Вы долго держать его на фильтре не сможете: он в обязательном порядке перекочует в родной райотдел, где работают братья-соседи-единомышленники. Они его, естественно, выпустят: иди, воюй за отнятую супостатами-сопредельщиками землю. Святое дело! Поэтому не стоит удивляться, обнаруживая за месяц по пять раз одного и того же гоблина, свежеотловленного накануне и благополучно сданного на фильтр, откуда он, по всем цивилизованным меркам, должен был лет на восемь откочевать на бескрайние просторы Сибири добывать древесину. Это не фокусы Дэвида Копперфилда, а просто явление, в обиходе именуемое «особенностями взаимоотношений в кланах кавказских народов».

Другой вопрос, если НВФ обнаружено на вражьей территории, где оно «работает». Грабит, убивает, насилует, жжет села и угоняет скот. Тогда вообще дело дрянь. Тогда гоблин будет драться до последнего патрона. Потому что по закону его должны сдать на фильтр, расположенный на вражьей земле (принцип «где поймали, там и сдали»). С этого фильтра гоблина благополучно спровадят во вражий же райотдел. В райотделе работают и сидят представители вражьего народа, на земле которого гоблин убивал и грабил. Эти представители долго и мучительно будут эксплуатировать отловленного супостата в гомосексуальном аспекте – как в моноплоскостной иррациональной проекции, так и во все остальные дыры тоже. А потом обязательно грохнут и труп отправят к административной границе со спущенными штанами. Это я вам железно гарантирую.

Предвидя такой плачевный исход, гоблины, работающие на вражьей земле, в преддверии неизбежного боестолкновения обычно берут заложников из мирного населения. Вот это самое неприятное. Хороший гоблин – мертвый гоблин: незыблемое правило спецназа. Чтобы победить врага, его надо убить. А попробуй его убей, когда он прикрывается заложником и прицельно стреляет в тебя?! Тут, помимо гуманизма, включается еще один механизм «необъявленной войны». Время-то – мирное! Войны нет. В случае гибели заложников вами будет заниматься военный суд, которому глубоко по барабану теневые аспекты так называемого «разоружения». В мирное время по вашей вине погибли мирные люди – вот вам и все аспекты. Преступник вы, преступник, батенька: извольте на нары или под расстрел! Не хрена было разоружать кого попало. Вот вкратце, что представляет собой это самое «разоружение»…

К 9.00 мы обкатали весь квадрат и ничего подозрительного не обнаружили. Информация от местного населения поступала обильно, но весьма спонтанно и отрывочно: установить систему в действиях обнаруженного авиаразведкой НВФ пока что не удавалось. Судя по всему, гоблины пока что шарахались наобум по вражьей территории, присматривая наиболее удобный способ освободить своих соратников, заактированных нами накануне. Конкретно «нарисоваться» где-либо они еще не успели.

В одном из сел какой-то дед посоветовал ротному прошвырнуться в брошенный Чекурдах: выморочное село, покинутое жителями три года назад, располагавшееся у входа в Сарпинское ущелье. Это ущелье было очень удобным для просачивания гоблинов как с этой, так и с противоположной стороны – своеобразный природный коридор для темных сил. Его переполовинивала демаркационная линия, официально разделявшая земли враждующих народов, так что НВФ могли шляться туда-обратно без особого риска.

Ротному эта мысль понравилась, хотя она шла вразрез с поставленной командованием ВОГ (войсковая оперативная группа) задачей: ущелье находилось на значительном удалении от квадрата, в котором нам было предписано работать. После недолгих терзаний по поводу целесообразности попрания предписанной схемы действий мы получили долгожданную команду «заводи!» и уже в 10.15 спешивались в двух километрах от входа в горловину ущелья для прочесывания местности в индивидуальном порядке.

Сердце мое колотилось от волнения и на полном серьезе намеревалось выскочить из груди. Я наконец-то буду участвовать в наикрутейшей операции! В ходе марша я уже успел мысленно насладиться батальными сценами, в которых мне неизменно отводилась роль местного Рэмбо, ловко расправляющегося с пачками гоблинов, и теперь горел желанием претворить эти мечты в жизнь. Чтобы убедить всех, что я сам по себе крутой парень, а не просто генеральский зять. Чтобы более не терзаться комплексом отставания от своих боевых товарищей. Чтобы доказать самому себе, что я настоящий мужик. Волнения мои усугубились поведением ротного: он озирался по сторонам и как-то оценивающе поглядывал на меня, словно прикидывая, чего же я стою.

«Вот оно! – с ликованием крикнул кто-то в голове. – Сейчас тебя запихают в самое пекло, чтобы проверить, каков ты есть! Держись!»

Закончив озираться, ротный, по-видимому, принял окончательное решение и махнул рукой, подзывая меня к головному БТРу. Подбежав, я вытянулся в струнку: хотелось щелкнуть каблуками, но, увы, в кроссовках да на камнях это довольно проблематично.

– Пойдешь в разведдозор, лейтенант! – бодро заявил ротный, указывая на лесистую сопку справа по ходу движения колонны. – Скрытно заберешься повыше, замаскируешься и будешь внимательно следить за подступами к селу. Возьмешь с собой вот этих, – он потыкал пальцем в сторону троих бойцов, у которых из драных кроссовок топорщились свежие бинты. Бойцы, понуро смотревшие в землю, как по команде, начали красноречиво вздыхать и шмыгать носами.

– Молчать, я сказал! – прикрикнул на вздыхателей ротный и ворчливо добавил: – Разведка – основа операции! От вас зависит общий успех! – Он хлопнул меня по плечу и прочувствованно сказал: – Береги себя, лейтенант! И бойцов береги… Да, на связь – только в экстренном случае. Как на обратный склон перевалите, так сразу же попадете в зону их радиоперехвата. Если без дела что вякнешь – провалишь операцию еще до ее начала! Вопросы?

От обиды у меня перехватило дыхание – слово вымолвить не мог. Вот спасибо-хорошо! Рота будет двигаться цепью вниз, по распадку, который выходит прямиком на село, к горловине ущелья. По этому распадку пять минут назад убежал командир первого взвода Леха Медведев, прихватив с собой дозорное отделение. Разведдозор на сопке в данной ситуации был нужен роте как корове седло. Получалось, что ротный не хочет пускать меня в серьезное дело, потому что я, по его мнению, еще недостаточно обкатан. А чтобы это не выглядело как отстранение от участия в операции, он вручил мне трех индюков, которые из-за потертостей не в состоянии перемещаться в нужном темпе, и теперь посылает в безопасное место. Чтобы не путался под ногами. Чтобы не обгадил операцию неумелыми действиями.

Чтобы посмотрел со стороны, как должны работать настоящие мужики. Господи, как обидно!

Справившись с дыханием, я глухо пробормотал:

– За дурака меня держите? Я уже обстрелянный! Разрешите участвовать в операции!

– Но-но, малыш! – урезонил меня ротный. – Полегче! А кто тебя отстраняет? Участвуй на здоровье! Вон – забирайся на сопку и участвуй сколько влезет. – И жестко обрезал, заметив, что я вновь пытаюсь открыть рот: – Разговоры! Еще слово – посажу на бэтээр и отправлю в долину вместе с этими шлангами! – ротный кивнул на бинтованных «разведчиков» и поставил точку в неприятном разговоре: – Все! Мы начинаем движение через двадцать минут. К этому моменту вы должны миновать верхнюю точку. Вперед!

Спустя 15 минут мы перевалили вершину сопки – мои разведчики, несмотря на потертости, перемещались довольно расторопно.

Оказавшись на обратном склоне, я с досадой обнаружил, что не могу выполнить на все сто даже это бутафорское боевое задание.

Сразу за сопкой, на которую мы вскарабкались, располагалась следующая – чуть повыше. Она надежно прикрывала от наблюдения примерно три четверти заброшенного села. С нашего места можно было рассмотреть лишь верхнюю часть Чекурдаха – с десяток домишек, прилепившихся к горному склону у самой горловины ущелья.

– Тьфу, еб! – досадливо ругнулся я. – Вот еще не было печали! Н-н-н-да… Пошли, орлята, на ту сопку – оттуда будем наблюдать, – бросил я своим разведчикам и начал спускаться по обратному склону.

– Бо велел здесь находиться, – сообщил мне вдогон кто-то из бойцов. Я обернулся. Никто из троицы даже не сымитировал попытку двинуться вслед за мной.

– Не понял! – Я угрожающе сдвинул брови. – Вы че, орлята, от рук офуели? Я сказал – вперед!

– Бо велел здесь находиться, – упрямо повторил веснушчатый рыжий крепыш. – Велел наблюдать. Отлучаться никуда не велел.

Что ты заладил: «велел» да «велел»! – раздраженно буркнул я. – И потом – что это за Бо?! Командир роты тебе что – братишка, что ли? Для тебя он капитан Болдырев, салага!

– Бо велел на операциях называть его «Бо», – настырно заявил рыжий. – И вообще ко всем обращаться по кличкам, когда на операциях. Гусь, Ведро, подтвердите!

Товарищи рыжего синхронно кивнули.

– Может, вы просто еще не в курсе, товарищ лейтенант? – ехидно поинтересовался рыжий и замолк.

Я досадливо прикусил губу. Три пары прищуренных глаз с нескрываемым недоброжелательством смотрели на меня сверху. Вот так попал! Угу, угу… Ну и чего теперь делать? Возмущаться – глупо. Ротный действительно дал команду находиться на этой сопке. Дотошно объяснять, что для выполнения задачи иной раз необходимо творчески подходить к командам начальства, – «потерять лицо». Сам ведь начальство. И потом – здорово задело самолюбие вот это «товарищ лейтенант». Дать бы гаду рыжему промеж глаз, да нельзя – прав он… Насчет распоряжения ротного по поводу кличек я был в курсе. За то время, что я валял дурака на Большой земле, мои соратники здесь успели вырасти в боевое братство со своим специфическим укладом и духом корпоративного неприятия посторонних. Успели обзавестись боевыми кличками – все до последнего солдата. Я напрасно надеялся, что, побывав в первом рейде, уравнялся с ними. Это не так. Для них я по-прежнему «товарищ лейтенант» – посторонний я. Правда, офицеры роты насмешливо обзывают меня Профессором – за мои велеречивые измышления по различным поводам. Значит, если эта кличка закрепится, вскоре в рейдах меня будут звать Про: в боевой обстановке все длинные слова максимально сокращают, чтобы экономить время на их произношении, – так диктуют законы войны. Но мне еще предстоит заработать свою боевую кличку. Пока не сподобился. Очень, очень обидно!

– Ну и хрен с вами, шланги, – с безразличным видом бросил я, подавляя клокочущее в груди негодование, – обойдусь как-нибудь и так. Я пошел. – Помахав троице ручкой, двинулся вниз по склону сопки.

– Бо велел сидеть здесь, – неуверенно пробормотал мне вслед рыжий, – всем велел!

Вот и сидите, раз велел, – огрызнулся я. – Может, чего-нибудь высидите. А мне надо организовать наблюдение.

– Нельзя одному! – отчаянно зазвенел голос рыжего. – Без прикрытия нельзя, товарищ лейтенант! Ротный жопу на куски…

– Да пошел ты! – заглушил я рыжего. – Тоже мне, наставник нашелся! Заткнись себе в тряпочку и сиди где велели. Тьфу! «Велел», «велел»! – Махнув рукой в знак презрения к рыжему, я наддал во все лопатки и вскоре был вне речевого контакта с троицей.

Перевалив через вершину сопки, я выбрал дерево потолще, спрятался за ним и начал себя успокаивать, одновременно наблюдая за местностью. Получалось даже хуже, нежели я предполагал. Помимо всего прочего, ротный втихаря приказал троице присматривать за мной. Иначе чем объяснить последнее отчаянное восклицание рыжего? Ай-я-яй, как нехорошо! Да что ж он – вообще за офицера меня не считает? Меня, такого крутого и навороченного, отличника-краснодипломника, стрелка-снайпера и рукопашника от винта! Ну, погоди, ротный! Я тебе докажу. Ты будешь об этом горько сожалеть – о своем недоверии. Ха! Без прикрытия нельзя…

Немного успокоившись, я принялся вникать в обстановку. С этой позиции Чекурдах просматривался не полностью – мешали небольшие холмы справа от распадка. Но по крайней мере две трети села я мог видеть как на ладони.

Понапрягав зрение с минуту, я обнаружил две интересные вещи. Во-первых, в селе кто-то был. Из нескольких дворов, расположенных в нижней части, струились тонкие голубоватые дымки. Во-вторых, то место, где я находился, по всем параметрам годилось для универсального поста сторожевого охранения. Отсюда прекрасно просматривался распадок, выходивший к селу, и почти три четверти подступов к ущелью. Будь я командиром гоблинов, обязательно поставил бы сюда сторожевой пост на три сектора. Плюс наблюдателя на пару десятков метров выше села по горному склону. Тогда к ущелью ни одна букашка не проползет незамеченно – не то что рота спецов.

– Хорошо, что гоблины – не профессиональные вояки, а бандиты, – глубокомысленно заметил я вслух. – А то, понимаешь, понавтыкали бы постов где… – Договорить не получилось. Я замер как вкопанный с разинутым ртом. Автомат вдруг стремительно выскочил у меня из рук и взвился ввысь, вдоль дубового ствола…

Ну вот, я приехал. Заруливаю в огромный двор, обнесенный трехметровым каменным забором. На заднем плане двора прилепился небольшой каменный же домик – комната для официальных приемов, кухня и спальня. Бо строится. Он уже два года строится – вон кирпичи и плиты гниют возле забора. Большой и добротный дом – это престиж. Бо прекрасно понимает это, но ему лень расстараться ради каких-то эфемерных высокопарных принципов. Он – дитя Азии, ценит в первую очередь то, что действительно необходимо для хорошей жизни. Например, хорошую еду, удобную одежду, красивых женщин и «уют-комфорт, тудым-сюдым», как он сам любит повторять.

Рядом с домом располагается добротная бревенчатая баня – почти такая же, как сам дом. В бане огромная застекленная веранда, устланная домоткаными половиками и уставленная кадковыми растениями, за которыми Бо сам старательно ухаживает – жене не доверяет. Когда Бо дома, он почти безвылазно находится там: здесь у него кабинет. Повсюду разбросаны цветные подушки, одеяла и книги – Бо обычно валяется на веранде и запоем читает, когда не надо заниматься делами. Да, этот толстый калмык действительно понимает толк в комфорте. Я бы тоже не отказался целыми днями валяться на прохладной веранде и общаться с классиками. Увы, каждому свое.

– Мендут, – махаю рукой, заметив бритую голову Бо.

– Сам такой, – отвечает Бо и тычет пальцем в сторону зеленой лужайки за домом: – Коржик сказал, что утопчет тебя сегодня на первой минуте.

На лужайке разминается Коржик. Этот парниша словно выкован из чугуна – атлет, каких поискать. Пожав Бо руку, я некоторое время стою и любуюсь красотой тела своего спарринг-партнера. Такие мышцы сделали бы честь любому атлетическому клубу – и все настоящее, на мясе и кашах, ни капельки химии.

Весит Коржик 90 кг, и мне с ним трудновато работать: разница в пять кило у бойцов одного класса дает тому, кто тяжелее, ощутимое преимущество. Меня спасает то, что я с детства занимался ушу – я буквально на четверть порядка гибче Коржика. Поэтому до сих пор еще не инвалид.

Бо пошутил, сообщив мне, что якобы Коржик заявил, что утопчет меня на первой минуте. Нет, не потому, что Коржик слабее – утоптать он действительно может, если очень пожелает. В группировке Бо нет более талантливого и техничного бойца. Вопрос не в том. Коржик не мог вообще ничего заявить. Он нем. Этот парниша воевал в Чечне вместе с Бо. Однажды он попал в плен к «духам» и скверно себя вел: всячески поносил чеченов, надеясь, что в ярости они быстро убьют его и не будут мучить. «Духи» оказались терпеливые – они не только вдумчиво пытали Коржика, но и отрезали ему язык.

Коржик – верный телохранитель Бо и, как я предполагаю, основной исполнитель некоторых особо деликатных поручений, которые неизбежны при такого рода деятельности.

Быстро натянув трико, перчатки и протекторы, я подхожу к Коржику и обнимаюсь с ним. Коржик ласково щерится – он меня любит и рад видеть в любое время. Потому что он фанат рукопашки, а, кроме меня, никто из группировки Бо не желает с ним спарринговаться. Когда Коржик входит в раж, он забывает, что идет тренировка, и начинает работать, как в реальном бою. В такие моменты я напоминаю ему о том, что мы тренируемся: крепко бью в лоб, отскакиваю назад и кричу: «Тпррр! Коняка!!!» Обычно это действует.

А вообще за два года совместных тренировок я в достаточной степени изучил все ухищрения Коржика, и иногда мне хочется попробовать что-нибудь новенькое. Но лучше в кругу моих знакомств дерется только Бо. А с ним я спарринговаться не желаю по двум причинам. Во-первых, этот толстый калмык весит сто двадцать кило. Во-вторых, я его боюсь. Разок я имел счастье лицезреть, как этот малый одними руками за пять секунд убил трех здоровенных мужиков, которые были вооружены до зубов. Именно одними руками – ногами в тот момент он пользоваться не мог…

…Итак, автомат самопроизвольно рванул ввысь, вдоль дубового ствола. Вот так чудеса! Это уже потом, спустя некоторое время, я постиг прописную истину: когда движешься по лесу один, автомат стволом вверх держать не надо! Таким вот макаром его надо держать при действиях в населенном пункте, где существует риск случайным выстрелом поразить постороннего. А в лесу оружие надо хранить прикладом под мышкой и цепко сжимать цевье левой рукой. Потому что в лесу это оружие могут запросто вырвать из рук. Или хлесткая ветка, или… или бородатый мужик с арканом, затаившийся на дереве.

Но постижение этой житейской мелочи, как и многих других, ей подобных, пришло позже, с опытом. А в тот раз я руководствовался исключительно личными впечатлениями, почерпнутыми из зарубежных боевиков. Там все герои таскали оружие стволами вверх, да в одной руке, и это выглядело очень круто!

Короче, бородатый мужик, засевший высоко на дереве, у которого я минут пять прохлаждался, сноровисто тащил мой автомат на веревке вверх. А я хлопал глазами, краснел отчего-то и наподобие астматика бестолково разевал рот.

– Хули смотришь, казель! – весело оскалился мужик, выудив автомат к себе на ветку. – Назады сматры, рот закрой!

Резко обернувшись, я успел увидеть лишь чью-то противную бородатую харю и стремительно летевший мне навстречу деревянный приклад.

– Вот так ни фуя себе! – успело на прощание удивиться мое сознание. И моментально разлетелось вдребезги от мощного удара в голову.

Очнувшись, я обнаружил, что лежу в гордом одиночестве на деревянной лавке возле какого-то приземистого строения в центре села. Попытка встать успехом не увенчалась. Я был привязан к этой дурацкой лавке целым километром веревок. На груди у меня мирно покоились две гранаты «Ф-1». В одну из гранат был вкручен запал. Усики предохранительной чеки запала, при ближайшем рассмотрении, оказались разогнутыми, а к кольцу была привязана леска, тянувшаяся куда-то во двор.

«Вот это ты влип, Бакланов! – сумрачно зафиксировало не вполне оклемавшееся сознание. – Ай-я-яй! Нехорошо…»

Скосив глаза влево, я заметил, что из различных щелей близлежащих строений торчат автоматные стволы. Мне стало грустно. Грамотно, гады. Снайперы не достанут.

Скосив глаза влево, я обнаружил, что в «зеленке», по распадку, тоже торчат стволы. А еще я обнаружил, что к селу медленно идет ротный с высоко поднятыми руками. И вертит во все стороны ладонями, показывая, что у него нет оружия.

От лицезрения этой картинки мне стало совсем не по себе. Господи, какой позор! Да лучше умереть, чем такое терпеть! Взвыв, как раненый зверь, я начал прилежно ерзать всем телом, чтобы упасть вместе с лавкой и взорваться к чертовой матери.

– Отдыхай, сволочь!!! – раздалось из близлежащего строения. – Отдыхай! А то сичас тывой началник застрилит на х… будим!

– Отдыхаю, отдыхаю, – пробормотал я, замирая и опасливо косясь на строение. – Не надо застрелить – я и так, пешком полежу.

– Маладэтсь, бляд! – одобрительно рявкнул грубый голос. – Настоящий мудьжик! Лижи как стаищь – все нищтяк будит!

– Эй, орлы! – крикнул Бо, приблизившись метров на двадцать. – Давай – берите меня! Пацана отпустите – он салага еще, ничего не соображает. Он никого не убил, не обидел – приехал лишь два дня назад. Я, я ваш враг! Ну?

– Бирьем, бирьем! – жизнерадостно отозвался грубый голос из строения. – Давай – хади назад, скажи свой солдат: пусть едит вниз, далина. Все шест бетээр едит. Пуст визет обратна глава администрация и старейшин пят-шест штук. Говорит тудым-сюдым будим. Там, гора, наш стаит – все видна! Бетээр шест штук – все должен быть внизу дывадцать минут. Солдат – тоже все внизу. Панятна?!

– Понятно, понятно, – согласно покивал головой Бо, – пацана отпустите…

– Тиха, бляд! – прервал ротного грубый. – Слюший дальше. Ели дывадцать минут все не уехал вниз – убиваим пацан, тибя тоже на х… Хоть адын ветка шивьелит – тоже убиваим на х… Все. Дыва часа дня – старейшин и глава адмнистрация – зыдэс. Если нэт – будим застрилит на х… оба. Поньял?!

– Да понял я, понял, – Бо опять согласно покивал головой. – А пацана отпустите? Я останусь – вполне достаточно…

Давай, бистро пошель! – раздраженно крикнул грубый – леска, тянувшаяся из гранатного кольца в строение, пару раз дернулась.

– Уже, уже! – успокаивающе помахал руками Бо и, смерив меня уничтожающим взглядом, торопливо зашагал к распадку.

Минут через пять он вернулся и, повинуясь команде из строения, лег на землю метрах в десяти от меня. Стволы в распадочной «зеленке» исчезли.

А еще минут через пятнадцать в строении ожила рация и залопотала что-то на местном диалекте. Гоблины повылезали из всех щелей, радостно гомоня и обнимаясь, – праздновали победу.

Ротного связали по рукам-ногам, меня лишили такого чудесного предмета туалета, как сопряженные оборонительные гранаты, и нас обоих утащили в саманный домишко, находящийся посреди села на некотором возвышении.

Пока нас тащили, я успел заметить, что позиции гоблинов оборудованы аккурат вокруг этого домика: все строения, расположенные на удалении до двадцати пяти – тридцати метров, носили характерные черты подготовки к обороне: типа проломов у фундамента, окопчиков, приправленных мешками с песком, и так далее. Значит, гоблины заранее планировали отловить заложников и вести переговоры с вражьей стороной, поместив плененных в центр своего опорного пункта. И у них все получилось. Ой, как обидно-то, а! Осталось еще мелом написать на стене дома: «Здесь находится офицер спецназа лейтенант Бакланов, который по преступной халатности попал в заложники к бандитам!» – и пригласить телевидение, чтобы на всю страну освещали торги между гоблинами и старейшинами. Чтобы все узнали, какое чмо этот самый Бакланов, призванный как раз для разоружения НВФ и освобождения заложников. Где?! Где мой пистолет с одним патроном?!

«Заложьнык зыдэс!!!» – прочел я корявую надпись углем на мелованной стене дома, когда нас подтащили поближе. Здоровенную такую надпись, видимую минимум с расстояния километра.

– Молодцы, гоблины! – похвалил боевиков ротный, когда нас бросили в домик, оказавшийся изнутри обычным сараем, и оставили одних. – Если что – сарай как раз в центре. Любая пуля прошьет навылет через обе стены. И надпись… Молодцы.

Я молчал, радуясь, что полумрак в сарае скрадывает черты моего лица и избавляет от необходимости встречаться с ротным взглядом. Было мучительно стыдно. Даже если нас благополучно обменяют на отловленных накануне гоблинов, мне не быть в спецназе. После таких залепух не держат даже в обычном подразделении, а уж у нас – будьте покойны, вышибут одним презрением.

– Что молчишь, лейтенант? – поинтересовался Бо. – Язык не отрезали?

– Стыдно, – еле слышно пробормотал я. – Ой как стыдно! Застрелюсь.

– Да ну, брось ты! – насмешливо проговорил Бо. – Ты молодой, вся жизнь впереди. Еще наворотишь кучу полезных делов. А насчет стреляться – нету же у тебя ничего! Чем стреляться будешь? Ась?

– Как выберемся отсюда, так и застрелюсь, – упрямо пробурчал я. – Не потерплю позора. Лучше смерть, чем бесчестье!

– О как! – Бо озадаченно крякнул. – Ну и дурак ты, лейтенант. А впрочем, есть у тебя одна рациональная мыслишка – насчет выбраться. Давай на ней пока и остановимся. Сейчас развяжемся и пойдем отсюда.

– Как это «развяжемся»? – удивился я. – Да на мне с километр веревок!

– А вот, – Бо завозился в своем углу и чем-то щелкнул. Поморгав, я адаптировал зрение и с удивлением обнаружил у него в руках пружинный нож зековской работы. – Эти индюки даже по-человечьи обыскать меня не сумели, – пояснил Бо. – Я в принципе другой вариант заготовил – более трудоемкий. Думал, нож отнимут. Ну, раз уж такие нерадивые попались – будем быстро развязываться. – И начал перерезать веревки, связывающие его ноги.

– Даже руки не догадались сзади связать, – сожалеюще пробормотал Бо, заканчивая разрезать свои путы. – Так просто все! Сейчас я тебя обслужу, а ты мне руки развяжешь, – Бо встал и направился ко мне.

В этот момент дверь сарая резко распахнулась. В дверном проеме стояли два здоровенных бородача с автоматами и щурились со света, пытаясь нас рассмотреть.

Бо аккуратно сел у стены и спрятал ноги под лавку.

– Смотры, э! – удивился один из гоблинов. – Кенгурю, э! Ноги завязан, а он пригает!

Второй гоблин оказался более наблюдательным. Поглазев несколько секунд на Бо, он присвистнул и что-то крикнул, обернувшись назад.

Через короткий промежуток времени четыре гоблина, ворвавшиеся с улицы, методично пинали Бо ногами, покрикивая от возбуждения. По лицу, впрочем, они старались не попадать – видимо, на этот счет их старший дал соответствующее распоряжение. Сам старший – приземистый дядька в возрасте – стоял у входа и играл с отнятым у Бо ножом, наблюдая за экзекуцией.

– Хорош, бляд! – распорядился он, прескучив любоваться избиением. – Это вам урок, казель! – и коротко буркнул что-то своим соратникам.

Гоблины сноровисто раздели нас с ротным и оставили в одних труселях. Делали они это в два приема: освободили ноги, сняли штаны, приспустили трусы до щиколоток, затем освободили руки, сняли куртки и майки, после чего вновь завязали руки.

Когда с меня стащили трусы, я отчаянно задергался и зарычал, аки раненый слон.

– Стой, как лижищь, бляд! – возмутился один из гоблинов, отвесив мне смачную затрещину, и успокоил: – Тывой жеп нам не нада, казель! Он грязны, как чюшкя! Ибат такой вредна! – И все эти уроды довольно заржали, повергая в прах мое и без того растоптанное самолюбие.

Помнится, тогда я подумал: как страшно, должно быть, славянской женщине попасть в руки таких вот тварей. Ведь это же зверье, натуральное зверье без тормозов! Если с меня, мужика со стальными мышцами, стаскивают трусы и я чувствую себя в этот момент беспомощным и слабым, то как же молодая женщина? Что она чувствует, когда такие вот красавчики ловят ее где-нибудь на улице и тащат в укромное местечко? Ужас какой – прямо хоть застрелись!

Да, тогда я вот такие сумрачные вещи себе представил. Если б я знал! Если б я знал, что спустя несколько лет вот такие же гоблины в моем городе поймают мою женщину и несколько часов подряд будут развлекаться с ней.

– Ти острый каминь хадиль! – сообщил нам старший гоблин, жестом приказав своим бойцам не связывать Бо ноги. – Оччинь, сабсэм острый! – И довольно ухмыльнулся, коротко скомандовав что-то на своем языке.

Четверо перевернули Бо на живот. Один из них сел ему на спину, другие вцепились в ноги и вывернули их ступнями вверх. Подмигнув мне, старший гоблин поудобнее перехватил отнятый нож и на пол-лезвия засадил его в пятку Бо!

Я невольно вскрикнул. Нет, знал я, что это изверги, каких свет не видывал, бойцы успели порассказать про вспоротые животы, засыпанные землей, и отрезанные головы. Но чтобы вот так…

Бо глухо застонал, приходя в себя. Гоблин вытащил нож, полюбовался своей работой и начал методично тыкать им в ступни Бо. Я безотрывно следил за его движениями. Двенадцать раз. Он засадил лезвие ножа в ступни Бо двенадцать раз – по шесть в каждую. Бо молчал – наверное, от боли потерял сознание.

– Вязать нэ буду, – сообщил мне старший гоблин, закончив свое мерзкое дело и делая знак, чтобы отпустили ноги Бо. – Такой не ходыт. Сабсэм, воабще нэ ходыт!

Они ушли, закрыв за собой дверь. Тянулись минуты. Я молча плакал, глядя на Бо. Нет, я не истерик и не тряпка. Просто я совершил глупость, и из-за этой глупости здоровый мужик Бо сейчас лежал в одних трусах, связанный, на грязном полу, избитый до полусмерти, с израненными, кровоточащими ногами. А я не мог ничем помочь ему. Даже тряпку к ступням не мог приложить.

Через некоторое время Бо пришел в себя и спросил, который час. Как ни странно, голос его звучал ровно – разве что чуть тише, чем обычно.

– Отобрали часы, – сообщил я, – все отобрали. Да и потом – какая разница? Какая разница, сколько времени? Когда обменяют – узнаем.

– Да нет, лейтенант, разница есть, – возразил Бо и, кряхтя натужно, ерзая на спине, пополз к двери. – Щас посмотрим.

Подобравшись к двери, Бо приложился щекой к полу и некоторое время чего-то рассматривал через щель. Затем он активно поерзал ко мне, приговаривая: – Щас, щас, малыш. Судя по теням, что-то около половины, ну, может, без двадцати двенадцать. Щас развяжем тебя и – вперед. Щас…

– Да нет, хватит уж! – воспротивился я. – Один раз уже развязались. Минимум месяц теперь ходить не сможете! И потом – как вы хотите развязать?

– Я теперь вообще не ходок, – согласился Бо, подобравшись к моей лавке вплотную, – но развязать тебя смогу. Смотри, – он задвигал щеками, как хомяк, и я с удивлением увидел, как между его губами показалось лезвие бритвы.

– Это тот, второй вариант, – процедил Бо сквозь стиснутые зубы. – Я буду пилить твои путы, а ты смотри в оба за дверью. Внимательно смотри! А то в этот раз эти козлики мне имплантируют в очко твои уши! По логике ихней как раз такая очередность должна быть…

– Глупости творите, – разглагольствовал я, слушая, как возится под лавкой ротный, периодически постанывая от боли, – ничего это не изменит. Лучше бы подождали до двух часов – там все решилось бы. Кому нужно это геройство? Мало вам ноги изуродовали?

– Молчи, лейтенант, дай поработать спокойно, – зло прервал меня ротный и более не проронил ни звука.

Через несколько минут я смог освободиться от пут и разрезал веревки на руках Бо. Мосты были сожжены – теперь нужно было действовать.

– Теперь надо быстро, – сказал Бо и, рассмотрев в полумраке мою кислую физиономию, подбодрил: – Да ты не кисни, лейтенант! Двести метров по селу, между домами, а там – ущелье. Стремительный рывок – они даже «мама» сказать не успеют! Ты должен успеть до двенадцати – потом, боюсь, поздно будет.

– Не нравится мне все это, – упрямо набычился я. – Во-первых, я не вижу смысла в этом дурацком побеге. Обмен все равно будет – вы-то здесь остаетесь. А они, кстати, за мое бегство могут вам чего-нибудь отрезать – сами говорите. И второе: почему это я должен успеть до двенадцати? А в двенадцать что – светопреставление начнется?

Никаких переговоров не будет, малыш, – сообщил Бо, с шумом засосав воздух через стиснутые зубы, – какие, в жопу, переговоры с этими ублюдками? В 12.00 этот богом забытый аул начнут планомерно стирать с лица земли. Ты заметил, как наша халупа расположена? Она пострадает в первую очередь, будь спокоен. Так что тебе надо успеть убраться отсюда до начала этой кутерьмы.

– Не понял! – взвился я. – А как же старейшины, переговоры? Наши же уехали за ними…

– Уехали бэтээры, – пояснил Бо терпеливо, как неразумному ребенку, – в каждом – наводчик и водила. А на броне пришпандорены «комки», набитые ветками, – для наглядности. А наши щас в одних трусах подползают на рубежи наиболее действенного огня из «РПГ». Очень, очень медленно и осторожно подползают – поэтому раньше двенадцати они ну никак не уложатся. А уж в 12.00 – будь спок, здесь действительно начнется светопреставление. Так что – тебе надо успеть…

– Да вот уж хера вам, капитан! – Я злорадно покрутил кукиш перед носом Бо. – Пока наши не увидят, что мы оба удрали, они никуда не дернутся! Я понял! Я все понял – че вы меня за дурака держите! Вы дали команду: как только мы убираемся из села, наши начинают мочить. Дураку ясно. Но произошли непредвиденные обстоятельства – ваши ноги. Значит, что? Никакого штурма не будет! Давайте, в задницу, аккуратно завяжемся обратно и спокойно переждем до приезда старейшин…

– Да ты совсем плохой, лейтенант! – Бо сожалеюще покачал головой. – Ни хера ты не понял! В долину за старейшинами никто не поехал. Какой обмен, парень! Два офицера спецназа взяты в заложники. А? Позор! И их меняют на гоблинов? Да лучше сразу застрелиться! А насчет штурма… Он железно будет, малыш. Независимо от нашего местонахождения. И если нас не завалят наши, то уж гоблины обязательно порежут на кусочки – будь спок.

– Почему? – отчаянно спросил я. – Почему штурм? Ведь мы-то здесь! Неужели наши нас и…

– Потому что я так сказал, – жестко оборвал меня Бо. – Это война, малыш. Ты мало побыл тут – еще не успел въехать во все… Штурм будет. И хватит об этом. Давай – присмотрись через щель к обстановке. Надо тебе дергать отсюда – с минуты на минуту начнется…

Ах ты, сволочь узкоглазая! – чуть ли не навзрыд прошипел я. – Ну фуля ты бздишь: «присмотрись!», «дергать»! Знаешь ведь прекрасно, что не брошу тебя тут! Закон спецназа – с операции приходят все или никто! Если я выберусь отсюда один, меня никто не поймет!

– Ага, – согласился Бо. – Спасибо, малыш. За сволочь узкоглазую…

Бо – калмык. И хотя он совсем не узкоглазый, в минуту отчаяния именно это словечко соскочило с языка – даже и не знаю почему. Наследие предков, что ли.

Попереживав пару минут, я успокоился. Чего уж теперь… Однако перед лицом смерти нехорошо оскорблять боевого брата. Пусть даже он и совершил весьма странный, с точки зрения цивилизованного человека, поступок: заочно, не спросив тебя, распорядился твоей участью. Тем более этот брат добровольно пришел, чтобы разделить с тобой эту самую участь, и даже предпринимает какие-то идиотские попытки спасти тебя.

– Извини… Извините, командир, – пробормотал я, смахнув украдкой слезу. – Вырвалось, не знаю даже…

– Ничего, бывает, – Бо неожиданно ухмыльнулся. – Это наследие предков. Мои предки почти триста лет твоими помыкали как хотели. У славянской нации в генах извечная злоба заложена к азиатам. Так вроде бы все нормально, а как ссориться с кем-нибудь начинают – обязательно узкоглазыми обзывают. Ниче, это пройдет со временем. Лет через триста-пятьсот.

Бо на несколько секунд замолк – было слышно его свистящее дыхание с натугой на выдохе. Продышавшись, он вдруг как будто умоляюще попросил:

– Слушай, лейтенант, я тебя очень прошу! Убирайся отсюда, а!

– Послушайте, какое вам дело до меня?! – мягко возразил я. – Некуда мне убираться! Что я объясню? Что бросил вас, потому что вы об этом попросили? Ну уж нет – отсюда мне дорога одна.

– Необязательно возвращаться к нашим, – вдруг выдал Бо. – Мир огромен! Ты молод, здоров, умен не по годам – недаром Профессором дразнят. Дергай отсюда и уматывай куда глаза глядят. Тысячи людей живут на нелегальном положении. При нынешней неразберихе у тебя есть все шансы начать жизнь заново. И какую жизнь! Судя по твоим параметрам, ты далеко пойдешь…

Чушь! – с возмущением оборвал я неожиданно созревшего философа. – Какая чушь! И потом – что это за странное желание спасти постороннего человека? А? Кто я вам?

– Ты мне не посторонний, – тихо сказал Бо. – Ты мне боевой брат, Бакланов. И ты меня очень порадуешь, если спасешься. Гоблины на говно от злости изойдут! Я буду здорово потешаться, если так получится. Ну! Я тебя очень прошу!

– Ну, посмотрим, – неуверенно пробормотал я, подходя к двери и пристраиваясь поудобнее у щели, – посмотрим – может, чего-нибудь и получится…

Во дворе, у глиняной печи с открытым верхом, мирно пили чай четверо наших часовых. Они лениво переговаривались и даже не смотрели в нашу сторону. Правильно – я бы тоже не смотрел, если бы знал, что в сарае один пленник намертво прикручен к лавке, а второй не в состоянии шагу ступить.

– Четверо, – я обернулся к Бо и показал ему четыре пальца. – Их там аж четверо! Ни хера не получается, капитан! Придется…

– Их там всего четверо, – невозмутимо оборвал меня Бо. – Четверо бандитов, которые не ожидают нападения. Забор – полтора метра, так что из соседних дворов не видно. Выйди, тихо убей их и уматывай.

– Ну вы скажете! – возмутился я и слегка замялся. – Я это… Ну, я еще никого не убивал вот так… Ну, я вообще еще никогда никого не убивал!

– Вот это пробел в твоем воспитании! – хмыкнул Бо и поинтересовался: – Как они сидят?

– Один слева – если от нас идти, а трое – на противоположной стороне, рядом друг с другом. Очень неудобно.

– Нет, напротив – как раз все удобно, – возразил Бо, – очень удобно. Давай вот что: возьми меня на закорки, хорошенько разгонись и выскакивай во двор. Давай!

– Зачем? – удивился я. – Зачем на закорки?

– Бросишь меня на тех, что трое, задавишь того, что ,один, и ходу. А с этими тремя я развлекусь напоследок.

– Как это брось? – спросил я. – Вам же будет больно!

– Пф-ф-ф-ф! – Бо презрительно фыркнул. – Больно! Я солдат. И потом – я все равно скоро умру. Ну!

Я взвалил грузное тело ротного на плечи и несколько секунд топтался на месте, разминая мышцы. Адаптировавшись к нагрузке, я разогнался, долбанул ногой в дверь и вывалился во двор.

Гоблины, сидевшие у печи, оторопело разинули рты. Рывком сбросив Бо на троих, сидящих справа, я повалился на одиночного левого бородача и вцепился обеими руками в его горло.

Что в тот момент происходило вокруг, я не видел – все было как в тумане. Во-первых, я ослеп от яркого света, выскочив из темного сарая. Во-вторых, это был первый реальный противник, которого мне пришлось брать в рукопашной схватке. Брать практически без подготовки, с ходу. Из головы вдруг куда-то вылетели все хитрые приемы, которые я оттачивал в течение многих лет, все точные удары и комбинации. Задавить! Во мне жило одно стремление – душить гада до тех пор, пока не перестанет трепыхаться. Это был первый. Первый враг, попавшийся мне в руки на поле боя.

Когда тело гоблина обмякло, я отпустил его горло и вернулся в реальную обстановку. Вокруг было тихо. Бо, возлежавший на каком-то бревне, максимально вытянув шею, вертел башкой на все триста шестьдесят градусов – высматривал, не обнаружил ли кто нашей эскапады. Три его клиента распростерлись рядышком, не подавая признаков жизни. Шеи у них были неестественно вывернуты набок.

– Этого я в висок долбанул, – пояснил Бо, заметив, что я от удивления разинул рот. – А шею – на всякий пожарный. Для закрепления. Давай – закрой рот и одевайся. А то щас хватятся – шуму-то будет!

Помотав головой, я вернул ясность панорамы. Как во сне, принялся раздевать поверженного мной гоблина. Он слабо шевельнулся и застонал.

– Не додушил! – укоризненно прошептал Бо. – Ну ты даешь, Профессор! Пожалел, что ли? Давай, давай – шевелись! А я автоматы заберу и поползу в сарай…

Согласно промычав что-то нечленораздельное, я вдруг чуть не подпрыгнул от внезапно посетившей меня мысли. А ну-ка, ну-ка… Быстро обрядившись в «комок» гоблина, я вытащил из ножен его кинжал.

– Цирюльня открыта! – торжественно провозгласил я и принялся быстро сбривать с головы своего клиента могучую растительность.

– Э, э, лейтенант! Ты че – совсем е…нулся?! – озабоченно пробормотал Бо, тыкая мне под нос часы одного из убитых гоблинов. – Три минуты! У тебя осталось три минуты! Брось этого ишака – дергай отсюда!

– Я придумал, как нам спастись обоим, – сказал я, продолжая сосредоточенно брить гоблина.

– Ну не дуркуй ты, а! – отчаянно зашептал Бо. – Ну смотри: через село – двести метров. Я вешу сто двадцать кэгэ. Если ты меня потащишь – выдохнешься намертво уже к концу первой сотни. А к концу первой сотни они как раз чухнут и не спеша сделают из нас обоих дуршлаг! Ну…

– Я их отвлеку, – невозмутимо заявил я, заканчивая бритье. – Отвлеку очень сильно.

– Как?! Как ты их отвлечешь, идиот?! – горько спросил Бо. – Голую жопу покажешь?

– Голого гоблина, – уточнил я и принялся тереть уши свежеобритому клиенту. Приведя его в чувство, я склонился близко к его лицу и пояснил:

– Мы перебили всех твоих корешей, чмо. Даю тебе двадцать секунд. Бежишь как можешь быстро и не оглядываешься. Оглянешься – очередь в спину. Остановишься – тоже очередь. Бежишь отсюда до распадка. Понял?

Гоблин ошарашенно вытаращился на меня и проблеял: «Э-э-э?!» Для тех, кто не в курсе, поясню: когда человека «усыпляют» подобным образом – передавливая сонные артерии, – он, очухавшись, не может вспомнить, что с ним только что было. Как правило, длится это недолго – от тридцати секунд до трех минут, в зависимости от индивидуальных особенностей организма. Этакая кратковременная амнезия. Так вот, в этот промежуток времени любая вновь поданная информация воспринимается необычайно свежо и остро.

– Отсюда до распадка – бегом, – с нажимом прошипел я в свежепорезанное лицо гоблина, – иначе стреляем в спину. – И, залепив ему смачную пощечину, рявкнул в ухо: – Пошел!

Вскочив как встрепанный, гоблин во всю прыть ломанулся к распадку, пригнув голову к груди и высоко вскидывая ноги. Если бы не трагизм ситуации, я бы здорово посмеялся. Три минуты назад этот парниша, как и все его братья-гоблины, выглядел очень круто и солидно: окладистая борода, шевелюра, перевязанная зеленой лентой, новый «комок» с разгрузкой и вообще… А сейчас он улепетывал, как заяц-переросток, высокий, нескладный, гололицый, лысый, в трусах – короче, похожий на новобранца, удравшего с призывного пункта. Или на одного из пленных офицеров, раздетых до трусов…

Гоблины переполошились. Они выбегали из всех своих укрытий, орали, что-то во все горло, улюлюкали и пускались вслед за убегавшим. Некоторые вскидывали автоматы вверх и давали короткие очереди в небо, заливисто хохоча, когда бегун пригибал при этом голову и делал петли наподобие лисицы. На наш двор никто обратить внимание не пожелал.

– А теперь нам действительно пора, – сообщил я ротному, вешая на грудь автомат одного из убитых и приноравливаясь, как бы лучше взвалить на плечи своего командира.

– Пошел! Быстро пошел сам! – сердито крикнул Бо, отталкивая меня. – Не утащишь!

Секунду помешкав, я изобразил гримасу печали и навзрыд произнес:

– Дай хоть обнять тебя, командир! Прощай!

– Даю! Прощаю! – буркнул Бо и раскрыл объятия, отвернув лицо – видимо, скупая мужская слеза таки высочилась из его безжалостных глаз.

Раз-з! Я крепко щелкнул ротного кулаком в подбородок и для верности тут же добавил сверху по черепу. Голова Бо безвольно свесилась набок.

– Так-то лучше, родной ты мой! – пробормотал я и, взвалив ротного на плечи, припустил трусцой к ущелью, изо всех сил стараясь не спотыкаться – а это хана!

Бо оказался прав. Едва ли сотню шагов удалось мне преодолеть по селу, шарахаясь от строения к строению, до того момента, когда гоблины расчухали мой трюк. Они разом взвыли и, как по команде, лупанули по нам из всех стволов, что были под руками.

Я тоже взвыл, как койот (это такая скотина там, в Америке, – в ихних книгах пишут, что сильно воет, гад!), и наддал что было сил. Ущелье было в каких-нибудь ста метрах! Ну, еще чуть-чуть! Забежав за какой-то бугорок, я споткнулся и во весь рост растянулся на земле, да еще оказался придавлен сверху грузной тушей Бо.

«Все, Бакланов, все! – заорал кто-то в голове противным голосом. – Стреляйся на хер! Щас прибегут и очко на башку натягивать будут! Щас!»

Тоскливо бросив взгляд на вход в ущелье – каких-нибудь шестьдесят-семьдесят шажков! – я скрипнул зубами и изготовился с автоматом для стрельбы лежа. Живым не дамся!

В этот момент из распадка с шипением стартовали разом как минимум два десятка выстрелов из противотанковых гранатометов. А спустя три секунды шарахнуло так, что я намертво потерял способность различать вообще какие-либо звуки. Взвалив Бо на плечи, я не спеша направился к ущелью, периодически оборачиваясь, чтобы посмотреть, чем там занимаются гоблины.

За нами никто не бежал. Им всем было немного не до того. Село встало дыбом: крыши саманных домишек перемешались с разлетающимися в разные стороны стенами вагонов-бытовок, грудами камней и какими-то окровавленными тряпками. Слышно ничего не было – ровный оглушительный звон стоял в голове. Зато все прекрасно было видно. Бо меня не обманывал. Село методично и грамотно стирали с лица земли. Залпы из распадка следовали один за другим, подымая каждый раз новые груды каменного крошева, стройматериалов и человечьей плоти.

Под аккомпанемент гранатометных залпов я ввалился в ущелье и рухнул на камни. А дальше было так: горело село, из распадка выскакивали обнаженные фигурки, экономно поливая свинцом в своих секторах… Впрочем, это вы уже знаете…

Набарахтавшись с Коржиком до красных кругов перед глазами и страшной ломоты в суставах, мы идем в баню, где уже вовсю парится Бо. Он может валяться в парилке по полчаса, и вовсе не из духа состязательности. Бо все делает в кайф, что называется. Его могучий организм воспринимает такую нагрузку как удовольствие. Я, например, минут через десять уползаю из парилки и остываю целую вечность в маленьком бассейне, заглубленном в пол предбанника. А этот толстяк все лежит и лежит себе, пузо шерстяной варежкой почесывает.

После бани мне сделают массаж специально приглашенные мастера из центра нетрадиционной медицины – это подарок Бо, который данный центр держит под «крышей». Он знает, что я от вдумчивого массажа получаю больше удовольствия, чем от двенадцати с половиной оргазмов кряду. Эти мастера настолько искусны, что к концу сеанса я улетаю в заоблачную даль и долго не желаю возвращаться на грешную землю.

Однако возвратиться стоит. До полной релаксации далеко. Еще предстоит вечер на веранде, наедине с Бо и немым Коржиком. Хорошая водка, умеренная закусь и неспешные разговоры о чем попало – без подвохов и подоплек. С Бо можно говорить обо всем. Он – это я, я – это он. Потому что мы – боевые братья. Это дано понять не каждому.

Вот такое мероприятие я называю полной релаксацией. Жизнь, конечно, грязная и хлопотная штука, она требует порой страшно напрягать интеллект и мускулы, но ради таких деньков стоит жить. Или, если быть точнее, не будь Бо, его бани, Коржика и массажистов из центра, не стоило бы и жить…

ГЛАВА 5

В понедельник хоронили Гнилова. Следуя за Доном рядом с Оксаной и Славой Завалеевым, я украдкой рассматривал присутствующих и мрачно размышлял о превратностях судеб сильных мира сего. Да, уже не раз мне приходилось убеждаться, что прижизненное величие на самом деле не что иное, как фантом. Иначе говоря, величие это кажущееся. Совокупный результат активных телодвижений и потуг, нацеленных на создание какого-то имиджа, для индивида наиболее привлекательного. Пока индивид мечется туда-сюда, влияет на окружающих и делает свое дело, он обладает какой-то значимостью. Но, как только деятельность прекращается, значимость автоматически сходит на нет, будто индивидом в природе вообще и не пахло.

Особенно отчетливо эта истина постигается перед ликом смерти. Гы-гы-гы… Оказывается, тело вице-президента могущественной фирмы ничем не отличается от тела презренного бомжа, убитого накануне собутыльником в пьяной драке. Отличие лишь в том, что у вице-президента четыре небольшие дырочки в грудной клетке, а у бомжа таких дырочек нет – у него череп размозжен тупым предметом. А еще на ногах у бомжа ногти гораздо длиннее. Да, длинные такие ногти, грязно-желтого колера, закрученные вниз. Именно на них я обратил внимание, когда мы с Доном приехали на опознание.

В секционном зале было два стола. На одном лежал Ник-Ник, а на другом – этот бомж. Столы стояли рядышком, и покойники располагались ступнями ко входу. Поэтому сразу определить, кто есть ху, было затруднительно. Оба голые, оба желтоватые какие-то и как будто совсем одинаковые на первый взгляд. Вот только ногти… Глянув на них, можно было сразу сказать, что таких ногтей у холеного барчука Гнилова быть не могло ни при каких обстоятельствах!

Честно говоря, для меня это опознание было ударом. Не ожидал я, что спустя два часа после завершения акции Гнилов-Цилин ко мне домой заявится убитый горем патрон и попросит прокатиться с ним на кафедру патанатомии.

Нет, сам факт того, что шеф попросил меня поехать с ним, неожиданностью не был. В любой нестандартной ситуации ему нужна нянька с крепким плечом, на которое он может в любой момент упасть в обморок. Я то бишь.

Ошеломило то, что на опознание пригласили именно Дона.– Вот идиоты! Обычно это малоприятное занятие является прерогативой близких родственников. Увы, близких родственников, желающих опознавать Ник-Ника, в радиусе моторольно-пейджинговой связи Новотопчинска не оказалось…

Итак, от убитого в пьяной драке бомжа вице-президента фирмы отличали лишь несимметрично расположенные дырки в грудине и отсутствие на пальцах ног желтых заскорузлых ногтей, загибающихся книзу. В остальном они были одинаковы. Как и бомж, Ник-Ник оказался не нужен никому из близких.

На кафедре патанатомии Новотопчинского мединститута Ник-Ник пробыл два часа. Обстоятельства убийства были настолько очевидны, что эксперт, выписывающий справку, не счел нужным производить вскрытие. Затем тело отправили в морг областной поликлиники, а близким сообщили, что они могут забрать Ник-Ника домой. Вот тут вышла некоторая заминка.

Молодая жена Гнилова, узнав, при каких обстоятельствах ее супруг свел счеты с жизнью, встала на дыбы. Она наотрез отказалась забрать тело, заявив, что после такого позора не потерпит этого мерзавца под крышей своего дома (дом был действительно записан на ее имя – бдительный Ник-Ник перестраховался). Эта красотуля, кстати говоря, чуть ранее так же категорично отказалась явиться на опознание. У нее, дескать, от столь ужасного зрелища может случиться сердечный приступ.

Сын Гнилова – молодой делокрут межрегионального разряда – также отказался взять тело отца к себе домой. Он в это время был где-то на конгрессе – то ли в Патагонии, то ли в Бирюлеве, – и когда его супруга позвонила туда и спросила: а не забрать ли свекра? – делокрут возмутился: «Да как ты можешь, Оленька! У нас же дома пятилетний ребенок! Это же такая психическая травма для неокрепшего сознания мальчика! Нет, нет – пусть они там сами. Ну, фирма эта его. Пусть…»

И на опознание пришлось ехать Дону. Затем ребята из бюро ритуальных услуг обслужили Ник-Ника по первому разряду, и до понедельника он лежал в роскошном позументированном гробу в конференц-зале головного офиса. Фирма же взяла на себя похоронные расходы. Дон не пожалел средств для того, чтобы достойно проводить своего ближайшего соратника в последний путь.

На похороны съехались практически все более-менее значимые персоны областного пошиба. Из местной мафии, в частности, присутствовали: губернатор с очередной молодой женой, мэр города, прокурор области, начальник УВД, новотопчинский вор Пахом с немногочисленной свитой, главари бандитских группировок и еще целая плеяда не менее уважаемых деятелей каких-то там отраслей как в законной сфере, так и наоборот.

Из тех, кому положено, на похоронах не было лишь молодой вдовы и сына покойного, который так и не удосужился бросить к известной матери свой долбаный конгресс и примчаться домой, чтобы в последний раз припасть челом к хладным рукам отца. И это отсутствие, внешне вроде бы незаметное, накладывало на всю торжественную церемонию отпечаток какой-то незавершенности. Какой-то убогости, что ли…

Ник-Ника можно было пожалеть. Поистине, сколь бы высоко ни вознесся ты, каким бы огромным состоянием ни владел, но если после смерти для тебя не нашлось места в собственном доме и доме твоих детей… Чем, в таком случае, ты лучше безымянного бомжа? Того тоже похоронили за казенный счет. Правда, без процессии и монументального надгробия – ну так что же? Вы равны пред ликом смерти! Тела ваши сгниют и рассыплются в прах одновременно. Даже нет – бомж скорее всего протянет гораздо дольше, если вообще не удостоится самопроизвольной мумификации. Потому что в отличие от Ник-Ника он в большом количестве употреблял прескверные горячительные напитки, которые основательно пропитали все его клетки. Вы одинаковы. Очень, очень обидно…

– Эх и не вовремя же ты, Николаша! – горестно пробормотал Дон, когда гроб миновал чугунную кладбищенскую ограду. – Мог бы годик-другой подождать… – И украдкой покосился на нас с Оксаной. Как-то мы восприняли вроде бы искреннее проявление его скорби?

Мы восприняли. Оксана поравнялась с патроном и взяла его под руку – старый половой разбойник тотчас же прижал поплотнее локоть к ее боку. Я тоже поравнялся с шефом, но брать его под локоток не стал, а лишь красноречиво вздохнул, показывая, что разделяю его горе в полной мере и все прекрасно понимаю.

Отношение Дона к внезапной кончине вице было двойственным. Как лицо, максимально приближенное к персоне, я прекрасно понимал эту двойственность и в определенной степени даже сочувствовал шефу. Как лицо, явившееся причиной всей этой истории, я отчетливо осознавал, что для Дона данный исход в сложившейся ситуации – как ни кощунственно это будет звучать – чуть ли не наиболее оптимальное разрешение кое-каких проблем, возникших за последний период в их с Ник-Ником совместной деятельности.

Если в день гибели Гнилова Дон был ошеломлен и подавлен, то сегодня он выглядел вполне свежо и элегантно. Я бы даже сказал, что у шефа проклевывалось бойцовское настроение: по дороге на кладбище он, забывшись, начал насвистывать «Вальс-фантазию» Глинки, отбивая пальцами такт по обшивке двери «Линкольна». Дело в том, что «Вальс-фантазия» сквозь зубы во все времена свидетельствовал о напряженной работе мысли патрона, характерной для обдумывания какой-нибудь хитроумной многоходовой комбинации или сногсшибательной аферы… К горестной подавленности и тотальному смятению чувств мелодия Глинки не имела никакого отношения. Все товарищи из близкого окружения прекрасно об этом знали. Вот поэтому мы и переглянулись многозначительно со Славой Завалеевым – начальником СБ, расположившимся между мной и Оксаной на заднем сиденье «Линкольна». Чего-то там себе гоняет старикашка!

Шеф заметил этот перегляд в зеркало и смутился: начал откашливаться и сморкаться, пряча лицо в гигантский носовой платок, приобретенный накануне специально для похорон.

С одной стороны, потеря Гнилова была для Дона страшным ударом. Ник-Ник – деловар божьей милостью – держал в своих руках целый ворох административных вопросов, которые, кроме него, никто не мог решить.

– Придется минимум на пару месяцев все бросить в задницу и конкретно засучить рукава, – пожаловался Дон вчера за ужином. – Вот не было печали! Так славно все шло…

Действительно, в последнее время дела фирмы обстояли как нельзя лучше. «Даная» (так именуется наше учреждение) владела монополией на производство, обработку и реализацию всей областной сельхозпродукции. Те сорок процентов оборота, что не удавалось реализовать в пределах области, благополучно сплавляли в другие регионы и даже за рубеж. Можно без ложной скромности заявить, что минимум треть населения страны пьет наш кефир, молоко и то, что из него получается. Трескает наше мясо, колбасы, сосиски, окорока, маринады и полуфабрикаты из всякой всячины, что до поры до времени безбедно пасется на обширных просторах наших фермерских угодий, оборудованных по последнему слову евронауки.

Фирма насчитывала в своем составе что-то около пяти тысяч сотрудников, трудившихся в поте лица как в Новотопчинской области, так и в одиннадцати филиалах, размещавшихся в других регионах. В общем – гигантская машина для качественной кормежки населения, имеющая устойчивую тенденцию к совершенствованию и процветанию.

А теперь чисто умозрительно разделите жизненную сферу всей этой махины на две равновеликие доли – законную и криминальную. Такое разделение имеет место вовсе не потому, что Дон и его ближайшее окружение – конченые негодяи. Оно закономерно вытекает из нашего через зад сформированного общественно-государственного уклада – не буду детализировать, сами все прекрасно знаете.

Так вот, представьте, что вся эта полукриминальная махина опирается на два мощных столба – Дона и Ник-Ника. И в один прекрасный день столб, который поддерживал криминальную половину, стремительно рушится! Половина эта зависает в воздухе. Если не принять экстренных мер и в срочном порядке не соорудить новый столб, вся конструкция в самом ближайшем времени грохнется на землю и разлетится на кусочки…

Вот вам первый аспект восприятия Доном факта внезапной кончины своего вице. Аврал, сумятица, адский труд и нервотрепка – к черту налаженная размеренная жизнь, полная упоительной неги.

Далее. Гнилов был моложе Дона на десять лет. Представьте: крепкий и здоровый вице-президент пятидесяти лет, ничем не уступающий в интеллектуальном плане своему шестидесятилетнему, начинающему заметно дряхлеть шефу. Кое-кому это может показаться несущественным, однако… Нет, Дон, разумеется, голова! Глыба и матерый человечище – поднять такую махину из ничего! Это надо быть во всех аспектах неординарной личностью. Таких по всей России едва ли с десяток наберется. Но если Гнилов в пятьдесят лет уже вовсю пахал вице-президентом мощного образования всероссийского масштаба, то Дон… Кем он там был в свои пятьдесят? Да-да – именно! Вчерашним преподавателем истории, владельцем кирпичного заводика в пригороде Новотопчинска, на котором вкалывали день и ночь аж трое рабочих! Улавливаете разницу? Ник-Ник, возможно, сам того не желая, обогнал своего шефа на целых десять лет в стремительном беге по лестнице благополучия. А еще Дон проявил некоторую недальновидность, пустив ситуацию в сфере распределения усилий на самотек. За последние два года Ник-Ник, обладавший чудовищной жизнеспособностью и пробивной активностью, значительно расширил круг своих полномочий и даже самовольно узурпировал некоторые руководящие функции, в большей степени приличествующие самому президенту фирмы. Иными словами, аккуратно потеснил шефа. Полагаю, что, если бы дело так пошло и далее, годика этак через два-три вполне мог возникнуть вопрос: кому целесообразнее быть президентом фирмы?

В последнее время эта проблемка, внешне вроде бы совершенно незначительная, тяжким бременем давила на Дона и отравляла ему жизнь. Отыграть назад уже не представлялось возможным: Ник-Ник занимал в фирме слишком серьезное положение…

Вот вам второй аспект восприятия Доном факта внезапной кончины своего вице. Таким образом, понеся утрату, мой патрон заполучил кучу срочной работы, от которой он уже успел отвыкнуть. Он попал в пиковую ситуацию, требовавшую напрячь мускулы в титаническом усилии и в полной мере проявить бойцовский задор. Вместе с тем как бы самопроизвольно и безболезненно разрешалась проблема с сильным соперником, который, как выражаются спортсмены, на последнем участке дистанции активно работал конечностями и жарко дышал в затылок. Колесо судьбы, управляемое рукой ПРОФСОЮЗА, внезапно повернулось, одним движением сбросив этого соперника под откос. Дон остался на лыжне один…

Поминали в головном офисе. В конференц-зале, где еще не выветрился устойчивый аромат хвойной эссенции, были роскошно сервированы столы персон этак на триста.

Гости уже расселись, а обслуга нашего кафе все продолжала ударно выдавать на-гора (из подвала в конференц-зал) провизию и напитки, несмотря на то, что столы уже и так ломились от разнокалиберных бутылок и разнообразной закуси.

Сопоставив наличие присутствующих с количеством едьбы и выпива, я пришел к выводу, что скромная поминальная трапеза грозит трансформироваться в разудалое гульбище с непредсказуемыми последствиями: пьяными разборками на лестничных переходах, хоровым исполнением народных песен и активным ерзаньем потных голых женских поп по полированным крышкам рабочих столов в кабинетах. У нас ведь мастаки талантливо извращать все, что угодно, даже самое святое. Тем более обстоятельства вполне благорасполагают. На улице царит августовский зной, а в конференц-зале – ровное журчание кондишн и приятный полумрак. Можно сидеть до ночи, на халяву глушить классное выпиво и трескать хорошую закусь. А потом, накушавшись, почему бы не спеть что-нибудь под грустиночку или втихаря не засадить под лестницей первой попавшейся деловой партнерше? Сам бог велел!

Озаботившись этим обстоятельством, я после третьей рюмки подошел к Дону, который с равными ему рангом шишками расположился в парадному углу. Оторвав патрона от скорбной беседы, я на ушко сообщил ему, что есть реальная перспектива перерастания поминок в безобразную попойку со всеми вытекающими.

К моему изумлению, шеф весьма отвратно отреагировал на столь своевременное предупреждение. Театрально закатив глаза, он громко заявил:

– Ну и пусть себе, малыш! Николаша любил веселье и дебош! Пусть гуляют!

Я укоризненно покачал головой и собирался было возразить, но Дону, видимо, вдруг пришла в голову идея получше. Вскочив с места, он позвонил вилкой по графину, требуя тишины, и выкрикнул фальшивым голосом – слезливо и с надрывом:

– Ребята! Девчата! Коля здесь, с нами! Он любил жизнь во всех ее проявлениях! Он… Он радовался ей и другим тоже дарил радость! Так поминайте же его от души! Напейтесь вдребадан, перебейте посуду, передеритесь! Эх!

Выкрикнув столь не соответствующий обстановке спич, Дон повалился на стол и пьяно зарыдал, лупя кулаком по тарелкам. Шишки, сидевшие рядом, принялись его гладить и успокаивать. Возникла некоторая паника.

Я удивленно пожал плечами и направился на свое место. Вот так здравствуйте! И когда только успел надраться? Вроде бы всего три рюмашки подняли. Может, до этого на грудь втихаря принял? А впрочем, бог с ним. Желает лицедействовать перед обществом – так пусть себе. Одним маразматическим припадком больше, одним меньше – никому хуже от этого не станет. Надо только сказать начальнику СБ, чтобы его ребята ближе к финишу присмотрели за гостями.

Между тем присутствующие восприняли куражливые выкрикивания шефа буквально. Шум резко усилился – загомонили-загалдели, принялись стремительно подымать бокалы, метать за обе щеки, кто-то крикнул официантам, чтобы спустились в подвал да передали поварам – готовить горячее.

Усевшись рядом с Оксаной, я для проформы употребил рюмашку и принялся склонять ее покинуть это шумное сборище, пока не началось. Дескать, у меня дома тоже кондиционер присутствует, а к нему в комплекте недурственное выпиво и закусь от винта! И в отличие от здесь у меня дома очень тихо и уютно. А еще имеется здоровенная кровать, которая совсем не скрипит. И кресло не скрипит. Вообще ничего не скрипит! Впрочем, она прекрасно об этом знает.

– Знаю, знаю, – загадочным голосом ответила моя пассия – у меня аж давление подскочило от предвкушения удачи! – Но сегодня же траур. Как ты можешь, пошляк!

– А мы наденем черное и будем делать все торжественно и печально, – игриво пообещал я и, склонившись к ее уху, жарко зашептал: – Я тебе засажу так, что у тебя позвоночник в трусики высыплется. Ух, как я тебе вдую! Я тебя брошу на стол и с разбегу ворвусь в тебя сзади. Ух, как я ворвусь! У-у-у-уо! Ты будешь кричать от неожиданности. Обязательно будешь! Потом я перетащу тебя на подоконник, ноги заброшу на свои потные плечи и вдую тебе так, что ты завизжишь! И с каждым толчком твоя спина будет больше стукаться об ручку оконной рамы, и от этого ты будешь выгибать спину, дергаясь мне навстречу – и это будет просто потрясающе! Ух, как это будет! Ммммм… Потом я перекину тебя через спинку кресла и всей массой навалюсь сзади, потом… потом… – Тут я вдруг представил себе все это с ошеломляющей четкостью, и перед глазами возникла горячая красная пелена, дымчато клубящаяся диковинными рисунками в форме обольстительных женских ягодиц – впору хватать Оксанку и стремглав тащить в свой кабинет, а то черт его знает, что получится!

– О-о-о, юноша! – насмешливо воскликнула Оксана. – Да у вас натуральный спермотоксикоз! Лечиться надо.

Ну так и полечи меня! – пробормотал я, хватая под столом ее коленку и чувствуя, что мой стойкий солдат вот-вот порвет штаны и начнет действовать самопроизвольно. – Пойдем ко мне в кабинет, а? Ну, буквально на пять минут!

– Я тебе не «Скорая помощь», – спокойно ответила Оксана. – Ты про зачет забыл?

– Какой зачет?! – в отчаянии воскликнул я, не соображая, о чем речь. – Ну что тебе стоит, а? Ну на пару минут… Пойдем?

– Зачет по пользованию контрацептивами, – отчеканила ледяным голосом Оксана и отодвинулась подальше, стряхнув с колен мою руку. – Я тебе русским языком сказала: пока зачет не сдашь, на километр не подпущу. Что, память отшибло?!

Я оторопело уставился на свою подружку. Нет, она не шутила. Холодная надменность в глазах, гордо вскинут подбородок – ни малейшего намека на благоприятный исход. Эх, черт!

Мне стало себя жалко. Доколе?! Доколе эта мегера будет тиранить меня, втаптывая в грязь мое самолюбие и всячески попирая могучее невостребованное либидо? Она что – получает наслаждение, развлекаясь подобным образом? Или это особая форма поддержания у партнера повышенного тонуса – чтобы каждый раз как в первый раз?

– Оксанка! Солнышко мое! – горестно прошептал я. – Ну что ж ты со мной делаешь? Я и так неделю воздерживался! Мне что – пойти «Плейбой» купить? Разве так можно? Так ведь и инвалидом недолго стать!

– От этого еще никто не умирал, – насмешливо проговорила Оксана и широким жестом обвела вокруг. – Вон сколько вагин вокруг! Бери любую и тащи к себе в кабинет – никто слова против не скажет. Только рады будут…

– Да как ты можешь! – воскликнул я. – Мне, кроме тебя, никто не нужен – ты же знаешь!

Оксана хотела что-то ответить, но в этот момент ее позвал Дон. Старому маразматику очень некстати понадобился очередной экстренный сеанс психотерапии. Видимо, из окружавших его шишек никто уже не тянул на роль жилетки, в которую можно смачно рыдать, изображая искреннюю скорбь.

Прихватив свой стул, Оксана направилась к шефу, напоследок посоветовав мне:

– Кстати – если уж так печешься о престиже фирмы, можешь предотвратить конфуз. Там губернаторша пописать пошла – проследил бы!

– Не понял! – оскорбленно вскинулся я. – Ты что – меня за сортирного привратника держишь?! Да ты…

– Да при чем здесь привратник! – досадливо нахмурилась Оксана. – Просто за ней увязались двое наших парней. Я ее достаточно хорошо знаю – у нее зрачки в форме гениталий.

– Чего зрачки? – не понял я. – В форме чего?

– Ничего! – сердито бросила Оксана, удаляясь и глядя на меня через плечо. – Вот отдрючат они ее у парадного входа, будете потом скандал год заминать!

Я отыскал взглядом супругу губернатора. Она действительно приближалась к выходу из зала, слегка покачиваясь и хватаясь за предметы интерьера.

Оксана была права. Двое наших сотрудников, замаслев глазенками, лавировали меж столов, торопливо пробираясь к выходу. Они завороженно смотрели вслед подвыпившей красотке, аппетитная попа которой зазывно подрагивала при каждом ее шаге под полупрозрачной кружевной юбкой траурного колера.

Досадливо крякнув, я устремился вслед намечавшейся групповухе. Вот еще не было печали! Интересно, эти политики-маразматики и прочие престарелые деятели – они каким местом думают, когда берут в жены юных ного-грудых красавиц с трижды завышенной нормой сексапильности?! Можно подумать, что им любовниц и проституток вне лона семьи не хватает! Вроде бы и умные люди, а как разменяют полтинник, так и начинают всякую дрянь в дом тащить. Вот и Гнилов тоже – бросил свою первую, что нога в ногу шла с ним по жизни двадцать пять лет, и женился на юной стервозе, которая даже не пожелала после смерти забрать его в дом… Впрочем, стоп! О покойных либо хорошо, либо никак. А вот губернатор… Губернатору можно посочувствовать. Новая супружница его вот уже год – притча во языцех. Нет, за руку не ловили и не подсвечивал никто, скандальных объявлений в газетах не было. Но злые языки поговаривают – и, надо полагать, небезосновательно, – что первая леди области частенько ударяется в разухабистые загулы с первыми попавшимися молодыми пригожими мужиками и куролесит так, что волосы дыбом встают – и не только на голове. А ревнивый губернатор будто бы периодически лупит ее за это смертным боем, после чего она по две недели на люди появиться не может из-за синяков. Так что, как и предостерегала Оксана, перспектива скандала была вполне реальной.

Вывернувшись наконец из зала, я настиг наших парней, чуть ли не вприпрыжку припустивших к женской уборной, И в двух словах объяснил им, что они в корне не правы.

Парни сконфузились и убрались восвояси, а я остался. Решил проследить, чтобы губернаторша без приключений вернулась в зал. Мало ли чего? Не хватало еще, чтобы губернатор под пьяную руку придушил в нашем офисе свою неуправляемую секс-бомбу! Посмотрев по сторонам, я убедился в отсутствии распаленных похотью особей мужеска пола в непосредственной близости от уборной и направился к приемной. Распахнул обе дверные створки и встал возле своего кабинета, делая вид, что вожусь с замком. Согласитесь – вытарчивая у дверей дамской уборной, я бы имел весьма странный вид. Любой, кто вышел бы из дверей конференц-зала, запросто мог заподозрить меня в каком-то изврате. У нас же поголовная бдительность. Завтра бы уже вся фирма шушукалась, что я какой-то не такой. А так все было вполне пристойно – и контроль за ситуацией сохранен, и я тут вроде бы при деле.

Минуты через три из дверей дамской уборной выплыла слегка прибледневшая губернаторша. Двигаясь довольно твердой походкой, она направилась было к конференц-залу, но очень некстати заметила меня и резко притормозила. При этом юную деву здорово мотануло в сторону, и она с трудом сумела сохранить дифферент, привалившись к стене. Выровняв корпус, губернаторша подцокала по паркету к приемной, вцепилась в ручку одной из дверных створок и обрадованно воскликнула:

– А-ха! Наш офицерик тут скучает? О-хо!

Я наморщил лоб, пытаясь припомнить, когда это меня угораздило быть представленным этой стервозе и при каких трагических обстоятельствах произошло сие печальное событие. Увы, память решительно ничего не подсказывала. Нет, ничего общего мы с ней не пережили – в этом я был уверен на сто процентов. Скорее всего, называя меня офицериком, дамочка пользуется информацией из разряда сплетен и слухов. Весь деловой мир Новотопчинска знает, что личный секретарь Дона – не гарвардский выпускник, а бывший вэвэшный спецназовец.

– Я давненько уже не «офицерик» – как вы изволите выражаться, сударыня, – сурово отчеканил я, прекратив имитировать возню с замком. – И совсем не скучаю. У меня тут дело.

– И у меня дело, – томно пробубнила губернаторша, отрываясь от дверей приемной и на цыпочках, по кривой, приближаясь ко мне. – У меня тут самое важное в жизни дело!

Подобравшись поближе, девица мертвой хваткой вцепилась в мою руку, повисла и капризно проблеяла:

– Спа-а-а-ать! Девочка хочет спать с офицером! Спа-а-а-ать!

– Да вы что! Да я! Да вы… – Я рванулся назад, почувствовав, как горячая волна шарахнула в голову и перехватила дыхание. Девица не отцеплялась. Ее влажный рот приближался ко мне, являя два ряда кипенно-белых зубов, разомкнутых в хищной улыбке молодой волчицы.

– В зал! – всхлипнул я, затравленно озираясь по сторонам. – Вам надо немедля идти в зал! А то…

– А что «а то»? – удивленно округлила глаза губернаторша и одновременно с пьяным любопытством обозрела интерьер моего кабинета.

– А то муж ваш увидит и будет скандал! – выпалил я и отчаянно взмолился: – Да уходите же! А то я вам такое устрою!

– А тут у тебя уютно. – Губернаторша вдруг сделала серьезное лицо и категорично заявила: – Если мы сейчас не запремся здесь, я заору на весь офис, что ты меня хочешь изнасиловать. Вот тогда точно скандал будет!

Тут дамочка закатила глаза, разинула рот и набрала полную грудь воздуха, собираясь заорать. Отступать было некуда. Когда дело доходит до решительных телодвижений, я отбрасываю колебания в сторону и работаю быстро и четко, сообразно с ситуацией. Зажав рукой рот дамочке, я схватил ее в охапку, затащил в кабинет и захлопнул дверь. А потом… Нет, не хочется оправдываться, но поверьте: не виноватый я!!! Она сама! В процессе затаскивания губернаторши в кабинет я достаточно крепко прижал ее к себе и успел почувствовать, что в моих руках трепыхается натуральная секс-бомба, со всякими разными ухищрениями и без всяких скидок на обстановку. Я успел ощутить каждый изгиб ее горячего молодого тела, пышущего всепоглощающим желанием, и моментально воспламенился ответным бешеным огнем страсти.

Губернаторша была чудо как хороша! Кружевная траурная юбочка и такая же блузка на бретельках лишь подчеркивали всю прелесть ее потрясающей фигуры, которая своим видом могла подвигнуть на изнасилование даже коматозного больного. А я – не больной. Я молодой здоровый мужик с избытком половых гормонов по причине недельного воздержания и пятнадцатиминутной давности отказа секс-партнерши от исполнения своих обязанностей. А еще запах. Выйдя из прохладного конференц-зала в душный коридор, губернаторша вспотела. Так вот, запах ее пота был одуряюще сладок – так пахнет парное молоко, оставленное на свежескошенном стогу! Не виноватый я!

– Иди к мамочке, мамочка офицерику сисю даст, – внезапно охрипшим голосом прошептала губернаторша и вдруг рванула левую бретельку, обнажая идеально круглую, тяжелую грудь с торчащим вверх розовым соском.

– Ну, держись, мамочка! – прорычал я. – Щас папочка тебя сделает!

Схватив ее за талию, я рывком водрузил аппетитную попу на полированную крышку своего рабочего стола и одним движением аннулировал черные шелковые трусики, превратив их во влажную тряпку. Затем я так же, рывком, стащил с себя брюки, рывком раздвинул атласные коленки губернаторши и, предупредив, что пощады не будет, с разбегу ворвался в ее обжигающие тесные недра…

ГЛАВА 6

Сначала я принял его за одного из «быков» вокзальной бригады центральной группировки. На свое фото девятилетней давности этот парниша был похож примерно так же, как Шварц на Де Вито в фильме «Близнецы». Но возле вагона № 11 скорого поезда Воронеж-Новотопчинск, кроме этого типа, больше никого не осталось. Все прибывшие и встречающие расползлись по переходам, и только он сидел на дегенеративном фибровом чемоданчике, смотрел в одну точку и лениво курил, пуская кольца.

Значит, это он. Стас Васильев. Меньшой братишка моей больной женщины, откинувшийся три дня назад из ИТК №3 города Воронежа. Озабоченно почесав затылок, я еще раз глянул на снимок, крякнул и потопал к типу, сидевшему на чемодане у вагона №11.Худенький мальчик с фото смотрел на меня затравленным взглядом голодного щенка. Шейка у него была тонюсенькая, что ваш карандаш – можно перешибить одним щелчком. Чтобы перешибить шейку типа, сидевшего у вагона, нужна была как минимум кувалда. Если бы я не знал, чем люди занимаются на зонах, то решил бы, что парень с утра до вечера лопал высококалорийную пищу с повышенным содержанием протеина и аминокислот, таскал железо по системе Дориана Йетса, а в перерывах ударно загорал. Ай-я-яй, что делает с нами время! Милка, будь она в здравом уме, наверняка также не узнала бы братика.

– Э-э-э-э… Стас Васильев? – неуверенно поинтересовался я, подойдя поближе. Тип ничего не ответил. Он встал, выбросил окурок и мрачно уставился на меня тяжелым немигающим взглядом.

Да уж… Вблизи он мне не понравился еще больше, чем издали. Натуральный «бык»! Бритый затылок, «вестпойнтская» сантиметровая щетина на макушке, квадратная челюсть, здоровенные, каменные плечи, здоровенные же ручищи, грудь колесом, тяжелый взгляд… А еще прикинут так же, как наши городские «быки»: широченные вельветы под«от Диора», шелковая разноцветная тенниска и мокасины. Разве что чемоданчик сиротский портил впечатление да цепь золотая толщиной в палец отсутствовала. На зоне, как известно, цепи не выдают.

– Так Стас или нет? – с сомнением уточнил я, вновь глянув на снимок.

– Ну Стас, – хрипло ответил тип и вдруг, выдернув у меня из пальцев фото, отступил на шаг. И с полминуты внимательно рассматривал его. Затем он вернул мне снимок, скорбно вздохнул и недоброжелательно поинтересовался: – Тебя что, этот… Бакланов послал?

Тут я здорово смутился и замялся, не найдя что ответить в первую минуту. Были, знаете ли, на то причины. Чтобы вам было все ясно, я позволю себе коротенький экскурс в прошлое – пока обдумываю, что ответить непохожему на себя Стасу, который, имея от роду всего 22 года, выглядит старше меня.

Моя Милка не всегда была секретаршей в фирме Дона. Когда-то давно ее папенька – кстати, кореш Дона – был бандитом. Выражаясь старыми понятиями, занимался рэкетом – у самых истоков стоял. В один прекрасный день он схлопотал пулю в голову на разборке и благополучно отдал концы, оставив молодую вдову с двумя детишками на руках.

Милке в ту пору было пятнадцать, а ее брату – восемь лет. Молодая вдова моментально пошла по рукам и сделалась алкоголичкой, за полтора года из красавицы-девицы превратившись в развалину, и вскоре уже никто из особей мужеска пола, даже после ударной дозы спиртного, не мог рассмотреть в ней женщину.

Семья жила впроголодь. Чтобы прокормить больную мамашку и младшего брата, Милка пошла на панель. Она освоила это дело в совершенстве и добросовестно вкалывала на поприще продажной любви до тех пор, пока ее не отловил Дон. Как-то он был по делам в Баку и там, в одном из притонов, с удивлением узнал дочь своего старого приятеля, которая к тому моменту уже намертво села на иглу. Целый год ушел на то, чтобы вылечить Милку от пристрастия к «ширеву» и обучить хорошим манерам. Затем она работала секретаршей в головном офисе – пока не закружилась со мной. Как Милку из родного Воронежа занесло в Баку – это отдельная история, но за неимением времени мы ее пока опустим. Суть не в этом. Обратите внимание на роль Дона, которую он отвел себе в наших судьбах. Сына своей давешней беззаветной любви – вашего покорного слугу – он вытащил из запоя и взял под свое мощное крыло. Дочь своего кореша снял с иглы – и тоже под крылышко. Ах ты, херувим наш богодаденный да бескорыстный!

Однако вернемся к Милкиному братишке. Представьте себе обстановку в семье, и вам станет понятно, почему так все получилось. Папаша – бандит, мамаша – алкоголичка, старшая сестренка – проститутка. Да плюс к тому обостренный юношеским максимализмом постоянный комплекс вины за то, что сестра своим телом зарабатывает ему на жизнь. Сами понимаете, мальчишка рос зверьком, предоставленный сам себе и воспитываемый улицей.

Однажды к ним домой приперлись сразу два Милкиных клиента – время перепутали. Дядечки были здоровенькие и вполне благоразумные – драться за право преимущественного обладания юной Милкиной плотью они целесообразным не сочли. Наоборот, они вполне миролюбиво пришли к консенсусу и решили, чтобы даром времени не терять, отпользовать Милку хором, с обеих сторон.

Милка такому ухищрению воспротивилась в категоричной форме и пыталась выпроводить дядечек на улицу. Однако распаленные обладатели буйной эрекции протест дамы проигнорировали, отлупцевали ее как следует и принялись тривиально насиловать в извращенной форме, предварительно связав и даже взнуздав неподатливый объект своего вожделения.

В этот момент домой вернулся четырнадцатилетний Стас, увидел все это безобразие и решил заступиться за сестренку. А поскольку малец в ту пору был хлипок телесно, то здраво рассудил, что голыми руками с дядечками справиться будет весьма проблематично. Стас сходил на кухню, вооружился туристским топориком и… раскроил обоим любителям шумной групповухи черепа.

Принимая во внимание шаловливый возраст убийцы, суд определил ему меру пресечения в 8 лет с отбыванием четырех из них в ИТК – по достижении совершеннолетия. Заявление Милки о том, что брат защищал ее от насильников, суд во внимание не принял. Как же! Разве можно изнасиловать проститутку?! Да еще в 1989 году, когда вся страна успешно перестраивается и в знак доброй воли выводит войска из Афганистана!

Вот такая история… Зажив нормальной жизнью, Милка регулярно писала брату и часто слала ему передачки. На свидание ее ни разу не пустили, поскольку своенравный Стас весьма скверно вел себя и числился в стане сторонников ярой «отрицаловки».

Когда мы стали встречаться с Милкой, она в каждом письме рассказывала Стасу обо мне и делилась с ним своей радостью. Дескать, какое это счастье, что у нее теперь есть я – прекрасный принц. Добрый, отзывчивый, сильный и красивый – короче, венец человечьей добродетели и вообще душка. И на всякий случай дала ему мой телефон – мы собирались продать ее квартиру и жить вместе, в моем доме.

После того как с Милкой случилась беда, я ее брату не написал ни строчки. Я вообще никому не пишу письма – лень. И потом: как расскажешь о том, что произошло, в письме? О таком только после пятого стакана, да где-нибудь на природе, подальше от людей, чтобы можно было кричать в голос, с надрывом и болью. А еще меня частенько мучило чувство вины перед никогда не виденным мною братом Милки, потому что он, будучи хилым подростком, сумел защитить свою сестру от насилия. Не важно, каким способом и при каких обстоятельствах он это сделал. Он поступил как настоящий мужик, этот мальчуган с тоненькой шеей. А я, здоровенный кабан, машина уничтожения, этого сделать не сумел, я не смог быть рядом, когда моя женщина нуждалась в моей защите! И пусть я их завалил всех четверых, но… это было слишком поздно…

И вот – позавчера он позвонил. Это было вечером, после 22.00. Я был изможден и совершенно разбит после похорон и бешеного галопа на губернаторше, под губернаторшей и вообще – где-то подле губернаторши, в черт-те какой немыслимой позе.

Кстати, зовут ее Ольга, ей 21 год, и она вытворяет в постели (за постелью, у постели, под постелью и т.д.) нечто такое, о чем я даже в самых изощренных эротических фантазиях додуматься не мог. А я далеко не дурак по части эротических фантазий – можете мне поверить. Надо полагать, что это гиперсексуальное животное с потрясающим экстерьером, дожив до Оксанкиного возраста, даст ей сто очков вперед по части оболванивания мужиков – и совсем без университетского образования. Если до той поры ее не удавит ревнивый муж за очередной половой дебош.

Сразу после буйного и стремительного оргазма в моем кабинете эта юная тигрица буквально утащила меня на квартиру к своей подружке и там во всех ракурсах реализовала свою необузданную сексуальную мощь, воспользовавшись моей крепкой статью в полном объеме.

Мероприятие настолько понравилось Ольге, что она торжественно пообещала в ближайшем будущем посвятить мне все свое свободное время. Польщенный столь трепетным чувством к моей скромной персоне, я все же счел нужным поинтересоваться, как много у нее этого свободного времени. И впал в легкую панику, услышав ответ. Оказалось, что, помимо сна и обязательного ежедневного шейпинга, который длился всего пятьдесят минут, все остальное время у нее считается свободным. Что-то около 12 часов в сутки! Нет, я не против здорового секса – боже упаси! Но всему ведь надо знать меру. За каких-то три часа эта секс-машина уработала меня настолько, что я чувствовал себя старой развалиной. А что будет дальше?

– Я не волшебница, я только учусь, – промурлыкала Ольга на прощание и многообещающе сверкнула глазами. – Это мы только осваивали друг друга. Вот подожди, я утащу тебя на целый день к нам на дачу, когда мой стервятник отчалит в столицу, – тогда ты ощутишь, что есть я! О-о-о-о! Это будет нечто – я тебе обещаю…

Так вот, когда я лежал вечером в спальне и мрачно размышлял над перспективами взаимоотношений со своим вновь обретенным секс-партнером, телефон вдруг ожил.

Звонивший был изрядно пьян и первую минуту что-то нечленораздельно бубнил под аккомпанемент разухабистого музона и каких-то веселых взвизгов. Видимо, имела место вдумчивая попойка по случаю торжества внепланового свойства – число на календаре было черным. Одну фразу, впрочем, я сумел хорошо разобрать: «Куда я попал?» Такие штуки у нас периодически случаются: кто-то неверно набирает номер и пытается дознаться, куда это он попал, вместо того чтобы вежливо поздороваться и поинтересоваться, тот ли номер он набрал. Я таких невоспитанных всегда наказываю – не опускаюсь до простого объяснения. В этот раз я тоже лениво зевнул и, как всегда в таких случаях, ответил:

– База торпедных катеров, шестой причал. Старший стрелок Эрнест Хемингуэй у аппарата. Кому звонишь?

– Во! – пьяно удивился абонент. – А хто ето?

– В смысле – «кто»? – в свою очередь удивился я. – Кто Эрнест Хемингуэй?!

– Да на хер мине твой Хумингуэль! – возмутился абонент. – Ты хто?

— А-а-а-а, вон ты про что, – задумчиво протянул я. – Ну, изволь: Черный Джо с мясокомбината. Цех по убою молодняка, вторая дверь со двора. Там у меня быки ходят, юные, дурные, а я их кувалдометром…

– Это Стас Васильев из Воронежа, – оборвал меня абонент. – Я правильно попал?

У меня на секунду перехватило дыхание. Вот так номер! Сразу два противоречивых желания охватили меня: крикнуть что-то радостное типа: «А-а-а! Стас, какой сюрприз! Я тебя так хочу видеть!» – или хлобыстнуть трубку на рычаги без всяких разговоров. Вместо этого я осторожно поинтересовался:

– Но… Но ты ведь, кажется, на зоне? Ты же…

– Я седня токо откинулся! – деловито пояснил Стас. – Вот тут, у кореша, отмечаюсь. Ты Бакланов?

– Да, это я, – признался я. – Мне Милка о тебе столько рассказывала…

– Вэвэшник, да? – неприязненно поинтересовался Стас.

– Бывший! – поспешил успокоить я его. – Бывший, Милка что – не писала, кем я сейчас?

– Писала, писала, – торопливо пробормотал Стас. – Милка там?

– Да, она здесь, только…

– Позови! Че мы с тобой попусту базарим? Позови ее!

– Видишь ли, дело в том… В общем, она немного не в себе… Ну… Она не может с тобой разговаривать…

– Чего?! Че ты несешь, в натуре, лапоть! Чего это она со мной не может разговаривать? Западло ей, что ли?

– Она перенесла сильное потрясение… И она сейчас может разговаривать только со специалистом. Тут к ней постоянно приезжает одна дама – она психотерапевт…

– То есть как? Ты че несешь? Че за потрясение?

– Да болеет она – понятно? Бо-ле-ет! Температурит, бредит – короче, глюки у нее. Говорить не может. Но резко идет на поправку, – я решил упростить объяснение. – К твоему приезду как раз поправится. Ясно?

– Ну, ясно, – после недолгой паузы протянул Стас и настороженно поинтересовался: – А ты ее не бросил, Бакланов?

– Ну что ты, Стасик! – возмутился я. – Как можно! Она со мной. Она всегда со мной! Она часть моей жизни! И потом – зови меня Бак. Меня так все зовут. Идет?

– Ха! – удивился Стас. – Бак! А отчего не «таз» или «ведро»? Тебе по фамилии положено «погоняло» Баклан. Гы-гы! Бак…

– Я сказал – Бак, – жестко отрезал я. – Ты к нам собираешься?

– Собираюсь, – подтвердил Стас. – Послезавтра буду в семь вечера, на воронежском. Одиннадцатый вагон. Меня бы встретить надо. А то я у вас не был, не в курсе…

– О чем разговор, Стас! – воскликнул я. – Конечно, встретим. Наш дом – твой дом. Все будет в полном ажуре. Считай, что у тебя здесь семья.

– Так че там с Милкой-то? – вновь начал Стас. – Чем хворает?

– Ну… короче, не телефонный разговор, братишка, – уклончиво произнес я. – Приезжай, узнаешь.

– Ну, бывай… Бак, – сказал Стас и положил трубку. Вот такое у нас получилось телефонное знакомство двое суток назад.

Итак, Милкин братишка спросил, не Бакланов ли меня послал. Моя маленькая женщина, по всей видимости, в своих письмах писала, что я большой начальник и чрезвычайно занятой тип. То есть самому мне встретить откинувшегося зечару, хоть и ее братишку, вроде бы и недосуг.

– Гхм… кхм… Ну, это я. Я Бакланов, – несколько сконфуженно произнес я, словно был уличен в чем-то непристойном.

– Во-о-о! Так вот ты какой, пятнистый олень! – насмешливо воскликнул Стас и вдруг пошел вокруг меня мелкими шажками, склонив свой квадратный череп набок и как-то приблатненно ухмыляясь. – Да-а-а-а, крутой ты у нас, дядя…

Я смущенно потупился и шмыгнул носом, как нашкодивший первоклассник. Знакомство начиналось совсем не так, как хотелось бы. Во-первых, я не был готов к тому, что Стас окажется вот таким вот. И не разработал заранее нужную линию поведения. Чего ее разрабатывать? Близкий человек едет, родственник, можно сказать. А надо было подготовиться, продумать, как себя поставить с первой минуты встречи. Во-вторых: надо вам признаться, что могучим и страшным с первого взгляда я совсем не кажусь. Рост у меня всего 174 см, а вес – 85 кг. Нет, когда я раздет, видно, что эти 85 – сплошь тренированные мышцы, а не требуха. Но встречать Милкиного братца я приперся в своем лучшем выходном костюме от Валентино и накрахмаленной сорочке. Годы, проведенные в солидной фирме, приучили для важных встреч иметь соответствующий прикид. Естественно, кабаном в своей упаковке я здоровенному Стасу не показался. Вот тут лопухнулся я. Надо было натянуть борцовскую майку и драные спортивные трико да еще напялить на нос рэперские очки и пару дней не бриться. Тогда скорее всего Стас воспринял бы меня совсем иначе. А сейчас…

Я с беспокойством почувствовал, что этот здоровенный парнишка начинает меня раздражать. Ко мне уже давненько никто вот так не относился – как к какому-нибудь недоделанному вахлаку. Знакомые мои хорошо знали, чего я стою, и строили свои отношения со мной соответственно. Я привык к этому и сейчас чувствовал себя по меньшей мере не в своей тарелке. Захотелось доказать наглому парнише, что совсем не обязательно носителю приличного костюма быть мягкотелым интеллигентом. И что носитель этот, как ни странно, может оказаться профессиональным бойцом. Я сожалеюще вздохнул. Если бы этот шкафчик не был Милкиным братом… я бы уже давно показал ему, где раки зимуют, и в завершение подарил бы свой носовой платок, чтобы утер разбитые об асфальт губы. Тем более он на восемь лет меня младше – пацан вчерашний!

– Ладно, хорош мне тут шоу долгоносиков разыгрывать! – как можно спокойнее и мягче сказал я. – Поехали домой, Стасик.

– Ты мне скажи, вэвэшник, что с моей сестренкой приключилось, – убрав ухмылку, жестко потребовал Стас. – Только понты гнать не надо! Как было в натуре, так и говори!

Я недовольно поморщился. Хотелось, ой как хотелось закатить ему мощную плюху и надрать уши! От этого парня за версту несло бывалым зеком. Не просто «шестеркой» какой-нибудь чмошной, а лагерным завсегдатаем, привыкшим довлеть над более слабыми духом и телом и нагнетанием страха зарабатывать себе лишний кусок. Парнишка с тонкой шеей вырос в настоящего волка.

А еще я поморщился ввиду намечавшейся перспективы увеличения нашей компании. Через две платформы от нас к переходу медленно приближались четверо «быков» вокзальной бригады – все похожие на Стаса, как однояйцевые близнецы. По всей видимости, эти ребята некоторое время наблюдали за нашим общением со стороны и теперь решили полюбопытствовать, что это за интересные такие типы толкуют на их территории.

– Я тебе все подробно объясню, как приедем домой, – пробормотал я, ухватив Стаса под локоть и направляясь прочь. – А теперь давай уматывать. А то внешность у тебя больно специфическая – вон, ребятишки гребут, щас разборки…

– Я в гробу видел твоих ребятишек! – непримиримо воскликнул Стас, выдергивая руку. – Что с сестрой?!

– Да ладно, ладно! – успокаивающе потряс я руками и с опаской глянул в сторону «быков» – после реплики Стаса они прибавили шагу и скрылись в переходе. – Короче, так. Меня хотели завалить четверо «черных» – кровная месть. Они украли Милку и позвонили, чтобы я поехал к ним. Я приехал, но поздно. Они успели ее зверски изнасиловать. От этого она… ну, впала в сильное психическое расстройство. Теперь она живет у меня, я ее лечу. Ясно? А теперь давай мотать отсюда. Сейчас из того перехода покажутся «быки» вокзальной бригады и прицепятся к нам. Разговаривать с этими фуеголовыми трудно, а ссориться с центральной братвой мне нельзя – они и так на меня зуб точат. Давай – еще успеем, – я ухватил Стаса за руку и попытался потащить за собой прочь от перехода.

– Стоять! – бешено крикнул Стас и рывком освободился от захвата. – Они ее… изнасиловали? – Голос его вдруг охрип и сел до шепота. – Они ее… Они…

– Да, да – я же сказал! – досадливо ответил я, прислушиваясь – из перехода, размещавшегося в 50 метрах от нас по перрону, раздавались частые мягкие шаги. «Быки» поднимались по ступенькам – торопливо поднимались. – Пошуршали отсюда, малыш, – нервно пробормотал я. – Ты чего такой трудный? Тебе на каком языке еще объяснить?

– А где… где ты был, когда ее насиловали?! – с горечью воскликнул Стас. – Где, а?!

Я замялся. Стас обвинял меня, и обвинение было справедливым. Что ответить? Сказать, что, когда гоблины утащили Милку, я беспробудно спал после ночной попойки?

– Я это… ну, был занят я. Дела у меня были, – уклончиво буркнул я.

Из перехода показались четыре бритых черепа.

– Ну вот! Довые…лись! – обреченно воскликнул я и зашептал Стасу: – Теперь веди себя прилично. В разговор не влазь – я с ними пообщаюсь. Придется объяснять, откуда ты такой…

Ух-х-х! – я едва успел пригнуть голову. Мощный кулак Стаса страшно просвистел над ухом – перекошенная физиономия «родственника» вдруг оказалась прямо перед моими глазами.

– 3-з-з-задавлю, падла! – прошипел Стас, обхватив меня стальным кольцом и мотая из стороны в сторону. – Я тебя удавлю, жопошник! Да я бы… Да я бы… А ты? Что ты сделал, чтобы… а?!

Изловчившись, я боднул головой в переносицу озверевшего «родича» и легонько ткнул его коленом в пах, высвобождаясь из мощных объятий. Он скрючился и присел, ненавидяще глядя на меня бешеными глазами, заслезившимися то ли от боли, то ли от ярости.

– Ай-я-яй! – сокрушенно пробормотал я, оценив диспозицию. От перехода к нам вразвалку бежали «быки», на ходу разминая кисти рук. – Их нет, Стасик, – тихо сообщил я, снимая пиджак и укладывая его на чемодан вчерашнего зечары, – я их похоронил. Прямо там же, где они это сделали. Об этом знали двое – я и Милка. Теперь знаешь ты. А сейчас – будь мужиком, не мешай. Мне предстоит трудный разговор.

«Быки» с ходу грамотно взяли меня в кольцо. Каменные челюсти, мощные плечи, совершенно бесстрашные взгляды – короче, еще четыре Стаса, только эти с золотыми цепями толщиной в палец на шее.

– Ты на кого, падла, руку свою вонючую поднял? – запыхавшись, поинтересовался один из них – со страшным шрамом поперек лба. Не спросил, а так, брякнул, чтобы завязать базар.

– Откуда ты, братуха? – в это же время задушевно спросил у Стаса другой «бык».

– Мужики, это недоразумение, – начал было я скороговоркой, поднимая руки, – я все объясню…

Оп-п-п! Объяснялки мои, оказывается, совершенно не требовались. Тот, что оказался сзади, сильно пнул меня в спину, целя по лопаткам. Грамотно пнул, гад, – от его удара я должен был потерять дыхание и влететь в зону действия рук-ног его сотоварищей, попав таким образом в водоворот расчетливых ударов. В таком водовороте, будь ты даже семи пядей во лбу, сделать ничего нельзя: для защиты нужно иметь минимум четыре ноги и шесть рук.

Отметив периферийным зрением движение сзади, я резко присел, пропуская ногу «быка» над собой, и ребром ладони рубанул его в промежность. Ай как больно! «Бык» страшно крикнул и рухнул на асфальт, скрючившись, как червяк.

Трое других, мгновенно оценив обстановку, резко перестроились в одну шеренгу. Они шустро двинулись на меня, тесня к краю платформы и ударно молотя руками и ногами. Я вертелся, как юла, проявляя чудеса ловкости – едва успевая парировать рассекающие воздух кулаки и летящие снизу носки кроссовок, целящие мне в пах. О том, чтобы нанести кому-то ответный удар, не могло быть и речи. Недурственно, очень недурственно! Ребята отлично вышколены для группового боя. Феликс не зря платит бабки своим инструкторам единоборств. Однако этак недолго и «лицо потерять»!

Оппа! Кувыркнувшись кульбитом влево, я выкатился из зоны досягаемости ударной группы и мимоходом шарахнул кулаком по кумполу травмированного чуть ранее «быка» – он, зараза, очень некстати начал подниматься с грязного перрона.

Тройка изменила тактику и ринулась на меня с разных сторон, выдерживая равномерную дистанцию. Ну что ж – тоже неплохо. Если они одновременно приблизятся, я труп…

В этот момент к мероприятию неожиданно подключился очухавшийся Стас. Ухватив одного из «быков» за плечо, он развернул его к себе и без предисловий жахнул кулаком в табло. И начал месить, пользуясь преимуществом внезапного нападения, игнорируя недоуменные вопли месимого.

Я воспрял духом и воспрял телесно – сильно выпрыгнул вверх, нанося в полете страшный удар ногой в лицо одному из парочки, оставшейся на мою долю. «Бык» безмолвно спланировал назад и брякнулся оземь, потеряв сознание. Ну вот – теперь можно жить!

Оставшись наедине с обладателем шрама во лбу, я ушел нырком от его размашистого свинга справа, сблокировал последовавшую за свингом ногу, взметнувшуюся в «маваши», и резко сел на «вертушку», побивая опорную ногу противника.

Мой «клиент», высоко подбросив пятки, со всего маху шлепнулся спиной об асфальт – нехорошо так шлепнулся, что-то там у него совсем негармонично хрустнуло – и затих без движения.

К этому моменту Стас уже вполне уговорил своего «быка». Тот лежал на асфальте, свернувшись калачиком, жалостно этак ругался и закрывал голову руками. Стас топтался рядом, пытаясь пнуть «быка» в лицо и возбужденно выкрикивал что-то вообще невообразимое по «фене».

– Все, хорош! – воскликнул я, ухватывая свой пиджак. – Надо делать ноги! А то щас сюда вокзальная бригада подтянется – унесут!

Стас внял моему предупреждению, подхватил чемодан, и мы припустили по переходу к выходу с привокзальной площади, где стояла моя «Нива».

Уже выруливая за автостояночную оградку, я заметил в зеркало, как из центрального входа выскочили пятеро «быков» и принялись активно крутить головами по сторонам.

– Да уж! Вот это мы нарисовались! – удрученно констатировал я, заруливая за угол и разгоняясь до предельно дозволенной в этом месте скорости. – Хер сотрешь теперь… Придется Феликсу в ноги падать и извиняться перед пострадавшими. Если только извиняться. Как-то нехорошо один упал – некрасиво как-то…

– А ты мастер махаться, – уважительно произнес Стас, когда мы немного отъехали от вокзала. – Что – все вэвэшники вот так вот, а?

– Через одного, – хмуро пошутил я и поинтересовался: – А ты что – совсем дикий? Чего бросился-то?

– Да так… перемкнуло, – смущенно пробормотал Стас, – иногда со мной бывает – в детстве по башке частенько били, так, наверно, последствия.

Лечиться надо, – мудро посоветовал я. – Меня вон тоже немало долбили по кумполу – и ничего, не жалуюсь. Умеренный стол, спортивный режим, здоровый секс, положительные эмоции – и все будет в ажуре. Это я тебе гарантирую.

– Ага – умеренный стол, здоровый секс! – язвительно осклабился Стас. – А ведро чифиря и пару пидаров на грудь не хочешь? Ха! Здоровый секс! Я его в глаза не видел! Сел мальчиком, а на зоне сразу педрил осваивать пришлось. Теперь не знаю даже – как это с бабой… ну, с настоящей бабой, не с общаковой «мастью».

– Ничего, этот пробел мы восполним, – покровительственно пообещал я, – какие твои годы! Ты мне скажи – ты чем собираешься заниматься?

– Да, это еще разобраться надо, – Стас беспечно махнул рукой и как-то заинтересованно посмотрел на меня. – Ты лучше скажи… Ты че – в натуре завалил тех козлов? Без понтов?

– Угу, – подтвердил я, – без понтов. Только смотри – без базара. У каждого из тех гоблинов осталась куча родственников, которые умеют хорошо стрелять и с детства спят с кинжалом под подушкой. А мне покамест жить чего-то охота!

– Да ну, какой базар, братан! – возмутился Стас. – За кого ты меня принимаешь?!

– Ну и ладушки, – подытожил я. – Я ничего не говорил, ты ничего не слышал.

– Век свободы не видать! – уверил меня Стас и через некоторое время хмыкнул: – От бля! Вэвэшник – братан… Ха!

– Ты чего? – удивился я. – Чем тебе вэвэшники не угодили?

– Да так… – уклончиво пробормотал Стас. – Лучше расскажи, как это случилось… Ну, с Милкой.

– Дурака включать не будешь? – поинтересовался я.

– Не-а, не буду, – сумрачно пообещал Стас. – Чего уж теперь. Поздно.

– Ну ладно, – согласился я, – слушай… – И скупо поведал ему о событиях двухлетней давности. После этого он отвернулся и всю дорогу смотрел в окно, молча катая желваки.

Дома нас встречала нарядно убранная психоаналитичка с евродипломом. Находилась она здесь вовсе не для того, чтобы наконец-то вкусить со мной все прелести постельной борьбы – табу по-прежнему оставалось в силе. Просто накануне я предупредил, что жду в гости Стаса, и попросил присутствовать при его встрече с Милкой. Последствия этой встречи могли оказаться самыми непредсказуемыми. Вполне вероятно, что мне пришлось бы глушить Стаса по башке каким-нибудь тупым плоским предметом, чтобы прекратить дикую истерику, а для моей маленькой женщины вызывать бригаду неотложной психиатрической помощи. А Оксана все-таки специалист экстра-класса – она может оперативно вмешаться, если что, и положительно повлиять на ход событий.

Зайдя в дом, я сразу же стащил с себя безнадежно угробленную сорочку и явил взору своей секс-коллеге свежеизодранное плечо. Оксана испуганно ойкнула и всплеснула руками.

– Ой, ой! – передразнил я ее – лживо шептали ее похотливые губы! И показал на Стаса: – Знакомьтесь. Наш, э-э-э-э… м-м… ну, братик – Стас. А это Оксана. Тот самый специалист, что лечит Милку.

– Где Милка? – тревожно спросил Стас, едва взглянув на Оксану.

– Пошли, – я подтолкнул Стаса к двери отцовского кабинета и, открывая, предупредил: – Только аккуратно. Она может испугаться. Давай…

Милка рисовала. Личико ее, перемазанное краской, лучилось счастливой улыбкой. Она что-то мурлыкала про себя и на наше вторжение не обратила никакого внимания.

– Сестренка, – тихо выговорил Стас, не решаясь подойти поближе, – сестренка… Мила – это я! Узнаешь?

Милка оторвалась от своего занятия. Наморщив лоб, она настороженно уставилась на Стаса и беззвучно зашевелила губами.

– Брат, Мила, – вкрадчиво сказала Оксана. – Это Стасик – твой брат. Стасик вернулся.

– Стасик маленький, – Милка отрицательно покачала головой, – он мальчик. А это чужой мужик. Мужик большой. И некрасивый… Мужик не сделает мне больно?

– Нет, не сделает, – пообещала Оксана. – Он добрый. Стасик вырос. Понимаешь? Вы-рос. Стал большим. Он тебя любит. Мужик – это Стасик.

– Мужик добрый. Мужик – Стасик, – покорно согласилась Милка и, потеряв интерес к происходящему, вернулась к своей мазне.

Стас, стоявший впереди меня, застыл как изваяние. Его мощные плечи вдруг начали мелко подрагивать. Затем он всхлипнул, закрыл лицо руками и принялся шмыгать носом, раскачиваясь из стороны в сторону.

– На кухню, – тихо скомандовала Оксана. – Стакан воды мелкими глотками. Давай – действуй! Я сейчас подойду.

На кухне я шустро нашарил в холодильнике початую бутыль «Смирнова», налил стакан на две трети и заставил «братца» заглотить его содержимое залпом. Чего там она говорила про стакан воды мелкими глотками? Это не наш метод. Стресс нужно глушить алкоголем, а не водой, это общеизвестный факт. Если у тебя горе, выпей хоть ванну – легче от этого не станет. А пару-тройку пузырьков принял на грудь – и все по барабану. Поэтому у нас страна алкашей: все глушат тотальное горе. Лет триста назад кто-то обнаружил, что доля русского человека чрезвычайно тяжела и беспросветна, и поведал об этом всему миру – вот и глушат с тех пор. И мы не будем выделяться…

Чуть-чуть отмякнув, Стас просморкался и горестно вымолвил:

– Эх, Бакланов… Что ж ты так, а? Не уберег…

Тут очень кстати появилась Оксана, выпроводила меня из кухни и начала что-то тихо объяснять Стасу – через закрытую дверь я слышал лишь ее монотонное бормотанье, изредка прерываемое басовитым «бу-бу» пациента. Оставив их развлекаться беседой, я направился в ванную и привел себя в порядок.

Минут через пятнадцать психоаналитичка окончательно уболтала Стаса – она вышла из кухни и облегченно выдохнула, потирая лоб.

– Диагноз? – поинтересовался я.

– Будет жить, – пообещала Оксана и оговорилась: – Если попадет в хорошие руки.

– Назначения? – Я выразительно щелкнул себя пальцем по кадыку. – А?

– Ну естественно, – Оксана поморщилась и сокрушенно пожала плечами. – Естественно, попойка. До полной отключки. Но! Только под моим чутким руководством. А то еще начнете отношения выяснять.

– В смысле – заказать три литра водки? – Я направился в спальню, чтобы набрать номер «Курьера».

– Заказать нянечку, – бросила мне вдогон Оксана. – Поедем куда-нибудь, посидим. Когда окосеете, я вас отвезу домой…

ГЛАВА 7

Вечерело. Звуки лесной жизни становились все отчетливее, с каждой минутой удлинялись тени. Солнце неотвратимо сползало к западу, заливая пустоши тревожным багрянцем заката.

Я сидел на высокой сосне, метрах в восьми над землей, и лениво жевал бутерброд с копченой колбасой, периодически вздыхая от зависти. Сосна была третья по счету от окоема, и сквозь раскидистые ветви спереди расположенных деревьев я мог рассмотреть через подзорную трубу, чем занимается расположившаяся на ночевку компания, которая разбила палатку в двухстах метрах от меня, на опушке соснового бора.

Компашка сия состояла из трех человек, и до рассвета прибавления в ней не ожидалось. А между тем на клеенчатой скатерти у костра я заметил чуть ли не ящик выпива высшего качества и целую гору разнообразной закуси из богатого погреба старшего егеря.

Сглотнув слюну, я стал активнее жевать сухую колбасу и в очередной раз завистливо вздохнул, пожелав от всей души вольготно расположившейся у костра троице, чтобы у них там что-нибудь поперек горла встало! Ну представьте: прохладная августовская ночь, почти без комаров, напоенная концентрированным ароматом хвои, костерок, шашлычок, копченая дичинка, моченая брусничка, водчонка высшей категории… и все это в предвкушении завтрашнего азартного развлечения, которое доступно лишь немногим. М-м-м-м-м-м-м… Красота! Это вам не на сосне торчать, треская всухомять колбасу и непрерывно ведя наблюдение за объектом!

Дожевав колбасу, я попил воды из фляжки и успокоил себя, представив грядущий скоро результат моего сидения.

Завидовать этим мужикам можно лишь до зорьки. На зорьке – если у меня все получится – им позавидовать может лишь отъявленный идиот. Потому что один из них умрет мученической смертью, которой я не пожелал бы даже самому своему лютому врагу. А двое других обзаведутся целой кучей проблем. После смерти первого этих двоих моментально возьмут в оборот сильные и сноровистые ребята и начнут выяснять, как же вышла такая залипуха. А поскольку эти двое, даже при наличии очень сильного желания, не сумеют ничего вразумительно объяснить, вполне возможно, что ребята под горячую руку, прямо не отходя от кассы, выведут мужиков в расход. Увы, такова суровая проза жизни. Так что пусть себе потешатся напоследок…

Да, да, уважаемый читатель, – как вы уже догадались, я в очередной раз готовил акцию по профсоюзной разнарядке. Готовил в сумеречном настроении, помимо своей воли, чуть ли не через «не могу».

В этот раз ПРОФСОЮЗ заказал… Феликса. Представляете?

Я заметил, что Диспетчер, сволочь этакая, всегда звонит мне рано утром и выбирает для постановки задач такие моменты, когда очень туго соображаю ввиду того, что накануне всю ночь занимался каким-нибудь важным делом. Этот заказ не был исключением: накануне мы с Милкиным братцем ударно принимали на грудь до трех часов пополуночи под бдительным присмотром малопьющей психоаналитички. В результате я с трудом разлепил веки где-то на семнадцатом звонке и потухшим голосом простонал в трубку:

– А-а-а-а-а…

– Так и скурвиться недолго, Капитан! – укоризненно сказал Диспетчер и поинтересовался с некоторым состраданием: – Ты что – совсем никакой?

– Какой, – хрипло опроверг я, мгновенно просыпаясь. – Я какой. Чего там?

– Феликс, – буднично проговорил Диспетчер. – Последний срок – следующее воскресенье. Вариант – нулевой. Вопросы?

– Стоп! – ржаво каркнул я и, прокашлявшись, сурово отчеканил: – Стоп, паря! Не гони. Ну-ка повтори!

– Феликс, – недовольно повторил Диспетчер. – Срок – до следующего воскресенья. Вариант – ноль. Чего неясно?

– Всего неясно! – ответно раздражился я. – Какие вы шустрые! Мне нужно немедленно встретиться с кем-нибудь из управления. Вопросы?

– Зачем? – удивился Диспетчер. – Условия вполне доступные…

– Я сказал – надо! – злобно пробормотал я. – Пока не встречусь – хер вам, а не работа!

– Ладно, – обескураженно согласился Диспетчер. – Жди. Сейчас я узнаю. – И положил трубку. Минут через пять телефон зазвонил вновь.

–Ну?

– Одевайся, – распорядился Диспетчер. – Через пятнадцать минут к тебе подъедут.

– Кто подъедет – ликвидаторы? – ядовито поинтересовался я.

– Ну зачем же так сразу! – миролюбиво хмыкнул Диспетчер. – Это всегда успеется. Жди у калитки – заберут…

Через 15 минут на улице два раза коротко бибикнул автосигнал. Выйдя со двора, я был принят на борт серебристым «Фордом Мустанг», который резко стартанул с места и ушуршал к центру. В машине, помимо пожилого водилы, на заднем сиденье располагались двое мальчуганов лет под тридцать с необъятными плечами и руками толщиной в мое бедро. Вот так шкафчики! Не хотелось бы с такими серьезно ссориться…

За все время, пока мы перемещались, никто не произнес ни слова. У сквера Героев Революции машина остановилась.

– На выход, – буркнул один из «мальчуганов».

Покинув салон «Форда», мы двинулись в глубь сквера.

Несмотря на теплое августовское утро, я зябко поежился и нахохлился в предвкушении какой-нибудь пакости. Этот сквер вкупе с сопровождающими меня плечистыми парнями вызвали в моей памяти очень неприятные ассоциации двухгодичной давности.

Да, примерно два года назад в этом же скверике происходило нечто подобное. «Форд», дядечки плечистые, представитель Управления ПРОФСОЮЗА… В тот раз, правда, присутствовал еще и хлороформ, а у плечистых на головах красовались малосимпатичные лыжные шапки с дырками. Сейчас обошлось без шапок и хлороформа. Очевидно, эти аксессуары в общении между мной и ПРОФСОЮЗОМ уже излишни. Потому что я давненько залез в такое дерьмо, что ПРОФСОЮЗУ скрывать от меня нечего. Теперь я – свой…

В глубине сквера, на одинокой скамейке, сидел мужик лет сорока пяти, облаченный в деловой костюм хорошего пошива. Он методично лузгал фисташки из пакета и просматривал «Новую Неделю».

Плечистые с ходу подобрались с разных сторон от лавки, метрах в пятнадцати, а я сел рядом с мужиком и агрессивно поинтересовался:

– Ну и?..

– Здравствуй, Эммануил, – добродушно улыбнулся мужик, протягивая мне руку, – давненько не общались.

Посомневавшись самую малость, я пожал предложенную руку и вспомнил, что два года назад имел счастье общаться с этим товарищем. Только в тот раз я его не видел. В тот раз ПРОФСОЮЗ не пожелал явить мне личину одного из своих управленцев. Сейчас, значит, сподобился! Очень приятно.

– Это вы меня вербовали? – уточнил я. – Ну, помните, там, в комнате… А?

– Мы, – подтвердил дядька. – Можешь звать меня Петровичем. Для удобства общения. Итак – чего ты хочешь, мой ласковый? Сформулировать можешь?

Я собрался было надуться и гордо заявить, что напрасно он так: уж с формулировками у меня всегда дела обстояли прекрасно. Недаром Профессором дразнили в свое время. Однако, быстро промотав в голове все, что собирался выговорить этому Петровичу, я вдруг с удивлением обнаружил, что действительно – не могу сформулировать! Наверное, раньше надо было. А то что же получается: Снегова и Гнилова завалил без единого писка, на тех же условиях, а вот по поводу Феликса вдруг возникли какие-то сомнения! Да, раньше надо было…

Заметив, что я накуксился, Петрович решил прийти мне на помощь.

– Я тебя понял, Эммануил, – добродушно заявил он, – можешь не напрягаться. До этого мы тебя беспокоили практически по графику, раз в квартал. Клиент всегда был самым натуральным козлом – убивать его было не жалко. Времени навалом, творческий подход и все такое прочее – короче, работай в свое удовольствие… Так?

– Угу, – согласно кивнул я, – так. А тут – как с цепи сорвались! Что за война?

– Это временно, – успокоил Петрович. – Можешь не сомневаться. Во-первых, ситуация сложилась так, что существованию вашей фирмы угрожала довольно серьезная опасность. А мы заинтересованы в ее процветании.

– И чем же наша фирма для вас так ценна? – полюбопытствовал я.

– Долгий разговор, – уклончиво бросил Петрович. – Но можешь не сомневаться в одном: ПРОФСОЮЗ заинтересован в том, чтобы ваша фирма процветала. На данный момент ваша фирма – это модель будущего экономики России. Если у нас все получится, в скором времени такие образования будут процветать и властвовать по всей стране.

– Во как! – удивился я. – То есть вы берете нас под «крышу»?

– Пф-ф-ф… ну ты скажешь тоже! – Петрович лукаво улыбнулся. – «Крыша» вам не нужна – и так хорошо сидите. Мы просто прогнозируем ситуацию. И по ходу процесса производим корректировку. Можешь быть уверен – все мероприятия, к которым ты причастен, так или иначе направлены на создание режима наибольшего благоприятствования для вашей фирмы. Сейчас возникла такая ситуация, что надо поработать в сжатые сроки… Вот сделай Феликса – потом мы тебя минимум год трогать не будем.

– А что, так уж необходимо Феликса устранять? – с надеждой поинтересовался я. – Между прочим, башковитый мужик – группировку держит в ежовых рукавицах, беспредела не допускает…

– А ты назови хоть одного своего клиента, который бы был дегенератом? – жестко оборвал меня Петрович. – Все они крайне башковитые особи и занимали – царствие небесное – в криминальном мире далеко не последние места. Дебилами ПРОФСОЮЗ не занимается – для этого есть психиатрические лечебницы.

— Значит, Феликса завалю, а после этого вы меня не будете тревожить целый год, – раздумчиво произнес я, – угу, угу… А чем же все-таки Феликс вам не угодил? Вот хоть убейте – не могу припомнить, чтобы какие-то его действия наносили ущерб нашей фирме! Скорее наоборот – Феликс поднимает фирму, фирма поднимает Феликса, взаимообразно…

– Ага, доподнимались, – саркастически усмехнулся Петрович, – дальше некуда! Еще полгода – и все в округе подомнет под себя. И фирму вашу слопает – нечего делать… Так что – как ни крути, устранять придется. И потом: можешь быть уверен, Эммануил, – ты в этом деле далеко не последняя фигура. И не надо воспринимать свое участие в происходящем как бездушное функционирование винтика в большом механизме.

– То есть? – не вполне уловил я смысл сказанного. – Вы хотите сказать, что все эти акции некоторым образом работают и в мою пользу?

– ПРОФСОЮЗ возлагает на тебя большие надежды, – проигнорировал мой вопрос Петрович, вставая и протягивая мне руку. – Даже большие, нежели ты себе можешь представить! Исполнителем ты будешь работать очень недолго – если все пойдет по задуманному плану. Только единственное условие – веди себя прилично. У тебя, знаешь ли, есть склонности к выпаданию из имиджа добропорядочного гражданина. Веди себя прилично, Эммануил, – и все получится… – Напутствовав меня таким образом, Петрович развернулся и неторопливо двинулся к выходу из сквера, сопровождаемый двумя шкафоподобными дядьками, которые на прощание посмотрели на меня – как мне показалось – несколько по-особенному…

Таким вот образом состоялось мое открытое знакомство с представителем Управления ПРОФСОЮЗА – самой могущественной теневой организации нашей страны. Как видите, ничего особенного – руки, ноги, голова; жабр и нимба вокруг черепа я у него не обнаружил, как ни приглядывался. Обычный немолодой дядечка средних кондиций, которого я при желании могу убить одним движением. Встретив такого на улице, вы даже предположить не сможете, что под командой этого типа находится целая армия профессионалов, которые в состоянии за одну ночь без особых потуг вырезать всю Госдуму с домочадцами, а если понадобится – то и две Госдумы кряду. Тем лучше. Значит, не так страшен черт, как его малюют. Значит, можно плодотворно трудиться во благо ПРОФСОЮЗА, как на обычной работе: когда приспичит, валять дурака, когда надо – мухлевать втихую, а то и вообще устроить тихий саботаж с недалеко идущими последствиями – коль скоро обстоятельства благоприятно сложатся…

…Солнце скрылось за линию горизонта, попугав на прощание лесных обитателей тревожным закатным заревом, и на пустоши опустилась ночь. Проводив взглядом последние сполохи кровавого зарева, я облегченно вздохнул и несколько приободрился. Ненавижу закат. Закат – это последние конвульсии умирающего дня. Склонные к сентиментальности индивиды (и ваш пок. сл. в их числе) во время заката зачастую впадают в психофизиологический ступор. Повышается давление, появляется состояние безотчетной тревоги, в голове всплывают сомнения в целесообразности своего существования в этом мире – особенно если тебе предстоит какое-нибудь скверное дельце… Человек вообще отвратно себя чувствует, присутствуя при чьей-нибудь безвременной кончине – ежели, конечно, он не извращенец. Котенок отдает концы – и то грустно. А тут, представьте, умирает день на половине земного шара! Чем не повод для меланхолии? Ненавижу закат…

Между тем мои поднадзорные ударно поднимали стаканы и неспешно болтали о всякой всячине. Вскоре ночная мгла загустела настолько, что, помимо светового пятна от костра и лениво маячивших в нем лиц охотников, я уже не мог рассмотреть совершенно ничего. Мгла постепенно поглотила и все лишние звуки: через некоторое время в лесу стало так тихо, что отдельные фразы, долетавшие от костра, я достаточно четко воспринимал и без узконаправленного микрофона, который, как обычно, торчал неподалеку, будучи укреплен на ветке штативом.

Ход беседы не вызывал у меня особого интереса. Все, что необходимо, я уже давно подслушал и теперь лениво фиксировал содержание обычных охотницких баек про всякую небыть: трехпудовых косачей, лосей чуть меньше мамонта, карасей размером с Моби Дика и иную фантастическую живность, павшую в тутошних необъятных пустошах от руки старшего егеря Городовиковского заказника Вадима Жукова (который, кстати, приставлен сюда вовсе не за этим!). Сам егерь – хозяин застолья – уже изрядно нагрузился и клятвенно обещал своему гостю на завтрашней зорьке просто феноменальную добычу. И погода-де располагает, и ветер что надо, и вообще!

В гостях у Жукова сегодня Феликс. Он фанат охоты и потому придерживается всех суеверий, принятых в кругу настоящих мастеров-зверобоев. На похвальбу Жукова Феликс отвечает ритуальным поношением достоинств заказника. Дескать, и птица-то у вас тут – вороны да галки; и кабаны размером с собаку, а рыба вообще – только гуппи в аквариуме, что у егеря в усадьбе! Каждый истинный охотник страшно мнителен: спугнуть призрачную удачу и остаться без добычи очень легко. Артемида – баба взбалмошная и капризная – услышит хвастовство и накажет болтливого за самоуверенность – придется возвращаться домой несолоно хлебавши. Феликс машет рукой на Жукова и по всем позициям опровергает его россказни. Этот ритуал тоже является составной частью охоты – он отработан до мелочей и изменению не подлежит. Феликс – охотник божьей милостью, настоящий профи. Охота – его главная страсть, она для главы центральной группировки дороже, чем все развлечения мира, вместе взятые. Жуков хорошо принимает Феликса именно из-за этого, а не потому, что под началом у гостя две сотни отъявленных головорезов. А еще Жуков и Феликс – одноклассники. Они оба выросли на этих пустошах, совместно получали двойки в городовиковской средней школе № 1, а потом, когда Феликс еще пахал на Родину, частенько проводили время вместе, охотясь на разное зверье. Старшему егерю наплевать на персоны. Он запросто может любому «новому» – даже самому крутому и навороченному – показать заскорузлый кукиш в ответ на просьбу поохотиться в заказнике. Феликс – другое дело. Для Феликса сердце Жукова открыто всегда. Поэтому Феликс чувствует себя у костра очень уютно, поднимая со старшим егерем и его помощником стакан за стаканом и слушая охотницкие байки. Примерно так же, как я в гостях у толстого Бо. Феликс даже отказался от своих вышколенных телохранителей – они остались в егерской усадьбе. Доверяет Жукову, как брату. Какая идиллия!

Тьфу, черт… Я выключил микрофон и извлек из уха крохотный наушник. Хватит слушать – а то уже жаль Феликса. Жаль рушить этот уютный мирок. Петрович сказал, что этот хищник хочет сожрать нашу фирму. Что ж – очень может быть, Феликс на это способен. Он вообще очень способный, этот парниша.

Чтоб не дать жалости ослабить чувство уверенности в правильности осуществляемой акции, я быстренько прокрутил в уме достижения объекта наблюдения. Так, так… Да, тип еще тот. 18 лет работал в угрозыске, затем при смутно прослеживающихся обстоятельствах был уволен за какие-то нарушения и вдруг, ни с того ни с сего, стал бандитом. Да каким бандитом! Резво сколотил боевую группировку и в скором времени уже вовсю заправлял Октябрьским районом Новотопчинска – самым большим, прошу заметить, административным участком города. Заправлял очень жестко и зачастую утверждал свою власть ценой немалой крови. Сволочь, что и говорить! Мерзкий тип! Чуть позже, воспользовавшись поддержкой Дона – моего патрона, прибрал к рукам Центральный и Халтуринский районы, соседствовавшие с Октябрьским. Деяние сие свершилось отнюдь не безболезненно: в ходе борьбы за новые территории образовалось около четырех десятков трупов как простых «быков», так и авторитетов из верхнего слоя братвы. Кстати, Центральный район потребовался Феликсу лишь для имиджа: кроме властных структур и административных органов регионального управления, на территории центра ничего путного не располагается – разве что оперный театр. Феликс просто потешил свое тщеславие. Период становления новой группировки, которая в обиходе получила наименование центральной (ах, как звучит!), сохранился в памяти у новотопчинских правоохранительных органов как последний этап бандитских войн городского масштаба – самый жестокий и кровопролитный этап. В общем, сволочь он, сволочь – мне его ни капельки не жаль. Чего жалеть душегуба и кровопийцу…

Около двух часов ночи компашка у костра перестала подавать признаки жизни. Включив микрофон, я уловил мощный храп. Очень приятно, хлопцы! Я уж, грешным делом, начал опасаться, что вы до самой зари будете стаканами звенеть.

Собрав свои пожитки, я спустился с дерева и двинулся к костру, замирая на каждом шаге и напряженно прислушиваясь. Мою задачу в значительной степени облегчало то обстоятельство, что у костра не было собак. Все собаки в настоящий момент находились в десяти километрах отсюда, за Гашунскими озерами. Завтра, с первыми лучами солнца, оттуда начнет движение облава, возглавляемая старшим сыном Жукова – Сашкой. Облава подымет с лежек в камыше стадо диких свинтусов и будет неспешно гнать его до засеки, срубленной два дня назад в шестистах метрах отсюда. Когда стадо дойдет до засеки, младший Жуков заберется на дерево у прохода и займется селекцией, используя для этого многозарядную воздушку и здоровенный биц, которым можно сбить с ног человека. Свиней покрупнее Жуков пропустит через проход, и они помчатся по трем узким тропкам прямиком на засадников. Затем подоспевшие егеря с собачками завернут молодняк и маток и погонят обратно в камыш, чтобы с перепугу не откочевали куда не положено. Животину надо беречь – еще не раз предстоит охотиться на пустошах дорогим гостям.

Примерно таким вот образом все обстояло в прошлом году. В тот раз Феликс пригласил Дона на охоту, я, как обычно, увязался с ними и имел возможность понаблюдать за всеми этапами процедуры со стороны – в засаду меня не взяли по причине малозначительности ранга и недостаточной солидности возрастного плана…

Приблизившись к костру метров на десять, я лег и медленно пополз. Зачехленный карабин Феликса был прислонен к молодой сосенке в пяти шагах от кострища, рядом лежал рюкзак с охотницким припасом. Оттащив рюкзак от костра метров на десять, произвел все необходимые манипуляции, пользуясь фонарем, после чего вернул имущество Феликса на место.

Охотники спали. Какая непростительная беспечность! В летнее время по пустошам и окрестным лесам шастают самые разнообразные твари – в том числе и двуногие. Оглянуться не успеешь, как останешься без головенки! В этих местах частенько находят объеденные трупы, не поддающиеся идентификации. Я бы, например, не рискнул спать здесь без охраны, даже будь я хоть трижды старший егерь или самый авторитетный бандит Федерации. Сам по себе авторитет не может спасти от острых зубов и завидущих рук – практика так показывает. Так что спите, ребята, спите – авось чего и выспите.

…Убравшись прочь от костра, я выбрал крепкую сосну на опушке бора, на левом фланге от засеки, забрался на нее и приготовился к терпеливому длительному ожиданию.

В этот раз я попробовал разрешить заморочку с центральной братвой самостоятельно. Беспокоить Дона мне не улыбалось. В прошлый раз – после потасовки в «Тюльпане», закончившейся бегством на Оксанкином «СААБе», – я обо всем проинформировал Дона. Он быстренько все уладил, но это стоило мне долгой и нудной выволочки, длившейся около трех дней подряд. За это время шеф так заморочил мне мозги наставительными нравоучениями, что я уже на полном серьезе подумывал насчет застрелиться из табельного оружия (как референту-телохранителю, мне разрешено хранение и ношение боевого пистолета). Но, увы, пистолет мой хранился в сейфе у начальника службы безопасности фирмы и выдаче мне без разрешения шефа не подлежал. Были, знаете ли, для этого основания – по опыту прошлого. А еще после всего этого Феликс этак ненавязчиво намекнул мне, что я напрасно побеспокоил старика. Дескать, разобрались бы и сами – свои люди, сочтемся.

Так вот, сразу после рандеву с Петровичем я позвонил Дону и попросил два дня отгула – в счет грядущего отпуска. Повод для отпрашивания имелся: внезапный приезд Милкиного братца, которому, мол, надо помочь с бытоустройством и вообще… Выслушав пятиминутный разнос, основной мыслью которого было мое безалаберное отношение к исполнению должностных обязанностей, я заполучил требуемое разрешение. И тут же отправился к Феликсу, чтобы отрегулировать вчерашний конфликт на вокзале, а заодно произвести рекогносцировку на предмет нового задания ПРОФСОЮЗА.

В отличие от большинства властей предержащих Новотопчинска, имевших в пригородной зоне симпатичные особняки, глава центральной группировки обитал в скромной семикомнатной квартире, на седьмом этаже одноподъездной шестнадцатиэтажки, расположившейся в закрытой части Центрального парка культуры и отдыха. Над Феликсом, под Феликсом, справа и слева от Феликса проживали приближенные из группировки – так было удобнее для организации взаимодействия и руководства (и, как мне кажется, для круговой обороны, коль скоро в таковой возникла бы необходимость!).

В подъезде шестнадцатиэтажки располагался круглосуточный милицейский пост, а вокруг «свечки» непрерывно перемещался парный патруль ОМОНа. Оба наряда несли здесь службу «по многочисленным просьбам граждан» (Феликс в свое время звякнул начальнику УВД!) – для пресечения правонарушений со стороны малолетних хулиганов. На самом же деле малолетними хулиганами, как и хулиганами в возрасте, в радиусе двух километров от шестнадцатиэтажки даже и не пахло. Все горожане прекрасно знали, кто «ютится» в «свечке», и почтительно блюли дистанцию.

Наличие милицейских нарядов объяснялось несколько иначе. Проработав 18 лет в уголовном розыске, Феликс в совершенстве изучил нравы и обычаи преступного мира и прекрасно знал, на что способны желающие отомстить обидчику блатные старой формации. Глава центральной группировки боялся киллеров. В свое время по неопытности и простоте душевной он сильно обидел много товарищей, которых даже пальцем трогать не стоило. Товарищи эти теперь имели вполне резонные основания желать скорой кончины главы группировки. Казалось бы – пусть себе, мало ли чего могут некоторые желать! Но увы – данные товарищи принадлежали к той категории, у которой желания такого рода чреваты как просто шилом в печень и стрельбой по площадям, так и индивидуальными снайперскими заказами.

Выходец из правоохранительных органов, Феликс по инерции не доверял свою безопасность «быкам». Он больше полагался на добросовестность сотрудников милиции, усугубляемую солидной прибавкой к жалованью, которую ежемесячно отстегивал парням в форме казначей группировки.

На подступах к «свечке» меня остановил омоновский патруль – старший подозрительно поинтересовался, куда это я направляюсь. Я ответил. Старший тотчас же сообщил об этом по радиостанции и принялся поедать меня глазами, недружелюбно шмыгая носом. Через пару минут из радиостанции грубый голос рявкнул: «Мож-жна!», после чего я был допущен к подъезду.

В подъезде меня опять остановил милицейский сержант, который не поленился погладить мой прикид импортным металлообнаруживателем и отнял связку ключей с металлическим свистком, заявив, что сие я получу по возвращении – коль скоро таковое состоится.

Несколько обескураженный столь нерадушным приемом, я поднялся в лифте, оборудованном телекамерой, на седьмой этаж, где тут же угодил в цепкие лапы двух очень недружелюбных секьюрити, дежуривших на площадке, – эти хмыри ощупали чуть ли не каждый квадратный сантиметр моего мускулистого тела, даже не спросив, позволяю я им это или нет. И лишь после этого я поимел возможность наконец пожать крепкую руку главы центральной группировки Новотопчинска, который встретил меня, возлежа в банном халате в кресле перед телевизором.

– Ну и порядки тут у вас! – возмущенно попенял я Феликсу, плюхаясь в кресло. – Пока доберешься до тебя, всего обмацают пять раз. Хорошо, в задницу не залезли, сатрапы!

– Да что ты! – лениво удивился Феликс. – Странно… Я вот хожу – никто не мацает… А насчет задницы… Хм! Интересная мысль. Интересная… Надо будет насчет этого ребятам сказать.

Кисло улыбнувшись шутке хозяина, я решительно перешел к делу:

– Тебе уже доложили?

– Ага, – Феликс взял с журнального столика медный колокольчик и пару раз звякнул. – Мне еще вчера доложили – сразу после того, как.

– А насчет чего тебе доложили? – настороженно поинтересовался я – докладчик мог извратить факты настолько, что происшествие на перроне было бы воспринято Феликсом как беспредельный наезд с моей стороны на ни в чем не повинных «быков».

– Доложили, доложили – не сомневайся, – успокоил меня Феликс. – Мои хотели разобраться че почем, а ты с каким-то левым «быком» их угондонил.

– Они с ходу начали меня окучивать! – начал горячо оправдываться я. – Даже как звать не спросили! Они… – Тут я осекся – сообразил, что упустил одну существенную деталь. – Слушай, они же меня не знают, – растерянно пробормотал я. – Откуда же они могли… а?

— Следствие ведут знатоки, – мудро прикрыл глаза Феликс. – Нашли проводницу, допросили, забрали у нее билет того «быка» – оказалось, что Стас Васильев. Сопоставили факты – выяснилось, что это брат твоей… мкхм… гммм… ну, твоей женщины… Вот и всех делов, братишка.

В комнату вошла ного-грудая блондинка в суперкоротком халатике – притащила нам кофе. При виде девы у меня сладко защемило под ложечкой – Феликс понимает толк в женской плоти. Только при одном взгляде на такую можно получасовую эрекцию схлопотать. Дева кокетливо стрельнула в мою сторону глазками и удалилась, оставив в воздухе тонкий аромат свежевымытых волос.

– Жена? – хрипло поинтересовался я и смущенно прокашлялся, вспомнив, что жены у Феликса никогда не было.

– Ха! Жена… – Феликс лукаво улыбнулся, остро глянув на меня. – Наложница, братишка. Хочешь, подарю? Токо учти – балованная скотинка, управы нет. Только на одну ее парфюмерию целая бригада хлеборобов пашет. Потянешь?

– Да я как-нибудь так – пешком постою, – смущенно произнес я, устыдившись своей финансовой несостоятельности. – У меня вон есть подружка, сама себя обеспечивает. Так удобнее.

– Ага, знаем мы вашу подружку, – Феликс вдруг колюче прищурился. – Так себя обеспечивает, что на «СААБе» катается, который, между прочим, за сороковник потянет. И быстро же катается, красавица!

– Ты че, Феликс! – удивленно произнес я. – Замяли же дело! Да и давно было. Зачем старое вспоминать?

– Да нет, это я так, – Феликс лениво зевнул и успокаивающе махнул рукой – дескать, не боись, парень, лишнее не будем тебе писать. – Хорошо, что сам пришел, – разберемся. Там нюансик – Саню Бурого ты того… чересчур. Он руку сломал и сильное сотрясение получил. Остальные отделались ушибами средней тяжести. Короче – братва сильно тебя хочет. Говорят, за прошлое не поквитались, а тут еще получилось… Я сказал, чтобы тебя не трогали, но, знаешь… всякое бывает. Я же не услежу за всеми.

– Так, может быть, мне надо что-то предпринять? – живо поинтересовался я. – Может, надо съездить к этому Саше Бурому, поговорить…

– Без толку, – Феликс пренебрежительно махнул рукой. – У нас все бабки стоит. Без бабок – никаких разговоров. Ты вот что – найди пятнадцать штук баксов, а потом приходи – я тебя сведу с теми пацанами, которых ты на вокзале отоварил. Вот тогда у вас конкретный разговор получится. Сядете, бухнете, побратаетесь – и ходи потом без оглядки.

– Так где ж я возьму эти пятнадцать штук? – удивился я. – Это ж какие деньги!

– Господи, вот проблема! – Феликс пренебрежительно скривился. – Ну, займи у кого – потом вернешь. В принципе – можешь не искать и вообще ничего не делать. Я же сказал, что скандал замяли – пацаны знают. Но ты пойми правильно – ты уже второй раз на халяву проехал. В тот раз тебе с рук сошло и в этот – тоже крутанулся. Пацаны на тебя жлобу заточили. Ты, кстати, по графику работаешь: в тот раз с Октябрьской бригадой сцепился, в этот раз – с вокзальной, – Феликс насмешливо покачал головой. – Теперь тебе осталось еще две бригады зацепить – и как раз со всей группировкой будешь в состоянии кровной мести. С чем тебя и поздравляю.

– Ей-богу, не хотел! – сокрушенно покаялся я. – Так все по-дурацки вышло – что в прошлый раз, что в этот… Но, хочу заметить, оба раза твои ребята вели себя по меньшей мере м-м-м… нетактично. Любой нормальный мужик возмутился бы!

– Любого нормального пацана утоптали бы на три счета, – живо отпарировал Феликс. – А такие шустрые, как ты, попадаются крайне редко – прецедент, что называется. И потом – как бы мои себя ни вели, они практически всегда правы. Потому что находятся на своей земле – чувствуют себя хозяевами. А бойскаутов я из них делать не собираюсь. На хер они тогда такие добренькие нужны?

Феликс нахмурился и начал напряженно отбивать пальцами дробь по крышке журнального столика. Я почувствовал себя несколько неуютно. Хозяин явно дал понять, что всячески не одобряет моего поведения и терпит меня лишь за принадлежность к ближнему кругу жизнедеятельности Дона. Чтобы как-то отвлечь его от мрачных размышлений, я решил переключить внимание Феликса на более приятные для него вещи.

– Ну ладно. Значит, пятнадцать штук баксов я где-нибудь найду – тогда еще разок подъеду, – доброжелательно произнес я. – Лады?

– Ага, – согласился Феликс. – В любое время. Только сначала позвони – а то, может, я буду занят.

– Ну, обязательно, – пообещал я, а сам подумал: «Если у меня получится сработать в обычном режиме – без отклонений, – ты, парниша, действительно очень скоро будешь сильно занят – земными делами тебе заниматься не придется!» – Карабин у тебя классный, – кивнул я на висевший на коврике 7,62-миллиметровый «лось» с богато инкрустированным ложем и позолоченной насечкой на стволе. – Вот это машинка! Посмотреть не дашь?

– Ну! Об чем речь, братишка! – Феликс чуть не выпрыгнул из кресла и, резво подскочив к карабину, снял его с ковра. – Это точно – такого ружьеца даже у губернатора нет! – гордо произнес Феликс, вручая мне ружье. – Сам Митрофаныч смастырил – ты что! – увлеченно затараторил хозяин, как только карабин оказался в моих руках. – Штучная сборка, примерка по моим параметрам… – И в таком духе – что-то около пятнадцати минут.

Я терпеливо слушал россказни босса центральной группировки и благодарил бога за то, что патологическое пристрастие Феликса к охоте с возрастом неудержимо росло и крепло, приобретая форму своеобразного психического заболевания. Феликс бредил охотой. Думаю, если бы вдруг возникла дилемма: поселиться навечно в тайге, где-нибудь в егерской избушке, и утратить теперешний статус главаря группировки или остаться при своем, но навеки забыть дорогу в лес, Феликс без раздумья выбрал бы первое. Для него охота – это что-то невообразимое. Ну и соответственно относящиеся к этой охоте аксессуары. Вот потому-то он так увлеченно объясняет мне, насколько исключителен его карабин – равных нет! Хотя, если бы главбандит Новотопчинска чуть-чуть поднапряг свою память, он наверняка вспомнил бы, что подобную лекцию я уже имел счастье слушать в прошлом году, когда мы совместно ездили на охоту в заказник.

– Слышь, а патроны к нему тоже какие-то особые? – поинтересовался я, дождавшись, когда поток красноречия хозяина иссяк. – Или в «Охотнике» берешь, обычные?

Ха! – Феликс чуть не поперхнулся. – Ну ты скажешь тоже. Где ж обычные! Мне на заказ Андрей Сухов делает. Берет обычные, пулю вынимает, че-то там с порохом мудрует, потом пулю пилит по-своему, пулю обратно ставит, обжимает… Ну, как обычно, короче. Так с этих патронов я могу медведя одним выстрелом опрокинуть! Вот, было дело, в позапрошлом году ездил по первоснегу на шатуна… – И Феликс вновь пустился в странствия по своему славному боевому пути. Я терпеливо слушал, мысленно делая заметки. Андрей Сухов – знаменитый на всю область ружейный мастер, обслуживал всех властей предержащих, желающих получить профессиональный охотничий припас. Сухова я знал лично – он проживал неподалеку от моего дома, чуть ли не сосед.

Потратив на меня без малого час, Феликс спохватился:

– Да, кстати, братишка, твой шеф там как? В смысле – завтра-послезавтра?

– В смысле – занят или где? – уточнил я, отметив, что несколько лет общения с братвой оказали мощное влияние на лексикон бывшего розыскника.

– Ну да, в смысле – занят, – подтвердил Феликс. – Я тута собираюсь завтра прошвырнуться в заказник – на кабанье. Приглашаю. Так что – передай, если хочет, пусть звякнет.

– Не-а, это вряд ли, – сожалеюще развел я руками, – ты же знаешь, после смерти Ник-Ника у Дона работы невпроворот. Он теперь даже по выходным занят – а уж в пятницу из офиса бульдозером не вытащишь!

– Ну – наше дело предложить, ваше – отказаться, – философски заметил Феликс. Было заметно, что сожалений из-за отсутствия Дона на предстоящей охоте он не испытывает. Ему на охоте вообще никто не нужен, кроме старшего егеря – Жукова.

– Мне надо идти, – изобразил я озабоченность, заметив, что блуждающий взгляд Феликса вновь остановился на карабине и начал принимать осмысленное выражение, чреватое еще одним полуторачасовым рассказом о славных охотницких делах. – Спасибо, что принял, – я, наверно, у тебя столько времени отнял…

— Да ну, ты че, братишка! – добродушно воскликнул Феликс, вставая и протягивая мне руку. – Всегда рад, всегда. Мы таких, как ты, любим. Только смотри там – поаккуратней с моими. А то как-нибудь пристрелят под горячую руку – вот будет заморочка!

– Да я уж постараюсь, – кисло улыбнулся я, направляясь к двери. – Уже и так нарисовался – дальше некуда…

Солнце медленно выглянуло из-за горизонта, окрасив пустоши в мягкий рассветный пурпур. Где-то вдалеке – там, где располагались Гашунские озера, – послышался едва уловимый собачий лай. Я потянулся, тревожно всматриваясь в темноту подлеска, где едва заметно мерцали тлеющие головни костра. Шумнуть, что ли? Троица накануне изрядно приняла на грудь – пока окончательно не рассветет, будут спать как убитые, этак недолго и охоту проворонить!

Лай повторился – теперь уже ближе. Я приложил руки ко рту и два раза ухнул филином – как в свое время учил Бо, натаскивая меня подавать сигналы во время операций.

Троица у костра зашевелилась. Первым вскочил Вадим Жуков – осмотрелся, хрипло каркнул: «Подъем!!!» Минут через десять охотники разобрались по своим направлениям, изготовились для стрельбы стоя и замерли, настороженно всматриваясь в направлении засеки, откуда очень скоро на них побегут свиньи. Я тоже застыл, прильнув к биноклю, – Феликс встал в неудобном для наблюдения месте. От меня его заслоняли раскидистые кусты. Место, конечно, прекрасное – Жуков мастер своего дела. Кабан, гонимый собаками, не сможет обежать охотника – неминуемо застрянет в густых кустах. Путь у него один – сломя голову лететь по тропке навстречу своей гибели. Жаль только, я со своего наблюдательного пункта могу рассмотреть лишь верх фетровой шляпы Феликса – остальное скрывается в зарослях. Попереживав по этому поводу, я успокоил себя: собственно, Феликса мне видеть необязательно – достаточно того, что я могу просматривать практически все пространство от засеки до засады.

Шум облавы приближался. Раскатистый лай егерских собак и щелканье бичей вскоре были слышны так, словно вся эта массовка находилась в ста метрах отсюда. Я зябко поежился и попросил удачи у своего киллерского бога. Эта акция проводилась практически без подготовки, поскольку не использовать внезапно образовавшиеся благоприятные обстоятельства с моей стороны было бы преступной халатностью. Поэтому шансы были равновероятны – как на благоприятный исход (для меня), так и на неудачу.

Оглушительный лай собак приблизился к засеке. На некоторое время там возникла заминка: собаки вдруг начали истошно визжать, хрипло подвывая, как в предсмертных конвульсиях, а удары бичей слились в единые артиллерийские залпы.

Затем – на секунду – собачий лай оборвался, и одновременно прекратилось щелканье бичей. Стали слышны истошные взвизги подсвинков и утробные крики свиноматок, не желавших лезть в обход засеки и упрямо бьющихся в завал.

Плетенная из ивовых прутьев фашина рухнула на землю. Из прохода вырвался здоровенный секач и стремительно рванул по крайней правой тропке, получив в левый бок мощный удар бичом от засевшего на дереве Сашки Жукова. Жуков-младший сделал выбор в пользу охотничьего престижа. На правой тропке, неподалеку от засеки, в кустиках, стоял дорогой гость – Феликс. Жуков талантливо вычленил секача из общей кучи и мастерски направил его навстречу неминуемой гибели. В том, что Феликс завалит кабана первой пулей, сомнений быть не могло – этот охотничий маньяк из своего чудесного карабина бил на звук с завязанными глазами, по пьяному делу рисуясь перед приятелями.

От напряжения я вспотел и чуть не упал с дерева, пытаясь нащупать наиболее выгодный ракурс для наблюдения. Секунды неотвратимо приближали главу центральной группировки к мучительной смерти. Позавчера я посетил Андрея Сухова – на правах соседа, – предварительно запасшись двумя литровыми бутылками «Кремлевской», а чтобы визит не выглядел странным, попросил дать мне консультацию по поводу различных модификаций ружей. Дескать, я хочу стать членом Союза охотников и приобрести себе самое крутое ружьецо в округе. Сухов все бросил и начал подробно меня инструктировать – попутно мы славно попивали водочку, и вскоре клиент дошел до определенного состояния, которое характеризуется желанием похваляться своим мастерством. Именно в этот момент я ненавязчиво направил разговор на патроны для Феликса и тривиально спер один экземпляр для образца. Посидев для приличия еще с полчаса, я отправился домой, где попросил Стаса слетать в «Охотник» и приобрести три пачки патронов для карабина. И я, конечно, не Сухов, но ночи мне хватило, чтобы переоборудовать содержимое всех трех пачек по подобию образца. Особого труда это не составило: Сухов просто-напросто досыпал в гильзу какой-то хитрый порошок, предварительно удалив четверть обычного порохового заряда (в этом я имел возможность убедиться, разобрав образец). Затем мастер спиливал конец пули и делал на нем глубокий крестообразный надрез, после чего вставлял пулю обратно и обжимал юбку патронной гильзы вокруг пули. Вот, собственно, и все.

Я все сделал, как Сухов, за исключением одной малю-ю-юсенькой детали. Из всех патронов я высыпал треть порохового заряда, а досыпать туда ничего не стал. Вспомнив данные по баллистике, которые настойчиво вкладывали в мою голову многомудрые преподаватели Школы ПРОФСОЮЗА, я пришел к выводу, что остаточной части порохового заряда хватит, чтобы вырвать пулю из канала ствола и даже вогнать ее в шкуру зверя. А сегодня ночью я поменял патроны, забрав из рюкзака Феликса его фирменные и подложив свои дрянные…

Набирая скорость, секач несся к зарослям, где его поджидал Феликс. Я на миг представил себе лицо охотника – сосредоточенное, с прищуренным левым глазом, – лицо человека, на двести процентов уверенного в своей неуязвимости и силе. Медведя, говоришь, твоя пуля завалит?! Ну-ну…

Кабан приблизился на удобное для прицельного выстрела расстояние. Выстрел из зарослей показался мне оглушительным, словно взрыв – раскатистое эхо моментально троекратно сдублировало хлесткий звук, больно резанув по перепонкам. Секач только пригнул голову пониже и, не сбавляя скорости, продолжал нестись вперед. Расстояние между ним и зарослями быстро сокращалось. Один за другим последовали еще три поспешных выстрела – Феликс попытался реабилитироваться.

Стремительным рыжим снарядом секач влетел в заросли, раздался глухой удар – словно ломом по коровьей туше, – послышался короткий душераздирающий вскрик, который мгновенно смолк. Кусты, где секунду назад я мог наблюдать верх фетровой шляпы Феликса, заходили ходуном, затряслись, оттуда послышался какой-то утробный рев. Несколько секунд спустя секач с окровавленной мордой выскочил из зарослей с другой стороны и неспешно затрусил в сторону леса. К месту трагедии стремглав мчались Жуков и его помощник, что-то отчаянно крича на ходу. Я аккуратно спустился с дерева и хорошей иноходью припустил прочь – делать мне здесь больше было нечего…

ГЛАВА 8

В 7.30 утра я уже был дома. Несмотря на прекрасную погоду и удачно проведенную акцию, настроение было просто преотвратительнейшим. Одолевали смутные сомнения как в правильности выбора режима функционирования, так и в целесообразности существования вашего покорного слуги на этой Земле. Очень уж мне не понравилась сложившаяся вокруг фирмы ситуация. Судите сами: за две недели я ликвидировал троих видных деятелей, так или иначе связанных с фирмой и занимавших в криминальном мире далеко не последнее место. Изъятие этих товарищей из оборота закономерно влекло за собой перераспределение сил и средств в соответствующих сферах, которое при определенном соотношении обстановочных факторов могло вылиться в бурные катаклизмы с непредсказуемым финалом. И хотя «Петрович» клятвенно заверил, что все делается во благо фирмы, а значит, и в моих интересах тоже, в сознании у меня поселилась безотчетная тревога, не позволявшая вздохнуть полной грудью и расслабиться. Тревога эта рождала тяжкое подозрение: а не уподобляюсь ли я обколотому дебилу, которого посадили с подрывной машинкой метрах в двухстах ниже плотины, обложенной взрывчаткой, и в установленное время велели крутануть ручку…

Стас, оставшийся за хозяина, решил для полноты ощущений добавить пару проблемок, которых мне как раз не хватало для комплекта. Пока я принимал душ и брился, он безмолвствовал, а когда мы уселись завтракать, выдал:

– Это… Ну, вчерась звонили из автоинспекции – спрашивали, в каком состоянии твоя «Нива» и где она сейчас находится.

Положив поддетый на вилку кусок ветчины, я медленно выдохнул и поинтересовался:

– Ну и что ты ответил?

– Сказал, что все хокей, – Стас пожал плечами, – и что тачка твоя стоит во дворе. Правильно?

– Ага, правильно, – подтвердил я и, промотав в уме все возможные варианты непредсказуемых пакостей, несколько успокоился. Вчера Феликс был жив и здоров, значит, звонок автоинспектора ничего общего с акцией не имеет. Ну а остальное переживем – пусть даже тачку отберут за злостное уклонение от техосмотра. Дон утрясет все проблемы мановением мизинца. Рассудив таким образом, я опять подцепил ветчину и потащил ее ко рту.

– И это… – Стас несколько смутился. – Ну, мы с Милкой уйдем от тебя… Щас вещи соберу, вот… Подбросишь до ее хаты? А то шмоток много у нее – неудобно на тачке…

– Тихо, тихо, тихо… – я водрузил ветчину на место и потер уши – показалось, что ослышался. – Ну-ка, ну-ка – еще разок и повнятнее.

– Мы от тебя уходим, – угрюмо повторил Стас, опустив взгляд. – Хата у нас есть. Я молодой и здоровый – «капусты» на харчи срублю всяко-разно. Ну вот, – он неопределенно развел руками.

– Это ты так решил? – поинтересовался я, угрожающе сдвинув брови. – Или надоумил кто?

– Я так решил, – Стас опасливо отодвинулся вместе со стулом. – А че? Че такого?

– А ты меня спросил? – едко ухмыльнулся я. – Ты ее спросил? – Я потыкал пальцем в сторону, где располагалась Милкина спальня. – Ты вообще кто такой, парень? Да недавно тобой тут вообще не пахло! А тут – нате вам, явился не запылился и давай распоряжаться! Ха! Деятель…

– Она все равно ничего не соображает, – тихо проговорил Стас и шмыгнул носом. – А ты… Она тебе не нужна. Ты вон – с Оксанкой… Да и помимо Оксанки у тебя еще есть – дома не ночуешь, а она вчерась звонила вечером.

– Кто звонил? Оксана? – переспросил я.

– Ага, она, – подтвердил Стас.

– И чего? Что ты ей сказал?

– Ну чего, чего… Сказал, что ты уехал куда-то. Я думал, она в курсе.

– А во сколько это было?

– Да где-то около двенадцати ночи…

– А как она отреагировала на твое сообщение о моем отсутствии?

– Ну как… Ну, сказала… Че ж она сказала… А, вот – сказала «а-ха!», раздельно так – «а-ха» – и швырнула трубку.

– Вот спасибо-хорошо! – Я задумчиво побарабанил по столу пальцами и горько вымолвил: – Все, старик, – кранздец моей спокойной жизни. Жизнь дала трещину, денег осталось два чемодана… Оксана мне закатит скандал, ты чего-то там тянешь… угу, угу…

– Да я че! – начал оправдываться Стас. – Просто жить на прикормке у доброго дяди не приучены мы… Ну, ты классный, конечно, мужик, но понимаешь… Милка тебе никто – вы уже скоко-то времени не живете, ага… Я тебе – тоже никто… Хата у нас есть…

– Хорош чушь пороть! – спокойно оборвал я Стаса. – Милка мне никто! Да она, если хочешь знать, неотъемлемая часть моего существования! Она – моя половинка! Я за нее жизнь отдать готов, если потребуется…

Стас отвернулся и непримиримо скрестил руки на груди. В соответствии с учением Хосе Сильвы сия поза свидетельствует о непреклонном стремлении оппонента стоять на своем и никоим образом не соглашаться с любыми разумными доводами, исходящими от противоположной стороны. Тупиковая ситуация. Она разрешима лишь двумя способами: либо мощным радикальным давлением на оппонента, либо заменой противоположной стороны на более импонирующую этому упрямому оппоненту особь.

Так-так… Ну калечить Милкиного братца в мои планы пока не входило – а посему я решил избрать второй путь по Сильве и заодно попытаться разрешить проблему с Оксаной.

– Вот что, – миролюбиво сказал я, ласково улыбнувшись надутому Стасу. – Ты, конечно, волен поступать как сочтешь нужным, но… но ты особо не торопись, мой юный друг. Тебе же ведь без разницы, когда съезжать?

– Ну, в принципе без разницы, – согласился Стас, несколько расслабившись.

– Так вот – давай эту проблему отложим на послеобеда, – предложил я, – до того момента как раз все прояснится. Идет?

– Ладно. – Стас придвинулся к столу, взял вилку и буднично сделал резюме: – Раз так – то и похавать можно. – И начал ударно метать ветчину с зеленым горошком и яичницу.

– Похавай, похавай, – согласился я. – А я пока пойду кое-куда звякну. – И направился в спальню.

Набрав Оксанин номер, я дождался, когда она сонно ответит: «Ну кто там еще?» (эта дамочка встает, как правило, не раньше одиннадцати), и быстро протараторил, не дав ей раскрыть рот:

– У меня жуткие проблемы с Милкой и Стасом. Если не поможешь – мне конец. Срочно приезжай, а то застрелюсь на фиг! Я тебя люблю, ты у меня – самая желанная! – И моментально положил трубку, тут же вырубив автоответчик.

Выждав, когда иссякнет желание моей дамы выяснить, в чем дело (это желание обернулось тремя сорокасекундными попытками дозвониться до меня), я включил автоответчик и набрал номер Бо. Его автоответчик сообщил, что хозяина нет, а если приспичило, можно оставить сообщение. Сообщение я оставлять не стал – мне было необходимо личное общение с персоной. А поскольку персона могла находиться минимум по трем десяткам адресов, я тяжело вздохнул и начал методично названивать всем знакомым, так или иначе связанным с жизнедеятельностью главы периферийной группировки. На восьмом или девятом звонке выяснилось, что я наконец попал куда надо. Попросив пригласить Бо к телефону, я дождался, когда в трубке раздастся его ритуальное сопение, и сообщил:

– Это я. У меня проблемы.

– Ну. – В данном междометии я уловил некоторую озабоченность.

Да не настолько серьезные, можешь не беспокоиться, – успокоил я Бо. – Просто, если тебе позвонит Оксана, скажи, что я вчера приехал к тебе ориентировочно в десять вечера и всю ночь мы пьянствовали. Короче – ночевал у тебя. Идет?

– Ну, – согласился Бо с заметным облегчением и нетрадиционно добавил: – Как сам?

– Хреновато, братишка, – признался я. – Боюсь, что скоро мне придется обратиться к тебе с более серьезными заморочками… Нет, я, естественно, постараюсь все разрешить своими силами, но ты будь готов, если что… Ага?

– Ну, – беспечно бросил Бо. – Прорвемся. Все?

– Все, – подтвердил я. – До связи.

– Пока, – сказал Бо и положил трубку.

Заглянув на кухню, я обнаружил, что прожорливый Стас благополучно аннулировал завтрак, приготовленный на двоих, и теперь мне предстоит еще разок выступить в роли кока. Немного подумав, я решил отложить это дело до прибытия психоаналитички, которая, будучи в хорошем настроении, могла бы, на мой взгляд, приготовить великолепный завтрак.

Оксана прибыла минут через пятнадцать. Вид ее не предвещал ничего, кроме семейного скандала. Резво подскочив к калитке, я принял озабоченное выражение лица и разом выдал на-гора:

– Вчера я, дурачок, решил немного разрядиться у Бо – ну и остался у него ночевать. А в это время этот придурок Стас такую штуку придумал – хочет съехать от меня и Милку увезти. Представляешь? Надо же – деятель! А кто будет за ней следить-ухаживать? Ему ж придется только на одну няньку круглосуточно пахать. Вот такие вот пироги. Помогай, солнышко…

На прелестном личике моей подружки несколько секунд явственно прослеживалась борьба эмоций. Наконец профессиональный аспект возобладал, и Оксана, прерывисто вздохнув, распорядилась:

– Ладно, разберемся. Давай этого… на кухню. И оставь нас одних.

Психопрофилактика длилась около двадцати минут Я за это время успел вздремнуть в прихожей под монотонное бормотание Оксаны и «бу-бу» Стаса – совсем как в прошлый раз, по прибытии Милкиного братца в наш город. Проснувшись, я обнаружил, что Оксана и Стас стоят рядом и улыбаются, наблюдая за мной.

– Храпишь, братан, – сообщил мне Стас. – Нос сломан?

– Ага, еще до рождения, – хрипло пробормотал я и поинтересовался: – Результат?

– Будет жить, – утешила психоаналитичка. – Пока будет. Через неделю-другую будет продумывать варианты с устройством на работу. У моего мужа в фирме наверняка найдется непыльная работенка для такого здоровяка. – Оксана кокетливо стрельнула в сторону Стаса глазками – он зарделся аки маков цвет.

– Но-но! – недовольно воскликнул я. – Ты мне это брось – кокетство свое. В другом месте будешь кокетничать, а тут вам не здесь!

– А это специфика работы, – отпарировала Оксана и кивнула в направлении моей спальни: – Пошли-ка уединимся – разговор есть.

О! Интересная мысль! Насчет уединиться в спальне я никогда не прочь, особенно если речь идет о прекрасной даме, долго и упорно не отвечающей мне взаимностью по одной только ей понятной причине.

– Но-но, парниша! – угрожающе воскликнула моя фурия, когда мы оказались в спальне и я без обиняков стремительно сграбастал ее в охапку. – Дистанцию соблюдай!

– Не понял! – обиделся я. – Кто кого в спальню позвал?

– А я что – сказала, что мы тут будем совокупляться?! – с деланым недоумением воскликнула Оксана. – Или у тебя действительно фуй в голове, как говорит твой друг Бо? Если это так, тебе надо экстренно лечиться, мой мальчик!

– Мне не нравится, как ты со мной разговариваешь, – медленно проговорил я, приняв каменное выражение лица. – Мне не нравится, как ты вообще со мной обращаешься. Давай, в конце концов, определимся в степени близости наших отношений. Ты меня мучаешь, Оксана, – неужели ты этого не видишь? Или это тебе доставляет удовольствие? Мужчина и женщина встречаются для того, чтобы доставлять друг другу радость. Для чего встречаемся мы?

— Все, все, все, птичка моя! – ласково прощебетала Оксана, мгновенно поменяв тон. – Не надо так напрягаться – головка бо-бо будет! Разве я против? Давай определимся. Сегодня я тебя приглашаю к себе на ночь – мой сохатый укатил по делам в Самару. Вот и определимся там – не спеша, вдумчиво… во всех позах…

Я кисло улыбнулся – вот как интересно получается! Оказывается, достаточно принять суицидопредрасположенный вид, как психоаналитичка тут же идет на попятную. До сих пор я в таких случаях нервничал, ругался и пытался нахрапом осуществить свои незамысловатые намерения – как правило, это веселило мою мегеру и она оставляла меня пребывать в самом скверном состоянии духа, стремительно удаляясь восвояси. В настоящий же момент так ловко у меня вышло вовсе не из-за прирожденных актерских способностей. Я страшно устал сегодняшней ночью. После таких ночей я обычно напиваюсь до изумления и веду себя крайне неприлично. Когда это случается раз в квартал – ничего страшного, терпеть можно. Хотя, как мне кажется, со временем я сделаюсь полноценным неврастеником – даже если и делать это по разу в квартал. А тут – представьте себе – три раза за две недели. Не многовато ли?

Так вот, я страшно устал, при виде Оксаны кратко воспламенился тлеющей искоркой вожделения – эта фурия может воспламенить даже совершенно негорючий состав, – а когда встретил сопротивление – мгновенно утух. Спать. Сейчас мне хотелось только спать – ничего более не желала моя натруженная нервная система.

– Это что за новости? – Оксана по-своему истолковала отсутствие дикого энтузиазма в моем угасающем взоре. – Ты чем занимался ночью?

– Я всю ночь пьянствовал с Бо и Коржиком, – вяло сообщил я и зевнул во весь рот. – Теперь хочу спать. Я страшно рад, что мы проведем сегодняшнюю ночь вдвоем, сердечко мое. Но сейчас…

– Да-а-а-а уж, – озабоченно протянула Оксана. – Я тебя упустила. Извини – что-то в этом плане я дала маху! Ну ничего – сегодня вечером мы расставим все точки над «i». Сегодня…

Ты мне что-то хотела сказать? – невежливо перебил я свою собеседницу и прямо в одежде завалился на кровать, показывая всем своим видом, что готов немедленно отойти ко сну. Такие штуки в присутствии дамы сердца я ранее не делал никогда – совсем распоясался! Чтоб средь бела дня, да при виде великолепных грудей, прелестной попки и чувственного рта я завалился спать – да ни в жизнь! Вот ежели со всем этим эротическим комплексом да под одеяло – это я понимаю!

– Ай-я-яй! – обескураженно пробормотала Оксана и присела на край кровати. – Хочешь, я сейчас тебе… а?

– Не-а! – Я страшно зевнул, едва не вывихнув челюсть, и вяло помахал рукой, отвергая дар: – Уже все, май дарлинг. Уже уехал на ручной дрезине – как ты советовала. Так что ты там хотела сказать? Давай быстрее!

– Стас кое в чем прав, мальчик мой, – обиженно заявила Оксана. – Тебе надо расстаться с Милкой. Как это ни прискорбно – но придется.

– Мстишь за отсутствие алчного желания? – поинтересовался я, поудобнее укладываясь на правый бок. – Не мсти – вечером реабилитируюсь.

– Нет, – Оксана пожала плечами и грустно вздохнула. – Тут наши отношения ни при чем – это объективные факторы. Тебе придется расстаться с Милкой хотя бы потому, что она вскоре пойдет на поправку и ты пожелаешь жить с ней, как с женщиной…

– А тут ты – да? – проникновенно закончил я. – И мне предстоит делать выбор между двумя дорогими моему сердцу дамами, отчего моя легкоранимая душа будет страшно страдать! О-о-о-о…

– Придурок, – констатировала Оксана и для убедительности покрутила указательным пальцем у виска. – Я тебе серьезные вещи говорю, а ты прикалываешься. Может, выспишься, потом поговорим?

– Не-а, давай сейчас, – решительно сказал я, с трудом подавив очередной зевок. – Только в доступной форме, без психоаналитических выкидонов.

– Милка никогда не сможет спать с тобой, – Оксана сожалеюще развела руками, – более того, живя рядом с тобой, она будет чувствовать себя крайне дискомфортно, что может свести на нет реабилитационный курс и вновь обострить заболевание.

– Страху нагоняешь? – неуверенно предположил я.

Ничего подобного, – возразила Оксана. – Я была бы рада, если бы вдруг оказалось, что я ошибаюсь, но… но в сознании этой девочки ты всегда будешь ассоциироваться с той трагедией, которая с ней произошла. Она… она будет неразрывно связывать тебя и тех подонков, потому что…

– Ну чего ты несешь, а?! – возмущенно воскликнул я. – Ты же прекрасно знаешь, как было дело! Нету их, нету – не с кем ассоциировать! Она уже давно про них забыла…

Оксана смущенно замолчала и отвела взгляд. Я озарился мрачным предчувствием, что психоаналитичка вовсе не нагоняет страху, а дает мне верный прогноз, основанный на всестороннем анализе заболеваний моей маленькой женщины. Говоря Стасу, что о заваленных мной гоблинах, изнасиловавших Милку, знаю только я и Милка, я несколько кривил душой. Естественно, я рассказал об этом Оксане! Иначе как она могла бы заниматься с Милкой, не зная всех подробностей и причин? И потом – мне нужно было как-то реабилитироваться перед своей совестью. Близкий человек должен был знать, что я отомстил подонкам, совершившим ЭТО. Что я не тварь дрожащая, а право имею… Так вот, Оксана неоднократно туманно намекала на грядущие осложнения в наших с Милкой отношениях в связи с обстоятельствами трагедии. Особенно ей не нравились портреты Тимура, лоб которого Милка старательно метила моим шрамом. Намекала она, намекала! Но в конкретной форме обозначила эти осложнения лишь сейчас…

– Она всегда будет бояться тебя, – тихо сказала Оксана. – Она не сможет спокойно спать, зная, что ты находишься в соседней комнате. Спать в одной комнате с тобой – а тем паче в одной постели – она не сможет никогда. Ваша жизнь превратится в пытку. Ее подсознание будет постоянно безмолвно кричать ей, что ты – тот самый человек, из-за которого с ней случилось это. Мало того – это же подсознание будет кричать ей о том, что ты – тот самый человек, который знает, что с ней случилось это; который присутствовал при всем этом; который… который убил на ее глазах…

– Который вообще конченая сволочь и дегенерат, – тоскливо закончил я. – Который, будучи в жопу пьяным, оттарабанил ее в период болезни, после чего болезнь обострилась!

— Я этого не говорила, – Оксана покраснела и отвернулась. – В принципе, конечно, но… Эм-м-м… в общем, этот эпизод может сгладиться со временем.

– Я очень надеюсь, что ты ошибаешься в своих прогнозах, радость моя, – сказал я, усилием воли отгоняя смертную тоску, пожелавшую захлестнуть горло слезливой петлей. – Ведь для разных типов больных характерно свое, особое течение заболевания. Так? Медицина частенько ошибается! А есть такие, которые вообще опровергают все устоявшиеся постулаты: вон, Порфирий Иванов, например, или этот… как там его – ну, академик Никитин…

– Дай бог, чтобы я ошибалась, – согласилась Оксана, вставая и направляясь к двери. – В принципе, если у вас все получится по-иному, я буду очень рада. Мы с тобой останемся хорошими друзьями – это я тебе гарантирую. Так что – пока спи спокойно, не насилуй себя тягостными измышлениями околосуицидного характера. Всему, как говорится, свое время – когда она окончательно пойдет на поправку, тогда и посмотрим… Только избави тебя боже форсировать события!

– В смысле? – встрепенулся я, уже почти убаюканный ровным звучанием мягкого психоаналитического голоса.

– Никогда не отпускай няню на ночь, если я не ночую у тебя, – твердо произнесла Оксана. – И не вздумай в ночное время заходить в комнату Милки, если она находится там одна. Ты понял меня?

– Понял, – обескураженно произнес я. – Я и так никогда…

– Ну вот и молодец! – прервала меня Оксана. – Продолжай далее в том же духе – и тогда мы еще посмотрим, как оно обернется. До вечера – я позвоню после восьми! – Она послала мне воздушный поцелуй и удалилась, закрыв за собой дверь…

Проснувшись, я обнаружил, что стрелки настенных ходиков фиксируют три часа пополудни, и почувствовал, что во мне настойчиво шевелится могучий зверь со всеми присущими ему первобытными инстинктами: желанием жить на всю катушку, жрать все подряд и размножаться с первой, кто под руку подвернется. Я мгновенно вспомнил, что ел аж вчера вечером, всю неделю жил кое-как, через раз, а размножался целую вечность назад – в понедельник.

– У.у.у.у.р-р.р) – кровожадно зарычал я, проанализировав весь комплекс одолевающих меня желаний, и вскочил с кровати, решив погасить две основные составляющие этого комплекса, а именно: желание размножаться и жрать.

– Вот щас пойду под душ и слегонца проананирую, – пообещал я, обнаружив своего стойкого солдатика во встопорщенном состоянии. – А то что ж – пока до психоаналитички доберемся, ты у нас так и будешь вытарчивать? Нет, так не годится! А потом уже можно и пожрать! – после чего со спокойной совестью направился к двери. Не тут-то было!

Телефон будто сидел в засаде, поджидая, когда я попытаюсь покинуть спальню. Едва я коснулся дверной ручки, он призывно затрезвонил.

– Ах ты скотобаза! – воскликнул я и показал телефону кукиш. Любопытство, однако, оказалось сильнее всех инстинктов – не дослушав окончания предложения автоответчика, я подошел и снял трубку.

– Бакланова хачу! – раздался в трубке грубый мужской голос с заметным кавказским акцентом. Я обмер – события давно минувших дней внезапно с отчетливой ясностью встали перед глазами, а в голове кто-то тоскливо крикнул: «Началось!» Неужели все по новой? Гоблины-кровники, тайная война, бессонные ночи и хронический переизбыток адреналина в крови…

– Кто… кто это? – прохрипел я, опустив взгляд и обнаружив, что первобытная эрекция, которой, казалось, никогда не будет конца, неожиданно самопроизвольно исчезла.

– Это я, мой офицерик! Тута возле будки какой-то хачек торчит – так я его попросила попросить, чтоб, значить, попросили тебя – для конспирации. Я молодец?

Я со стоном выдохнул и сполз на пол. Это была Ольга – губернаторова супруга и секс-машина многофункционального использования. Продышавшись, я выдал ей по первое число за склонность к конспирации, сообщил, что она имеет вполне реальный шанс своими дурацкими шутками сделать из меня полноценного импотента, и в конечном итоге поинтересовался, по какому поводу звонок.

– Тебя хочу, – с придыханием сообщила Ольга. Прям здеся, прям щас – о-о-о-о! Золотой ты мой, нецелованный.

От последнего эпитета я чуть не поперхнулся и ядовито поинтересовался, собираясь отбрить эту ходячую похоть самым жестким образом:

– Что – твой сохатый тоже укатил? На заседание Госдумы или с телками за город?

– А чей еще сохатый укатил? – живо отреагировала Ольга. – Тебя что – уже кто-то зацепил на сегодня? Почему ты говоришь «тоже укатил», а?

– Никто меня не зацепил! – лениво обиделся я, подивившись недетской сообразительности первой леди области. – Я, между прочим, не вещь! Просто книгу тут читаю – как раз аналогичный случай описывается…

– Книги читать вредно, – компетентно заявила Ольга. – Зрение тупеет.

– Что тупеет? – удивился я.

– Зрение, зрение, – повторила Ольга и вдруг, без перехода, будто тренировалась полгода на «горячей линии», жарко зашептала в трубку эротическим голосом: – Я тебя покусаю за ухи, а потом погрызу зубками зад головы – у тебя дрожь по мурашкам пойдет! Потома я буду тебе грызть затылок – ласково и нежно. О-о-о-о! Потома я буду покусать тебе спину, а сисей – туда-сюда по попке… – и в таком вот ракурсе, напористо и без перерыва, – минуты три. Перспектива, согласитесь, весьма заманчивая, хотя и несколько расплывчатая из-за особенностей губернаторшиного диалекта. К концу первой минуты «горячей линии» я заметил, что давешняя эрекция возвращается помимо моей воли. К завершению третьей минуты я чувствовал, что готов немедля бежать в цепкие лапы этого эротического чудовища и немилосердно эксплуатировать его во всех позах, дико крича и подвывая от переполнявшей меня страсти.

Рациональное мышление и какое-то подобие мужской гордости сделали было попытку воспротивиться этому спонтанному водовороту чувств.

– У тебя ревнивый муж, – жалко промямлил я, пытаясь представить, какие ужасные последствия может иметь для меня эта связь, буде губернатор вдруг об этом узнает, – и он в городе. Ни-зя!

Я в гробу видала этого стервятника! – возмущенно воскликнула Ольга. – Мы поедем на дачу к моей подружке. Классная дачка! Классная подружка! Полная тайна и конспирация. – И неожиданно заявила: – Ты знаешь, я такое упражнение постоянно делаю – для тебя, желанный мой, нецелованный! Такое упражнение – засовываю туда два пальчика, раскидываю ножки и обжимаю пальчики, обжимаю. О-о-о-о! М-м-м-р-р-р-р… Знаешь, из-за этого я тебя потом могу так обжать, так обжать – как кулачком! Таким маленьким, горяченьким, влажненьким кулачком! Представляешь?

Знаю я, знаю – испытал уже разок. «Вот сволочь», – подумал я и попытался разогнать перед мысленным взором заклубившиеся было в хаотичном беспорядке вагинообразные воронки, желавшие засосать меня всего без остатка.

– У меня это… м-м-м-м… короче, дела у меня – вот, – отчаянно пробормотал я, вспомнив Оксану и обещанный чудесный вечер вдвоем, – да, дела у меня. Я буду после 19.00 страшно занят – просто невероятно занят!

– Нам для этого хватит два часа, – деловито сообщила Ольга. – А еще – на мне такое же платье… э-э-э-э… блузка с бретельками, ага. Помнишь, я порвала бретельку, и у меня сися выпала. Представляешь – щас такая же штучка получится! М-р-р-р?

Я представил. Восхитительная незагорелая грудь, тяжелая, как спелый плод, с торчащим кверху нежно-розовым соском, при одном взгляде на который возникает необоримое желание припасть к нему губами… «Вот сволочь! – вторично подумал я. – Интересно, что будет из этой… этой… короче – что из нее получится к тридцати пяти годам, когда она в совершенстве освоит свое прирожденное дарование».

– Я… Я не знаю! – потерянно крикнул я. – Я ничего не соображаю!

– А и не надо соображать, золотистый мой! – обрадованно воскликнула губернаторша. – Я в двух шагах от тебя! Возьми тачку и езжай в сторону Демьяновской. Возле гостиницы притормози и помахай ручкой из окна. Тута я к тебе и упаду. А потом я тебя уже увезу к подружке – ниче соображать не надо! Токо быстрее, мой желанный, – тот хачек, которого я попросила тебя попросить, – он, козлина, торчит и стрижет глазами. И не отстает ведь, козла кусок! – последнее восклицание было адресовано хачеку – Ольга выкрикнула его куда-то в пространство.

Ладно, еду, – сдался я. – Только учти – я жрать хочу, как стадо диких… – хотел сказать «кабанов», но осекся, – э-э-э… короче, как стадо диких всяких. Со вчера не ел – некогда было…

– Я тебя накормлю, – клятвенно пообещала Ольга. – Ты токо поезжай, поезжай, радостный мой! Уж я тебя накормлю…

Она действительно оказалась совсем рядом. Спустя десять минут я подрулил к гостинице и принял на борт это секс-чудо в возмутительно короткой юбке и, как обещали, некоем подобии блузки на бретельках, совершенно не скрывавшей умопомрачительных грудей, едва не вывалившихся наружу при посадке и чуть было не ставших причиной инфаркта у пожилого лысого таксера, разинувшего оторопело рот на последней фазе вдоха.

– Рот закрой, и поехали, – сердито посоветовал я водиле, по-джентльменски захлопывая дверь за губернаторшей, и тут же рявкнул на приволочившегося было следом за Ольгой тщедушного хачека, отделившегося от толпы на остановке: – Продано! Иди дрочи, недоделанный!

Через двадцать минут мы вырулили на Демьяновскую – элитарный частный сектор Новотопчинска – и остановились у «дачки» Ольгиной подруги. Губернаторша швырнула таксеру стольник и, не ожидая сдачи, повлекла меня за руку к массивным железным воротам. Я покорно трусил за своей укротительницей и, раскрыв рот, глазел на апартаменты. «Дачка» была очень даже ничего: три этажа, оранжевая черепица, фигурные оконные рамы и прочие прибамбасы в стиле «зажравшийся номенклатурщик конца 90-х» – все это безобразие утопало в пышной зелени заботливо рассаженных вдоль забора деревьев.

– А там, кроме твоей подруги, никого больше нет? – запоздало поинтересовался я, когда Ольга нетерпеливо давила на кнопку звонка у калитки в воротах.

– Там есть кто, – скороговоркой бросила Ольга. – Но он нам не помешает.

Дверь распахнулась – с той стороны стоял здоровенный мужлан звероподобного вида и негостеприимно хмурился, собираясь, очевидно, раскрыть рот. «Сейчас зарычит и бросится», – подумал я и опасливо отстранился. Мужлан, однако, рычать не стал – он расплылся в широченной улыбке и по-уставному принял вправо, приветственно вскинув вверх правую руку.

– Привет, Жоржик, – прощебетала Ольга, влача меня за собой и решительно направляясь к дому.

– Это… это… а? – поинтересовался я, оглядываясь на мужлана, который, закрыв калитку, не спеша двинулся за нами.

– Ладин телохранитель, – пояснила Ольга, забегая на крыльцо. – Муж ее одну боится оставлять – могут изнасиловать.

Я хотел было спросить, отчего это Ладу могут изнасиловать, но в этот момент мы оказались в холле, и вопросы отпали. На широченной тахте, среди кучи разноцветных журналов, возлежала очень симпатичная дамочка лет этак двадцати трех-четырех и лениво пускала в потолок кольца, стряхивая пепел с сигареты себе… в пупок. Сказать, что она была голой, я бы не решился: на голове у дамочки имелись бигуди, повязанные прозрачной косынкой. Более предметов туалета на этом холеном теле я не обнаружил, а потому мгновенно покраснел, засмущался и стыдливо отвернулся, делая вид, что рассматриваю интерьер.

– А-ха! – обрадованно воскликнула дамочка и дунула себе в пупок. Пепел взвился небольшим облачком и равномерно осел на коротенький пушок, выкрасив его в благородные седины. Придирчиво осмотрев сей необычный натюрморт, дамочка сожалеюще вздохнула и сообщила: – Е…ная тетя – как я постарела! Седею на глазах!

– Лада – нудистка, – сочла нужным пояснить губернаторша, – постоянно ходит голенькая. Ты не стесняйся – она привыкла!

– Дуйте наверх, – скомандовала Лада, отряхивая пепел с лобка и указывая пальцем в сторону лестницы, ведущей на второй этаж, – и е… тесь тама скоко влезет.

– Скоко влезет не получится, – скорбно вздохнула губернаторша и поджала губки. – Мой мальчик токо до семи часов – потома занят.

– Все равно дуйте, – сказала Лада и негодующе сверкнула глазенками: – Щас я не в духе – могу нагрубить, бля!

– А че такое, че такое? – суетливо затараторила губернаторша, спешно поднимаясь по лестнице и влача меня за руку. – Кто тебя обидел, радость моя?

— Да мой чмо – тварь паршивая – из дома не выпускает! – Лада в ярости стукнула кулачком по пачке журналов. – Коз-з-зел, бля! Вчерась приехала поздно – вот он, сучара, и встал на дыбки! У Лехи на именинах была – ну вот…

– А во сколько приехала? – полюбопытствовал я, будучи уже в дверном проеме на втором этаже.

– В пять утра, – охотно сообщила Лада и с любопытством стрельнула в мою сторону глазками. – А что?

Хлоп! Ольга втянула меня в спальню и захлопнула дверь.

– Ты че? – возмущенно прошипела она. – Она ж как щас вцепится, до ночи болтать будет! Ей же скучно!

– А кто Леха? – праздно поинтересовался я, приходя в себя после общения с экзотическим фруктом по имени Лада.

– Да, там один – харит ее, – беспечно сообщила Ольга, сноровисто стаскивая с себя одежонку, – муж в курсе. Просто она припозднилась – вот и…

– А кто муж? – спросил я, застенчиво снимая брюки.

– А! Муж объелся груш! – с придыханием проворковала губернаторша, освобождаясь от юбки и с сомнением глядя на свои кружевные трусики. – Мэр. Мэр наш – вот кто муж. Знаешь – такой ста-а-аренький дядечка, такой лы-ы-ы-сенький…

– Ни хера себе – старенький! – возмутился я. – Да ему всего сорок пять! А за такие штуковины – в пять утра – я бы своей жене, будь она у меня, башку бы открутил! Ничего себе – шуточки!

– Старенький, старенький, – хриплым шепотом произнесла Ольга, – и он ничего Ладочке не сделает – без ума от нее! Все ее выкрутасы терпит… Да любит ее как! А офицерик мамочку любит… – Она чуть-чуть приспустила трусики и поманила меня к себе: – Ну иди сюда, красочный ты мой!

И я, естественно, пошел. Трусики – в клочья, на кровать – плюх! Раз-два, ножки врозь, три-четыре – оп! – к вам гость! И – туда-сюда, обратно, о боже, как приятно! – целых три раза без передышки. Затем я перекурил, выпил колы (в спальне имелся бар), произвел удивительно длительный и вдумчивый акт совокупления № 4 и потребовал заслуженный обед – он же завтрак.

Слегка одуревшая от ударного секса губернаторша ушуршала на разведку, предварительно истребовав от меня обещание сдублировать акт № 4 не далее как через десять минут после окончания обеда (до 19.00 у нас оставалось около полутора часов).

Спустя пятнадцать минут я уже восседал за столом в огромной кухне мэрского хауса, будучи облачен в полотенце наподобие набедренной повязки, поглощал холодные закуски и слушал треп малоодетых подружек (на двоих у них имелась лишь юбка, которая слегка прикрывала Ольгину попку).

Отобедав, я ощутил, что не в состоянии выполнить данное полчаса назад обещание, и уведомил об этом Ольгу. Последовала небольшая, но бурная сцена, после которой мы благополучно покинули этот гостеприимный домик и двинулись в город на вызванном мэршей-нудисткой такси.

– А этот… ну – Жоржик… мэр не боится с ним оставлять свою красавицу? – полюбопытствовал я, почесывая за ушком привалившуюся к моему могучему плечу губернаторшу.

– А он кастрат, – томно сообщила Ольга и сладко зевнула во весь рот. – Ему в армии все хозяйство оторвало гранатой. Под корень. Чего бояться?

– Кхм! Действительно, нечего, коли так, – я озадаченно покачал головой. – Да уж… И откуда вы такие беретесь? Интеллекта – ноль, ноги, грудь и все такое прочее… У этой Лады… у нее какое образование?

— Шесть классов, – сказала Ольга и опять зевнула. – При чем здесь образование? Главное в этом деле – фигура. Они же старенькие, дрябленькие, эти мужички-политиканчики. Вот мой – всю неделю меня глазами ест и все на ширинку свою поглядывает. А как проклюнется тама что-нибудь, он сразу – прыг! – и начинает сопеть-кряхтеть, стручком своим засушенным елозить где попало. Тута надо изображать страсть, – Ольга закатила глаза и сказала, как эта самая страсть должна выглядеть, – и подкрикивать заполошно. А то начнет переживать да дурацкие вопросы задавать: «любишь – не любишь», «удовлетворяю – не удовлетворяю!». Тьфу! Этим старым ублюдкам нежность нада, нада мущщиной себя почуять! Интеллигентная разве даст ему это? Да она как поживет пару месяцев с вонючим стариканом, так и начнет характер показывать – ей, вишь ли, переступить чрез себя трудно! А мы – неотесанные – для них в самый раз. И то – раз в неделю потерпеть, зато потом жизнь сладкая, завлекательная! Вот так-то, мой радостный…

Разомлев возле юной податливой плоти, я на некоторое время утратил контроль над ситуацией и выпал из окружающей обстановки, а потому неверно отреагировал, когда на въезде в город нас на хорошей скорости обошел невесть откуда свалившийся «СААБ» Оксаны.

«Попался!» – злорадно крикнул кто-то в голове, когда я, не убирая с плеча всклокоченной головы губернаторши, встретился глазами с Оксаной и на автопилоте сделал ей ручкой. В следующую секунду я резко отвернулся, покраснел, как пожарный щит, и зло прошипел губернаторше:

– Пригнись! Нас засекли! – На что последняя отреагировала весьма беспечно: она зевнула во весь рот, продемонстрировав кипенно-белые зубы рекламной кондиции и томно проворковала: «Да и хер с ими! Пусть себе!»

«СААБ» слегка сбавил скорость, дождался, когда наша тачка поравняется с ним, и пошел бампер в бампер по соседнему ряду. Оксана так активно вертела головой, рассматривая нас с губернаторшей, что я испугался, как бы у нее от этого не случилось косоглазия. Можете мне не верить, но такое со мной произошло впервые. Я чувствовал себя так, будто жена застукала меня с любовницей на тахте в положении «ноги партнерши сплетены на затылке партнера» за пять-шесть фрикций до семяизвержения.

– Слышь – ну сделай хоть что-нибудь! – тоскливо попросил я водилу, который уже давно все понял и теперь сочувственно крякал через каждые сто метров, давая косяка на «СААБ».

– Ну и что я тебе, родной, с такой тачкой сделаю? – виновато пробормотал он, красноречиво стукнув ладонями по баранке. – Обогнать – никак, сбавить до предельной – нельзя, автострада как-никак…

– Ну так сверни в первый попавшийся отворот! – слетка приободрился я, заметив несколько прилегающих к автостраде шоссе. – Только резко, чтобы она не успела перестроиться и дальше проскочила!

– Попробуем, – пообещал водила, – щас до рынка доберемся – там нерегулируемый перекресток.

У оконечности фруктового рынка таксер резко притормозил, едва не схлопотав в зад от трусившего за нами «Москвича», и вильнул влево, пристроившись за рычавшим рефрижератором, медленно набирающим обороты. «СААБ» проскочил далее по автостраде.

– Готово дело! – победно воскликнул водила. – Теперь ей придется по кольцу минут двадцать шкандыбать – мы за это время куда угодно укатим!

– Ага! – вяло обрадовался я. – Разборка откладывается на неопределенное… – И осекся.

«СААБ», проехавший за поворот метров на триста, стремительно пятился задом по крайнему левому ряду, повергая в панику водителей сзади идущих машин, которые отчаянно сигналили и сдавали вправо, пытаясь избежать столкновения. Поравнявшись с поворотом, «СААБ» зарулил налево и стремительно рванул к нам.

– Ну! – заорал я. Водила резко перегазовал, метнулся за рефрижератором вправо-влево, ища наиболее оптимальный вариант обгона, – в этот момент «СААБ» поравнялся с такси и резко принял влево, поджимая свою левую переднюю дверь к нашей правой передней фаре.

– Подрезала, сука! – отчаянно вскрикнул водила, изо всех сил пытаясь выровнять машину, неудержимо заворачивавшую влево, на овощную палатку. «Бум! Бум!» – глухо стукнули по днищу бордюры.

– Ай! – испуганно крикнула губернаторша, и наша тачка совместно с «СААБом» с разбегу ввалилась в овощную палатку, разметав в разные стороны яблоки, сливы и прочие дары плодоносных долин южного Азербайджана.

Открыв дверцу, я выбрался наружу и вытащил за собой перепуганную губернаторшу. Снаружи было нехорошо. Таксишная «Волга» наполовину находилась за разрушенным прилавком – степень серьезности повреждений авто определить было весьма сложно, поскольку капот был целиком похоронен под грудой свежедавленных фруктов, ящики с которыми минуту назад стояли ровными рядами в глубине палатки. Палатки, как таковой, не существовало – от нагрузки она лопнула по уровню крыши, и теперь посреди кучи фруктов одиноко возвышался чудом сохранившийся шест, угрожающе раскачивающийся в разные стороны. Под грудами полотна что-то шевелилось, стонало и даже невнятно ругалось. Я разобрал достаточно отчетливое «Гищдаллах!!!» и облегченно вздохнул: овощной рынок «держали» мамеды (так в Новотопчинске дразнят азербайджанцев), община которых в криминальном мире области имела солидный вес, так что, задави мы кого из этой братии ненароком, пришлось бы потом покупать танк. Или какой там, в задницу, танк! Вертолет! И быстренько-быстренько крутить лопастями, уматывая в безбрежную даль.

«СААБ», как ни странно, не пострадал совсем. Оксана, проявляя завидное самообладание, сдала машину назад, выехала на шоссе и только после этого покинула салон.

– И где же ты эту грязную шлюху подцепил, а?! – грозно крикнула психоаналитичка, приближаясь и неинтеллигентно тыча пальцем чуть ли не в глаз моей юной спутнице. – На какой помойке ты ее подобрал?

– Я это… Ну, я там… – растерянно пробормотал я, пожимая плечами.

– За шлюху ответишь! – увесисто произнесла губернаторша и неожиданно шлепнула ладошкой по указующему Оксаниному персту.

– Ай! Палец сломала, прошмандовка! – звонко вскрикнула Оксана, тряся правой рукой и одновременно толкая губернаторшу левой.

– Я тебя урою, паскуда! – неожиданным басом взревела губернаторша и бросилась на Оксану, норовя вцепиться ей в горло.

– Девчата, девчата! – встревоженно вскричал я, встревая между двух прекрасных тел и пытаясь их рассоединить. – Прекратите!

– Плати за тачку, дура! – раздался где-то рядом визгливый голос взъерошенного таксера. – Полтора «лимона» гони, идиотка, – фонари, радиатор, крылья – на фуй! Да какой там полтора – все четыре гони!

– Девчата, девчата! – тоскливо кричал я, пытаясь растащить рычащих, аки тигрицы, прекрасных дам, собиравшихся нешуточно растерзать друг друга на куски.

– Твой рот е…ль, тура! – возникла рядом исцарапанная физиономия хозяина палатки – широченного кучерявого мамеда в порванной рубашке. – Палатка – двенадцать «лемон», прюкты-мрюкты – дывадцать «лемон»! Моральный тудым-сюдым ущерб – тоже дывадцать «лемон»!

— Мы заплатим! – кричал я таксисту. – Все восстановим, дорогой! – Это – мамеду! – Девчата, девчата! – Это сцепившимся и визжащим, как стадо диких койотов, дамам.

– Бабки давай, тура! – яростно завопил мамед, рванув на груди рубашку. – А то мен сана кечаль гет на куски – клянусь-э! – на куски порвать буду!!!

Отчаянно подпрыгнув на месте, я оторвал Оксану от губернаторши и грубо толкнул ее в сторону «СААБа», крикнув:

– Садись, заводи мотор! Сейчас ведь сбегутся, действительно на куски порвут! – После чего ухватил за плечи Ольгу и жарко нашептал ей на ухо: – У них тута пулеметы, гранатометы – щас начнут мочить! Хорош придуряться – уматывать надо!

Словно в подтверждение моих слов к месту происшествия начали неторопливо подтягиваться торгаши – все сплошь нехилые мамеды, вооруженные разнокалиберными колюще-режущими предметами явно не заводской кондиции.

– Мы тебе заплатим, обязательно заплатим, дорогой, – вторично пообещал я несколько притихшему при виде намечавшейся массовки таксеру и рванул вслед за выпавшим из моего поля зрения мамедом – хозяином порушенной палатки, который успел прочно ухватить Оксану за руку и теперь тащил ее прочь от «СААБа», ругаясь сразу на трех языках.

– Садись в «СААБ», Оленька, – бросил я по пути взлохмаченной губернаторше – Оленька презрительно фыркнула, однако вняла моему совету и неспешно водрузила свою прекрасную попу на заднее сиденье Оксаниной машины. Я облегченно вздохнул и приблизился вплотную к мамеду, оккупировавшему мою психоаналитичку.

В этот момент Оксана выпала из шокового состояния и заметила, что с ней обращаются не совсем так, как принято в европейских домах. Реакция, естественно, не замедлила последовать.

– Пшел вон, казззел черножопый! – заорала психоаналитичка и, подкрепляя устное внушение, пнула мамеда по голени острым носиком туфельки. Взревев, как слон, мамед отпустил мою подружку и с размаху залепил ей мощную пощечину. Слабо пискнув, Оксана упала на коленки и завалилась на бок, мгновенно утратив бойцовский задор.

– Зря вы так, мамед, – сурово сообщил я женоизбиенцу и с маху пнул его ногой в живот – носок туфли провалился едва ли не до позвоночника. – На! Я своих женщин никому не позволяю бить, урода кусок!

От моего пинка торгаш удивленно ойкнул – почти как Оксана несколько секунд назад, сложился пополам, но падать не пожелал, а вместо этого вытащил откуда-то из кармана длинный узкий нож.

– От ты какой! – удивился я. – Ну, тогда на еще! – И зарядил толстяку по затылку кулаком, отчего он рухнул на асфальт.

– Стой, ара, э! Стой! – бешено заорали сзади. Я обернулся – от соседних палаток уже не шли, а бежали мамедовы товарищи по оружию. Впереди всех неслись, отдуваясь, два грузных мужлана в несвежих фартуках, вооруженные мощными тесаками для разделки чего-то большого и твердого.

Легкая грусть вползла в мою легкоранимую душу: через пять секунд эти двое будут здесь, еще через пять подтянутся все остальные, а моя дама раскрыла до максимально возможных пределов свои прекрасные глаза и сидит себе на корточках, застыв как изваяние. Не успеть!

– В тачку, дура! – рявкнул я на Оксану. – Заводи, дура! Бегом!!! – А сам похрустел кистевыми суставами и встал в боевую стойку, надеясь от всего сердца, что мой грозный вид несколько образумит горячих джигитов. Оксана быстренько вскочила и резво загрузилась в «СААБ» – грубый окрик подействовал. А вот на распаленных мамедов мой воинственный вид не произвел никакого впечатления – они продолжали стремительно сокращать дистанцию, размахивая тесаками.

Нырнув под косой рубящий удар первого торгаша, я резко выпрямился и размашисто шлепнул его в лоб раскрытой ладошкой, жестко фиксируя руку в конечной точке. Это мой любимый айкидошный прием при работе с более грузным противником. Словно налетев с разбегу на шлагбаум, мамед высоко подбросил пятки и почти вертикально рухнул вниз, врезаясь головой в асфальт. Что-то неестественно хрустнуло – изо рта пострадавшего хлынула кровь, обильно орошая подступы к палатке.

Отметив, что движок «СААБа» заработал, я быстренько бросился вдогон второму поножовщику. Он по инерции пронес свою грузную тушу мимо места неудачного приземления товарища по оружию и успел лишь чуть-чуть притормозить, когда я с разбегу толкнул его обеими ступнями в спину, отправляя в полет метров этак на пять-шесть. Приземление этого экземпляра оказалось более удачным – он проехал на животе по асфальту метра три, обдирая руки, и финишировал, гулко ударившись башкой в жестяной бок контейнера из-под фруктов.

Не дожидаясь, когда остальные обитатели рынка приблизятся на дистанцию, годную для рукопашной схватки, я одним прыжком впорхнул в гостеприимно распахнутую дверцу «СААБа» и рявкнул: «Гони!!!»

Стремительно рванув с места, «СААБ» страшно ударил кого-то бампером под колени, забрасывая тело на капот, вильнул вправо-влево, освобождаясь от неожиданного груза, и, выпрыгнув на автостраду, пулей помчался в город. Что-что, а водить Оксана умела на уровне раллийного аса…

Высадив губернаторшу на одной из тихих улочек неподалеку от центра, мы поехали к Оксане, обсуждая по дороге, как лучше на время замаскировать ее замечательную во всех отношениях тачку (весь мамедский рынок заметил!). По поводу губернаторши, как ни странно, бурного продолжения разговора не получилось. Оксана только горько спросила:

– Ну и что – эта потаскуха лучше меня? Тебе с ней было хорошо, да?

– Ну что ты, что ты! – я изобразил бурное негодование. – Какой там хорошо! Да и не было там ничего! Просто мы прокатились за город… ээээ… ну, короче, она собирается вкладывать деньги в одно из наших предприятий… эээ… вот. Ну, я ей и показал…

– Не сомневаюсь! – едко воскликнула Оксана. – Не сомневаюсь, что ты ей показал! Конечно – она молодая, гладкая, не то что я – старуха!

Я выдал сентенцию по поводу прекраснейших качеств Оксаниной души, и вообще о ее физическом совершенстве, и она несколько угомонилась. Добравшись до Оксаниного дома, мы пришли к консенсусу: как ни прискорбно, но Оксане придется расстаться с «СААБом». Мамеды в милицию заявлять не будут – это не их метод. А вот искать «СААБ» начнут активно – если уже не начали. Потому что, найдя машину, для них не составит труда выйти на всех, кто около нее находился в момент заварушки.

– Пусть это тебя не беспокоит, – покровительственно сказала Оксана, когда мы вошли в холл и, отчего-то смущаясь, сели в разные концы дивана. – Завтра рано-рано я его к подружке отгоню, потом звякну кое-куда и в анналах гаишных компьютеров от моей тачки не останется и следа. А через недельку я получу бабки, вырученные от продажи моего красавца где-нибудь… ну, скажем, в Нижнем Новгороде. Вот и все проблемы, мой дорогой. Связи решают все!

Я хотел было вякнуть насчет своей «Нивы»: а нельзя ли ее тоже того – убрать из анналов? Что-то мне не понравился нездоровый интерес какого-то гаишного инспектора к моей скромной тачке. Но, едва я раскрыл рот, Оксана шустро придвинулась, обняла меня за шею и начала плаксиво выговаривать за то, что я в последнее время что-то совсем от рук отбился, не люблю ее, не ем глазами при встрече и совсем не домогаюсь ее стареющей (!) плоти всевозможными способами – как бывало раньше. Я всячески опровергал эти обвинения, ссылаясь на чрезмерную загруженность на работе и некстати образовавшиеся семейные проблемы. Оксана все более качественно входила в роль обиженной девочки, и в итоге я почувствовал, что давешняя пресыщенность женской плотью как-то самопроизвольно сходит на нет, а на место ее потихоньку вползает вновь сформировавшееся вожделение. День потихоньку клонился к вечеру, в комнате стоял полумрак, и хныкающая на моей груди психоаналитичка, талантливо игравшая роль несовершеннолетней по возрасту, но вполне половозрелой девчушки, вдруг стала мне казаться младшей сестричкой или дочкой, прибежавшей поплакаться в жилетку папке-брату. Только эта дочка-сестричка зачем-то забросила свою ногу мне на колени и периодически покусывала меня за мочку уха – очевидно, в качестве дополнения к россказням о свалившихся на ее долю несчастьях. Вот он – опыт многолетней работы в евроклинике высшего разряда! Незаметно для себя я впал в идеомоторную прострацию, страшно возбудился от противоестественной близости половозрелой дочки-сестрички и спустя некоторое время – ей-богу, не помню, как это получилось! – вдруг обнаружил, что уже вовсю пластаю повизгивавшую от нетерпения психоаналитичку, загнув ее в черт-те какой немыслимой позе (ее левое колено на моем правом плече, а правая лодыжка вообще где-то у меня на переносице!), рыча, как раненый буйвол, и чрезвычайно резко дергая тазом. Будто и не было четырехкратного спаривания с губернаторшей, вызвавшего чрезмерную усталость, и последовавшей за этим катавасии с автогонками и мамедскими заморочками. Вынужден признаться, что я вовсе не половой гигант, каковым, несомненно, желал бы быть, а самый обычный среднестатистический понедельный траховик-затейник. В смысле, затеялся, потрахался как следует (раз-другой, ну, от силы третий – и то если объект траха обладает всеми располагающими к этому делу ухищрениями), а потом могу неделю существовать с едва прослеживающейся в утренние часы эрекцией – до следующей недели. А тут я с удивлением почувствовал, что совершаю настоящий мужской подвиг, и преисполнился гордостью за свою несомненную принадлежность к славному отряду особей, именуемых в просторечии «е…ри-перехватчики». Подо мной визжала от удовольствия великолепная леди, я зверски дергал тазом, тонко чувствуя свое могучее присутствие в этой прекрасной плоти, и душа моя пела, забыв о треволнениях дня и предстоящих проблемах.

– Я е…рь-перехватчик! Я е…рь! е…рь! е…рь! – звонко прокричал я на последних тактах этого потрясающего соития и в изнеможении рухнул на пол, отбросив со своих плеч атласные коленки пребывавшей в невменяемом состоянии психоаналитички.

Спустя три минуты, когда я уже пристроился засыпать прямо на прохладном паркете, Оксана сползла ко мне с дивана и наивно поинтересовалась, нежно прижавшись к моему потному плечу щекой:

– Ты… и в самом деле с этой… с губернаторшей, не… ага?

– Ну что ты, радость моя, что ты! – лживо пробормотал я, обнимая прелестные плечи своей мнительной мегеры и запечатлевая на ее челе не менее лживый поцелуй. – Как ты могла подумать! Я же тебе сказал – мы ездили по делам Кроме тебя, у меня никогда не было никаких женщин – совсем. Ты у меня единственная!

Оксана с легкостью вспорхнула с пола, радостно сверкая глазами, и, напевая какую-то победную мелодию, отправилась в ванную. Вот тебе и психоаналитичка с евродипломом! Такому неотесанному мужлану, как ваш покорный слуга, не стоило совершенно никакого труда, чтобы убедить это интеллигентное утонченное создание в отсутствии каких-либо левых стремлений на сексуальной почве и наличии примерной преданности одному объекту вожделения – при всем при том обратите внимание, что этот объект сам частенько бывает падок на вышеуказанные стремления и совершенно не склонен к ранее упомянутой преданности!

Примерно минут через сорок я проснулся в холодном поту, обнаружил себя на холодном паркете, а еще обнаружил, что психоаналитичка, насвистывая какой-то легкомысленный мотивчик, накладывает макияж перед трюмо у себя в спальне – дверь была распахнута настежь. Я зарычал спросонок и сообщил Оксане, что уже готов к вечернему приему пищи:

– Жрать хочу, женщина!

– Время пять минут – на душ и одевание, – немедленно отреагировала Оксана. – И едем в кабак. Давай, в темпе – я за это время как раз наштукатурюсь.

Я слегка сник и вяло поплелся в душ. Надо вам сказать, что Оксана, при всех ее выдающихся достоинствах, совершенно не умеет и не любит готовить. Проживая в Европе, она питалась в кафе и ресторанах, а попав на родную землю, не пожелала избавляться от этой привычки. Когда мы ночуем под одной крышей, психоаналитичка обычно снисходит до приготовления завтрака (яичница с колбасой) – далее ее кулинарный талант не распространяется.

В данной ситуации перспектива ехать куда-то в город мне совершенно не улыбалась. Я бы предпочел остаться дома и никуда не выходить вообще – здоровое стремление как можно дольше не встречаться с сородичами воткнувшегося давеча башкой в асфальт мамеда однозначно предписывало так и поступить. Выйдя из душа, я сообщил готовой к отправке психоаналитичке:

– Вот что… Давай-ка я сам приготовлю ужин из того, что у тебя есть, и на этом остановимся. Что-то мне не хочется сегодня никуда ехать…

– Мы поедем в «Тюльпан», – мгновенно сориентировалась Оксана и лукаво ухмыльнулась, – там азеров не бывает – ты же знаешь!

Я чуть не поперхнулся. Да, действительно, в «Тюльпане» мамеды не водятся. Им там не климат. Потому что завсегдатаи «Тюльпана» не любят шумных и горластых азеров, норовящих в процессе гудежа всячески показать свою удаль молодецкую. А завсегдатаи «Тюльпана» – местные деловые и центральная братва – это тот самый кабак, где меня полгода назад угораздило познакомиться с Оксаной при весьма нестандартных обстоятельствах.

– Кхм… гхм! – Я сделал сонное лицо. – Мне нельзя ссориться с центральной братвой, радость моя. Мы еще не разрешили небольшой конфликт, в ходе которого я неосторожно помял там одного…

– Не надо ссориться, – согласилась Оксана, подавая мне брюки. – Мы аккуратно подъедем с заднего входа, пройдем в кабинет, посидим как следует, таким же образом ретируемся – никто и не узнает о нашем присутствии. Безопасность вашего неприкосновенного тела я вам гарантирую, шевалье! – Оксана потыкала пальцем в сторону настенных часов и сделала круглые глаза: – Давай живее, трусишка! Я такси вызвала – будет с минуты на минуту!

– Пока будем заказывать кабинет, пять раз нарисуемся, – как бы между прочим сделал я последнюю попытку отстоять свою точку зрения, не особенно торопясь натягивать брюки. – Тебе в любом случае придется мэтра вызывать на задний двор – это еще больше подозрения вызовет…

– Я заказала кабинет, – безжалостно сообщила Оксана, протягивая мне рубаху, которая оказалась выглаженной. – Так что – как ни крути, ехать придется. И кстати – если у тебя все в порядке со слухом, ты должен был услышать, как десять секунд назад бибикнуло подъехавшее такси! Так что – поторопись…

В «Тюльпане» все получилось как обещала: мы тихо подъехали к заднему двору, аккуратно прошли на второй этаж, уединились в уютном кабинетике с видом на ночной город и, вызвонив по телефону официанта, вскоре получили все, чем так славился этот не совсем благополучный в плане сохранности витрин кабак. В течение двух часов мы недурственно поужинали и от избытка чувств, отчасти вследствие пережитой днем передряги, нализались до устойчивой икоты и утраты ориентации в пространстве.

По пьяному делу я решил сдублировать свой мужской подвиг, свершенный накануне, и, завалив Оксану на пол, попытался воспроизвести эпизод на диване со всеми необходимыми сопутствующими эффектами: резким дерганием тазом, победным рычанием и тонким чувством моего могучего присутствия в прекрасных недрах милой дамы. Увы, получилось из рук вон – ударная доза употребленного спиртного и беспощадная эксплуатация моего топчуна накануне сделали данный акт любострастия лишь жалким подобием подвига. Рычать я не мог – сытый не рычу; резко дергать тазом по вышеупомянутой причине также было облом, а тонкого ощущения могучего присутствия не получилось совсем – я, увы, в процессе этого самого вообще с большим трудом ощущал, что попал куда надо и произвожу вялые фрикции не вхолостую. Вдобавок ко всему психоаналитичка, со стороны которой предполагалось трепетное участие в мероприятии, выступила в роли деструктивной силы, сводящей на нет мои героические попытки воспроизвести подвиг. Вместо того чтобы восторженно стонать и сладострастно повизгивать, Оксана пьяно хихикала, через каждые десять секунд сообщала, что у меня изо рта пахнет луком, и пыталась рассказать совершенно недвусмысленный анекдот, который, будь я менее пьяным, наверняка поверг бы меня в совершеннейшее уныние. Насчет лука я не спорю – в соусе действительно был плохо прожаренный лук, а суть анекдота такова: молодожену, ранее не бывавшему с женщиной, знающие люди подсказали, что в процессе дефлорации девушка должна ойкать от боли – в соответствии с физиологическими особенностями девичьего организма. И вот, в первую брачную ночь молодожен забрался на свою суженую, принялся увлеченно дергаться и хрипеть, а где-то посреди процесса вдруг вспомнил, о чем говорили ему эти самые знающие люди накануне. Приостановив совокупление, молодожен удивленно спросил:

– А что ж ты не ойкаешь, серденько мое? Дяди сказали, когда девушке вдуют, она должна ойкать.

– А ты вдул? – поинтересовалась новобрачная.

– Конечно, вдул! – возмущенно воскликнул новобрачный.

– Ну – тады ой! – успокоила своего суженого невеста…

Вот так эта негодяйка пыталась меня развлечь, пока я упирался в неимоверных потугах доставить нам обоим вполне заслуженное удовольствие. Тем не менее мне удалось-таки благополучно завершить процесс, после чего мы решили, что на сегодня достаточно, вызвали по телефону такси и крадучись, как ночные ниндзя, двинулись на выход.

Такси ожидало у распахнутых ворот заднего двора. Нам оставалось преодолеть каких-нибудь тридцать метров, но тут возникло непредвиденное осложнение. На углу ресторана, под фонарем, стояли трое сильно датых «быков» и оживленно убалтывали двух вызывающе одетых белоголовых особей из разряда «ноги-груди» прошвырнуться с ними в одно местечко, в котором, по их утверждению, имелась здоровенная кровать. В процессе убалтывания «быки» интенсивно размахивали руками и раскачивались из стороны в сторону, поэтому я здраво рассудил, что нам удастся благополучно выскользнуть за ворота, не привлекая их внимания. Мы успели подойти к самым воротам, и тут нас угораздило попасть в яркий свет фонаря – в этот момент пьяный взгляд одного из «быков» зафиксировал наличие двух движущихся объектов.

– Вот это жопа! – восторженно заорал «бык», акцентируя внимание своих сотоварищей. – Вот этой бы я впендюрил!

Оксана возмущенно фыркнула и сделала попытку притормозить – я покрепче ухватил ее за руку и силком потащил к машине, до которой осталось буквально пять метров.

– Эх, ноги! – не унимался «бык», радостно регоча. – Ха! Вот это ноги! Вот это станок!

– Да не тебе на нем работать, дебил! – вдруг взвизгнула Оксана, ловко освобождаясь от моего захвата и разворачиваясь лицом к «быкам». Я тихо застонал от отчаяния и попытался вновь ухватить ее, но дама моя проворно отскочила в сторону, уперла руки в бока и, покачиваясь, вызывающе уставилась на представителей центральной группировки.

– Че-че? – не вполне врубился «бык», апеллируя к своим спутникам. – Че она там пробормотала?

– Иди, свиней трахай на задворках, дегенерат! – крикнула Оксана и для убедительности выставила братве аж два кукиша: – Вот вам, а не станок, уроды недоделанные!

— Да я те жопу на части порву, курва! – возмущенно вскричал оскорбленный «бык». – Пацаны – вы слыхали, че эта шалава там пропердела?!

– Ты что – совсем?! – прошипел я, пытаясь поймать психоаналитичку в охапку и фиксируя краем глаза, как троица, утратив интерес к белоголовым особям, дружно потопала в нашу сторону. – Я же сказал, что мне нельзя ссориться с этими!

– А ты что – будешь спокойно сносить, когда твою женщину в б-р-р-г… в б-р-р… грязь втаптывают?! – вдруг напустилась на меня Оксана, отчаянно отбиваясь от моих объятий. – Давеча мамедами хотел затррр… затрравить! А щас – этих урродов жалеешь?! Вот это дружок у меня!!!

– Заводи! – крикнул я водиле, отчаявшись обуздать свою мегеру, и принялся тереть уши, чтобы хоть частично обрести ясность панорамы перед предстоящим сражением. – Заводи! А то щас тебя вместе с нами на части порвут!

Водила оказался понятливым – спустя пару секунд он уже гонял двигатель на холостых оборотах и гостеприимно приоткрыл заднюю левую дверцу. Еще через пару секунд «быки» дотопали до нас и, игнорируя меня как личность, направились к стоявшей несколько поодаль Оксане.

– Я тебе в рот дам, – пообещал моей спутнице тот, что был впереди, – высокий симпатичный молодец в тенниске с портретом Ван Дамма, – потом в попу оттарабаню. А потом ты будешь у меня очко вылизывать, пока не скажу, что хватит. Врубаешься, дура?!

– А может, сначала со мной побазаришь? – поинтересовался я, ухватывая за плечо правого заднего «быка» и пытаясь оттеснить его в сторону. Базарить со мной, как видно, никто не желал: тот, которого я ухватил, резко рубанул локтем назад, целясь на голос, а его рядом стоящий коллега, пригнувшись вперед, выбросил назад правую ногу. Ногу эту я кое-как сблокировал, изрядно отбив себе предплечье, а вот от локотка увернуться не удалось – пьян оказался более, чем положено. Скрючившись от болезненного удара в диафрагму, я присел – слезы брызнули из глаз, обида нахлынула, за поруганную честь нехилого рукопашника обида, а совместно с этой обидой как-то самопроизвольно нахлынуло на мой многострадальный организм неожиданное протрезвление, характерное для состояния, близкого к боевому трансу.

Резко выдохнув, я вскочил и в три приема провентилировал легкие короткими мощными вдохами, прогоняя боль от удара из потревоженного нутра. «Быки» соизволили обернуться ко мне – наверно, их внимание привлекли странные звуки, мной издаваемые.

– Извините, хлопцы, ей-богу, не хотел! – сожалеюще воскликнул я и с маху зарядил тому, что справа, в челюсть. «Бык» оказался пьян менее, чем хотелось бы, – он ловко увернулся и поймал меня в мощные борцовские объятия. Лягнув того, что слева, в пах, я мощно долбанул «борца» головой в переносицу и тут же, едва он ослабил объятия, два раза забодал его грудной клеткой свое правое колено. Клиент мой, не подавая признаков жизни, рухнул наземь. Его коллега, схлопотавший в пах, корчился от боли на корточках и грязно ругался жалостным голосом. Товарищ на заднем плане – высокий вандаммопоклонник, обещавший Оксане сказочную перспективу нестандартных утех, – на секунду замешкался, не зная, как поступить.

– Слышь, Юр, – проскрипел схлопотавший в пах, рассмотрев меня как следует, – это же тот! Ну, что привалил Саню Бурого на вокзале! А потом, пидар, к Феликсу побежал жалить, скотина! Ты аккуратнее с ним – он отпадный драчун, пацаны говорили!

– А-а-а-а! – зловеще протянул Юра, отступая на пару шагов назад и расстегивая поясную сумку-«кенгуру». – Драчун, говоришь?! Я его на фую видал, бля! – Он вдруг выдернул из сумочки мрачно блеснувший в свете фонаря «ТТ» и наставил его на меня. – Ну че будешь делать? Каратист, бля! Кунфуист, на фуй! К Феликсу вы все бегать мастаки, бля! Нету Феликса – нету! Жаловаться некому! На, сука!!!

Юра зажмурился и нажал на спусковой крючок. Выстрела не последовало. Я, даже будучи пьяным, сумел сообразить – пистолет на предохранителе! Ай, какая оплошность! Если пистолет у тебя не взведен, нельзя целиться в опытного бойца, находясь от него всего в четырех метрах, – пока ты будешь приводить оружие в боевую готовность, боец успеет отобрать у тебя ствол и вставит его куда-нибудь не по назначению.

– Пили мушку, урод! – прохрипел я, кувыркаясь через левое плечо к длинному, который начал лихорадочно возиться с пистолетом, пытаясь взвести его.

Выйдя в полуприсед, я оказался лицом к лицу с длинным и с ходу заехал ему ребром правой раскрытой ладони в горло, одновременно ухватывая его правую руку за кисть и отводя ее в сторону. Нехорошо хрястнул кадык – длинный задергался в конвульсиях и успел два раза оглушительно выстрелить под самым ухом. Действуя по инерции, я коротко рубанул длинного кулаком в висок и, как учили, аккуратно вытащил из расслабленной руки пистолет, удерживая его стволом вверх. Любитель Ван Дамма мягко сполз на землю, не подавая признаков жизни.

Остро запахло порохом – где-то за забором забухали тяжелые шаги, сопровождаемые громкими криками. Я быстро пощупал артерию на шее у длинного – пульс отсутствовал.

– Пи…ц, приехали, – потерянно пробормотал я, обращаясь к ударенному в пах, который ползком отодвигался от меня, подвывая, как волчонок. – Помер Юра…

– УБИЛ!!! УБИЛ!!! – суматошно заорал ударенный. Крик его привел меня в чувство: показав водиле пистолет – для вящей убедительности, чтобы он не вздумал свалить без нас, – я ухватил оторопевшую Оксану за руку, и мы оперативно загрузились в салон.

– Надо ехать очень быстро, – сообщил я водиле. – Могут стрелять вслед…

Водила моментально перегазовал, и спустя несколько секунд мы улепетывали в ночную мглу, оставив позади злополучный ресторан, подаривший мне вторично радость общения с самой прекрасной женщиной мира и летальные осложнения со всей центральной братвой, весьма некстати оставшейся без централизованного командования…

ГЛАВА 9

В понедельник хоронили Феликса. Если помните, пятая глава начинается примерно так же, только там речь идет о Ник-Нике. Да, в последнее время жизнь моя стала чрезвычайно насыщенной и богатой приключениями – отчасти по прихоти ПРОФСОЮЗА, отчасти из-за моей собственной безалаберности. То и дело хоронят кого-то из моих знакомых или знакомых моих знакомых, в общем, так или иначе связанных со мной людей. И мне это здорово не нравится – кому понравится, когда вокруг тебя умирают вроде бы неплохие товарищи, которые тебе лично ничего дурного не сделали? Но, увы, помешать этому процессу я не в состоянии – даже при всем желании. Я тут совсем даже и ни при чем, ситуация от меня не зависит. Потому что, с одной стороны, я – солдат ПРОФСОЮЗА и обязан выполнять свою работу независимо от личных качеств клиента и степени его причастности к деструктивному процессу, давно и безнадежно прогрессирующему в нашей многострадальной стране. ПРОФСОЮЗ потратил на меня массу времени и сил и полагает, что я достаточно подкован идеологически, свято верю в правоту профсоюзного дела и не сверну с дороги, которая, как утверждает управление нашей конторы, в конечном итоге приведет к полному избавлению от сволочей-захребетников, паразитирующих на хилой спине российского люда, и полной же декриминализации нашего общества. Если же у профсоюзных деятелей возникнут сомнения в моей лояльности, жить я буду очень недолго – как раз до прибытия бригады ликвидаторов.

С другой стороны, я не волен переделать свою натуру, изнасиловать ее и заставить адаптироваться к окружающему нас бандитскому произволу. Нас в этой жизни не очень много таких, побывавших в мирное время на войне, научившихся убивать всевозможными способами и почувствовавших себя личностью в полном смысле этого слова – личностью, до которой никто не имеет права дотронуться грязными руками. Основная масса терпит. Человек такая скотина, что привыкает ко всему – за исключением, пожалуй, явно агрессивной среды. К серной кислоте, полагаю, даже самому терпимому было бы трудновато адаптироваться. А вот адаптироваться к бандитскому произволу – запросто. Обычные людишки – скотинка, привыкают, что их обирают, бьют, оскорбляют и насилуют их женщин. Бандиты привыкают, что людишки безропотно сносят любое попрание своих прав, и в результате у обеих сторон вырабатывается форма взаимососуществования, исключающая конфликт: одни жиреют и борзеют не по дням, а по часам, другие подобострастно хихикают в ответ на оплеухи и ласково щебечут что-то невразумительное – дескать, временное явление это, господа, веяние времени, не более, а в свой срок все утрясется, после чего наступит всеобщее благоденствие.

Я бы, например, тоже мог так. Остался бы тогда сидеть на месте, когда «быки» Оксану насиловать волокли, – и ничего бы не случилось. На вокзале, когда Стаса встречал, дал бы себя отоварить – потом разобрались бы, глядишь, те пацаны еще бы прощения прибежали просить, пожалуйся я Феликсу. Бросил бы Оксану на произвол судьбы при разборке с мамедами – не было бы сейчас головной боли, связанной с этим вопросом… В общем, терпел бы – не было бы сейчас никаких забот. Увы мне, увы – не могу я так. Я много раз смотрел в лицо смерти и утратил реальное ощущение стоимости человечьей жизни. Поэтому за обиду, нанесенную мне или моим близким, могу тут же перегрызть горло. А терпеть я не могу – отсюда и частые конфликты с братвой, привыкшей к безусловному повиновению среднестатистической массы…

В отличие от прошлого понедельника я не рискнул участвовать в процессии – меня, как мне кажется, неправильно бы поняли товарищи павшего вчера в схватке Юры, заявись я с наглой рожей на похороны босса центральной группировки и займи место во главе внушительной колонны первых лиц области, шествовавшей за гробом. Нет, я не настолько испорчен, чтобы играть на нервах у скорбящих товарищей усопшего. А потому я скромно сидел в «Линкольне» своего патрона, чувствуя себя в безопасности за тонированными стеклами и под защитой грозного имени Дона, отвлеченно размышлял о превратностях судеб сильных мира сего (на похоронах самое время рассуждать о подобных материях) и пялился на процессию через свою испытанную в профсоюзных акциях подзорную трубу. Как и на похоронах Ник-Ника, здесь присутствовал весь областной ареопаг: губернатор с молодой женой в траурном наряде (при виде ее у меня что-то сладко екнуло внизу живота!), мэр – без жены, начальник УВД с замами, прокурор области - с ними же, новотопчинский вор Пахом с немногочисленной свитой, иные не менее уважаемые товарищи регионального разряда и, помимо этого, естественно, вся центральная группировка. Процессия выглядела очень солидно: за разношерстным авангардом, представлявшим областной ареопаг, ровными рядами следовали две сотни похожих друг на друга здоровенных парней, имевших одинаковую прическу (а именно – полное отсутствие таковой) и одинаково одетых. На всех «быках», несмотря на влажную жару, были черные кожаные куртки – создавалось впечатление, что по кладбищенским просторам марширует какое-то подразделение, облаченное в специфическую униформу. Чувство однообразия дополняли траурные черные повязки, красовавшиеся на лбу у каждого члена группировки. Внушительное зрелище, я вам скажу! Если не знать, по какому поводу собрались все эти нехилые ребята, можно предположить, что кто-то решил продемонстрировать свою мощь и единство. Сразу видно, что это – самая многочисленная, самая организованная и самая крутая группировка как города Новотопчинска, так и Новотопчинской области. Когда мы ехали сюда, кортеж иномарок численностью под сотню автоединиц растянулся на пару километров и часа на полтора парализовал движение на дорогах города. А как мы ехали! Мммммм… Гроб с телом Феликса на открытой платформе, заваленной цветами, провезли по всем местам, где глава центральной группировки любил бывать при жизни. А поскольку вождь центральной братвы любил бывать почти повсеместно, мы колесили полтора часа по городу, и гаишники, заботливо выделенные УВД для сопровождения процессии, провожавшей в последний путь такого важного парня, зачастую впадали в панику, когда нужно было протаскивать колонну по встречной полосе или выруливать на непроездные улицы центра. Если права молва и душа почившего действительно некоторое время витает где-то рядом с телом, желая проследить, какие почести близкие воздают своему усопшему собрату, можно пребывать в твердой уверенности, что душа Феликса осталась довольна. Помимо великолепных похорон бандитскому главарю накануне были оказаны посмертные почести несколько иного характера – весьма специфические по нашим современным меркам. В воскресенье утром вся центральная группировка организованно выдвинулась в Гордцовиковский заказник и до обеда прочесывала пустоши, паля во все живое, что попадалось под руку. Не удовлетворившись масштабами возмездия, братва скромно пообедала и… подпалила заказник с четырех концов, задействовав для этого двадцать пятитонных горючевозов с бензином. Старшему егерю заказника с семейством лишь чудом удалось спастись – хитрый Жуков еще накануне удрал на потаенный островок среди непроходимых Гадючьих болот, и теперь центральная братва предпринимала попытки его розыска, дабы покарать за нерадивое отношение к исполнению служебных обязанностей. И хотя все это я узнал на уровне сплетен повышенной проходимости, сомневаться в этом не приходилось: облака черного дыма сплошной пеленой застилали северо-западный сектор на подступах к городу и в любой точке Новотопчинска ощутимо воняло гарью. В средствах массовой информации никто не осмелился указать на действительную причину этого – в вечернем выпуске теленовостей лишь скромно упомянули, что вновь начался сезон лесных пожаров, и на этот раз на месяц ранее обычного, поскольку для нашего региона таковой сезон характерен для второй половины сентября…

Итак, несведущему могло показаться, что он присутствует при прохождении могучего и хорошо организованного отряда, объединенного централизованной властью. Если бы не утренний разговор с патроном, я бы тоже так подумал, но Дон счел нужным поделиться со мной своими опасениями, я знал, что совместное присутствие группировки на похоронах – не более чем демонстрация былого единства, канувшего в Лету.

Тело Феликса привезли в город к полудню субботы – и с этого момента группировку начали сотрясать внутренние катаклизмы. Номинальное управление группировки – приближенные Феликса – оказалось не в состоянии сказать свое веское слово в защиту прежней формы функционирования, а бригадиры, обладавшие немалой властью на землях, где трудились составные части группировки, явственно выразили желание быть маленькими князьками каждый в своем огороде. В общем, не прошло и трех суток со дня гибели верховного лидера, а мощная группировка распалась на четыре бригады по территориальному признаку: собственно центральную, вокзальную, октябрьскую и халтуринскую. Феликс, как оказалось, был сатрапом – он жестоко подавлял любые поползновения к самостоятельности и железной рукой правил четырьмя бригадами, паразитируя на их «непосильном» труде…

Предав тело земле, процессия неорганизованно двинулась в обратном направлении. Основная часть отправилась на поминки – в ресторан «Тюльпан» (чтоб ему сгореть!), где Феликс любил отдыхать при жизни. Остальные, особо занятые, разъезжались кто куда. Среди расходящейся толпы я уловил в объектив своей оптики Дона – он беседовал с четырьмя бригадирами центральной… пардон, просто с четырьмя бригадирами – самостоятельными правителями своих небедных земель. Ребята то и дело отирали обильный пот со лбов – запарились в своих дурацких куртках! – и изо всех сил старались казаться важными персонами. В былые времена их не то что к Дону, к Ник-Нику – упокой господь его грешную душу – на пушечный выстрел бы не подпустили; все вопросы решали Феликс и его приближенные. Да, ребята, теперь вы круто поднялись, что и говорить. Теперь каждый из вас будет есть все свое мясо, забитое на подконтрольном участке, – разве что Пахому придется маленькую тушку отдавать на общак, да и то совсем не обязательно: воровская сила в Новотопчинске с некоторых пор значительно ослабла под давлением новых бандитских формаций. Теперь вы короли! Только ведь и проблем у каждого из вас – куча. Если раньше все организационные вопросы брал на свои плечи мудрый Феликс, сейчас эти вопросы придется решать бригадирам. А от этого порой зависит не только финансовый успех бригады, но и жизни ее членов… И еще – если раньше кто-то по хилости ума решился бы хоть краешком своей тележки наехать на интересы группировки, Феликс порвал бы его на части, мобилизовав все силы. Для этого ему нужно было лишь свистнуть – в телефонную трубку, естественно, – как под его «свечкой» через полчаса собрались бы две сотни вооруженных головорезов, готовых сокрушить любое препятствие. А что будет теперь? Что будет, к примеру, ежели на пятидесятирыльную центральную бригаду наедет стобойцовая речпортовская группировка, которая давненько метит на некоторые объекты в Центральном районе, но абсолютно равнодушна к Халтуринскому и Октябрьскому районам и по этой причине пожелает поддерживать с ними добрососедские отношения? Нехорошо будет! Я не думаю, что ребята из халтуринской и октябрьской бригад будут умирать за добро бригады Центральной. Но это все еще впереди. А пока бригадиры пыжатся, пытаясь договориться о совместном существовании с Доном. Времечко они выбрали не самое подходящее – патрон мой хмур и неразговорчив, он, как мне кажется, взбешен тем, что эти сопляки затеяли деловой базар прямо на кладбище. Он сейчас может послать их на известный предмет и удалиться, отложив решение проблемы на более благоприятное время. Бригадиры – если они не законченные идиоты – Дона обижать не должны: их благосостояние зависит от нашей фирмы, отмывающей грязные бабки всей городской братвы. Ага! Ну – так и есть, Дон раздраженно махнул ладошкой, что-то отрывисто сказал и, не подав никому руки, быстро пошел прочь. На лицах бригадиров застыло недовольство – за спиной Дона они о чем-то перешепнулись и синхронно покивали головами – я бы сказал, разочарованно покивали. Так вам и надо, индюки! Всему есть время и место.

– Хорошая трубочка у тебя, – неожиданно заметил водитель Дона – Ванька Васильев. – Такую хорошо киллеру иметь – посмотрел-посмотрел за клиентом, а потом грохнул его!

Я чуть не поперхнулся от неожиданности и остро глянул на домоделаного шутника – каменный профиль Ивана не выражал ровным счетом ничего.

– Ну и шуточки у вас, сударь, – недовольно заметил я. – Небось видаков насмотрелся?

– Да ну – каких там видаков! – пренебрежительно поморщился Иван. – Давеча во «Времечке» показывали одного деятеля – нашли у него целый арсенал: подзорную трубу, снайперку, патроны, какие-то удавки, маски – короче, все, что положено киллеру. Ну и вот… – Иван встрепенулся и суетливо протер тряпочкой сиденье справа от себя, стряхивая невидимую пыль. – Шеф вон идет!

– Да вижу, что шеф, – я нетерпеливо крякнул и спрятал трубку в поясную сумку. – Дальше-то что? Ну, с этим – киллером?

— А ничего. – Иван подобострастно приоткрыл дверь с правой стороны, дождался, когда из соседней машины подскочат два телохранителя, не допущенные на церемонию, и, когда один из них положил мощную ладонь на дверную ручку, закончил: – Враги, говорит, подбросили – и все тут. Ничего доказать не смогли – баллистики взяли винтовку на отстрел – хрен по всей морде, нигде не проходит. Короче, сидит щас этот мужик в СИЗО, но, судя по всему, скоро выпустят.

«Да, интересное кино, – подумал я, наблюдая, как Дон подходит к машине и придирчиво осматривает телохранителей. – Киллера нашли, а доказать, что он киллер, не могут. А ведь наверняка не наш парень. Профсоюзные снайперы не хранят оружие дома. И, уж естественно, не хранят маски, патроны и какие-то дурацкие удавки – смешение профилей в нашей конторе категорически возбраняется. Однако что-то я совсем некстати расслабился – вон, твердоголовый Иван и тот обратил внимание на мою замечательную трубу. И даже соорудил в своих четырех извилинах соответствующую аналогию! А что будет, если более башковитые товарищи заинтересуются отдельными фрагментами моей жизнедеятельности? Ай-я-яй! Нехорошо…»

– Вы бы еще свои портупеи на головы повязали! – брюзгливо проворчал Дон, усаживаясь в машину. Нашел-таки, к чему прицепиться – у второго номера, Константина, пиджак не был застегнут и виднелась оперативка с табельным «ПМ» под мышкой.

Константин зарделся и моментально застегнулся на все пуговицы – в последнее время Дон частенько безжалостно третировал свое окружение. Стареет аналитическая машина, сочувственно подумал я.

– Поехали, – кивнул Дон и раздраженно заметил: – Да пережди, когда губернатор отъедет! Не хватало мне еще его пыль глотать! – Чуть помедлив, он вдруг сообщил ни к селу ни к городу: – Пахом недоволен. Говорит – зря заказник запалили, беспредельщики. Говорит – заставит кого-нибудь отвечать за это дело.

– Во как! – делано удивился я. – Их величеству, значится, не понравилось злодеяние братвы! А что губернатор? Мэр? Начальник УВД? Как они на это отреагировали?

– А никак, – Дон болезненно скривился. – Что ты прям как маленький! Не знаешь, что ли, – одна мафия! Они этим бритоголовым готовы в жопу дуть, лишь бы те не воевали друг с другом и бабки вовремя отстегивали! Тьфу…

Я деликатно промолчал. Очередной маразматический припадок – голова, какая бы светлая она ни была, от чрезмерной нагрузки периодически валяет дурака. Особенно если этой голове перевалило за шестой десяток. Понося «одну мафию», Дон забыл про свое место в ней – прочное, надежное местечко в устоявшейся системе, которую не в состоянии порушить ни одна сила в мире. Такое со стариком иногда случается – он вдруг забывает, что собственноручно создал нашу фирму – универсальный аппарат для масштабного отмывания «черного нала» – и что без «бритоголовых» фирма моментально придет в упадок…

– А как там поживает бывшая центральная группировка? – осторожно спросил я после некоторой паузы.

– Благополучно отдала концы, – довольно спокойно ответил Дон. – Теперь у них – эс-эн-бррр.

– Эс-эн – что? – не вполне врубился я.

– Союз независимых бригадиров, – ядовито продекламировал Дон, – короче, чушь собачья. Они пытались доказать, что совершенно независимы, но тем не менее хотят взаимосуществовать в рамках какого-то там союза… ммм… Ну, в общем, пытались мне втулить, что все должно идти, как и ранее, – наши с ними отношения.

– А ты? – заинтересованно подбодрил я патрона. – Ты их обнадежил?

– Хрен по всей морде – выражаясь твоим диалектом, мой френд, – сказал Дон. – Во-первых, я указал им на несвоевременность затеянного разговора. Во-вторых, я напомнил, что все дела имел лишь с Феликсом. И потребовал, чтобы ко мне прибыл его законный преемник – для уточнения деталей нашего совместного бизнеса.

– А есть таковой? – поинтересовался я.

– Естественно, нету! – Дон пожал плечами. – Откуда может быть преемник, если Феликс никого не подпускал к своим финансовым операциям. Они даже понятия не имеют, насколько эта система громоздка и хрупка. А потому ведут себя очень нагло – я бы сказал, неприлично ведут. Намекают…

– На что намекают? – встрепенулся я. – Обо мне говорили?

– Ты – разговор особый! – Дон не поленился повернуться, чтобы удостоить меня уничтожающим взглядом. – Намекают на грядущие осложнения для нашей фирмы, если мы с ними не придем к консенсусу. Ты представляешь?!

— А не послать ли их подальше? – предложил я. – На периферии у нас все тип-топ – там Бо, охранников достаточно… С другими группировками будем продолжать в прежнем режиме, а этих накажем материально… а? Чтоб другим неповадно было!

Дон нехорошо цыкнул зубом и на некоторое время задумался. По всей видимости, мое предложение импонировало – он даже довольно покрутил головой, видимо, представляя, как бы это было прекрасно – послать подальше всех этих наглецов и спокойно выжидать, когда они приползут просить прощения, утонув в тщетных попытках отмыть свои вонючие деньги самостоятельно. Покачав головой, Дон тяжело вздохнул:

– Увы… Придется работать с этими. Во-первых, слишком большие убытки для фирмы, во-вторых, как бы все это не вылилось в кровопролитную войну, которая никому не нужна.

– Ясно, – потухшим голосом проговорил я – была, знаете ли, надежда, что шеф захочет прищучить этих зарвавшихся эсэнбррцев, и тогда мои проблемы решились бы гораздо проще. – Значится, будут они теперь помыкать нами как хотят…

– Не будут, – успокоил меня Дон. – Я им на пятницу встречу назначил – всем четверым. Преподам урок макроэкономики. Если они не круглые идиоты, должны проникнуться всей серьезностью создавшейся ситуации и резко зауважать нас как единственного надежного партнера, стоящего на могучих ногах и имеющего феноменально крепкую спину.

– Ну а что со мной? – с замиранием сердца поинтересовался я.

– А ничего, – Дон беспечно махнул рукой. – Ты, как всегда, убыточное оборудование для фирмы, мой френд.

– Насколько убыточное?

– На сто двадцать штук баксов.

– Не понял, – удивился я, – откуда дровишки?

– Двадцать штук – этому… – Дон досадливо поморщился, щелкая пальцами.

– Сане Бурому, – подсказал я.

– Ага – ему, – обрадовался Дон. – И сто штук – матери убиенного тобою в субботу невинного отрока.

— Ни хера себе, невинный! – возмутился я. – Он в меня стрелял! Они напали первые – хотели Оксанку изнасиловать. Если бы у него не было ствола – была нужда мне его валить! Ха! Невинный! Эти уроды – эс-эн хрен знает что, – они в курсе обстоятельств субботнего конфликта?

– В курсе, – подтвердил Дон. – Они знают, что тот мальчик хотел пристрелить тебя и за это ты его укокошил. И еще они знают, что их эти… м-м-м… вот – их «быки» первыми до вас докопались. Поэтому они согласны помириться, а не загасили тебя сразу же, как только это произошло. Так они сказали.

Я саркастически хмыкнул. Вот деятели! Говоря Дону, что пощадили меня ввиду явно правомерных деяний с моей стороны, бригадиры сильно кривили душой. Для этой публики глубоко по барабану, права жертва или нет – имели уже счастье убедиться. Попался на пути – будь добр, умри. Так было и в этот раз. После происшествия в заднем дворе «Тюльпана» мы с Оксаной оперативно умотали к ней на хаус, и оттуда я позвонил домой, велев Стасу немедленно забирать Милку с нянькой, самые необходимые вещи и отчаливать на моей «Ниве» в Милкину квартиру. Стас – опытный зечара, быстренько врубился в ситуацию и спустя сорок минут позвонил мне из Милкиной квартиры, сообщив, что успешно эвакуировал дам и даже прихватил (ну не жлоб ли?) «Панасоник» с видаком – чтоб не скучно было. А вчера утром я прокатился домой и обнаружил там явные следы жизнедеятельности злых посетителей. Жилище мое являло собой жалкое зрелище. Я от души благодарен этим товарищам, что они не удосужились завершить акт бытового вандализма качественным поджогом, но совершенно не согласен с суммой предъявленного иска: по моим подсчетам, разъяренные товарищи злосчастного Юры причинили моей собственности убыток как раз на половину требуемой ими суммы. Они поломали всю мебель, расстреляли компьютер, холодильник, музыкальный центр, испортили какой-то гадостью паркет, вдребезги разбили стекла и уничтожили весь мой гардероб. Это они так меня «простили»!

– А Феликс говорил, что Сане Бурому надо дать пятнадцать штук, – некстати вспомнил я. – И я совсем не согласен платить сто штук матери этого пацана – ведь он сам виноват! Если бы мы заявили в милицию о случившемся, этих двоих, оставшихся в живых, привлекли бы как соучастников бандитского нападения! Ха! Сто штук им заплати!

– Феликса нет, – мудро напомнил Дон. – А платить придется – сам знаешь. Помимо этого, товарищи желают, чтобы ты в ближайшее время пожаловал на разборку к бригадиру Центрального района. – Дон многозначительно поднял вверх указательный палец, акцентируя мое внимание. – Он соберет своих людей, и ты публично принесешь свои извинения. Улавливаешь?

– Ага – разбежался! – Я негодующе фыркнул. – Вот все брошу щас и побегу извиняться!

– Придется, мой мальчик, – Дон сокрушенно развел руками. – Придется – если жить не надоело. И еще – они сказали, что, пока ты не отдашь деньги и не извинишься, жизнь твоя ничего не стоит – любой… эээмм… да, любой «бык» может тебя ухайдакать там, где обнаружит.

– Ну и что мне делать? – задал я совершенно ненужный вопрос.

– Бабки мы заплатим – не проблема, – небрежно бросил Дон. – А насчет извиниться – подумай хорошенько. Мне кажется, стоит поступиться некоторыми принципами ради сохранения жизни. Подумай.

– Ага, я подумаю, – мрачно пообещал я. – Время до пятницы есть…

– Мне кажется, не стоит тянуть до пятницы, – заметил Дон. – Ты быстрее думай – а то как бы не получилось так, что думать будет нечем… А насчет денег – можешь не сомневаться, я эти сто двадцать штук с них выдою в десятикратном размере. Если все нормально пойдет…

Еще с полчаса мне пришлось скучать в «Линкольне» возле «Тюльпана», куда Дон зашел, чтобы символически отметиться на поминках. Твердоголовый Иван развлекал меня историями об ужасных киллерах, которых якобы в последнее время развелось как собак нерезаных, я боролся с закономерным желанием придушить этого сильно информированного сказочника и мрачно размышлял над сложившейся ситуацией, отвечая что-то невпопад. Затем мы убыли в офис, где я пообедал в гордом одиночестве, спустившись в наш подвальчик, где мне пришла в голову мысль поделиться своими заморочками с Бо.

Поднявшись к себе в кабинет, я некоторое время гипнотизировал взглядом телефон и размышлял, в какой форме преподнести боевому брату свои затруднения. Бо – парень простой, и все проблемы, возникающие у него на пути, решает наипростейшими способами. Он не терпит хитроумных нюансов и многоходовых комбинаций, которые так присущи моему патрону – гиганту мысли Дону Чанкветадзе. Год назад я имел неосторожность слишком прямолинейно попросить его о помощи в решении одной небольшой проблемки, и Бо решил ее моментально – с той же прямолинейностью. Неподалеку от одного из наших магазинов стоит «неблагополучный» дом – там живут сплошь одни алкаши, бичи и уголовники. В один прекрасный день население этого домика пополнилось персоной весьма некстати откинувшегося Кеши Балагура (кличка), отдолбившего семерик от звонка до звонка, приближенного новотопчинского вора Пахома. Этот славный малый начал приставать к симпатичной продавщице магазина – жене одного нашего телохранителя. Муж попытался было дать отпор негодяю, но Кеша с дружками зверски отметелил парня и пригрозил сделать ему и его супруге публично нехорошую штуку (привожу дословно: «…тебя, чмо е…ное, отпидарашу прям на прилавке, при людях, а красючку твою будем е…ть всем кодланом, пока не кончится!»). Меня, как специалиста по связям с периферийной братвой, попросили обратиться к Бо, дабы он как-то вразумил зарвавшегося блатяка. Ну, я попросил. Этим же вечером Бо прикатил со своими тремя «якудзами» к злополучному магазину, дождался, когда Кеша Балагур припрется приставать к несчастной продавщице (я сидел в машине рядом с Бо и показывал ему, кто есть ху), вразвалку подошел к блатному и мягко посоветовал ему сюда больше не ходить.

Кеша отреагировал стандартно – обозвал Бо «узкоглазой сукой» и достал выкидной нож. Это было последнее в его жизни движение – Бо убил блатного страшным ударом кулака в лоб. Зафиксировав агонию, глава периферийной группировки вернулся в машину и поинтересовался у меня: «А ты что – сам не мог этого придурка рассчитать?» А когда я со смятением в душе принялся повествовать, какая это важная персона в блатном мире и как могут осложниться условия существования того, кто осмелился поднять руку на оную персону, Бо ласково заметил: «А я фуй ложил на все эти персоны – ты же знаешь…»

После этого случая Пахом потребовал Бо на «стрелку» – для разбора. На «стрелку» Бо явиться не счел нужным, зато позвонил вору по телефону и выдал ему нечто в таком контексте: «Сиди, чмо, где стоишь, пока жив. Попадешься кому в моем районе – убью. Свободен, чмо…» – и бросил трубку.

Вор объявил на всю периферийную группировку «крест» и поклялся, что самолично вырвет Бо глаза. Бо на этот «крест», пользуясь его излюбленным выражением, «фуй положил». Он, кстати, за время своего сидения в кресле главы периферийной группировки ни разу не заплатил в общак – Пахом на это безобразие закрывал глаза, зная заочно о скверных манерах нового хозяина периферии и памятуя об удаленности и самостоятельности этого бандформирования, совершенно независимого как от города, так и от городских авторитетов. И хотя Бо ни разу не обмолвился о несложившихся взаимоотношениях с воровским миром Новотопчинска, я чувствовал себя виноватым в том, что втянул своего боевого брата в эту передрягу. Мог бы поговорить предварительно с Кешей Балагуром, представил бы ему Бо – глядишь, не было бы такого печального финала…

Так вот. Решив позвонить Бо, я хорошенько продумал, как преподнести ему свои заморочки, чтобы это не вызвало обвальных последствий регионального масштаба.

Дождавшись, когда на том конце телефонного провода раздастся ритуальное сопение моего боевого брата, я представился:

– Это я. У меня проблемы.

– Ну, – сонно сказал Бо (наверняка пообедал и валяется в предбаннике с какой-нибудь толстенной книгой).

– Я тут одного парнишу из центральной группировки уложил. Случайно, естественно… м-м-м… короче, он меня хотел пристрелить, а я его стукнул неудачно – пьян был.

– Ну?! – удивился Бо.

– Ага… Так вот, теперь они требуют сто двадцать штук баксов и публичные извинялки перед всей братвой.

– Во как! – оживился Бо. – Ну и что ты?

— Дон согласен отдать им бабки. Дело в том, что нам нельзя ссориться с этой… с этими бригадирами. Они нас кормят – сам знаешь Но вот извиняться… понимаешь – они же сами виноваты! И тогда – на вокзале, и в субботу, около кабака… Знаешь, братан, я вот сейчас размышляю, как мне поступить…

– Кого-то надо замочить? – деловито осведомился Бо.

– Нет-нет, что ты! – всполошился я. – И так уже… А еще я с мамедами поцапался – кажется, очень неудачно упал там один. Даже и не знаю, как там оно обернулось…

– Возле овощного рынка? – уточнил Бо. – В субботу?

– Да-да, возле рынка. И именно в субботу, – подтвердил я и поинтересовался: – Откуда информация?

– Болтают, – уклончиво произнес Бо. – Тот мамед сдох. Теперь они ищут «СААБ-9000» цвета электрик. Номера не знают.

– А-а-а-а, вон как, – уныло протянул я. – Плохо дело… Но то, что номера не знают, – уже лучше, уже лучше…

– Да им по барабану, что номера не знают. Один хер – найдут скоро, – успокоил меня Бо. – У нас в области таких тачек – раз-два и обчелся.

– Ну, спасибо, командир, – успокоил, – поблагодарил я Бо. – Теперь я даже и не знаю, что делать…

– Прорвемся, – оптимистично пообещал Бо. – Если совсем припрет, бросай все в задницу и рули ко мне. Тут тебя никакая падла не достанет. Это я тебе гарантирую.

– Да я вот тоже подумываю, – несколько приободрился я. – Только жалко все бросать! Дона жалко, жалко дом, фирма – как родная… ну, сам понимаешь…

– Не понимаю, – не согласился Бо. – Дон без тебя не помрет – это сто пудов. Дом продадим – купишь себе в Верхнем Яшкуле дворец. Работу я тебе дам – всяко-разно. Что еще?

– Да все так, все так, братан, – сказал я. – Только вот… ну, не знаю. Я попытаюсь, конечно, выкарабкаться, а ежели не получится – тогда жди в гости насовсем. Я и то рад, что у меня есть запасной вариант, – если что, ноги в руки – и айда!

– Ну смотри, выкарабкивайся, – разрешил Бо. – А может, кого надо мочкануть, а? Тут ведь как – лучше, бывает, сразу мочкануть, а потом уже разбираться. А то как бы не пожалеть потом…

– Ну что ты, что ты! – воскликнул я. – Ни в коем разе! Пока тихо-мирно все идет – дышать можно…

– Ты где живешь? – прервал меня Бо.

– В смысле? – удивился я. – В какой стране?

– Да на хер мне сдалась твоя страна! – обиделся Бо. – Страна! Ха! Ты после того, как завалил «быка», съехал с хаты?

– Ну, съехал, – подтвердил я, подивившись прозорливости Бо. – А ты откуда знаешь?

– Че тут знать – и так ясно. Был бы дураком, если бы не съехал. Завалили бы тебя – и всех делов… Так где живешь?

– У Оксаны пока, – смущенно признался я. – У нее муж на неделю в командировку укатил. Стас с Милкой и нянькой – у Милки, так у них там перенаселение… Ну, пока перебьюсь, а потом видно будет. Может, утрясется все.

– Утрясется! – язвительно передразнил Бо. – Оно само по себе никогда не утрясется. Ты вот что – не живи у Оксаны.

– В смысле? – не понял я.

– Мамеды, – коротенько пояснил Бо.

– И что мамеды? – продолжал упорствовать я.

– Они тачку быстро вычислят, заявятся к Оксане и грохнут тебя, – нарисовал перспективу Бо. – Поэтому давай так – жить будешь пока у меня. Лучше ты утром будешь час тратить на дорогу, чем тебя грохнут – я так думаю.

– А Оксана? – несколько обескураженно поинтересовался я. – Как с ней?

– Пусть пока уедет куда-нибудь – на время, – посоветовал Бо – в голосе его я не уловил ни малейшего намека на озабоченность. – У нее муж есть, связи – она выпутается. И еще – это же ведь не она грохнула мамеда, а ты. Ее, если поймают, привлекут только в качестве приманки. Чтобы повязать тебя. Че непонятно?

– Да все понятно, все так, – засомневался я. – Только вот…

– Короче! – не выдержал Бо. – Я и так уже много сказал, малыш. Все бросай в задницу, езжай ко мне – там видно будет.

– Ну ладно, – сдался я. – Сейчас заеду, посмотрю, как там Милка со Стасом, – и к тебе. Идет?

– Не хер никуда заезжать! – рассердился Бо. – По телефону позвонишь – и хватит с них. Они уже большие – без тебя перебьются. Все – у меня уже язык болит. – Бо зарычал что-то нечленораздельное и бросил трубку.

– Ну – раз так… – сказал я в коротко загудевшую трубку и пошел к Дону – отпрашиваться.

Вопреки обыкновению, Дон не стал выговаривать мне о необходимости интенсивной работы в это трудное для фирмы время – он был сосредоточенно-хмур и о чем-то напряженно размышлял. Я набрался наглости и попросил недельный отпуск – дескать, мне необходимо утрясти кое-какие проблемы семейного характера и вообще…

– В пятницу чтоб был на совещании с бригадирами, – не дослушал Дон. – А пока можешь убираться ко всем чертям. Деньги я отдам в пятницу – на совещании. Там же попросишь прощения у бригадиров и после этого отправишься с ними, куда прикажу, – просить прощения у остальных. Ты мне нужен живой. Вопросы?

Вопросов у меня не оказалось. Дон настоятельно посоветовал мне никуда не высовываться из дома (он не знал, в каком состоянии мой дом!) и, если что, – немедленно звонить ему. Я торжественно пообещал следовать всем его рекомендациям и помчался в кабинет – заказывать такси. Вопреки совету Бо, я все же решил заехать к Милке и Стасу – и совсем не потому, что здорово по ним соскучился. Просто во дворе Милкиного дома стояла моя лайба, и для того, чтобы отправиться в Верхний Яшкуль, мне нужно было забрать ее. Ехать туда на такси, даже при моем ударном заработке, было бы непозволительной роскошью.

Я уже запер кабинет и собрался было спуститься вниз, как в приемную вышел Дон и поинтересовался, почему сегодня Оксана не на работе. Я недоуменно пожал плечами – действительно, почему? На похороны она ехать отказалась, и в офис утром я прибыл один, поскольку у этого изнеженного создания – с попустительства Дона, кстати, – рабочий день начинается в 12.00 и заканчивается в 17.00 – с перерывом на ленч в течение 20 минут. Неплохо, не правда ли?

– Она мне ничего не говорила, – сообщил я Дону и вновь отпер кабинет, чтобы позвонить даме сердца и поинтересоваться, что ей помешало вовремя явиться на работу.

Оксанин телефон молчал. Я три раза сдублировал попытку дозвониться – результат нулевой. Легкая тревога, еще не имевшая отчетливой формы, вползла в мою легкоранимую душу.

– Я заеду, уточню – потом перезвоню, – пообещал я Дону и покинул офис в некотором замешательстве. В принципе ничего особенного в отсутствии психоаналитички на рабочем месте не было. Такое и ранее случалось: то у нее насморк, то бессонная ночь одолела после напряженного творческого вечера (эта фурия пишет женские романы и успешно печатается), то вообще ей ломы вставать – да мало ли причин могло возникнуть у капризной красавицы для того, чтобы остаться дома! Тем не менее обстановка требовала разобраться в ситуации: Бо был прав, утверждая, что мамеды могут запросто выйти на след «СААБа» и взяться за всех, кто имеет к нему хоть какое-то отношение.

Выйдя из офиса, я обнаружил у входа «99-ю» с включенным мотором.

Водила улыбчиво покивал мне головой и сделал гостеприимный жест – прошу! Я уселся на правое переднее место, накинул ремень (гаишники у нас зверствуют – не дай бог!) и, назвав адрес Оксаны, запоздало поинтересовался:

– Вы «Курьер»?

– Ага, «Курьер», – подтвердил водила – коротко стриженный крепкий парень с татуированными запястьями. – Обязательно «Курьер». – И тронул машину с места.

– Слушай, сказали вроде бы «шестерка» должна подойти! – вспомнил я и обмер, как тот Плейшнер в предчувствии провала. – Ну-ка притормози!

– Назад смотри, – посоветовал водила. – Только медленно.

Я медленно обернулся. Сзади находилось двое коротко стриженных молодых людей атлетической антропометрии – как я их проглядел в процессе посадки, ума не приложу! Ага – вон накидочка из плюша, наверно, лежали на задней сидушке, прикрывшись накидочкой… Ай-я-яй! Вот это я сдал! Вот это я деградировал в профессиональном аспекте! Сел в чужую тачку и не заметил двух лишних мужиков – два балла…

– Оберни левое запястье четырьмя витками, – порекомендовал мне тот, что справа, – кареглазый крепыш с какими-то проблесками интеллекта во взоре. – Держи, – он бросил мне на колени катушку широченного скотча.

Я послушно взял скотч и сделал, что приказали. Вообще-то, насколько вы успели понять, я не настолько послушный, чтобы с пол-оборота выполнять распоряжения этой быкообразной публики. Я бы предпочел зарядить тому, что слева, наотмашь кинтасами в шнопак, забодать водилу башкой в висок и придушить того, что справа сзади. Потому что «быков», какой бы они славной группировке ни служили – без разницы, – я патологически не перевариваю. В том, что это «быки», сомневаться не приходилось: они у нас в городе все одинаковые. У этих «бычков», сзади меня, имелись пистолеты с глушаками – вот в чем загвоздка! И держали они их очень даже сноровисто – один вставил ствол между креслом и подголовником, уперев мне его в затылок, а второй зафиксировал оружие, прижав его к сиденью водилы и направив между креслами мне в бедро.

– Молодец, – похвалил меня кареглазый. – Теперь – руки назад.

Я выполнил и эту команду – они замотали мои запястья скотчем, и мне пришлось неудобно сесть боком, разместив спутанные за спиной руки между сиденьями.

– У нас с вашими буграми все обговорено, пацаны, – медленно проговорил я, стараясь придать своему тону уверенность. – Бабки отдаем, извинялки приносим – в пятницу все будет утрясено. Смотрите не наделайте глупостей!

– Заткнулся бы ты, – сказал кареглазый. – А то мой кореш тебя боится – говорят, ты неслабый рукопашник! Так он с испугу может тебе в жопу стрельнуть! А, Митяй?

– Запросто, – басом ответил Митяй. – Как только он губами зашевелит, так и боюсь – у меня со страху аж х…й встает!

Ребятишки довольно заржали, демонстрируя хорошие зубы, – я, наблюдая в зеркало, от души порадовался, что существуют еще в нашем загаженном мире такие вот крепенькие экземпляры. Таких и ломать-то жалко – сердце кровью обливается!

– Ребятки – напрасно вы так, – ласково проговорил я, стараясь выглядеть мудрым и прозорливым. – Охранники в офисе видели вашу тачку и запомнили номер. Там, куда я еду, меня ждут – так что, если не прибуду вовремя, подымут тревогу…

– Нам сказали – тебя привезти, и всех делов, – миролюбиво сообщил кареглазый. – А то, что нас засекли ваши охранники и тебя где-то ждут, – нам по барабану… Нам токо че-то непонятно, про каких ты там бугров тянешь – у нас бугор один!

– Как один? – удивился я. – Вы чьи, ребята?

– Кировские мы, – охотно сообщил кареглазый и ответно удивился: – Ты че застыл, паря?

А я действительно застыл. Страшная догадка обожгла меня и на секунду парализовала мышцы. С кировской бригадой я никогда не конфликтовал – она «работает» на окраине города, в промышленном районе, где я ни разу не был. И мне вроде бы нечего расстраиваться – я им ничего не должен. Но вот бригадир Кировского района… бригадир… черт, а я уже совсем выбросил это из головы, считая, что данный фрагмент моей жизни никогда более не вернется ко мне в виде какой-нибудь непредвиденной пакости! Бригадиром Кировского района был некто Виктор Романович Снегов по кличке Протас – сын Романа Снегова, выброшенного мною две недели назад в «шестисотом» «мерсе» с неудобного для поворота участка шоссе № 127…

ГЛАВА 10

Кировская бригада, в отличие от остальных бандформирований Новотопчинска, состояла преимущественно из полуграмотной шпаны фабрично-заводского разлива. Если остальные группировки имели четко выраженную структуру синдиката со всеми традициями, условностями и своеобразной номенклатурой, то в кировской бригаде ничего этого не было. Не было спортзалов с хорошо оборудованными тирами, массажных кабинетов, саун и инструкторов рукопашного боя, не было дисциплины, подчиненности и совершенно отсутствовало чинопочитание иерархов, входящих во внутреннюю структуру клана. Кировцы поголовно были представлены малограмотным рабочим людом, издревле ютящимся в коммуналках и «хрущобах» и потому имеющим великолепную криминальную спайку. Представьте себе: на огромной площади располагается целый ряд крупных промышленных предприятий всероссийского значения, а вокруг этих предприятий, прямо в промышленной зоне, компактно понатыканы дореволюционные трущобы, в которых проживает все низшее сословие нашей славной тяжелой индустрии. В плане раскрываемости Кировский был и остается «мертвым» районом: сколько помню, там никогда не был изобличен хоть один убийца, несмотря на многочисленные трупы ежедневной свежести, никогда никто не писал заявлений о грабежах и изнасилованиях (а грабят и трахают кого попало в каждом подъезде!) и никто не выступал в средствах массовой информации с жалобами на ухудшение криминогенной обстановки в районе. Кировцы всегда разбирались со своими проблемами сами. Я еще в детстве усвоил: увидел кировца – перейди на другую сторону улицы. Никто из нас не рисковал приближаться к границе Кировского района и не дружил с девчонками, там проживавшими, – это было смертельно опасно. На этих отправных моментах, собственно, и зиждятся особенности устройства кировской бригады. Это плохоуправляемая банда отчаянных головорезов числом что-то около семидесяти человек, специализирующаяся на торговле дешевым наркотиком – «чернухой», доступным по ценам для обитателей рабочего района, торговле дешевыми проститутками – дочерьми этих же самых рабочих, торговле краденым (сюда из города тащат все, что под руку подвернется) и, помимо этого, организации азартных игр. Кировская братва – самая дурная и непредсказуемая во всем городе, они могут отмочить любой идиотский номер, не сообразуясь с интересами своего финансового благосостояния. Для них главное – сохранить имидж самой отвязной группировки. Короче, дикие. Пахом, вор Новотопчинска, товарищей из кировской бригады иначе как «беспредельщики» не обзывает, несмотря на то, что кировцы исправно платят в общак и к Пахому относятся хорошо. К стыду своему, я должен признаться, что наша фирма не делает исключения: мы имеем с ними какие-то отношения по части отмывания их «черного нала» на территории деревообрабатывающего комбината, что в Кировском районе располагает тарный цех, который пашет исключительно на нашу фирму.

Рулит всей этой бандой старший сын Снегова, Протас – здоровенный мрачный парниша, обладающий первобытным интеллектом и чрезвычайно обостренным чувством опасности. Как и папашу, его неоднократно пытались списать в расход разные товарищи, мнящие (тут будет уместно сказать – мнившие!) себя крутыми и ловкими парнями. Тех парней давно уже нет в природе – их могилки вы можете обнаружить в разных местах обширного Новотопчинского кладбища. Протас славен тем, что может укокошить любого, кто ему не понравился чисто внешне, а потом поинтересоваться: а что, собственно, этому парню было нужно?! Чтобы иметь с этим маньяком дело, его надо расположить к себе с первой секунды общения – в этом случае есть шанс остаться в живых и заполучить своеобразное расположение всей кировской братвы. Если Протас укажет на вас своим приближенным и заявит: «Это – мой кореш!», вас в любом месте будут приветствовать кировские «быки» – обычно они это делают очень шумно и церемонно: орут с другого конца квартала: «Здорово, братуха!!!» – и бегут обниматься и лобызаться. Так что ежели вас угораздило удостоиться расположения Протаса и при этом вы не страдаете манией величия, вам очень скоро придется прятаться за тонированными стеклами собственного автомобиля, а по улицам города перемещаться приставными шагами, вертя головой на сто восемьдесят градусов и пребывая в готовности нырнуть в случае необходимости в первую попавшуюся подворотню…

Вот такой славный парень этот Протас, к которому меня везут. Быстро припомнив все, что я слышал об этом типе, я горько пожалел, что в свое время не удосужился завоевать расположение бригадира. И принялся размышлять, как бы ему понравиться с первого взгляда, с первого слова. Мне отчего-то не улыбалась перспектива быть застреленным где-нибудь на повороте шоссе только из-за того, что я могу чисто внешне не заимпонировать мрачному детине, вмешавшемуся в мою судьбу.

Мы остановились на повороте 127-го шоссе – том самом, откуда отправился в полет две недели назад папаша бригадира Кировского района. Я достаточно хорошо знаком с основами психологии и прекрасно понял, что это не более чем дешевый трюк с целью оказать давление на психику объекта, – тем не менее сердце мое тоскливо сжалось, когда из поджидавшего нас «Мерседеса-300» медленно выпрастался здоровенный детина и вразвалку приблизился к «99-й».

– Ну и что скажешь, покойник? – тяжелым низким голосом поинтересовался он, присев на корточки и оказавшись лицом к лицу со мной.

Я недоуменно пожал плечами – система кровообращения давно получила причитавшийся ей адреналин, дыхание работало на легкое перенасыщение организма углекислотой, при котором реакция замедляется и со стороны кажется, что человек вял, апатичен и совершенно безразличен к любой форме давления. В таком состоянии я могу врать все, что угодно, – ни один мускул на лице не дрогнет.

– Тебе че – язык отрезали, идиот? – по-своему истолковал мое молчание Протас. – Или ты думаешь, что у Дона в «шестерках», значит, тута тебе все должны жопу целовать?

– Ничего не понял – совершенно ничего! – спокойно сказал я, выдержав немигающий взгляд водянистых глаз бригадира. – Я вашему району ничего не должен. С центральной братвой у меня заморочки – есть такое дело. Но с вами – никаких проблем.

Бригадир недовольно крякнул, показал на меня пальцем и пошел к ограждению. Кареглазый и Митяй сноровисто вытрусили меня из «99-й» и подтащили к краю оврага.

– Смотри туда! – скомандовал Протас, схватив меня за затылок и слегка пригибая голову книзу.

Я посмотрел – ничего особенного. Не успевшая зарасти травой борозда от проелозившего боком по склону «мерса» Снегова-старшего да отдельные кучки мусора – вот и все отличия от ситуации двухнедельной давности.

– Это здесь Роман Петрович разбился? – поинтересовался я с неподдельным любопытством в голосе. – Мне Дон рассказывал…

– Смотри!!! – взревел Протас и сильнее сдавил мой затылок. – Смотри, паскуда, и думай!

– Мы же не представлены друг другу, Протас! – хрипло пробормотал я, опасаясь, что этот придурок может в припадке ярости сломать мне шею. – Я тебя знаю заочно, ты меня – тоже. Я знаю, что у тебя горе, – но это же не повод, чтобы на первом встречном вымещать свою боль! Ты очень грубый, парень, – так дела не делаются.

Протас отпустил мой затылок, ухватил меня под мышки и рывком повернул к себе – силища, я вам скажу, как у буйвола!

– Ну-ка, ну-ка – что ты там прогундел, огрызок? – заинтересованно спросил бригадир. – Повтори – да повнятнее!

– Если ты мне развяжешь руки, дубина, да отдашь своим парням ствол, я тебе покажу «огрызка», «бык» ты недоделанный!!! – весомо продекламировал я, внутренне обмирая от страха. – Или тебе слабо, индюк?

Эх, как заливисто хохотали приближенные Протаса, обрадованные моим выступлением! Митяй и кареглазый пополам сложились – как после хорошего удара в печень, водила «трехсотого» заинтригованно выставил башку из окошка и, распахнув пасть в золотозубом оскале, гыкал на вдохе, стукая ладонью по дверце. Владелец «99-й», парниша с татуированными запястьями, и Протас удивленно переглянулись и синхронно пожали квадратными плечами.

– Ну-ка, Фома, распеленай его, – грозно прищурившись, распорядился бригадир.

Кареглазый достал здоровенный тесак и одним движением располосовал скотч, стягивавший мои запястья.

– Ствол, говоришь, отдать, – раздумчиво сказал Протас. – Ствол… Ну а че – можно! – Он выхватил из-под мышки увесистый «АПС», левой рукой извлек откуда-то из-под рубахи еще один и протянул оба пистолета Митяю. – Ну, давай, Арнольд ты наш недокормленный, – приглашающим жестом поманил меня бригадир. – Покажи дяде «огрызка». – Он махнул несколько раз руками, разминая плечи, крутанул корпусом и стремительно выбросил перед собой кулак – будто из пращи булыжником зарядил.

– Что – прямо здесь? – Я несколько замялся. – Тут, между прочим, мы не одни – вон, тачки туда-сюда летают! Нас могут не понять…

– Да и хер с ими, – невозмутимо произнес бригадир. – Тебе не все равно, где помереть?! На!!! – Протас обманчиво болтанул корпусом вправо и резко ударил ногой вперед, целя мне в грудь. Отпрыгнув в сторону, я подсек опорную ногу противника размашистой «вертушкой» – Протас грохнулся на спину и пару секунд лежал недвижно, удивленно лупая на меня своими мохнатыми ресницами.

– Большой шкаф громко падает, – констатировал я, протягивая поверженному бригадиру руку. – Тренироваться надо, Витек! Что ж ты сразу попер – положено разведку боем проводить, мало ли какой противник может показаться?

Проигнорировав мою руку, Протас напружинил лопатки и одним прыжком красиво выскочил в стойку – несколько тяжеловато, но очень сноровисто.

– Не в счет, – хрипло пробормотал он и несколько сконфуженно добавил, зыркнув на своих приближенных: – Ну, обмишулился малость… Ком! Ком, Беби!

– Ну, на тебе «ком», – согласился я и медленно пошел на бригадира, опустив руки вдоль туловища. Дождавшись, когда я оказался в пределах досягаемости его булыжников, Протас быстро провел боксерскую серию, целя мне в голову. Я три раза увернулся, четвертый удар угодил в плечо, намертво отсушив руку и развернув меня на девяносто градусов, почти спиной к вектору атаки. Из этого положения я, чуть прогнувшись, стремительно выстрелил пяткой в грудную клетку противника, сознательно завышая точку приложения усилий. Бригадир вспорхнул спиной вперед, будто напоровшись на стенку со всего разбега, и рухнул на землю.

– Во-о-о!!! – синхронно вырвалось из уст наблюдавших за поединком.

– Фуля «во-о-о»!!! – передразнил я, подходя к поверженному бригадиру и подавая ему руку вторично. – Попал бы в солнечное сплетение – тогда было бы вам «во-о-о»!

Бригадир принял руку и, кряхтя, медленно поднялся, морщась от боли. Секунд десять он восстанавливал дыхание, затем с надрывом произнес:

– И… иде ж ты так надрочился, малой? Да я в этом городе любого урою одним ударом! Оо-о-ох, зараза, – всю грудину отшиб… зараза!

– Да ты мне тоже плечо отсушил, Витек, – миролюбиво сообщил я. – Рука теперь неделю не будет работать. – Тут я соврал – рука уже начала потихоньку отходить. – Попади я под любой из твоих ударов – унесли бы! Я всю жизнь тренируюсь, – продолжал я и, чтобы добавить себе весу, добавил: – Черный пояс по пяти видам единоборств, трехкратный чемпион России по боям без правил: 95, 96, 97-й годы…

– Ну! – удивился Протас и переглянулся с приближенными – те пожали плечами.

– Вот тебе и «ну»! – произнес я и, закрепляя успех, добавил: – Прошу заметить – абсолютный чемпион! Там такие маховики были – что ты! Вам таких за всю жизнь по телевизору не увидать – не то что вживую! Мастера экстракласса… – И замолчал.

Отряхнувшись, бригадир водворил «АПСы» на место и жестом пригласил меня присесть в «трехсотый». Я забрался на заднее сиденье, бригадир уселся спереди, помедлил несколько секунд и сказал:

– Ну… чую – зря я тебя потревожил. Зря. Я в принципе и до этого мороковал – не может быть, чтобы такой заметный пацан, с таким положением… Ага.

– А в чем дело? – поинтересовался я. – Может, я могу чем помочь?

– Вряд ли, – Протас сожалеюще покачал головой. – Вряд ли… Но, чтобы, значит, не было между нами недомолвок, слушай сюда. Короче, пахан мой расшибся – знаешь.

Я утвердительно кивнул и вновь напрягся, мобилизуя организм на работу в вялотекущем режиме, исключающем острую реакцию и эмоциональные всплески.

– Сиганул, придурок, с этого поворота в овраг, – продолжал Протас, показав рукой за окно. – Щас лежит и ни хера сказать не может – остальные, кто с им были, значит, дуба дали… ага. А он, значит, токо глазами хлопает… – Бригадир отвернулся и на некоторое время замолк.

Мне стало грустно. Снегов-старший, как прозорливо предрекали аналитики ПРОФСОЮЗА, не умер, несмотря на ужасное падение с большой высоты и хаотичные скачки машины по крутому склону. Несмотря на то, что его судьбой занимался профессионал (извините за нескромность!), Роман Петрович вновь остался в живых. Трое его спутников отдали концы еще до прибытия бригады «Скорой помощи», а сам владелец «шестисотого» «мерса» получил компрессионный перелом позвоночника, перелом грудины, обширную контузию и в настоящий момент, под охраной парного круглосуточного поста, выставленного кировской бригадой, находился в нейрохирургическом центре областной поликлиники. Он опять выкарабкался, этот стойкий деревянный король, – дурная привычка жить сработала даже в такой безысходной ситуации. Только, как мне кажется, на этот раз Роман Петрович несколько поторопился цепляться за зыбкую кромку нашего несовершенного мира. Врачи дали стопроцентный прогноз – жить он будет хоть тридцать лет – при соответствующем уходе, а вот двигаться – увы…

– Ну так вот, – продолжил бригадир, закурив, – там получилась одна интересная штуковина… – Протас потыкал в сторону оврага: – На склоне мы нашли порванную резиновую бабу. Врубаешься, кореш?

Я мудро кивнул и несколько напрягся – повествование становилось интересным.

– Мне стало интересно – откуда это тута такая штуковина появилась, – вещал бригадир. – Подрядил я, значится, одного толкового пацана из ментов разобраться, че по чем. Так вот – пацан тот дал интересный результат: баба новая – токо купленная, можно сказать, а порвали ее колеса машины моего пахана… Врубаешься, корешок?

Я опять мудро кивнул, но на этот раз полагалось проявить любопытство:

– Получается, что машина твоего отца наехала на эту резиновую бабу?

– Получается, – бригадир сожалеюще пожал плечами. – Получается, что она была надута, когда пахана тачка на ее наехала, – так эксперты заключили… ну, по характеру повреждений. Ага… Получается, что какая-то падла подбросила эту самую бабу под колеса моему пахану, и из-за этого он сиганул с поворота…

– Это мент так сказал? – осторожно поинтересовался я. – В смысле – эксперты такое заключение дали?

– Ни хера они не дали! – сурово произнес Протас. – Водила бабу увидал и начал тормозить – вот их и выкинуло с поворота. Он думал, что она настоящая, баба-то… они ж быстро ездют – пахан любит… любил быстро ездить… Ага – вот так… Ну – соответственно, на такой скорости хер разберешь, настоящая или как…

– Значит, ты думаешь, что кто-то подложил бабу на шоссе и поэтому…

— Я не думаю! – прервал меня бригадир. – Я знаю! Знаю – и точка. По-другому быть не могло… Там ещё какой-то педераст керамзит просыпал – во-он от средины поворота и метров на двадцать, – бригадир показал рукой на поворот. – Я бы всех этих уродов, что на самосвалах ездют, перестрелял, да не получается – больно много народу надо в расход вывести, – бригадир досадливо прикусил губу – неспособность перестрелять всех самосвальщиков, по всей видимости, повергала его в состояние депрессии. – Ну а этот… который бабу подкинул… он, значит, воспользовался этим… ну, что керамзит там, ага… и подкинул, короче. – Протас решительно стукнул кулаком по раскрытой ладони, как бы утверждая абсолютную верность своей версии.

– Короче, ты предполагаешь, что твоего отца… эээмм… – Я замялся, подыскивая словечко.

– Завалили? – пришел на помощь Протас. – Ну естессно, братуха, – ты че! Конечно, завалили! Это еще не все – тута еще кое-какие нюансики есть. Ты думаешь – я че тебя вытащил из офиса?

Я недоуменно пожал плечами – действительно, чего это вдруг? Я бы не чувствовал себя ущемленным, ежели кировская братва вообще никогда не узнала бы о моем скромном существовании.

– «Нива»! – пояснил бригадир. – Врубаешься?

– Не врубаюсь, – я покачал головой. – Что – «Нива»?

– Ну, у тебя «Нива» есть? – досадуя на мою непонятливость, спросил бригадир.

– Есть у меня «Нива», – признался я. – А что?

– Ну во! – обрадовался Протас. – А ты говоришь – не врубаюсь! У этого гондона, который бабу подкинул, «Нива» была! Мы щас всех, у кого «Нивы», потихоньку шерстим. Ну – не всех, а тех, кто подходит по описанию…

– А как вы вычислили, что у него «Нива» была? – заинтересовался я.

– После этого, ну, как случилось, мы ломанулись по всем этим магазинам, что бабами торгуют, – пояснил Протас. – Их раз-два и обчелся. Стали интересоваться – а не покупал ли кто бабу накануне? И что ты думаешь – нашли! Тут неподалеку есть поселочек такой. Утта. Слыхал?

Я неопределенно пожал плечами, чувствуя, что меня одолевает острое желание как можно скорее завершить беседу и рвануть отсюда к чертовой матери – финал нашего общения обещал быть самым непредсказуемым.

– Ну, заброшенный такой поселочек – дворов на сто – сто двадцать, – продолжал бригадир. – Там тоже есть этот… секс-магазин.

– Секс-шоп, – автоматически поправил я.

– Откуда знаешь?! – моментально отреагировал Протас. – Ты че, там был?

– Не-а, не был, – отказался я. – Все магазины, что торгуют такими штуками, так называются – «секс-шоп». В переводе с английского – секс-магазин. Вот.

– А-а-а-а, вон что, – успокоился бригадир. – Ну, ясно тогда… Ну, короче, в том секс-шопе, в день, когда мой пахан с шоссе сиганул, продавец помер. От этого… м-м-м… как его – о! – от обширного инфаркта. Врубаешься?

Я покивал головой, не в силах что-либо произнести – такое глубинное знание подробностей начало приводить меня в уныние.

– И в тот день – как раз примерно в то же время, что продавец помер, – там один хмырь покупал резиновую бабу! – торжественно продекламировал бригадир. – Представляешь? Когда начали там всех подряд спрашивать, одна бабка сказала, что видела, как подъезжал мужик на «Ниве» и покупал бабу. Потом она – эта бабка – ушла и, чего дальше было, не знает. Но мужик, как она говорит, был городской, она его описала – лет, говорит, тридцать, симпатичный, крепенький такой… ага… Врубаешься?

– Короче, по всем статьям походит на меня, – вяло констатировал я. – И «Нива» у меня есть, и лет мне – тридцать, и крепенький я… Да?

– Ну, получается, – несколько смущенно признал бригадир. – Мы ж потом что – подняли гаишные учеты, отобрали все «Нивы», что в городе есть, отбросили тех, что моложе и старше, – ну, владельцев, значит, ага… Получилось не так уж и много – всего-то сорок три человечка. Вполне доступно для шмона. Врубаешься?

– Ага, врубаюсь, – подтвердил я и развил теорию бригадира: – Потом вы повезли бабке все фоторожи этих владельцев «Нив» на опознание – так?

— Повезли – а как же, – порадовался Протас моей понятливости. – Токо тута одна заморочка получилась – бабка больно старая. Номер, сука, запомнить не смогла, хотя машину сильно осматривала, как с магазина шла, – сама сказала, ага… Ну и по фотографии – тоже, говорит, узнать не могу. Ей, бля, значит, живого привези, чтобы он подвигался, поговорил, походил пред ею…

– Ну и что вы? – поинтересовался я. – Всех сорока трех ей будете возить?

– Ну конечно, будем, – как нечто само собой разумеющееся произнес бригадир. – Естессно, будем. Уже двенадцать человек привезли – не опознала, сучка. Ну – тем больше шансов, что действительно опознает.

– Я, значит, тринадцатый, – спокойно констатировал я. – Несчастливое число, Витек! Вот не повезло!

– Ну, так получилось, – бригадир развел руками. – Но с тобой в принципе все ясно…

– А как вы увязали того покупателя на «Ниве» с резиновой бабой на шоссе? – встрепенулся я. – Или тоже – только догадки?

– Обижаешь, начальник! – прогудел бригадир. – Догадки! Ха! Эксперты определили, что баба на шоссе – как раз с того магазина, где двинул кони продавец. Врубаешься? И это еще не все! – бригадир с торжеством во взоре погрозил мне пальцем. – Я поехал в клинику и спрашиваю пахана – а не было ли там где-нибудь поблизости – ну, перед этим самым – на шоссе какой-нибудь «Нивы»? И он мне глазами как начал лупать – было!!! Врубаешься? Я говорю – впереди ехала или как? Он подумал маненько – потом опять как начал лупать – впереди!!! А ты говоришь…

Я почувствовал себя примерно так же, как два года назад, когда ПРОФСОЮЗ, шантажируя меня при вербовке, продемонстрировал заснятый на видеопленку сюжет, где я укокошиваю бандитского банкира – Макса Берковича. Ай да бригадир! Сработал не хуже следственной бригады по особо важным делам. Теперь только осталось свозить меня на опознание – и, если бабка уверенно подтвердит, что я – именно тот, что покупал бабу в секс-шопе, когда она выбирала подарок для внучека, можно передавать материалы дела в суд – следствие закончено… Хотя какой там, в задницу, суд! Суду бы еще нужно было доказывать, что это именно я пристроил бабу на шоссе. А Протасу ничего доказывать не надо – шлепнет прямо там, на бабкином дворе, пописает на мой быстро остывающий труп и поедет себе обратно…

– Да, кстати! – встрепенулся я. – А цвет? Бабка что сказала насчет цвета этой самой «Нивы»?

– Ничего не сказала, – сожалеюще признался Протас. – Она, сука, наверное дальтоник, бля! Все видит как в черно-белом телевизоре. А то бы мы, естессно, быстрее нашли того вахлака – сам понимаешь…

– Ну и что со мной собираешься делать? – несколько насмешливо поинтересовался я, моля своего киллеровского бога, чтобы бригадир свалял дурака, проявив великодушие. – В расход выведешь или как?

– Ха – шутник ты, однако, братуха! – весело оскалился Протас и тут же посерьезнел. – Давай так – я тебя, конечно, уважаю, Дона – тоже, но… Давай, значит, чтоб не было иксесов между нами, прокатимся в эту… м-м-м… в Утту долбаную. Покажем, значит, тебя бабульке, для очистки совести – и обратно. Согласен?

Вопрос был, согласитесь, совершенно никчемный. Естественно, я был очень даже не согласен ехать в эту «долбаную Утту», но выбора у меня не было. Сослаться на занятость и попросить отложить опознание? Слишком подозрительно – хорошее отношение Протаса, завоеванное мной ценой отшибленного плеча и получасовой нервотрепки, могло принять обратную полярность, и в результате меня повезли бы в эту Утту уже со связанными руками, а то и вообще в багажнике «трехсотого». А я, знаете ли, не люблю в багажнике – неудобно там. Да и руки мне очень скоро понадобятся – в зависимости от результатов опознания. Так что не буду испытывать судьбу – сегодня, судя по всему, ее очередь пробовать меня на зуб – а крепкий ли орешек?

– Ну, естественно, согласен, Витек! – широко улыбнулся я. – Для тебя – все, что хочешь, в любое время.

– Вот это я люблю! – обрадовался Протас. – Давай – рулим к бабке! – крикнул он, высунувшись в окошко, и приближенные попрыгали согласно расчету по тачкам…

Спустя двадцать минут мы притормозили у небольшого домика на краю Утты – подобие забора из всякого хлама, перевязанного алюминиевой проволокой, огораживало маленький дворик, в котором, у колодца, что-то стирала в деревянном корыте старая бабка в замызганном переднике.

– Значится, так. Щас вы трое встанете рядом, а он – посреди вас, – скомандовал Протас своей братии, выбираясь из машины. – Для чистоты эксперимента…

Кареглазый, Митяй и водила «99-й» встали рядом – я протиснулся между ними и замер, избегая смотреть на бабку, которая, заметив наше появление, неспешно затрусила к выходу со двора.

– Здорово, Григорьевна! – крикнул бригадир, приближаясь к калитке и на ходу таща из кармана рубашки сотенную купюру. – Ну-кась – поработай во благо трудового народа.

Процедура опознания, судя по всему, была наработана до автоматизма – Григорьевна ухватила протянутую купюру, упрятала ее в передник, озираясь рассеянной улыбкой, и, подойдя к нашей шеренге, встала боком, метрах в пяти, уставясь на нас одним глазом.

Я замер, лихорадочно прогоняя очередной вариант предстоящих объяснялок, который может понадобиться, буде бабулька меня опознает.

– Так – этих всех видала, – запросто сказала бабка, потыкав пальцем в сторону бригадировых подручных. – А вот его – не видала, – палец бабки остановился на мне. – Значить – он это, убивец окаянный!

Я возмущенно фыркнул и негодующе всплеснул руками, показывая свое отношение к такому вот домоделаному способу опознания. Бригадир смутился – видимо, он не рассчитывал на такой результат.

– Как же так, Григорьевна! – недовольно воскликнул Протас. – Что значит – «не видала»? Так это он или не он?

– Ну, ты этих уже привозил скоко-то раз, – бабка вновь потыкала в сторону бригадировых подручных. – Я их запомнила. А этого – не привозил. Чего неясно?

– Ну так я тебе уже двенадцать раз привозил других – из города, – не сдавался бригадир. – Ты же их не опознала?

– Так те непохожи были, – сказала бабка. – Вот и не опознала.

– А этот похож? – насторожился Протас.

– Да вроде похож, – бабка с сомнением уставилась на меня. – Стара я – вижу нехорошо. Вроде похож, а там – как знать…

– Так он или не он?! – теряя терпение, воскликнул бригадир. – Ты, бабка, мне точно говори – а то смотри, доиграешься!

– А со слухом у тебя как? – вдруг шепотом спросил кареглазый, стоявший рядом со мной.

– Слышу хорошо! – встрепенулась бабка. – Очень даже хорошо! Вон – по телику говорят, которые плохо видят, они, значить, слышать должны хорошо. Вот и я так. Одначе было дело, с Семеновной мы…

– Хорош болтать, Григорьевна! – оборвал старуху бригадир и остро глянул на меня – что-то мне его взгляд не понравился – не так он глядел пять минут назад!

– Ну-ка, Григорьевна, отвернись от них, – распорядился Протас. Бабка отвернулась, недоуменно пожимая плечами.

– Так-так… – Бригадир на секунду задумался, затем приказал, обращаясь к нам: – А теперь давай – по очереди: спокойно так, не спеша спрашивайте: «Покажите мне, пожалуйста, это изделие» – по три раза. Спросил – пауза, потом опять спросил – снова пауза – и так, по очереди, каждый. А ты, Григорьевна, слушай внимательно. Поехали!

Первым начал водила с татуированными запястьями. Пока он произносил указанные бригадиром фразы, я проклинал себя за тугоумие. Вот идиот! Такой промах… Тогда я почему-то не принял в расчет эту самую Григорьевну – лишь зафиксировал ее присутствие. А надо было принимать! А еще, кретин недоделанный, решил, что бабушенция туговата на ухо. Да, она не делала попыток прислушаться к разговору – как это обычно делают все бабки, с любопытством поворачивая ухо и вытягивая шею. Она поэтому и не вытягивала шею – не надо ей это было делать! И так все слышит – вон, даже шепот с расстояния в пять метров…

– Давай, твоя очередь, – подтолкнул меня кареглазый.

– Пожалуйста, покажите мне это изделие, – прокашлявшись, произнес я.

– Это он! – уверенно крикнула бабка, резво поворачиваясь и тьма пальцем в мою сторону. – Клянусь богом, он! Хоть ухандокай мене здеся, точно тебе говорю – он!

– Ну спасибо-хорошо! – довольно размеренно продекламировал я – все эмоции уже давно перегорели в огне внутренних треволнений, сейчас это получилось как надо – с издевкой, насмешливо, уверенно…

– Что скажешь? – раздумчиво спросил меня бригадир, сделав бабке знак, что она может идти.

— А что сказать? – Я смущенно пожал плечами. – Я действительно в тот день покупал в этом магазине резиновую бабу. Вот…

– Что?! – очень тихо переспросил бригадир. – Ну-ка, ну-ка, еще разок и повнятнее!

– У меня эту бабу буквально спустя полчаса после того, как я ее купил, украли! – быстренько объяснил я. – Врубаешься? Я купил ее, поехал до ближайшей лесополосы и спрятался среди деревьев – ну, опробовать хотел! Потом положил ее в тачку и отошел похезать. Вернулся через пять минут – нету! И куртку с бабками сперли. Вот так…

Бригадир с минуту сверлил меня своими водянистыми глазами – во взоре его я читал страшные сомнения.

– Ну, для чего тебе баба-то была? На хера ты ее купил?

– А-а-а, вон что! – с облегчением вздохнул я. – Ну так ясно для чего – ха! Ты думаешь, для чего этих баб продают?

– Чтобы трахать? – уточнил бригадир. – А что ж с настоящими – ты это, ну ни того, а?

– Понимаешь – у меня с этим проблемы, – смущенно пояснил я. – У меня из-за этого и жена-то ушла – давно это было. Вот я с тех пор как ни попробую с настоящей – ничего не получается… Ну, я и купил ее – думал, попробую, как это будет, – может, потренируюсь маленько, потом и с настоящими дело пойдет. А в городе – сам понимаешь, меня каждая собака знает. Вот я и поехал в этот долбаный поселок, чтобы никто не догадался. Знал бы – ни в жизнь сюда не сунулся, лучше бы с дунькой Кулаковой развлекался! Видишь, как оно обернулось…

– Сп…дили, говоришь? – с сомнением произнес бригадир.

– Точно, так оно и было! – искренне глядя ему в глаза, подтвердил я.

– Обзовись, – потребовал Протас, выставив на меня обличающий перст.

– Век воли не видать! – воодушевленно воскликнул я, прикусывая большой палец и чиркая им по горлу. – Бля буду! – Я видел, так делают блатные, когда от них требуют подтверждения правдивости сказанного.

– Верю, – проникновенно сообщил бригадир. – Ты настоящий мужик. Я хочу с тобой дружить. Знаешь, что будет, если мы будем дружить?

— Знаю, – подтвердил я, представив, как меня на каждом углу будет отлавливать кировская братва, орать приветствие и бросаться для объятий и лобызаний.

– Ни хера ты не знаешь! – пренебрежительно махнул рукой Протас. – Если ты будешь со мной дружить, значит, все твои проблемы – мои проблемы. Ни одна падла тебя пальцем тронуть не посмеет! И эту, педерастию твою, мы ее тоже одолеем!

– Кого одолеем? – удивился я.

– Ну как там твое расстройство называется?

– Избирательная сексуальная фобия, – брякнул я первое, что в голову взбрело, и поправил бригадира: – К педерастии это не имеет никакого отношения, так что…

– Вот и хобию твою – тоже одолеем, – воодушевленно сверкнул глазами Протас. – Наведу я тебе кучу малолеток, значит, и сосать все подряд заставлю – твоя хобия и повылетает на хер – не надо будет никаких резиновых баб, значит… Но! – бригадир многозначительно поднял вверх палец, акцентируя мое внимание. – Но! Для того чтобы дружить, значит, давай сразу расставим все точки над «и» кратким… Чтобы, типа того, не было между нами недомолвок и прочих иксесов. Врубаешься?

Я отрицательно помотал головой и продолжал изображать легкую обиду за «педерастию». Этот простой до тошноты парниша с пролетарским диалектом был раз в десять хитрее, чем хотел казаться, – и это мне здорово не нравилось.

– Короче, поедем в одно местечко, ширнемся там одной дурой, – предложил бригадир. – Тута недалеко – в пригороде, при заезде. А потом разъедемся по делам. Идет?

– Чем ширнемся? – спросил я, чувствуя, как каменеет низ живота.

– Да хер ее знает! – продолжал валять дурака Протас. Пентонал-ментонал, или как там еще… короче – она не вредная, последствий не будет. У меня хороший знакомый, значит, там живет – вот я к нему иногда обращаюсь… Ну, врач он. Ширнет тебя этой штукой, и ты, значит, все как есть расскажешь. Против этой штуки уже не соврешь. Тогда мы будем с тобой без оглядки дружить. Я слышал, у тебя заморочки с центровиками – разберемся, не хер делать! Но – сначала ширнемся. Идет?

— Идет, Витек, для тебя – все, что хочешь! – бодро согласился я, ощущая, как отчаянно крутятся шестеренки в моем аналитическом устройстве, которое пытается нащупать приемлемый выход из этой тупиковой ситуации.

– Вот это я люблю! – обрадовался Протас и крикнул своей гвардии: – По коням! – От удовольствия он даже прищурился, как кот, почуявший перспективу ополовинить втихаря литровую банку со сметаной. А я, усаживаясь на заднее сиденье «трехсотого», ничего, кроме острого сочувствия к самому себе, не испытывал. Потому что шестеренки в моем аналитическом устройстве уже застыли в мертвой точке – единственно верное решение проблемы было найдено. Я нарвался на ситуацию, которая в анналах ПРОФСОЮЗА именуется кодом «999». Если ты звонишь по промежуточному телефону и, назвав район своего нахождения, произносишь эти три цифры, к тебе в экстренном порядке выдвигается усиленная бригада ликвидаторов. Потому что «999» – это не просто провал или срыв акции. Это утечка информации с тенденцией к лавинообразному разрастанию. И все, кто имеет касательство к этой утекшей информации, подлежат немедленному уничтожению. А поскольку вызвать бригаду ликвидаторов у меня не было времени, мне предстояло в ближайший час заниматься делом, от которого я уже давненько отвык и привыкать не хотел бы ни под каким соусом. Мне предстояло заняться индивидуальными боевыми действиями в нетипичных условиях против преобладающего по численности и вооружению противника. Иными словами, я должен был завалить Протаса с его бандой, а также того несчастного врача, что должен был мне колоть пентонал, и всех, кто окажется в этот момент в его жилище…

ГЛАВА 11

Злой доктор-пентоналыцик, которому предстояло вколоть мне «сыворотку правды», проживал в том же районе частного сектора, что и ваш покорный слуга, – на соседней улице. Когда мы подъехали к его небольшому особнячку, у меня уже созрел план предстоящих действий, основанный на довольно твердом знании особенностей расположения докторского хауса. Мне доводилось неоднократно бывать здесь в отрочестве – пентональщик являлся нашим участковым терапевтом и пользовал всех подряд, кто проживал неподалеку.

– Так вот ты какой, северный олень! – пробормотал я, высаживаясь у докторской калитки. – А я и не знал, что ты такими штучками балуешься!

– Чего? – переспросил бригадир, вылезая вместе со мной и делая своей гвардии знак, чтобы подождали в машинах.

– Да так, – слегка приободрился я, обрадованный тем, что Протас значительно облегчил мне задачу, оставив войско на улице. – Знаю я этого докторишку. Это наш участковый терапевт.

– А, вон что. Ну, теперь он не ваш, – безапелляционно заявил бригадир. – Теперь он – мой терапевт. Пошли, – он хозяйским жестом предложил мне следовать впереди себя.

Пригнув голову, я медленно пошел к калитке. Молодец Протас – не желает держать «кореша» за спиной. Одно движение руки – и взведенный «АПС» будет нацелен в мою голову. В том, что оружие бригадира на боевом взводе, я имел возможность убедиться, когда он передавал свои стволы на временное хранение Митяю. Значит, надо максимально сократить дистанцию, когда попадем в зону доставаемости подручных предметов, годных для производства черепно-мозговых травм с летальным исходом. Если только предметы те на месте – время-то прошло ой-е-ей сколько!

– Здорово, Федорыч! Как здоровье? – приветственно вскинул я руку, заметив выползшего на крылечко одутловатого плешогана, приложившего к бровям ладонь и пристально разглядывавшего нас выцветшими близорукими глазками. Пожевав губами, врач оживился – узнал, бедолага, стародавнего клиента!

– А-а-а-а, Эммануил! Вскрытие покажет! – проскрипел он, лживо улыбаясь. – Давненько к старику не заглядывал, давненько. Батька твой – царствие небесное, – бывалоче, как что – так сразу: «Леонид Федорыч – помогай!» А как состарился доктор, так и никто носа не кажет! Позабыли бедного эскулапа!

– Эммануил? – удивился Протас, закрывая за собой калитку.

– Это имя мое, – неохотно признался я. – Бак – это погоняло.

– Ха! Вот это имечко ты себе выбрал! – обрадовался бригадир. – Попроще ничего не мог отыскать?

– Это не я, – сокрушенно вздохнул я. – Это предки.

– Федорыч, дело есть, – не делая попыток обогнуть меня, с места сказал Протас. – Надо вкатить хитрый укол моему корешу. По уговору!

– Эммануилу, что ли? – уточнил врач с некоторым удивлением в голосе. Я внутренне взмолился – ну, давай, возмутись, сорви этот дурацкий эксперимент, доктор! И тогда мне не придется заниматься кровавой работой в твоем доме… Ведь ты же помнишь меня ребенком, Федорыч!

– Эммануилу, Эммануилу, – подтвердил бригадир, с видимым удовольствием обыгрывая мое неудобоупотребимое имя.

– Запросто! – согласился доктор, лениво зевнув, и направился в дом.

«Вот сволота! – с ненавистью подумал я. – И не икнулось тебе, жиробас херов!»

Поднявшись по ступенькам, мы оказались на обширной застекленной веранде, где я чуть не испустил крик радости. Здесь стоял бильярдный стол – доктор и его собутыльники все летние вечера коротали, перемещаясь с кием вокруг него, азартно гоняя шары. По всей видимости, дела у «бедного эскулапа» шли совсем недурственно: стол был новый, выполненный из красного дерева, с лакированными ногами и ярко-зеленым бархатом. Тут же, на столе, лежали два великолепных кия: длиннющие произведения искусства с резными костяными рукоятками, увенчанными массивными серебряными набалдашниками.

– Да ты, никак, разбогател, Леонид Федорыч! – восхищенно воскликнул я, оказавшись возле стола и осторожно беря в руки кий. – Серебро?

– А то! – довольно осклабился доктор, резко тормозя и разворачиваясь ко мне. – На старости лет вот позволил себе такую роскошь – для услады сердца… А все благодаря Витеньке, – врач потыкал короткопалой дланью в сторону Протаса, который остановился, дыша мне в затылок, – тоже рассматривал изделие.

– Кой-какую работенку периодически мне подкидывает, – пояснил доктор. – И, естественно, платит за это…

Бац!!! – плавно развернувшись, я со всего маху зарядил рукоятью кия Протасу в висок. Набалдашник, тупо чмокнув, впился в кость – брызнула кровь, кий лопнул, явив вживленный в дерево металлический прут. Протас рухнул на пол, орошая домотканый половик алыми каплями крови. 22, 23, 24, 25 – про себя посчитал я, пригнувшись к поверженному и держа два пальца на шейной артерии. Хорош! Летальный исход зафиксирован – даже столь живучие товарищи, как господа Снеговы, после такого удара вряд ли способны выкарабкаться из долины Смерти.

– Э-э-э-э, – захрипел пришедший в себя доктор, удивленно выпучив свои заплывшие глазки: – Ты-ы-ы-ы-ы… А?

– Есть кто-нибудь в доме? – деловито осведомился я, перешагнув через тело бригадира и прильнув к огромному окну.

– Никого! Никого нет! – испуганно пробормотал доктор. – Жена на работе, дочь – на улице где-то с подружками.

– Очень приятно, – я отвернулся от окна – никто не делал попытки войти во двор с улицы, все шло по запланированному сценарию. – Извини, Федорыч, так надо, – сожалеюще произнес я и для успокоения совести спросил: – Скольким ты пентонал колол?

– За последние два года – сотни полторы будет, – подобострастно сообщил доктор.

– И что говорили? – поинтересовался я.

– Разное, – доктор пожал плечами, – кто про что… В основном – где бабки спрятаны или счета – ну, на предъявителя… ага… вот. – Он заискивающе уставился на меня и проблеял: – Я никому не скажу, что ты этого укокошил, – можешь мне поверить!

– Верю, – согласился я, – веди-ка в свою ординаторскую.

Доктор быстро засеменил в комнату, беспрерывно оглядываясь на меня. Я прошел следом, на ходу стащив с себя тенниску и изъяв у поверженного бригадира оба ствола, – ладони при этом я обернул тенниской.

– Вот, – доктор гостеприимным жестом показал мне свое хозяйство – небольшую комнату с кушеткой, застеленной медицинской клеенкой, и двумя металлическими шкафами, запертыми на висячие замки.

– Перчатки, – потребовал я, положив пистолеты на кушетку и натягивая тенниску.

Доктор быстро извлек из стола одноразовые латексные перчатки. Натянув их, я проверил наличие патронов в магазинах «АПСов», удобно рассовал их за пояс – спереди и сзади, потренировался несколько раз в одновременном выхватывании и только после этого поинтересовался: – А сколько у тебя пентонала осталось?

– Пять доз, – с готовностью доложил доктор и звякнул связкой ключей, указав в сторону одного из шкафов. – Достать?

– Обязательно, – согласился я. – И шприц – тоже. Когда доктор достал коробку с пентоналом и одноразовый шприц, я распорядился:

– Заряжай!

– А кого колоть будем? – осторожно поинтересовался доктор, наполняя шприц.

– А тебе не все ли равно? – удивился я. – Три минуты назад ты готов был для Витеньки кого угодно ширануть!

– Да нет – я всегда, – доктор отер вспотевший лоб и жалко улыбнулся.

– Вот что, – меня вдруг посетила неожиданная идея. – У тебя магнитофон есть?

– Вот, пожалуйста, – толстяк протянул мне магнитофон со вставленной в него кассетой, и тут я заметил, как у него дрожат руки.

– Умирать не хочется? – спросил я его. – Пожить бы еще – а?

– Ой, как не хочется, Эммануил! – проникновенно признался доктор. – Вот, вроде бы и старый, а знаешь… дочка у меня… – Тут он всхлипнул и изготовился завыть.

– Цыть, плешоган! – прикрикнул я на желателя пожить. – Я оставлю тебя в живых – при одном условии…

– Готов! – встрепенулся доктор. – Всегда готов! Все что хочешь!

— Я убью их всех, – я показал за окно. – Ты понимаешь, после этого у меня не остается иного выхода, – я показал за порог, где лежал бригадир; доктор умненько покивал, сложив руки перед грудью, как кролик. – Тебя я тоже должен убить. – Тут доктор скорчил такую рожу, что я пожалел о том, что сказал это. – Потому что, оставаясь в живых, ты будешь угрожать моему существованию, – поторопился пояснить я. – Но! Но я сделаю по-другому. Ты вколешь себе пентонал, а я запишу на кассету все твои байки про вашу совместную деятельность с Протасом. Там наверняка есть столько компромата, что хватит, чтобы шантажировать тебя всю оставшуюся жизнь и держать на коротком поводке.

– Ээээ… конечно, конечно. – Лицо доктора приняло несколько озабоченное выражение. – Только… м-м-м… я бы и сам – без пентонала. Сердечник я – могу не выдержать…

– Это твои проблемы, – жестко отрезал я. – Сколько времени длится «беседа»?

– Ну, когда полчаса, когда полтора-час – в зависимости от интересности показаний, – с готовностью ответил доктор. – Бывалоче, и по три часа беседовали – но в два приема. Тогда наступает привыкание…

– Хорош лекцию читать, – досадливо оборвал я словоохотливого эскулапа. – Еще вот что: Протас всегда один присутствовал при допросе? Или кто-то из его подручных заходил в комнату?

– Нет-нет, что ты! – воскликнул доктор. – Естественно – один. Информация-то конфиденциального характера. А то, бывает, такого наговорят…

– Умолкни, – остановил я доктора. – Давай вкалывай. Доктор, тяжело вздыхая, наложил на бицепс жгут, с тоской поглядывая на «заряженный» шприц.

– Коли помру – грех на тебе будет, – тихо сказал Федорыч, загоняя иглу в вену.

– Заметано, – согласился я. – Ты смотри, главное, эмбл в вену не загони, коновал!

– Грех смеяться над старым человеком, – плаксиво пробормотал эскулап. Сноровисто втянув в шприц полкубика темной крови, он медленно ввел препарат, прижал место укола ваткой со спиртом и вытащил иглу. – Готов, садист, – с покорностью констатировал мой пациент. – Возьми в шкафу нитроглицерин и нашатырь – буду вырубаться, нитроглицерин под язык – одной хватит, а нашатырь – на ватку и под нос. Сделаешь?

– Обязательно! – успокоил я доктора. – Когда начинать?

– Когда пот по лбу градинами пойдет и глаза закатятся, – сообщил доктор, поудобнее устраиваясь на кушетке, и вдруг усмехнулся: – Вот уж никогда бы не подумал, что самому придется…

Через некоторое время я включил магнитофон и приступил к популярной игре «вопросы – ответы». Уже на пятой минуте «беседы» я, что называется, выпал в осадок. Диктофон записывал на кассету с Каем Метовым нечто более похожее на захватывающий сюжет детективного романа, чем на изложение подробностей жизни пожилого участкового врача.

Примерно треть клиентов, доставляемых сюда Протасом, обратно уже не возвращалась. Федорыч вкалывал, как бригада профсоюзных натуралистов: он качественно сооружал естественные смерти тем, кто давал слишком важную информацию о своих доходах или доходах своих знакомых. Отсюда людей увозили с готовым для патологоанатомов диагнозом: элементарной эмболией вследствие неправильного укола наркотика, сердечной недостаточностью, удушьем от выхлопных газов и так далее. Тела их потом обнаруживали в наиболее подходящих местах, исключающих подозрение по поводу причин смерти…

Я услышал много знакомых имен и не менее знакомых обстоятельств ухода в мир иной. Ах, какой чудесный препарат! Ах, какой замечательный доктор! Вот ведь как бывает – живет рядом с тобой обычный человечек, плешивый, толстый и малозаметный, а ты даже и не догадываешься, что он существует в совершенно иной ипостаси, мрачной и таинственной…

Записав все, что мне показалось интересным, я спрятал кассету в нагрудный карман, туда же уложил упаковку с пентоналом и… и не стал доставать из шкафа нитроглицерин с нашатырем, несмотря на то, что доктору было явно нехорошо – он хватал воздух ртом, как рыба, и подергивал ногами.

– Ты вел неправильный образ жизни, Федорыч, – объяснил я свое решение ничего не соображавшему эскулапу. – И потом, я все равно хотел с самого начала тебя убить, так что – не взыщи…

Затем я нашел в комоде докторской дочки футболку потемнее, быстренько соорудил из нее косынку с дырами для глаз и рта и, повязав эту косынку на лицо, выскользнул во двор.

Соратники Протаса, по всей видимости, привыкли к длительным ожиданиям – посмотрев в заборную щель, я с удовольствием констатировал, что трое в «99-й» азартно режутся в карты, а водила «трехсотого» сладко спит, удобно откинувшись на кресло.

Разогнав организм дыхательным упражнением, я достал из-за пояса один «АПС», размял суставы ног, скомандовал себе:

– Пошел, Бак!!! – и пулей выскочил за калитку.

Товарищи в «99-й» так и не успели ничего сообразить – в три прыжка покрыв расстояние от калитки до машины, я вставил ствол в заднее раскрытое окно и в одну очередь выстрочил весь магазин, напичкав тела незадачливых картежников целой кучей свинца.

Швырнув ненужный уже «АПС» в обезображенный салон «99-й», я метнулся к «трехсотому» – водила проснулся и с выражением крайнего изумления на физиономии пялился назад.

– К машине, – коротко скомандовал я, наставив на него второй «АПС». – Оружие на крышу, руки за голову. Быстро!!!

Водила оказался на редкость строптивым малым: он попытался резко выхватить из-под мышки пистолет и прямо из салона выпрыгнуть в маятниковый кульбит – как это делают спецы на тренировках в десантировании с легкой техники. Я с маху долбанул пяткой по стриженому затылку – кульбитчик неловко воткнулся головой в асфальт и замер без движения.

– До свидания, фуеголовый, – сказал я, морщась от истошного визга, поднятого окрестными старушенциями, торчавшими на лавках у соседних дворов. Подняв оброненный водилой «ТТ», я аккуратно выстрелил ему в голову, бросил пистолет на землю и, прыгнув в «трехсотый», быстро умчался с места происшествия…

Добравшись окольными путями до района, в котором располагался Оксанин дом, я затаился в одном из глухих переулков и по сотовому телефону, валявшемуся в «бардачке» машины Протаса, позвонил Милке домой. Трубку взял Стас и с ходу попытался что-то невразумительное мне сообщить:

– Это… Ну, короче, там такая штука… эээ…

– Молчи и слушай! – оборвал я медлительного «родственника». – Няня дома?

– Дома, – обескураженно ответил Стас. – А что…

— Все бросай, падай в мою тачку и пулей лети на улицу Хичиева. После второго светофора поезжай медленно и смотри направо – в переулке будет стоять «трехсотый» «мерс». Врубился?

– Да, врубился, – недовольным тоном подтвердил Стас. – А что…

– Бе-гом!!! – оборвал я его. – Подробности – на месте. – И отключился.

Стас подкатил минут через пятнадцать.

– Молоток, – похвалил я парня. – «Хвоста» не было?

– Ни хера не было, – недовольно скривился Стас и довольно обыденно выдал: – У Оксаны дома мамеды. Они…

– Чего?! – Я взвился, едва не стукнувшись головой о потолок. – Кто у Оксаны?!

– Мамеды, – так же невозмутимо продолжил Стас, – они уже часа два там сидят. Хотят тебя.

– Что ж ты сразу не сказал! – набросился я на «родственника». – Какую-то херню нес по телефону – бурчал там что-то!!!

– А ты дал мне сказать?! – обиделся Стас. – Я рот раскрыть не успел, он – «молчи и слушай»!!! Ха! Сначала надо выслушать, а потом уже…

– Ладно! – пресек я «родственника». – Давай по делу. Во-первых, как ты узнал про мамедов?

– Оксана позвонила… м-м-м… – Стас слегка порозовел и смущенно опустил глаза, – из сортира позвонила, гхм… ну, пошла типа похезать, а тама, значит, у нее в тумбочке где-то лежит мобильный телефон. Вот. Короче…

– Шире шаг, парниша! – поторопил я парня. – Они, может, ее там уже по кусочкам распиливают!

– Не-а, – опроверг Стас. – Она сказала – вежливые. Типа не насилуют совсем. – Стас шмыгнул носом и развел руками. – Ну, они знают, что муж у нее – какая-то шишка. Она им сказала, что во всем виноват ты. Короче – сдала тебя с потрохами и таким моментом отмазалась наглухо. Усек?

– Ну-ка, ну-ка – еще раз, – несколько спокойнее переспросил я – тот факт, что Оксану никто не насилует, меня вполне устраивал, а насчет моей сдачи – это, полагаю, рабочий момент, разберемся.

— Ну, вот и все – типа того, – недоуменно пожал здоровенными плечами Стас. – Позвонила, значит, сказала… А – вот! Их пятеро – мамедов. Четверо с автоматами – молодые. И один говорит, что ты давеча дрался – ну, перебинтованный такой здоровяк. Шкаф, типа того. Он, короче, тебя должен узнать.

– Как сидят – не сказала? – с надеждой поинтересовался я.

– Не-а, не сказала, – огорченно констатировал Стас. – Баба и есть баба – фуля ты хотел…

– Насчет «сдачи» – поясни, – уточнил я.

– Ну, мамеды в курсе, кто ты такой, – вот так она сказала, – пояснил Стас, – больше ничего не сказала. В общем, они будут тебя ждать… Че делать будем?

– Будем, Стасик, обязательно будем, – успокоил я «родственника», лихорадочно обдумывая ситуацию.

Так-так… Что-то мне не понравилось. Оксана позвонила из ванной… По какой прихотливой случайности в ванной оказался мобильный телефон? И потом, она не должна знать номер Милки – я ее в такие подробности своей жизни не посвящал! Интересное кино! Может, у нее в ванной и справочник телефонный валялся где-нибудь в компакт-бачке – по случаю?!

– Слушай… А как она говорила? – спросил я Стаса.

– В смысле? – не понял «родственник». – Как «как»?

– Ну – тон у нее какой был? Не было ли посторонних звуков? – досадливо уточнил я.

– А-а-а-а – вон что! – Стас озабоченно нахмурился. – Ну, были звуки – типа вода лилась, как душ. И – шепотом говорила – быстро так, ага…

– Так, Стасик. Пойдешь на разведку, – определился я. – Тебя они не знают, стало быть.. Короче – выйдешь из переулка – и налево. Метров через сто с левой стороны увидишь двухэтажный особняк из белого кирпича – на воротах номер – 17. Это ее дом. Медленно пройдешь мимо, внимательно посмотришь, не поворачивая головы, – что там и как. Дойдешь до ближайшего переулка, свернешь – и пулей сюда. Вопросы?

– Понятно, чего там, – важно сказал Стас и с готовностью покинул салон.

Минут через десять в противоположном конце переулка показался запыхавшийся Стас. На лице его можно было прочитать разочарование и даже какое-то недовольство.

– А ни хера интересного тама нету, – отрапортовал «разведчик», плюхаясь на сиденье «мерса». – Ничто не визжит, типа того не ходит. Окна отсвечивают – не видать, есть или нет там кто…

– Расскажи, как там вокруг – на улице, в соседних дворах, – потребовал я. – Все, что заметил.

– На хера? – недовольно поинтересовался Стас и тут же выдвинул предложение: – Давай завалим туда, всех отоварим на раз, Оксанку заберем и свалим… А?

– Не получится, малыш, – снисходительно сообщил я ретивому «вояке». – Перед проведением любой операции надо тщательно изучить обстановку, сделать необходимые расчеты, прикидки – а потом приступать к акции… Операция – это тщательная подготовка, Стасик. Штурм – лишь итог, завершающий аккорд, так сказать. Врубаешься?

– Да ну, на хер! – недовольно скривился Стас. – Чего там подготавливать? Стрелять они не будут – рикошет же! Двоих я на себя возьму, а троих ты отоваришь, как не фуй делать: раз, раз! – и кобздец! Ну?!

– Дурак ты, Стас, – с сожалением констатировал я. – Молодые мамеды с автоматами – боевики, прошедшие карабахскую школу. Иных они на службе не держат. Кто тебе сказал, что они будут драться? Подступы к двору просматриваются, на окнах – решетки, дверь двойная, железная. При таких условиях я не рискнул бы штурмовать дом с заложником внутри, даже располагая целым отрядом, – а нас всего двое на один ствол!

– А что у тебя за ствол? – глазенки Стаса загорелись огнем любопытства.

– Вот, – я достал «АПС» и протянул «родственнику».

Стас любовался оружием, как ребенок.

– Очередями стреляет, – удовлетворенно констатировал он. – Можно всех завалить одной очередью! Р-раз! Та-та-та! И кобздец!

– Можно, – согласился я, засовывая «АПС» за ремень. – Если они соберутся в кучу в одной комнате. И не будут вести ответный огонь. Давай – обстановку!

– Да тихо там, – досадливо бросил Стас. – На улице никого нет. Возле соседних дворов – тоже никого, как вымерло все.

– Особенности, – потребовал я. – Чего необычного заметил? На что обратил внимание?

Ну… хрен его знает, – Стас замялся. – Вроде бы все так… А! Вот – там копченкой воняет! Эх и пахнет – будто вагон с копченой рыбой стоит! Я, кстати, хавать захотел – так пахнет! Там че – коптильня по соседству?

– Да, коптильня, – машинально ответил я, собираясь отбросить этот вроде бы ненужный факт в сторону и анализировать далее. – Коптильня – сосед Оксанин рыбу коптит и продает… – тут я замедлился. – Ага, продает рыбу… Жалуется Оксанка – вонь ужасная целыми днями стоит… Ну, рыбное хозяйство у него на Колонском… И лицензия есть… ЕСТЬ!!! – воскликнул я, зафиксировав рождение конструктивной идеи. – Садись в «Ниву», дуй в пожарный участок при ИТК-15, припаркуйся и жди. К тебе подойдет парнишка – возьмешь, что даст. И назад. Вопросы?

– Ты че? – удивленно вытаращился Стас. – Упал, что ли? Сидел-сидел, бормотал чего-то, вдруг – на тебе! Ехай, бери… Ты че, в натуре?

– Верь мне, Стасик, – мудро сказал я. – Все поймешь по ходу. И помни – это я, а не ты служил в спецназе ВВ. Это я, а не ты неоднократно участвовал в операциях по освобождению заложников и ликвидации бандформирований. Знаешь, что такое ликвидация, зечара?

– Ну, это когда всех – под корень… А? – Стас сделал загребущее движение рукой.

– Не всех, – поправил его я. – А только тех, кто не сдался до начала операции. Но принцип ты уловил. Так что – сейчас командовать тоже буду я.

– Базара нет, – весомо произнес Стас и несколько смущенно спросил: – Как хоть проехать к этому пожарному участку? Я же город не знаю…

– Поедешь по Хичиева до упора, свернешь на Кирова – налево, потом выберешься на Горького – и сразу упрешься в пожарку. Припаркуй и жди. На обратном пути заправься, – я извлек из кармана полтинник и протянул Стасу, – и купи упаковку презервативов «Иннотекс». Вопросы?

– Ни хера не понял! – огорченно пробормотал Стас. – На хера заправляться – и так полбака? На хера пезеры? Но все равно – все сделаю. – Он направился к «Ниве».

Довольно промурлыкав себе под нос, я взял сотовик и набрал номер пожарной части. Там работал двоюродный брат Славы Завалеева – нашего начальника СБ, с которым я поддерживал дружеские отношения.

– Старшина Михейчик слушает, – раздался в трубке грубый прокуренный голос.

– Кто начкар сегодня? – деловито осведомился я.

– Фуй в пальто, – моментально отреагировал недружелюбный Михейчик. – С какой целью интересуешься, поджигатель?

– Пучкова позови, – дружелюбно попросил я, пообещав в душе при первой же возможности надрать задницу этому телефонному грубияну. – Скажи – Бак звонит. Он знает.

Пробурчав что-то нечленораздельное, Михейчик швырнул трубку на стол и удалился. Спустя минуту трубку взял тот, кто был мне нужен.

– Здорово, Игореха, дело есть, – с ходу загрузил я Славиного братишку. – Надо срочно две пожарные робы, две каски и… и какой-нибудь шланг с брандспойтом на конце – метров двадцать, не меньше. Даешь?

– Дерьмо качать собрался? – флегматично поинтересовался Игореха и уточнил: – Насос не надо?

– Нет, не надо, – несколько смутился я. – Мы тут и так – вручную. Часа на два, а?

– Подгребай, – так же флегматично согласился пожарник. – С тебя пузырь.

– Заметано! – одобрительно воскликнул я. – И еще – скажи, Хичиева в ведомстве какого участка? И сколько примерно от пожарки дотуда ехать?

– Это Халтуринский, – сообщил Игореха. – А ехать – от силы двадцать минут. Там везде быстро – пожарка стоит в центре района. Главное, чтобы вызов поступил вовремя…

Спустя минут сорок Стас привез все, что заказывали, – вид у него был несчастный: парень всю дорогу терзался догадками по поводу предназначения столь плохосочетаемых аксессуаров, как пожарная роба и презервативы.

– Нет, заниматься половыми извращениями в этих штуковинах мы не будем, – поспешил успокоить я партнера. – Все очень просто, малыш…

Оставив на произвол судьбы мою «Ниву», мы переложили экипировку в «трехсотый» и припарковались возле забора Оксаниного соседа. Здесь я объяснил Стасу, что нужно делать, и он мгновенно пришел в прекрасное расположение духа: все непонятности канули в Лету, а к производству мелкомасштабных пакостей «родственник», судя по всему, был хорошо адаптирован еще с детства.

Воспользовавшись шлангом, мы оперативно закачали в четыре презерватива два литра бензина, оставив топлива на пару километров езды.

Завязав презервативы бечевкой, мы аккуратно разместили их на разостланной пожарной робе и ухватили эту робу за четыре конца.

– На четыре счета, – скомандовал я. – Раз! Два! – Роба в данном случае выступала в качестве пращи: размотав ее, мы должны были забросить наши бензохранилища на крышу дровяного сарая: мне нужен был качественный пожар.

– Три! Четыре! – колыхающиеся пузыри взметнулись в воздух и шлепнулись на крышу сарая. Достав из машины сотовый телефон, я набрал 01 и сообщил, что по улице Хичиева, 19, имеет место страшный пожар.

– Назовите ваш номер, – попросил дежурный, на что я ответил, что звоню из автомата, и отключился.

Засунув сотовик в карман тенниски, я дал команду Стасу облачаться в пожарную робу, а сам достал спички, поджег одну и сунул в коробок. Коробок, вспыхнувший ярким пламенем, запулил туда же – на крышу несчастного дровяника.

Спустя пару минут на улице Хичиева было очень шумно и многолюдно. Мы со Стасом, облаченные в пожарные робы и каски, со шлангом наперевес торчали в конце переулка и следили за событиями. Ровно и могуче полыхал дровяной сарай – какие-то люди бегали возле усадьбы № 19 и бестолково размахивали пустыми ведрами, толкаясь и суматошно крича, откуда-то с дальнего края улицы слышалось надсадное и постепенно приближающееся завывание пожарной сирены.

В этот момент надсадно заверещал сотовик, забытый мной в кармане тенниски. Я вздрогнул – вычислили, что ли, аналитики пожарные?! Ну дают!

– Ну, слушаю, – размеренно проговорил я, включив телефон. – Долго едете, ребята! Я вам когда позвонил?

– Эммануил? – очень тихо спросил кто-то на противоположном конце сотовой линии.

– Кто? – страшно удивился я. – Кто это?

– Ты покойник, Эммануил, – так же тихо пробормотал абонент – я похолодел, чувствуя, что сейчас упаду в обморок. – Это я – Витек… Ты думал, что замочил меня, сучонок? Не-е-е-е… – В трубке раздались короткие гудки. Я медленно сполз по забору на землю и некоторое время бездумно смотрел перед собой, выключившись из окружающей обстановки. Они что – заговоренные, эти Снеговы?! Любому другому нормальному человеку достало бы и половины того удара, которым я наградил Протаса на веранде у лекаря-пентоналыцика. А этот, значит, жив – и даже нашел в себе силы поставить меня об этом радостном факте в известность.

– Че ждем? – возбужденно воскликнул Стас, тряся меня за плечо и выводя из состояния ступора. – Пожарка подъехала – вон, шланги разматывают! Работать надо!

Я встал и выглянул из переулка. Действительно – работать надо. Причем работать как можно быстрее и убираться отсюда куда глаза глядят. Пока вся Кировская бригада не занялась моим розыском.

– Пошли, – скомандовал я, вручив Стасу брандспойт и ухватывая шланг за средину. Мы выбрались из переулка и под аккомпанемент модного завывания работающего двигателя пожарной машины, суматошных криков и других звуков заскочили во двор Оксаниного дома. Стас влетел на крыльцо и начал долбить брандспойтом в дверь, истошно завывая:

– Хозяин, отчиняй! На твой чердак рукав кинуть надо! Отчиняй, коли дома, а то ломать будем! – И в таком духе – минуты три. Я, опустив голову, забрался на крылечко и затаился за спиной Стаса, изображая возню со шлангом.

Через некоторое время дверь отворилась. На пороге стояла перепуганная Оксана – присев за Стасом, я сумел рассмотреть в просвет между его ногами, что за Оксаниными тапочками явственно топорщатся две пары мужских кроссовок, разнесенные друг от друга на полтора метра. Хорошо, грамотно работают. Один стоит сразу за спиной Оксаны – контролирует и одновременно прикрывается ею, как живым щитом, второй – в полутора метрах от первого, у второй двери, ведущей с веранды в дом.

Увидев Стаса, Оксана слабо пискнула и чуть не грохнулась в обморок.

– Нам бы шланг на чердак кинуть! – громогласно взревел Стас, оттирая Оксану на крылечко и вклиниваясь между нею и мамедом, стоящим за ее спиной.

– Э-э! – начал было мамед, недовольный таким поворотом событий. Подтолкнув Стаса, ухватившего Оксану в охапку, я спихнул их обоих с крыльца и, как былинный молодец, воспрял перед мамедом словно бы из ниоткуда.

– Ва!!! – только и успел воскликнуть мамед, широко разинув рот, – это был тот самый хлопец, что давеча в паре с таким же поножовщиком пытался порубать меня в виду мамедского овощного рынка. Тот, что остался невредим, но обзавелся парой килограммов лишних бинтов на конечностях. Зафиксировав краем глаза, что Стас удирает к воротам, волоча за собой упирающуюся Оксану, я с размаху забодал бинтованного каской в переносицу, ухватил его обмякшее тело за ворот куртки и, достав из-за ремня взведенный «АПС», двинулся к двери, ведущей с веранды в дом.

Дотолкав тело до второго боевика, я крикнул: «Держи!» – и отпустил куртку бинтованного. Боевик, удерживающий в одной руке «АКСУ-74», другой был вынужден принять падавшую тушу сотоварища, а поскольку туша оказалась чрезмерно тяжела, сам рухнул на пол, роняя автомат и громко чертыхаясь.

– Вот и ладушки! – воскликнул я, подхватывая взведенный автомат и заскакивая в холл. Трое мамедов, расположившихся в разных местах холла, вскочили, наводя на меня оружие.

– А кому пожары тушить! – воскликнул я, вскидывая оба ствола на уровень груди и нажимая на спусковые крючки.

22, 23, 24… – «АКСУ» умолк – патронов в магазине оказалось как раз под завязку. Пять окровавленных тел разметались в разных местах Оксаниного холла – два еще дергались, остальные же не подавали признаков жизни.

– Вот так, ребятишки, – потерянно пробормотал я выходя из дома. – Что-то в последнее время вокруг меня стало умирать много народу… Угу… Этак недолго и скурвиться…

Затем мы со Стасом загнали «трехсотый» во двор и погрузили в него тела мамедов, пытаясь между делом заставить Оксану произвести уборку в изрядно загаженном холле. Вооружившись тряпкой, психоаналитичка села на крыльце невидящим взглядом уставилась в пространство – любые попытки привести ее в чувство разбивались о мощный психофизиологический ступор – двигаться она тоже не желала. Махнув рукой на хозяйку дома, мы со Стасом вооружились моющими принадлежностями и в течение получаса с грехом пополам уничтожили наиболее выдающиеся кровавые пятна, прислушиваясь к пожарному шуму на соседнем дворе.

– Придется капремонт делать, – констатировал Стас после завершения работы. – Вот будет шуму, когда ее муж приедет! – Он кивнул в сторону выхода, где продолжала безмолвно ступорировать наша дама.

– Шуму так и так будет. – Я безразлично пожал плечами. – Мамеды послали своих пятерых людей сюда – а они бесследно исчезли… Не завидую я Оксаниному мужу.

– Может, подожжем дом? – азартно сверкнул глазами Стас. – И все концы в воду! Точнее – в огонь… А?

– Еще хуже будет, – отверг я такое рацпредложение. – Дом застрахован – после пожара будут работать страховые инспектора. Обнаружат, что поджог – уголовное дело, – и привет. Нет, тут нужно очень быстро навести порядок – для этого потребны ребята с особой квалификацией.

– Ну и где ты таких щас достанешь? – уныло пробормотал Стас.

– Достану, – успокоил я Стаса. – Ты вот что – садись в «мерс» и поезжай.

- Куда?! – У Стаса вытянулось лицо. – Со жмуриками? – Куда хочешь, – жестко сказал я. – Отгони тачку на пару километров, брось где-нибудь в укромном месте – и всех делов. Затем дуй к Милке и сиди дома тихо, как мышь. Ты – не при делах. Про тебя никто не знает и никто тебя не станет искать. А со всем остальным я управлюсь. Идет?

– Идет, – тихо ответил Стас. – Непривычно как-то – со жмуриками… Вдруг менты остановят…

– Свернешь с Хичиева на объездную – там нет ни одного поста, – успокоил я «родственника». – Да не забудь – робу с каской брось мне в «Ниву». Вперед!

Стас, понурившись, вышел на улицу. Дождавшись, когда во дворе раздастся шум отъезжающей машины, я набрал промежуточный контактный телефон и попросил Диспетчера прислать ликвидаторов, пояснив, в какую передрягу я угодил. Затем я позвонил Дону и сообщил ему о случившемся, вызвав у старика легкую истерику затяжного характера. Переждав пару минут, я сказал, что сам я в помощи не нуждаюсь, но прошу приютить на некоторое время Оксану. Вырвав согласие патрона, я погрузил Оксану в «Ниву», отвез ее к Дону домой и очень быстро покатил прочь из города – к Бо. Более безопасного места во всей Новотопчинской области, да и, пожалуй, во всем огромном мире, для меня в настоящий момент не существовало…

ГЛАВА 12

В Верхнем Яшкуле поразительно горластые петухи. Я на это раньше как-то не обращал внимания, потому что, ночуя у Бо раз в месяц, я обычно просыпался очень поздно и совсем не самостоятельно: Бо выливал на меня ведро холодной воды, полагая такой способ побудки наиболее эффективным средством от глубинного похмелья. А в этот раз я заявился в начале недели – Бо работал, времени для вдумчивых пьянок на ночь глядя не было, и эти вредоносные птицы ежеутренне будили меня своими пронзительными голосами ни свет ни заря, не позволяя понежиться в постели часиков этак до девяти-десяти.

– Это у тебя совесть нечиста, – флегматично объяснял мои болезненные пробуждения Бо. – Я, например, совершенно не обращаю на них внимания – орут, так и пусть себе…

Насчет совести Бо был прав – на душе у меня кошки скребли, не позволяя расслабиться и наслаждаться красотами сельского ландшафта, располагающего к философскому спокойствию и погружению в околомедитативное состояние. Чтобы не свихнуться от скуки, я сам всячески способствовал усугублению своего тревожного состояния, зависая на телефоне часами и обзванивая своих знакомых с целью полного сбора свежих сплетен. Сплетни были впечатляющими – и самое неприятное, ежевечерне Бо за ужином большую часть из них подтверждал, пользуясь своими надежными каналами информации.

Я помимо своей воли вдруг оказался для очень многих внешне страшно занятых людей самым желанным и необходимым товарищем. Меня хотели все подряд. Кировская братва, например, хотела так сильно, что раздала на руки всем своим знакомым мои ориентировки: фото фас и в профиль, краткое описание данных и коротенькая приписка снизу: «За труп этого чмо можно получить сто штук баксов». Один из людей Бо привез из города такую бумаженцию, выполненную по всем правилам оперативно-розыскного искусства, и мы долго любовались ею, комментируя заинтересованность кировцев в моей ликвидации. Объясняя «симпатию» к моей скромной персоне, я, естественно, не счел нужным посвящать Бо в детали наших отношений с Протасом, а просто сказал, что я имел неосторожность поссориться с бригадиром и в процессе ссоры завалил четверых его приближенных. На это объяснение Бо реагировал своеобразно.

– Молоток! – похвалил он меня. – Четверых завалил со стволами – это по-нашему! Но – недоработал, недоработал… это всегда было твоим недостатком, малыш. В одном месте кого-то недодушил, в другом – кого-то недобил, недострелил… Этак в один прекрасный день они все соберутся, и тогда тебе туговато придется! До конца надо делать свою работу, если уж взялся…

Мамеды тоже меня хотели. Наш начальник С Б – Слава Завалеев, которому я ежедневно звонил в офис, – сообщил, что эти горячие хлопцы оборвали все телефонные провода, требуя у Дона моей выдачи. Особенно эту публику занимала ситуация с пятью трупами, обнаруженными в «трехсотом» неподалеку от выезда из города в понедельник вечером. В том, что это я пристроил тачку со жмуриками возле выезда, ни у кого сомнений не возникло, но вот способ, с помощью которого я соорудил это мерзкое деяние, возбуждал у мамедов нездоровое любопытство. Слава сказал примерно следующее:

– Они звонят и говорят: «Мы, его, конечно, завалим, как только он попадет к нам в руки. Но, ради Аллаха, – пусть позвонит, скажет, как он это сделал! В машине – ни одной дырки. В доме – тоже все чисто. На улице никто не стрелял. А ведь все наши люди, которые убиты, – первоклассные бойцы, прошедшие карабахскую школу! Пусть позвонит – мы ему за это три дня лишних пожить дадим!» – и телефон оставили…

Я не стал звонить по оставленному телефону. Что я им объясню: как славно поработала бригада ликвидаторов? Кстати, о ликвидаторах: когда я позвонил по промежуточному контактному телефону, чтобы поблагодарить Диспетчера за оказанную помощь (мог бы, кстати, не звонить – в нашей конторе такие штуки не принято делать!), меня сурово отчитали за скверное поведение и сообщили, что Управление ПРОФСОЮЗА мной недовольно. Я промямлил что-то типа «разберусь сам», на что мне сообщили: если в ближайшее время я не разберусь, меня ожидают бо-о-о-ольшущие неприятности. Насчет неприятностей я был в курсе – профсоюзные деятели на неприятности большие мастаки! Они могут любому, по милости ума вдруг возомнившему себя крутым и неуязвимым, устроить такое, что смерть этому будет казаться долгожданным избавлением от выпавших на его долю мытарств.

Центральная братва особого любопытства по поводу моего исчезновения пока не проявляла. Это обстоятельство вроде бы должно было меня радовать, но радость омрачалась предвкушением неизбежного совещания, которое Дон собирался организовать в пятницу с участием всех столпов свежеразвалившейся группировки. О последствиях данного совещания мне почему-то не хотелось думать: к чему омрачать свое и без того мрачное существование? Ожидание смерти хуже самой смерти…

И последнее, что терзало мою легкоранимую душу: муки ревности. Дон, старый половой разбойник, два дня не появлялся в офисе. На первый взгляд это могло бы показаться несущественным: ну, подумаешь – пару дней старикан решил отдохнуть от деловых забот. Но, хочу напомнить, в доме моего патрона временно поселилась Оксана – своенравная прелестница с зыбкими моральными критериями, в присутствии которой у настоящего мужика даже галстук твердел и наливался какой-то необъяснимой силой. Когда я звонил в офис и спрашивал Дона, мне односложно отвечали, что он дома. Когда я звонил ему домой, трубку брала Оксана и обольстительным голосом сообщала, что у них-де все в порядке и беспокоиться нечего. А как там Дон? А в ванной, типа. Или в оранжерее. У-ууу-у-у! А не скучает ли она без меня? Не хочется ей ночью прокатиться в Верхний Яшкуль и на лоне природы слиться со мной в едином страстном порыве, чреватом затяжным оргазмом – обоюдным оргазмом, с дикими криками и сладостными воплями? Не-а, что-то не хочется… Что-то отпало желание после передряги, в которую она угодила по моей вине… Почему-то раньше после аналогичных передряг (без трупов, естественно!) эта мегера страшно возбуждалась и требовала ударного секса! А сейчас ей, видишь ли, не хочется! Скрип-скрип – зубами, трубку на рычаг – хлобысть! И – бегом к макиваре, что под навесом во дворе у Бо. На! На! Получи, окаянная макивара! Поубиваю, в задницу, всех, как только появлюсь! Ух-х-х-х…

Вот таким образом. А вообще мне у Бо было скучно. Где-то там, в городе, кипели страсти, жизнь била ключом, все активно занимались делами – насущными и требующими напряжения всех мышечных и интеллектуальных усилий. В Верхнем Яшкуле царила тишина, разбавляемая лишь кукареканьем горластых петухов, урчанием сельскохозяйственной техники и мирным мычанием стада крупнорогатого скота, прогоняемого дважды в день по улице – утром и вечером. Казалось, что жизнь здесь, вырвавшись из города, резко врубала первую передачу и неспешно ползла по буеракам разухабистой грунтовки, не желая никуда торопиться…

В ночь со среды на четверг, около трех часов, меня разбудил заспанный Бо, несколько раздраженный и мрачный.

– Дон умирает, – сообщил он, почесывая мощную волосатую грудь. – Оксана токо что позвонила – говорит, инфаркт… Просила, чтобы ты приехал. Поедешь?

– Поеду, – сказал я, вскакивая и быстро одеваясь, хотя еще не успел ничего сообразить. – Причина?

– Не сказала, – сердито буркнул Бо. – И вот что… С тобой поедут Коржик и Саша Шрам. В городе будете – ляжешь сзади. А то у гаишников тоже твои ориентировки имеются – сто штук многие желают получить. Усек?

– Усек, – подтвердил я, выбегая на улицу, где Коржик уже прогревал мотор «Ниссана»…

В усадьбе Дона меня встретили телохранители, которые сообщили, что шефа увезли в реанимацию. Выяснилось, что начальника СБ и временно исполняющего обязанности (врио) вице-президента Кругликова уже оповестили, и они оба сейчас находятся в кардиологическом отделении областной больницы.

Выходя из дома, я столкнулся с заплаканной тетей Дашей – глухонемой домработницей Дона. Периодически общаясь с ней в течение нескольких лет, я довольно сносно наловчился понимать ее жестикуляцию. Тетя Даша ухватила меня за руку и потащила в спальню Дона, где представила моему взыскательному взору неопровержимые подтверждения полной состоятельности той версии, что ваш покорный слуга выстроил за последние трое суток, терзаемый муками ревности.

В спальне Дона царил самый натуральный бардак. Повсюду валялись скомканные простыни, остатки какой-то еды, бутылки из-под спиртного, предметы туалета как мужской, так и женской принадлежности… Было душно – пахло крепким потом и спермой, свежие пятна которой на атласном покрывале кровати свидетельствовали, чем тут занимались мой возлюбленный патрон и моя ненаглядная пассия.

Тетя Даша каминной кочергой выудила откуда-то из кучи белья порванные шелковые трусики и продемонстрировала мне их, брезгливо косоротясь и сердито укая.

– Знакомая вещица, – согласно покивал я, показывая жестом, что вполне разделяю тети Дашино негодование. – И мы такое рвали в свое время.

Затем тетя Даша вытащила из прикроватной тумбы упаковку новейшего импортного стимулятора, горестно потыкала его мне под нос и изобразила движения сильно спешащего лыжника.

– Ну, трахались, трахались, – опять покивал я. – Понимаю.

Тетя Даша сердито замычала, показала на часы, затем на стимулятор, опять на часы, изобразила движения лыжника и ухватилась за сердце.

– Да понял я, понял, – сказал я. – Жрал стимулятор и круглосуточно харил эту… вот сердечко и прихватило. Чего тут не понять!

Покинув страдающую душой тетю Дашу, я завалился на заднее сиденье «Ниссана» и велел Саше Шраму гнать к клинике.

В холле кардиологического отделения было людно. Помимо Оксаны, Славы Завалеева и врио вице-президента Кругликова, тут топтались еще десятка полтора сотрудников фирмы с какими-то пакетами и сумками. Увидев меня, Оксана вскочила и помчалась навстречу, протягивая руки и всхлипывая.

– Пошла прочь, прошмандовка, – тихо процедил я сквозь зубы, когда заплаканное лицо психоаналитички уткнулось мне в куртку. – Чтоб я больше никогда тебя не видел, тварь. Убирайся из моей жизни!

Оксана отшатнулась от меня, как будто ее ударило током. В глазах ее была такая боль, что я с огромным трудом сдержался, чтобы не зарыдать во весь голос и не броситься к ней в объятия. Приложив титаническое усилие, я сохранил каменное выражение лица и прошел к дверям в отделение, охраняемым двумя бдительными санитарами, которые, судя по всему, уже выдержали не одну атаку доновского окружения, пытавшегося прорваться к шефу.

Меня тоже пытались остановить, но я очень вежливо пообещал пристрелить обоих. В итоге меня пропустили и даже подсказали, как пройти в палату интенсивной терапии.

Дежурный врач – опытный мужичара преклонного возраста, – лишь мельком глянув на меня, все понял и даже не изобразил попытки выразить свое возмущение незапланированным вторжением. Он лишь предупредил:

– Не волновать. У вас есть две минуты. Говорить только шепотом и только приятное.

Дон был похож на инопланетянина. Его всего опутывали какие-то пластмассовые трубки, торчавшие из-под ключицы, из ноздрей, из обоих предплечий… Лицо было бледным как мел, и вообще на человека, совсем недавно усердно тащившего на своих плечах могучую фирму, он был похож очень мало.

– Ну, здорово, казанова херов, – шепотом поприветствовал я его, садясь на пол возле кровати. – Предупреждал я тебя – не увлекайся этой тигрицей!

Дон виновато хлопнул глазами и еле слышно произнес:

– Утоптала старика… бес попутал… Прости, сынок… – Из уголка глаза побежала слезинка.

– Ну вот! – возмущенно зашептал я. – Прости! Че там – прости! Бог с ним – переживем как-нибудь! Ты, главное, выздоравливай. Независимо от того, что там у вас с ней было, наши отношения остаются прежними. На наш век баб хватит – так, кажется, ты мне говаривал, а?

Дон с трудом кивнул и попытался выдавить из себя кривую ухмылку.

– Прости, сынок, – одними губами прошептал он. – Прости… Умру я, наверно. Чувствую – все уже, не жилец… Ты не бросай фирму – возьмись… а-а-а… возьмись за дело…

– Да ладно тебе! – наигранно улыбнулся я. – Отлежишься, оклемаешься – еще задашь жару всем подряд. Какие твои годы!

– Умру я, – после продолжительной паузы выдавил Дон. – Все, сынок… Какой я был дурак! Я даже ни разу тебе не сказал, что ты… – Тут он закашлялся и посинел – на настенном табло тревожно загудела сирена, и в палату ворвалась куча врачей, которые очень невежливо выдворили меня прочь.

В коридоре я отловил дежурного врача и поинтересовался состоянием патрона.

– Очень плох, – сухо сказал доктор, пожевав верхнюю губу и отвернувшись. – Сделали все, что могли, – но… Короче, если протянет эти трое суток – будет жить. Организм в принципе крепкий, может выкарабкаться. Но нагрузку старик получил просто страшенную – любой молодой на его месте мог бы ласты завернуть. Так что…

Не дослушав доктора, я сполз по стене на пол и тихо зарыдал, как пятилетний ребенок. Жалко было Дона. Сынок… Он сказал – сынок. Так он меня никогда не называл, железный Дон – властитель с несгибаемой волей и сверхмощным аналитическим чутьем. Значит, действительно плох… За совместно прожитые годы я успел всем сердцем привязаться к этому неординарному человеку.

– Если хотите знать подлинную картину болезни, дождитесь заведующего, – сказал дежурный врач, переждав приступ моих рыданий. – Он – настоящий мастер своего дела, светило. Может, он вас обнадежит.

Выйдя в холл, я путано объяснил Кругликову, что надо дождаться заведующего отделением и посулить ему золотые горы. Врио мудро улыбнулся и заверил меня, что он не нуждается в моих подсказках: ситуация на контроле, уже из Москвы вылетает какая-то крутая бригада суперкардиологов, которые даже субпродукты в магазине для ветеранов могут заставить функционировать, как нормальные рабочие органы. Слегка нагрубив вице, я упал в кресло и заявил, что буду ждать: казалось мне, что, если я сейчас покину этот зал, залитый мертвым светом неоновых ламп и подавляющий своей стерильной чистотой, они все разбегутся и оставят Дона на произвол судьбы.

Слава Завалеев, проявляя озабоченность по поводу моей безопасности, предложил вызвать пятерку телохранителей: дескать, нехорошо, что я здесь один и без охраны, в восемь утра, дескать, начнется движение, меня могут узнать, в результате…

– Я с охраной, – успокоил я начальника СБ и продемонстрировал ему портативную рацию (непременный предмет экипировки бойцов группировки Бо). – Свистну – через десять секунд здесь будут два конченых негодяя с автоматами, которые начнут крошить все подряд. К тому же – они сидят во дворе, в машине, и внимательно наблюдают за подступами к клинике – мышь не просочится.

Славик недоуменно пожал плечами и, как мне кажется, слегка обиделся.

Светило приперлось в половине девятого. Было оно маленькое, кругленькое, чрезвычайно плешивое, картавое и носило странную фамилию – Шага. Я с ходу атаковал его, оттеснив богатырским плечом кинувшегося было наперерез врио, и тут же задал конкретный вопрос: а не нужен ли оному светилу добротный особняк в элитарном районе частного сектора нашего города?

– Ну что за вопрос, молодой человек! – удивленно воскликнуло светило, заинтересованно останавливаясь у дверей. – Знаете, особняк – он это… м-м-м… короче, всем нужен – вот так.

– А есть еще альтернатива, – тут же объяснил я. – Есть вариант, что в вашем отделении перебьют все стекла, поломают мебель, изнасилуют медсестер в извращенной форме, а самого – того… ну, ясно, короче…

– Вон как?! – изумилось светило. – Интересное явление! А нельзя ли это мероприятие того… перенести на этаж ниже? Там, знаете ли, нейрохирургия, так у них и оборудование побогаче, и само отделение в два раза больше – это по поводу медсестер…

Я терпеливо объяснил, что перенести никак нельзя, потому что именно в этом отделении лежит Дон. Если доктор все бросит и вытащит его с того света – особняк тут же автоматически переходит в его собственность. Если же он проявит нерасторопность, и из-за этого Дон умрет, – альтернатива, приведенная выше.

Спустя сорок минут я вновь побеседовал со светилом: выглядел он задумчивым и грустным. Ничего конкретного он не сказал, наговорил кучу названий по-латыни и пообещал сделать все от него зависящее.

– Вы можете спокойно отправляться домой, молодой человек, – сказал светило, мудро похлопав глазами. – Я очень хочу особняк, а потому из кожи вон вылезу, чтобы вытащить вашего шефа. Сам буду неотлучно при нем находиться. Лучшего специалиста, чем я, в области нет – так что… Ну а ваша бригада кардиологов – это совершеннейшая ненужность, батенька. У нас элитарное отделение – ничего такого, чего не можем мы, они сделать не в состоянии…

Покинув клинику, я вышел за ворота и хотел было стремительным броском пересечь улицу, чтобы запрыгнуть в «Ниссан» с сопровождающими меня бойцами, но не тут-то было. Дорогу мне преградила утренняя губернаторша: соблазнительная, томная, слегка припухшая со сна и чрезвычайно настойчивая.

– Я тебя везде ищу черт знает сколько времени! – возмущенно воскликнула она. – Ты где есть вообще постоянно! В офис звоню – нету! Домой – нету! Если бы мой стервятник не сказал, что у Дона приступ, – ни в жисть бы не нашла! Я тебя вычислила – так и подумала, что ты здеся! Я молодец?

– Молодец, Оля, – сокрушенно вздохнул я. – Только тебе сейчас со мной общаться не стоит – у меня куча проблем, чреватых летальным исходом.

– Ты меня не хочешь? – удивилась губернаторша, капризно надув губы. – Я тебе уже не нравлюсь?

– Да хочу – конечно же, хочу! – успокоил я ее. – Только, понимаешь, – я всю ночь не спал, мой близкий человек при смерти, мою женщину, как оказалось, два дня подряд один товарищ нещадно эксплуатировал в сексуальном аспекте…

– В смысле – в рот давал? – заинтересовалась губернаторша – глазенки засверкали, ресницы – хлоп! хлоп!

– Пф-ф-ф-ф… Ну, я в такие тонкости не вникал, – смущенно сказал я. – Это уже их личное дело – как…

– Ну, короче – кто-то вые…л эту твою стервозу – так?! – возбужденно воскликнула губернаторша.

– Ну, так, – нехотя признался я. – Знаешь, мне сейчас очень плохо…

– Да и хер на нее! – убежденно вскричала губернаторша – я опасливо оглянулся по сторонам. – Бросай ее к гребаной маме – я у тебя есть! Тебе никто не нада, когда я у тебя есть, – вот увидишь, ласковый мой! – Она приблизилась вплотную, потерлась упругим бедром о мою ширинку и лихорадочно зашептала: – Щас у Лады никого нет – я тебя туда повезу. Я тебя тама покормлю, попою, в ванне искупаю, убаюкаю – все твои летательные проблемы как рукой снимет… Мр-р-р-р?

– Летальные, – машинально поправил ее я, чувствуя, как в душе растет непроизвольное желание схватить этот эротический агрегат в охапку и оттащить куда-нибудь в укромное местечко для интенсивного использования по прямому назначению, – летальные, радость моя… прекрати тереться об меня! А то я щас тебя прямо тут…

– А вон такси, – моментально отреагировала губернаторша. – Стоит, ждет – падаем туда, и через десять минут – я твоя! – Она показала пальцем в сторону такси, ожидавшего на противоположной стороне улицы, неподалеку от «Ниссана» с бойцами.

– Отпусти его, – сказал я, хватая губернаторшу за руку и направляясь к «Ниссану», – поедем на моей тачке – так безопаснее…

Подбросив нас до мэрского дома, бойцы пообещали заехать через пару часов и укатили.

Голая Лада – мэрская женушка – на этот раз меня особенно не смутила. Единственное, что отличало этот визит от предыдущего, отсутствие бигуди. Груды журналов, сигареты и пепел в пупке – все осталось, как прежде.

– А где бигуди? – по-домашнему поинтересовался я, когда мы с Ольгой, сопровождаемые здоровенным мужланом Жоржиком, вошли в зал.

А на хера они мине щас? – удивилась Лада, сдувая пепел на лобок и внимательно следя за этим архиинтересным процессом. – Я в салон, типа, хожу-езжу, как приспичит… А! Вона что? Ну – тогда мой козел меня арестовал – вот и пришлось самой причипуриваться… Давайте дуйте наверх и е…тесь тама скоко влезет! А хотите – я к вам тоже приду. А?

– Не-а, мы сами! – с поспешностью отвергла рацпредложение Ольга, затаскивая меня на второй этаж и делая страшные глаза – дескать, молчи и не вздумай что-нибудь ляпнуть.

Я промолчал, но, уже заходя в дверь, обернулся и послал Ладе воздушный поцелуй. Она моментально заинтересовалась этим явлением: переменила позу и стала поедать меня взглядом, плотоядно облизываясь.

– Еще раз замечу – я ей башку оторву, – сердито пообещала Ольга, захлопнув дверь в спальню. – Ты че думаешь – я совсем ничего не соображаю? Я все вижу, не глухая! Эта стервоза на любые штаны слюни пускает – потому что ей тута скучно, а мэр-сучара никуда ее не вывозит, дебил. Помнишь – я тебе говорила про ее хахаля – Леху?

– Помню, – кивнул я, медленно освобождаясь от одежды. – Леха-ха, мене без тебя так плохо…

– Нету того Лехи, – сокрушенно всплеснула губернаторша и уперла руки в бока. – Пропал куда-то. Дома нету, на работе – нету… Щас ей ходить некуда, надо опять шашни заводить… – Ольга озабоченно вздохнула и даже не предприняла попытки избавиться от полупрозрачного кружевного платьица, подчеркивавшего ее обольстительные формы.

– Мамочка раздеваться не желает? – вкрадчиво поинтересовался я, оставшись без облачения и медленно приближаясь к губернаторше.

– У мамочки в сумочке есть еще одно такое платьице, – хрипло прошептала Ольга, фиксируя взгляд на вспученности в районе передней части моих плавок, – и еще одни трусики… и лифчик… но лифчик крепкий, зараза…

– А это мы сейчас проверим, – пообещал я, хватая губернаторшу в охапку и швыряя ее на постель. – К выполнению норматива – приступить!

– О-о-ох-х! – испуганно вскрикнула губернаторша, когда я одним движением разорвал на ней платье.

Тп-п-р-р-р! – прозвучали выдранные с корнем крючки ажурного лифчика, отлетевшего за кровать, глянцевито поблескивающие молочной белизной груди взволнованно колыхнулись, вырвавшись из нейлонового плена, и вопросительно наставили на меня нежно-розовые соски.

– Ну, держись, мамочка! – процедил я сквозь зубы, разрывая в клочья губернаторшины трусики и расталкивая в стороны ее атласные коленки, которые плутовка в последний момент отчего-то пожелала сдвинуть…

Вы наверняка в курсе, что после некоторого воздержания коитус бывает достаточно коротким и завершается быстрой разрядкой, принося только освобождение от страшного возбуждения, но не подлинное наслаждение. В этот раз процесс проистекал особенно быстро и сопровождался интенсивными стонами снизу и целенаправленным рычанием сверху. Непосредственно же после разрядки я испытал два совершенно нестандартных ощущения: удивление от того, что раскрывшая глаза Ольга вдруг испуганно крикнула: «Ой, мамочка!!!», и последовавший за этим мощный удар в основание черепа, от которого все медленно погрузилось в кромешный мрак.

– Вот это я трахнулся! – восхищенно отметило угасающее сознание.

Очухавшись, я не сразу сообразил, где нахожусь и что со мной делают. В глотке ужасно жгло, остро пахло спиртом – попытавшись сглотнуть, я почувствовал, что не в состоянии это сделать. Во рту было что-то твердое – судя по привкусу – пластмасса. На глазах я ощутил что-то типа шерстяного шарфика.

– Давай еще, – раздался чей-то голос. Через то, что было у меня во рту, в глотку полилось что-то жгучее.

«Воронка, – определил я и еще определил: – Водка. Но почему-то разбавленная теплой водой».

Попытался рвануться – не получилось. Кто-то крепко держал меня. В процессе вливания участвовало не менее трех человек: один сидел на ногах, второй придавил мои руки к полу коленями, а третий взгромоздился на грудь и вливал через воронку смесь водки с водой – грамотно вливал, гад, мелкими дозами, давая глотнуть воздуха и приготовиться к очередной порции.

«Козлы, – печально подумал я. – Как вычислили? Как подкрались? Совсем квалификацию потерял… Губернаторша подставила, что ли?!»

– Хорош, – послышался голос. – Давай его сюда! Вливальщик освободил мою грудь от своей увесистой задницы, двое подхватили меня за руки, за ноги и швырнули на постель – я с ужасом почувствовал под собой обмякшее женское тело. Попытавшись встать, я получил еще один профессиональный удар в основание черепа и вторично потерял сознание, успев напоследок расслышать: «Смотри, аккуратнее – чтобы вовремя очухался…»

Очухался я как раз вовремя. Открыв глаза, отметил, что шарфик отсутствует, а подо мной лежит Ольга. Голова у нее была неестественно вывернута лицом в подушку, а тело… в общем, тело было холодное – неживое.

Мгновенно вспотев от страха, я вскочил с кровати и вдруг ощутил, что мертвецки пьян! Тело непослушно занесло вбок, панорама спланировала туда-сюда и на место возвратиться не пожелала.

В спальню вдруг заскочили четверо в камуфляже и масках, вооруженные короткоствольными автоматами, – увидев их, я пьяно икнул и проблеял:

– Сво-и-и-и, бля! Тута такая штука…

Ребятишки моментально угостили меня прикладами по почкам, закольцевали наручниками и потащили вниз. То, что я увидел внизу, мне страшно не понравилось. Посреди холла стоял высокий милицейский майор с официальным лицом и грозно смотрел на меня. Голенькая Лада лежала на тахте в луже крови – горло у нее было перерезано каким-то острым предметом – аж до шейных позвонков. Мужлан Жоржик, бедолага, был засунут головой в камин – рубаха на нем превратилась в окровавленную тряпку. Что с его лицом, я не сумел рассмотреть, но даже моего пьяного мышления достало, чтобы уразуметь, какую роль в судьбе несчастного кастрата сыграли массивные каминные щипцы, валявшиеся неподалеку с прилипшими к ним сгустками крови.

– Меня подддд… подставили! – пьяно выговорил я, адресуясь к майору. – Я ничего этого не делал!

– Вот это ты, сука, наворотил, – тихо сказал майор, поднявшись наверх и вновь выйдя из спальни. – Вот это ты влип!

А я уже и сам понял, что влип, несмотря на алкогольный туман, застилавший мозги. Теперь у меня, помимо заморочек с братвой и мамедами, возникли некоторые осложнения с органами правоохраны. И какие осложнения! Минимум на пару расстрельных статей без права на апелляцию…

Часть вторая

ГЛАВА 1

– …Я вашего слона забираю, – сообщил Звездорванцев после продолжительной паузы. – Вы его напрасно сюда поставили! Погорячились…

– На здоровье, – я вяло пожал плечами. – Забирайте – воля ваша.

Следователь сцапал слона и на пару секунд задержал руку с фигурой над доской:

– Переходить не желаете? Думаю, вы просто допустили ошибку – я вам прощаю.

– Да нет, не ошибся, – я хмуро ухмыльнулся и почесал могучую щетину, за две недели превратившуюся в почти полноценную бороду. – Я его сюда специально поставил. Это тривиальный карповский дебют – через пять ходов вам мат.

– Вы так полагаете? – Звездорванцев удивленно сдвинул на лоб свои «хамелеоны». – Мы же только начали партию!

– Нет, это не я. Это Карпов так полагает. – Я опять почесал бороду и потянулся к початой пачке «Лаки страйк»: – Разрешите?

– Да-да, пожалуйста. – Звездорванцев подвинул пачку и озабоченно углубился в изучение партии.

Я шел в «несознанку». Этот допрос был восьмым по счету, и ни на одном из них я ничего не сообщил следователю по факту инкриминируемого мне деяния. И не подписал ни одного протокола. Нет, в молчанку я не играл – нес всякую чушь о чрезмерной загазованности атмосферы и поголовной дегенератизации общества, упирая на извращенность человеческой натуры вследствие стечения негативных факторов, которые могут даже самого честного и бескорыстного сотрудника правоохранительных (!) органов сделать отъявленным и жутким мздоимцем. Когда я переходил к конкретике, следователь вымученно улыбался и розовел – не успел еще окончательно испортиться, салажонок. Вообще мне с ним повезло: коммуникабельный, отзывчивый, не давит, не орет, допускает всякие поблажки… Видимо, знает, что мое дело – заведомо лажа. Мне кажется, никто ему забашлять не удосужился за мою закопку по самые уши. Просто указали – веди дело как обычно, и так все ясно. Вот и не старается…

Узнав, что родичи насильственно привили мне склонность к шахматным баталиям и даже пытались вытащить на уровень межобластных олимпиад, следователь притащил набор дорожных шахмат и за два часа продул со свистом шесть партий подряд.

С того раза это вошло в систему. Следователь задавал мне дежурный вопрос:

– Показания давать будете?

– Не-а, не буду, – печально отказывался я.

– Ага! И протокол подписывать… А? – уточнял Звездорванцев.

– Тоже не буду, – опять отказывался я. – Вы же слышали, что Гольдман, упокой господь его грешную душу, мне завещал? Грех не выполнить последний совет покойного…

– Ясно, – Звездорванцев потирал ладошки и доставал из кейса с золоченой монограммой (ах, как хочется казаться большим и солидным!) коробку с шахматами: – Ну, тогда, может … эээ… партейку?

– А вот это – с превеликим удовольствием! – Тут я усаживался на краешек стула (привинчен, зараза, не подвинешь к столу!), и мы начинали сражаться не на жизнь, а насмерть – Звездорванцев, дилетант в сей строгой игре, отдавался ей самозабвенно, будто с разбегу в омут нырял.

Такой расклад меня вполне устраивал – можно было посидеть в нормальной комнате, подышать воздухом, покурить и, общаясь с хорошим человеком, узнать, как там – на воле. Такой идиллии, впрочем, предшествовали кое-какие катаклизмы местного значения, которые, повернись ситуация несколько иначе, могли сыграть в моей дальнейшей судьбе весьма неприятную, если не трагическую, роль. В камере ИВС меня держали недолго – к исходу вторых суток предъявили обвинение в тройном убийстве и перевели в СИЗО. Дознавателя мои отчаянные доводы совершенно не волновали.

– Все шито белыми нитками, – резюмировал он, определившись в отношении меры пресечения. – Все вы так – подстава, подстава! Надо же, а! Водку ему в рот залили! Может, они еще и бабу под тебя подложили?! И щипцами от камина и ледорубом полтергейст позабавлялся?! Ха!

Но мою просьбу об обязательном присутствии адвоката неожиданно выполнили – честно говоря, я не рассчитывал на результат, когда, руководствуясь опытом просмотренных видеофильмов, гордо заявлял, что без адвоката фирмы даже рта не раскрою! А может, сыграло роль особое положение нашего адвоката в системе отношений правоохраны и криминалитета. Борис Моисеевич Гольдман, состоящий на службе у Дона, за время своей активной деятельности посадил на скамью подсудимых не один десяток товарищей в форме, имевших неосторожность превратно истолковывать суть и значение правозащиты в современном уголовном процессе. В общем, адвоката ко мне доставили и даже позволили переговорить наедине, предварительно обыскав Гольдмана, дабы не пронес злобному убийце каких-нибудь запрещенных предметов.

– Я все знаю, – махнул рукой Борис Моисеевич, когда я попытался изложить суть дела. – Я предупредил, чтобы не смели без меня предъявлять обвинение… Так что… – Тут он смутился и виновато пожал плечами: – Ну, знаешь, придется тебе посидеть некоторое время в СИЗО, мальчик мой… Мммм-да… Так вот. Это липа – дураку понятно. Я разберусь – подключим все резервы, заплатим кому надо – можешь не беспокоиться. И не из таких передряг выскакивали…

– Нехорошо мне в СИЗО будет, дядя Борис, – мрачно сообщил я. – Знаешь, сколько товарищей хотят мою голову?

– Знаю, мальчик, знаю, – торопливо покивал Гольдман. – Уже дадено кому надо – будешь сидеть в комфортабельной одиночке. Ты же у нас бывший вэвэшник – положено отдельно содержать. Так что – не беспокойся, быть удавленным в общей камере тебе не грозит.

– Ну и на этом спасибо, – поблагодарил я и поинтересовался: – Как Дон?

– Нормально, – отводя взгляд, ответил Гольдман – в его голосе я уловил фальшь. – Ты не волнуйся – сиди себе… Да – вот еще что! Без меня – ни слова! Понял? Ни е-ди-но-го словечка! Все показания – в моем присутствии. И ничего не вздумай подписывать. Ясно?

– Да понял я, дядя Боря, – успокоил я Гольдмана. – Вы, главное, найдите, кто меня подставил. И знаете – я могу подсказать: ищите в Кировском районе.

– Это уже не твоя забота, мальчик мой, – мудро сощурился Гольдман. – Твой патрон занимает достаточно высокое положение в системе, а потому у тебя не должна болеть голова о том, как тебя будут вытаскивать из дерьма, в которое ты имел неосторожность вляпаться. Так что – сиди себе…

Меня благополучно переместили в СИЗО и водворили в одиночку. Никто меня ногами не бил и прикладами в спину не тыкал – наверно, проинформировали, что я за птица. Правда, мне не понравилось, что при перевозке были предприняты, на мой взгляд, излишние меры предосторожности. Во-первых, на меня натянули наручники в положении «руки за спину» и хромированные ножные кандалы, не позволявшие широко переставлять ноги. Во-вторых, начальником караула был пожилой капитан – командир роты по конвоированию. Я выходец из внутренних войск и знаю, что начкаром в данном случае мог быть и обычный прапорщик. Офицер, тем более командир роты, возглавляет караул только в особом случае.

Обстановка одиночной камеры комфортом не отличалась: откидные нары и отвратно воняющая в углу чаша «Генуя» (на местном диалекте – «параша» или «толчок»), над которой сиротливо зависал протекающий водопроводный кран. Когда я намекнул, что неплохо было бы заполучить матрац, робу, туалетные принадлежности и так далее, корпусной терпеливо разъяснил:

– Вот на зону придешь – тама тебе все и дадут. Тута ни фуя не получишь. А матрац – с бикарасами. Хошь?

Я решительно отказался – уж лучше на голых досках бока отдавливать, чем потом беспрерывно чесаться…

– И вооще – должен радоваться, – сообщил свое мнение корпусной. – У нас тута людишек – как сельдей у бочке. А ты, как король, – отдельно. По режиму, вишь ты, полагается ему! Хм… Ну, бывай, хлопец. – И со страшным скрежетом захлопнул железную дверь, похоронив меня в замкнутом пространстве камеры…

На следующий день, после завтрака, который состоял из пары кусков липкого черного хлеба и тарелки перловки с острым привкусом хлорки, меня повели на допрос. Комната для допросов располагалась в этом же корпусе, на последнем этаже. За ближним к зарешеченному окну столом сидел румяный молодой человек с бездонно-голубыми глазами и скучающе обрабатывал ногти маникюрной пилкой.

– Спасибо, – сказал он корпусному и сделал отмашку рукой – типа удались, тот ретировался, оставив дверь слегка приоткрытой.

– Дверь-то закройте! – возвысил голос румянолицый.

В коридоре раздалось брюзгливое бурчание по поводу какой-то матери и безопасности следователя, однако дверь закрылась.

– Ну вот и ладненько, – констатировал румянолицый и указал рукой на свободный стул: – Садитесь, пожалуйста.

– Спасибо, – буркнул я, присаживаясь, и уточнил: – На сколько?

– В смысле? – не понял румянолицый.

– На сколько садиться – лет на двадцать? – Я внимательно посмотрел на собеседника, стараясь определить степень сопричастности следака моим напастям.

– Ах, вон что! – румянолицый смущенно улыбнулся и нервно мигнул – значит, в курсе, сволочь, почем дровишки! – Я полагаю, мы разберемся с вашим делом, угу… и расставим все точки над «i». Кстати – я ваш следователь. Звездорванцев, Василий Хафизуллович…

– Василий Хафи… как? – переспросил я.

– Хафизуллович, – зарделся следак. – От слова Хафизулла.

– Эк вас угораздило, – посочувствовал я. – А на вид вы совсем даже бледнолицый! Да и фамилия… Хм! Н-н-да…

– Ну… где вы встретите сейчас носителя чистого этноса? – заоправдывался Звездорванцев. – Сейчас все так перемешалось… мгхм… хммм… монголы там, видите ли, триста лет, ага… Так что… А насчет фамилии – увы, мы не выбираем. Впрочем, давайте займемся делом.

— Давайте, давайте, – согласился я и выдал: – Вы в курсе, что без своего адвоката я вам ничего не скажу? Там, на подходах к изолятору, должен где-то топтаться такой толстенький курчавый дедок – мой адвокат. Гольдман его фамилия.

– Ну, дорогой вы мой! – поморщился следователь. – Зачем же вам сразу заручаться протекцией такого маститого адвоката, уподобляясь каким-то рэкетирам? Мы будем разбираться по существу дела скрупулезно, дотошно, не упуская ни одной детали. С материалами предварительного следствия я ознакомился, прекрасно знаю…

– Вы не поняли! – перебил я. – Гольдман – адвокат, работающий на нашу фирму. Я сотрудник фирмы. Быть может, мы с вами беседуем в последний раз, достопочтимый Василий Хафи… тьфу! – короче, гражданин следователь, тащите сюда этого старого еврея, ежели желаете контактировать! Кстати, вы его видели или так – понаслышке знаете? А то я вам его опишу…

– Видел, – Звездорванцев замялся. – Ээээммм… дело в том, уважаемый Эммануил Всеволодович… знаете, Гольдман вчера вечером попал в автокатастрофу. Мммм… сейчас он лежит в реанимации…

– Что?! – Я вскочил и подался через стол к следователю: – Чего вы несете? Я вчера с ним разговаривал!

Следователь опасливо отодвинулся и покраснел. Рука его нашарила на столе черную кнопку звонка и зависла над ней, как кошка, изготовившаяся к прыжку.

– Но-но! Эмоции! – петушиным всхлипом выдал Звездорванцев. – Говорю вам – в реанимации… Вчера, между десятью и одиннадцатью часами вечера, его машина столкнулась с бульдозером, который на большой скорости…

– Бульдозер на большой скорости?! – Я скривился в ухмылке. – А каток асфальтный на большой скорости не пролетал?! С реактивным двигателем?! Вот уроды-то! Все куплено! От бля, а!

– Прекратите, – тихо попросил Звездорванцев, утирая внезапно вспотевший лоб. – Я никакого отношения к бульдозеру не имею. И вообще никакого отношения к адвокатам не имею – я из другой службы…

– Службы, службы! – передразнил я. – Знаем мы вашу службу! Не буду ничего показывать. Точка. – Я пристукнул кулаком по столу и для пущей убедительности продемонстрировал следователю кукиш: – Вот вам, а не показания!

– Ясно. – Звездорванцев тяжело вздохнул. – Имеете отвод?

– От каких вод? – удивился я. – Я секретарь-референт! Водами никогда в жизни не торговал! Ну, вы даете!

– Да нет, – досадливо нахмурился следователь, – если я вас не устраиваю, можете написать заявление – официальный отвод. Если причины отвода – веские, вашим делом будет заниматься другой следователь. А вам назначен адвокат Иноземцев – очень, знаете ли, опытный и авторитетный…

– Когда назначен? – живо поинтересовался я.

– Сегодня, естественно! – Следователь смутился.

– Вот оно что! – ядовито протянул я. – Можете передать: пусть адвоката этого, назначенного, на пенсию отправляют! Он мне на хер не нужен!

– Отказываетесь от защиты, значит? – уточнил Звездорванцев.

– Не-а, не отказываюсь, – я развел руками. – Зачем мне ваши адвокаты? Фирма найдет мне защитника не хуже Гольдмана – вот тогда и будем разговаривать. И отвод я не собираюсь писать: вы ли, кто другой – какая разница?

– Ясно. – Звездорванцев опять вздохнул. – На вопросы отвечать отказываетесь?

– Отказываюсь! – Я внимательно осмотрел одежду следователя. – Кстати – закурить не дадите?

– А отвечать будете? – хитро прищурился Звездорванцев. – Если будете, тогда дам!

– Не буду, – упрямо насупился я.

– Аааа! Стойкий ленинец! – Звездорванцев улыбнулся и достал пачку «Лаки страйк»: – Все равно – нате. Вы мне чем-то симпатичны, Эммануил Всеволодович.

– Спасибо! – искренне поблагодарил я, вытаскивая четыре сигареты и пряча их в штаны. – К сожалению, не могу сказать вам то же самое. Ваш брат в последнее время мне что-то здорово не нравится – ну о-о-очень не нравится. Либо хитрые продажные шкуры, либо затурканные трудоголики, которые до пенсии расколупывают чемоданные кражи, не замечая, что рядом воруют эшелонами, практически не маскируясь! Нормальных нет.

— Ну, это не мы! – Следователь протестующе потряс руками. – Это специфика работы такая. А меня вы к какому разряду относите?

– Пока не знаю, – покривил я душой и прищурился: – Разберемся со временем. Вот что – я подумаю на досуге, а вы приходите завтра и приводите адвоката – тогда я вам все расскажу. Только позвоните 2-93-51 – это номер моего шефа, скажите, что я прошу адвокатика приличного найти, Договорились?

– Хорошо, – согласился следователь. – Я позвоню. Только вы можете молчать сколько влезет – у меня установка: две недели на следствие, затем передать материалы в суд. Даже если вы не подпишете ни одного протокола, это ниче го не меняет.

– Вон как! – удивился я. – Ну ты посмотри, а! Все уже заранее распределено, все предусмотрено! Да уж…

– И вот еще что, – Звездорванцев осторожно постучал по столу пальцами, – я позвоню, но… знаете, я могу сразу сказать, что, кроме Иноземцева, вас никто защищать не возьмется…

– С чего это вдруг? – насторожился я.

– Ну что вы, право! – укоризненно воскликнул Звездорванцев. – Я вам гарантирую, что после случая с Гольдманом вами никто заниматься не станет. Пример, знаете ли, очень убедительный. Идите-ка в камеру и подумайте, как себя вести. А если уж совсем меня не презираете, как продажную шкуру, – ответьте, пожалуйста, на ряд процедурных вопросов…

В персональную одиночку меня отчего-то не водворили. Курносый проследовал мимо, и я, очнувшись от мрачных мыслей, заметил, что стою перед открытой дверью камеры № 12, что в противоположном конце коридора от моей одиночки.

– Э-э, дядя! Ты чего это? – Я обернулся к конвоиру и на всякий случай сделал шаг назад.

Ласково улыбнувшись в пшеничные усы, корпусной вдруг рубанул меня под коленки дубиной и резко втолкнул в камеру – от неожиданности я даже не сделал попытки к сопротивлению. Трудно было предположить, что такой толстый и на вид нерасторопный дядька может действовать столь проворно.

В камере присутствовали три человека. Они, расположившись на нижних шконках, азартно резались в «буру».

Некоторое время троица продолжала увлеченно играть, а я получил возможность осмотреться. Двое были сильно здоровы – один, по всей видимости, баловался бодибилдингом, о чем свидетельствовали немного одрябшие, но не утратившие формы мышцы. Второй крепкой статью был наделен от природы: массивные плечи, широченные запястья с толстыми пальцами, испещренные татуировкой, твердокаменная челюсть и грудь бочонком – все это наводило на самые грустные мысли о собственной физической неполноценности. Но опаснее всех мне показался третий: мелкий и сухощавый, он словно был сплетен из стальных тросов, которые при каждом движении руки перекатывались под бронзовой от загара кожей.

«Борец, – подумал я, – бывший… – И еще подумал: – Когда это он успел загореть? Если все лето торчал в камере?.. Странно…»

Мне стало немного неуютно. Ай-я-яй… Было очевидно, что в узком пространстве камеры эти ребята задавят меня за несколько секунд. Это вам не по перрону кренделя выписывать!

Трое закончили кон и разом повернули головы в мою сторону.

– За что чалишься? – коротко спросил качок.

Я не стал отвечать – выдержал паузу и добродушно произнес:

– Здорово, мужики. Где мне упасть?

– Не хочет говорить! – сокрушенно развел ручищами здоровый от рождения, а борец неожиданно глубоким басом добавил:

– А и не надо – так знаем. Двух девчоночек несмышленых оттарабанил и головенки им посворачивал! Загубил юные души, бля! А знаешь, что за это полагается? Знаешь, петух недоделанный?! – И тут все трое встали, продвинулись вперед и образовали передо мной в узком пространстве камеры треугольник, вершиной которого оказался борец.

— Мужики! Это же старый затасканный прием! – тоскливо воскликнул я, в отчаянии заламывая руки. – Я не делал этого! Меня подставили! Твою мать, а! Ну вы че – фильмы, что ли, не смотрите?! Меня подставили, а теперь через вас рассчитывают опустить – ведь дебилу ясно! Неужели вам не западло быть чьими-то «шестерками»? Мужики…

Увы – ораторское искусство успеха не возымело. Борец молнией метнулся мне в ноги, ухватил за бедра железным кольцом, резко приподнял и мотанул вбок, заваливая на пол.

Вопреки ожиданию нападавшего, я не стал сопротивляться – наоборот, расслабился и плюхнулся, как мешок с трухой. От неожиданности борец подался вперед и ослабил захват.

То, что происходило далее, мой рассудок только успевал фиксировать: мышление выключилось, и заработали автоматизмы старой потрепанной боевой машины, ключевым понятием которой является коротенькое слово «УБЕЙ!».

Подхватив борца под мышки, я с размаху вогнал его башкой в железную дверь, от чего она гулко завибрировала басом, образуя чистую квинту с последним криком бедолаги.

Упершись руками в пол позади головы, я выгнулся дугой и обеими ногами швырнул обмякшее тело борца на стоящих чуть поодаль картежников, которые, приняв на грудь драгоценный груз, попятились к шконкам. Резво выпрыгнув в стойку, я бросился за борцом и с разбегу запихал комплект из двух мужиков, поддерживающих обмякшее тело, в проем между шконками, пока смешавшиеся здоровяки не догадались бросить сотоварища и перейти к активной обороне.

Уцепившись за стойки, я стремительно навалил на уголовников все, что навернулось под руку на верхних ярусах шконок: два увесистых матраца, подушки и постельные принадлежности, которых, как утверждал сволочь корпусной, тут вроде бы не должно быть.

Получилась бесформенная куча, на которую я и запрыгнул, вцепившись руками в кроватные дужки, и принялся все это интенсивно пинать с большой амплитудой, злобно приговаривая:

– Вот вам гостинцы, суки! Вот вам опущение, п…дюки недоношенные! – и в таком духе что-то еще.

Секунд сорок спустя куча мала перестала шевелиться. Потрепанная боевая машина выключилась, и заработало рациональное мышление.

– А не чересчур ли? – запоздало пробормотал я и от бросил матрацы.

Троица пребывала не в самом лучшем виде: борец не подавал признаков жизни, качок еле слышно стонал, скрючившись в эмбриональном положении, и только здоровый от рождения, держась руками за голову, членораздельно просил прекратить экзекуцию.

– То-то же, уроды! – резюмировал я и, зверовато взвыв, с разбегу долбанул ногой по двери.

Любопытство через глазок моментально прекратилось – по коридору забухали удаляющиеся шаги.

– А сейчас переходим к репетиции, – мрачно сообщил я. – Драматическое произведение камерного типа: утро в совхозе. Или в колхозе – в деревне, одним словом… – Углядев на быстро оплывающем лице здорового от рождения некоторую заинтересованность, я пояснил: – В этой самой деревне утром, на зорьке, начинают орать петухи – хором. И в связи с этим спать никак невозможно – все встают и принимаются за работу. Доступно?

Похоже, эта перспектива здоровому от рождения совсем не приглянулась: он живо полез под шконку, пряча зад и выставляя наружу ноги. Угостив его смачным пинком, я погрозил пальцем и сказал:

– Спокойно, кочет! У меня нет охоты мараться о ваши грязные задницы. Я тебе даю минуту на размышление, а потом буду кастрировать подручными средствами. Кто дал команду меня опустить?

– Фуля тут размышлять, – здоровый от рождения выбрался из-под шконки. – Это Пахом приказал тебя отпедерастить.

– Вор, что ли? – удивился я. – И чего я ему-то сделал?!

– Вор, вор, – подтвердил здоровый и хмыкнул: – И не обязательно, чтобы ты че-то ему сделал. Кто-то из братвы попросил – вот всех делов-то… Ну, допустим, Витя-Протас…

– Ага, – я поскреб щетину на щеке и сожалеюще покрутил головой: – Значит, таки походатайствовал Витек. Ну-ну… Однако не удалось сие мероприятие!

— Ну, ниче, – ободрил меня здоровый от рождения, – ты все равно труп. На зону зайдешь – один фуй опустят, по этапу уже опустят – и отдельная камера не поможет! Ты лучше сразу вскройся – там, за шконкой, самопальное перышко затарено, – здоровый мотнул головой, показывая, где это самое перышко затарено. – А то обидно – такого резвого пацана – опустят… Гы-гы… Лучше, братан, умереть мужиком, чем жить петухом, – это я те точно говорю!

– Ну-ну. – Я тяжело посмотрел на советчика, подошел к двери, и, привалившись к ней спиной, начал колотить по железу пяткой, выкрикивая угрозы, адресованные городской администрации, персоналу СИЗО и всей местной братве.

Из соседних камер начали кричать, требуя прекратить, и вскоре поднялся тотальный гвалт. Я с любопытством прислушался к шуму – теперь было не разобрать, кто устроил такое веселое времяпрепровождение.

– Придется переводить на место, уроды, – пробормотал я. – Куда вы, на хер, денетесь…

Вдруг шум разом стих: в коридоре послышалась дробь бегущих ног, причем мягко этак переступали, словно бегущие были одеты в кроссовки или кеды.

– Довыепывался, идиот, – резюмировал здоровый от рождения и опять полез под шконку. – Ныряй под вторую – это спецназ позвали.

– Что за спецназ? – удивился я. – Откуда в СИЗО спецназ?

– Это уиновский спецназ, – пояснил здоровый и потащил на себя матрац. – Как раз для таких крутых и буйных, как ты. Щас увидишь и почувствуешь!

У меня нехорошо сжалось сердце. Спецназ нарушителям порядка никогда ничего путного не сулил.

– Здесь? – раздалось с той стороны двери.

– Тута, тута – бушует, скотина, весь корпус переполошил, падла! – ответил голос пшеничноусого корпусного.

– Давай! – коротко приказал кто-то.

Дверь со скрежетом распахнулась. На пороге возникли крепкие парни в камуфляже с масками на лицах и резиновыми дубинками в руках. Тот, что стоял спереди, держал под мышкой на изготовку нунчаки из гестолита, окольцованные медными ободками.

«Как врежет – череп напополам», – профессионально определил я и грустно опустил голову, поднимая руки вверх. Слова оправдания были неуместны.

– Во как? – удивился тот, что с нунчаками. – Ну-ну… так, парни, не трогать его, – обратился он к остальным и кивнул мне: – Выходи.

Я послушно вышел в коридор, на всякий случай держа руки поднятыми. Корпусной злобно глянул на меня и сказал:

– Это он, он – тот самый! Он тута…

– Заткнись, чмо, – флегматично посоветовал старший группы. – Закрывай камеру, пошли в дежурку.

– Да ты че, паря! – возмущенно вскинулся корпусной. – Да я тебе… я буду жаловаться…

– Делай, что командир говорит, – один из пятнистых схватил корпусного за рукав и внушительно встряхнул его. – Чего непонятно?

Бурча под нос невнятные угрозы, корпусной запер дверь и валкой трусцой направился к выходу. Спустя три минуты вся наша компания оказалась в помещении ДПНСИ. Здесь нунчакообладатель снял маску, и я с удивлением узнал в нем своего школьного приятеля Ловцова по кличке Муля-младший.

– Муля? А ты как тут?

– А что? Я ничего. – Муля смущенно почесал затылок. – Работа как работа… Я вообще-то подрывником – просто щас дежурю.. Вот… Ты лучше скажи, чего там у вас получилось?

– А-а-а! Ты это у него спроси! – сказал я, кивая в сторону корпусного, который что-то нашептывал на ухо ДПНСИ, бросая на спецназовцев неприязненные взоры. – Спроси – как это я вместо одиночки угодил в камеру к блатным! А запросто! – спокойно заявил Муля. – Щас мы это узнаем. Михалыч! – мой школьный приятель обратился к ДПНСИ. – Дай потолковать с этим фруктом. Пару минут. – Он кивнул в сторону корпусного, который попятился, прячась за стол.

– Отставить! – рявкнул Михалыч. – Ты вместе со своим отделением снят с дежурства за неповиновение! Идите к себе наверх и ждите, когда смена приедет – щас начальнику УИН позвоню. Топайте!

– Не понял?! – Муля прищурился. – Неповиновение кому? Вот этому ублюдку? – Он кивнул в сторону корпусного, который сжался за столом и спрятал запунцовевшее чело за мощную спину ДПНСИ. – Этому придурку, который одиночного в камеру к блатным подсадил и тем самым допустил грубое нарушение режима?! – Флегматичный Муля уставился на ДПНСИ, вызывающе перебрасывая нунчаки из руки в руку.

Я удивленно хмыкнул – вот так тихоня – Муля, который мухи не обидит по жизни! Ай да молодец!

– Или тут имеет место не просто нарушение режима… а, Михалыч? – вкрадчиво поинтересовался Ловцов, перехватывая нунчаки в левую руку и ударяя ими по столу.

– Делай что хочешь! – взвизгнул по-бабьи ДПНСИ, не выдержав дерзкого напора, и суетливо отвел глаза в сторону. – Только подследственного водворите на место…

Выйдя из помещения ДПНСИ, Ловцов сказал корпусному:

– Ты, крыса! Если с этим парнем что случится – я тебе яйца на уши натяну! Ты понял, чмо?!

Корпусной опустил голову и проникновенно вздохнул – понял, не дурак!

– Ну и славненько, – флегматично резюмировал мой приятель и сказал мне: – Тут постоянно дежурят наши пацаны – помощь оказывают персоналу СИЗО. Я им всем передам – ежели чего, шумнешь… Короче – спецназ спецназа в обиду никогда не даст.

– Заметано, – растроганно пробормотал я, протягивая Ловцову руку. – Знаешь, я вообще-то ни за что сюда угодил… Подставили.

– Может быть, – неопределенно пожал плечами Муля. – У нас все может быть. Ну – пока…

Вот так состоялось мое знакомство с нравами и обычаями нашего славного СИЗО. За все время моего сидения никто не покушался больше на целостность персоны вашего покорного слуги, но Судьба, эта своенравная баба, и без вмешательства воров и озлобленных бригадиров два раза нанесла мне страшные удары, от которых оправиться до конца так и не удалось… Спустя два дня Звездорванцев сообщил, что Гольдман умер, не приходя в сознание. Нового адвоката фирма для меня подыскать так и не удосужилась, хотя следователь клятвенно заверил, что беспокоил Кругликова по этому поводу аж три раза.

– Заняты они, – сокрушенно сообщил Звездорванцев. – Крутиков этот слушает пять секунд, раздраженно бросает «да знаю я, знаю!» и отключается. Видимо, проблемы какие-то…

Но отсутствие адвоката я еще мог пережить – в принципе никакой адвокат, кроме Гольдмана, в моем положении ничего поправить был не в силах. Я просто принял этот факт к сведению и приготовился защищаться.

Второй удар был гораздо страшнее. На четвертом допросе Звездорванцев скорбно вздохнул:

– В каких отношениях вы были с главой вашей фирмы… ээээ… с Чанкветадзе?

– Почему «был»? – насторожился я. – Был, есть и буду в прекрасных отношениях…

– Он умер, – прервал меня следователь и отвел взгляд. – Сегодня утром, в четыре часа…

Трое суток я пребывал в прострации. Не ел, не пил, валялся на полу в своей одиночке. Уже не в первый раз Судьба так жестоко карала меня. В свое время я потерял жену, которую боготворил, – она оказалась шлюхой. Затем родители погибли в автокатастрофе – в расцвете сил, как говорят, жить бы еще да жить… Чуть позже злобные гоблины надругались над моей маленькой женщиной – Милкой, которая до сих пор так и не обрела нормальный рассудок… Дон был моим последним оплотом в этом жестоком мире. Да, он был болен и находился в критическом состоянии – врачи не скрывали этого. Но я твердо верил, что этот старый половой разбойник найдет в себе силы выкарабкаться из любой, даже самой безвыходной, ситуации. А он не нашел… За годы, проведенные рядом с этим человеком, я успел привязаться к нему как к родному отцу. Он вытащил меня из беспробудного запоя в память о моей матери и терпел рядом с собой, обеспечивая всем необходимым, давая понять, что личная привязанность значит больше, нежели выгода, трезвый расчет и еще куча рациональных критериев большого бизнеса. И вот – его не стало. Теперь я знал, что обречен. Некому было заняться моим спасением. Правда, еще оставался толстый Бо – мой боевой брат. Но умение стрелять, убивать голыми руками и жестко управлять группировкой, талант заслонять грудью в бою и другие качества Бо были бессильны против козней мерзавцев, которые подставили меня черт знает из каких побуждений. ПРОФСОЮЗ в данном случае тоже оставался в стороне. Я уже представлял, как аналитики этой организации, скучно пожав плечами, вымарали меня из компьютерной памяти.

На последнем допросе, в очередной раз получив мат на 16-м ходу, Звездорванцев вздохнул и сообщил:

– Жаль мне вас.

– Отчего же? – вяло заинтересовался я. – Зря посадили?

– Да нет, – следователь махнул рукой и поморщился. – Посадили… Что посадили – это еще куда ни шло… Отпедерастить вас пытались?

– Пытались, – согласился я. – Но не очень удачно. Сами знаете… А что?

– Да ничего, – Звездорванцев пожал плечами. – Суд скоро. На зону пойдете. Там обязательно отпедерастят.

– Ну, это мы еще поглядим, – небрежно бросил я.

– Сто процентов – отпедерастят, – убежденно воскликнул Звездорванцев, – и глядеть нечего! Вы ж бывший сотрудник правоохранительных органов – пойдете на «двойку», так называемую «ментовскую»… А там все повязано – Пахомовы людишки там заправляют. Юридический нонсенс…

– Жаль, значит? – ядовито переспросил я.

– Ага, жаль, – печально подтвердил Звездорванцев. – Неплохой мужик пропадает.

– Ну-ну, – пробурчал я и в лоб спросил: – А вот… сколько вам за меня заплатили? Только честно?!

– Ну что вы! – удивился следователь – даже очки на лоб полезли! – Кто ж нам платит?! Нам команду дают – фас! – и все…

– И не совестно? – поинтересовался я, глядя в бездонно-голубые глаза своего визави. – Спите нормально?

– Совестно, очень совестно, – с готовностью согласился Звездорванцев. – На душе кошки скребут – невмоготу!

– «Невмоготу»! – передразнил я. – Н-н-нда… Но вы же знаете, что дело – липовое?!

– Ну – знаю, не знаю… – следователь сокрушенно развел руками. – А как быть?

– Ну а ежели куда повыше сообщить? – предложил я шепотом, подавшись через стол. – Чтобы приехала независимая экспертиза, бригада какая-нибудь из Москвы – типа Гдляна – Иванова… А? А я бы потом вовек не забыл бы…

– Ну уж нет! – Звездорванцев, как бы отгораживаясь, решительно выставил перед собой раскрытую ладонь. – Это вы бросьте, сударь! Мне, знаете ли, еще пожить охота – я совсем не старый еще…

– Ну а… а вот судьи – что?! – не сдавался я. – Ведь суд наверняка будет все рассматривать, свое расследование… А?

– Не-а, – вяло помотал головой Звездорванцев. – Судьи – они тоже жить отчего-то хотят…

– Да-а-а-а, бля… – задумчиво протянул я. – Мафия, бля! «Коза ностра»…

– Ну что вы, какая там, в задницу, «Коза ностра», – не согласился следователь. – В сто раз хуже. С этой «нострой» кто-то там у них боролся – были, знаете ли, примеры… А у нас – глухомань…

Вот такой разговор состоялся позавчера, на седьмом допросе. Беседа эта энтузиазма мне не прибавила.

– Бежать мне надо, – задумчиво щурясь сквозь сигаретный дым на портрет Железного Феликса, произнес я. – А то и впрямь опустят – тут все повязано…

– Да, опустят – это точно, – согласился Звездорванцев, не отрываясь от партии. – А вот бежать… Бежать?! – Следователь встрепенулся – дошло, наконец, какое предложение я высказал! Подняв глаза, он изучающе посмотрел на меня и, обнаружив, что прямо сейчас бежать я не собираюсь, облегченно вздохнул. – Ну уж дудки, Эммануил Всеволодович! Из этого изолятора в последний раз бежал некто Тонкий – было это, если мне не изменяет память, году этак… в 1904-м. Его отправляли с этапом в Красноярск – когда вывели из приемника, наскочила банда – человек в двадцать, конвой перемочила и убралась восвояси. – Звездорванцев развел руками и хитро прищурился: – Или у вас в Кировском районе есть банда, с которой вы приятельствуете? А?!

– Нет, нету, – сокрушенно вздохнул я.

Ну вот, – обрадовался Звездорванцев. – А вы говорите… А без банды не получится. Никак! Вам придется укокошить шестерых вооруженных конвоиров. И то – это только в том случае, ежели вас будут передавать караулу для перевозки на зону, в облсуд или на следственный эксперимент. Ну а передавать вас будут в наручниках и кандалах – в вашем деле написано, что вы склонны к побегу. Кроме того, здесь целое отделение спецназа… Нет, не стоит, – отрицательно помотал головой Звездорванцев и добавил с удовлетворением: – Кстати – я забираю вашу туру.

– На здоровье, – согласился я и поинтересовался- . – Ну а если отсюда? Ну – из этого кабинета?

– Ха! Да вы оптимист, Эммануил Всеволодович! – развеселился Звездорванцев. – Судите сами: метровая кирпичная кладка, решетки толщиной в два пальца – вам понадобится газовый резак. И потом – четвертый этаж! Пятиметровые потолки – здание-то дореволюционной постройки! Вы же не собираетесь сигать с пятнадцатиметровой высоты, а?! Или вы Тарзан? Гы-гы!

– Нет, не Тарзан, – грустно согласился я. – Запросто могу поломаться… Но ведь не бывает безвыходных ситуаций? Наверняка есть какой-нибудь вариантец?

– Хм… Вариантец, – следователь задумался – в его глазах сверкнули озорные искорки. – Ну, конечно, конечно… Вот, например, чтобы успешно отсюда слинять, надо… надо, надо… пару тяжелых бульдозеров с отвалами, чтобы подъехали и заблокировали снаружи ворота шлюза и вход в приемник. Затем – какая-нибудь штуковина, чтобы высадить решетку этой комнаты. Знаете, ремонтные машины с корзиночкой – в ней монтер сидит и в проводах ковыряется…

– Знаю, знаю, – перебил я. – Дальше давайте!

Дальше? – Звездорванцев озабоченно почесал переносицу. – Дальше… А – вот еще что: еще фургон надо, чтобы заблокировать два окна на первом этаже, которые выходят на улицу из дежурки… чтобы, как только вы побежите, не начали пулять из всех стволов дежурной части. А еще нужен человек, который знает расположение помещений в СИЗО и порядок работы – ну, положим, моей работы, – чтобы дать консультацию тем, кто вас будет отсюда вытаскивать. Вывод: для успешного осуществления этой акции нужны десять человек, куча техники, которую придется откуда-то умыкнуть, а потом бросить, и… и полное отсутствие у этих десятерых нормального человеческого страха перед грядущей расправой за содеянное. А такое отсутствие страха бывает, батенька мой, только… эээ… только у круглых идиотов. У вас есть десять приятелей-идиотов?

– Да уж, – мрачно резюмировал я. – Идиотов-приятелей у меня, к сожалению, нету. Все как-то недосуг было обзавестись…

– Ну вот видите, родной вы мой! – жизнерадостно похлопал по столу ладошкой Звездорванцев. – Все это утопия… Так что – играйте лучше, чего там грустить о мрачном будущем! Ожидание наказания – само по себе уже наказание. Лао Цзы, кажется…

– Конфуций, – поправил я следователя. – Ожидание смерти хуже самой смерти. Еще один неверный ход – и вам мат. А пока – шах.

– Вон вы как! – огорчился Звездорванцев. – Мстите?

– Мщу, – подтвердил и великодушно предложил: – Может, отдохнете, с мыслями соберетесь? Решающий ход!

– Хорошая идея, – одобрил Звездорванцев, взял сигарету, щелкнул зажигалкой и приблизился к окну.

– Интересно – откуда это здесь техника? – рассеянно пробормотал он, глядя на улицу. – С той стороны «кирпич» висит – не должно быть вроде?

– Что за техника? – вяло поинтересовался я.

– Да вот – полюбуйтесь, – следователь, выпустив клуб сизого дыма, пригласил меня к окну. – Какая-то ремонтная бригада – не иначе. Здесь никто никогда не ездит – специально «кирпич» повесили, чтобы спецавтомобилям не мешали…

Я подошел к окну:

– А-а-а-а… Это, наверно, меня выручать приперлись – как раз по вашему раскладу. Все совпадает…

– Ну-ну, разумеется, – хихикнул Звездорванцев, продолжая с любопытством глазеть на улицу.

Между тем со стороны непроездной оконечности улицы к СИЗО на хорошей скорости подкатила колонна: два здоровенных бульдозера, шеститонная автоцистерна с мрачной надписью «ПРОПАН» и аварийная машина с длинной желтой стрелой, которая заканчивалась стальной корзиной.

Синхронно развернувшись, бульдозеры выпустили клуб черного дыма, взревели натужно и… бросившись вперед, намертво заблокировали ворота шлюза и вход в приемник.

– Ох! – слабо пискнул Звездорванцев, хватаясь за сердце.

Пропановоз, ободрав облицовку стены, впритирочку прилип к окнам дежурки и тут же заглох.

– Ну ни фуя… – только и успел изумленно вскрикнуть Звездорванцев и тут же проворно отскочил от окна. Аварийная машина подняла стрелу и, стремительно подлетев к зданию СИЗО, снайперским ударом вывалила решетку на окне нашей комнаты для допросов – при этом корзина заехала аж до самой двери и уперлась в нее. А в корзине, прикрепленный алюминиевой проволокой, торчал снаряженный коробкой на 200 патронов 7,62-мм «ПКМС».

Секунду помешкав, я растерянно почесал затылок и забрался в корзину, отмотав по ходу дела пулемет и удобно ухватив его на изготовку.

– Ну, я, пожалуй, пойду? – спросил я Звездорванцева, который только промычал нечто нечленораздельное. – Ей-богу, не знаю, – сообщил я следователю, качнув стволом пулемета, – откуда, чего… Но, хочу заметить, все по вашему раскладу вышло – кроме бочки с пропаном…

В этот момент стрела, резко дернувшись, отчего я едва не вывалился из корзины, забрала меня из комнаты для допросов.

Спустя семь секунд я уже стоял на асфальте возле здания СИЗО и растерянно вертел башкой на 360 градусов, наблюдая, как организованно разбегаются какие-то товарищи в тренировочных костюмах и масках.

Из-за угла здания выглянула толстая рожа в натянутом черном чулке и помахала ручищей:

– Че торчишь, Профессор? Греби сюда! – И скрылась.

Добежав до угла, я увидел рычащий в кустах джип «Чероки» без номеров, возле которого маялся, переминаясь с ноги на ногу, чулковоискаженный Бо. За рулем сидел Коржик в маске и весело скалился, гикая от удовольствия.

– Падай! – крикнул Бо и, пыхтя, полез на правое переднее место. Не успел я разместиться на заднем сиденье, как джип ломанулся через кусты, считая бордюры.

– Все! – рявкнул Бо, тыча мне под нос часы. – Минута пятьдесят! Через две минуты выскакиваем через промежуточный пост ГАИ на объездную – там нас ждут. Ловить тебя начнут через семь минут – по графику. Так что – живи пока, Профессор…

ГЛАВА 2

– Слушай решение на сутки. За вчера и послезавтра – все в норме. На объектах отключений нет. Происшествий не случилось, объем задач выполнен в соответствии с графиком… – так начинается постановка задач исполнителям, собравшимся на веранде в бане Бо. Время – 15.00. В разных углах веранды на полу примостились четверо бригадиров периферийной группировки: Лиджик, Антон, Гаррик и Хамид. Хамид – единственный мусульманин в окружении Бо. Кавказцев Бо не любит по вполне понятным причинам. Хамида он терпит потому, что он родился узбеком в далеком солнечном Андижане. А еще Хамид когда-то закончил Санкт-Петербургское училище внутренних войск и пару лет воевал под началом Бо. В общем, Хамид – исключение из правил, особый случай, иллюстрирующий превратности корпоративной привязанности.

В стороне сижу я и Коржик – мы играем в нарды. Эх, жизнь моя жестянка! Когда-то Бо вот так же собирал нас – командиров взводов – и дрючил за что ни попадя. Он был командиром от бога – что называется, слуга царю, отец солдатам. Вот только задницу лизать начальству так и не научился – гордость и чувство собственного достоинства всякий раз оказывались сильнее трезвой оценки объективных факторов, требующих в нужный момент склонить голову и виновато шмыгнуть носом. Если бы не это – был бы Бо сейчас генералом, а я бы, например, гнил бы себе в СИЗО в томительном ожидании суда…

– Лиджик, у тебя там есть такой Андросов, дембельнулся недавно из ВВ, – Бо заглянул в книгу решений. – Я звонил командиру батальона, где он служил, – говорит, классный пацан – оторви да брось. Щас он без дела мается. Пусть хлопцы наедут на него – если покажет себя мужиком, возьми в бригаду…

Бо перенес в свою новую жизнь привычную ему систему координат войсковой действительности. В группировке царит железная дисциплина, ежедневно бригадиры прибывают к 15.00 на постановку задач и представляют отчет о положении дел на подконтрольных территориях. По старой памяти Бо тащит в группировку бывших вэвэшников – все «быки» у него отслужили в оперативных бригадах и милицейских батальонах. Бо прав. Этой публикой легко управлять, они прошли через огонь локальных войн, так что никого не надо учить, и, пожалуй, самое главное – все эти ребята буквально влюблены в Бо. Потому что Родина продемонстрировала им свое феноменальное умение поворачиваться задом к людям в погонах, которые ее, эту самую Родину, защищали, не щадя крови и самой жизни – как предписано уставом. А Бо всех обласкал и дал хороший кусок хлеба с бужениной. А еще – ностальгия. Пацанам по инерции мнится, что они до сих пор в единой дружной войсковой семье, во главе которой стоит мудрый командир, способный на все ради процветания своего слаженного подразделения…

– Гаррик, завтра к 9.00 доложишь об уборке территории возле складов, – небрежно кивает Бо бригадиру Вознесеновки. Я знаю, о чем речь. За безобидным понятием «уборка» территории кроются переломы, ушибы и, вполне возможно, три-четыре трупа. Возле обширных складов сельхозпродуктов обосновались цыгане. Воруют и пристают к работягам. Милиции по барабану – они им не мешают. Накануне цыган предупредили – не уберетесь, будем мочить. Они не убрались. Ну и вот…

Вот таким образом я развлекался уже три дня. Играл в нарды с Коржиком, присутствовал на деловых совещаниях Бо с бригадирами и названивал по сотовому телефону, который Бо с неохотой одолжил мне, предупредив, что этого номера в природе не существует. То есть на мой телефон позвонить не мог никто – односторонняя связь.

Первым делом я связался по промежуточному телефону с Диспетчером: напомнил, что Капитан не завернул ласты в тюряге, а по-прежнему функционирует в пассивном режиме. Разговор с Диспетчером мне не понравился: эти ребята если и не вычеркнули меня из своей жизни, то намеревались сделать это в ближайшее время.

– Мне нужна помощь, – без обиняков заявил я Диспетчеру. – Я хорошо поработал в свое время – теперь давайте впрягайтесь в мои проблемы.

У нас сейчас свои проблемы, – неласково буркнул Диспетчер. – А что касается твоих заморочек… короче – пока сам. Велено передать: если нащупаешь стоящую информацию по своему делу, обратись к Сухову – зампрокурора области. Знаешь такого?

Сухова я знал. В свое время он служил под началом моего отца, в бытность последнего зампрокурора области. Ходили слухи, что сейчас Сухов единственный претендент на пост областного прокурора, буде вдруг с этим выжившим из ума маразматиком брежневской школы что-нибудь случится. Но наряду с этими слухами существовала перспектива безболезненного убытия Сухова на пенсию: нынешний прокурор был крепок, блюл диету и, что самое главное, прочно сидел в замкнутом кругу региональной мафии, в которую входили губернатор, мэр Новотопчинска, начальник УВД и ряд других престижных физиономий, частенько мелькавших по каналам местного ТВ.

– Ну и что – надыбав информацию, я попрусь к этому Сухову? – удивился я. – Так он меня сдаст с потрохами! Или укокошит из персонального пистолета и получит сто штук баксов от кировской бригады… Что-то вы там намудрили!

– Не гони волну, – неприязненно осадил меня Диспетчер. – У Сухова в этом деле свой интерес. Ничего другого пока тебе сказать не могу. И еще – ты пока нас не беспокой. Мы тебя сами найдем, если сумеешь выкрутиться из этой передряги. Ну а не сумеешь – будем тогда думать, что с тобой делать… – И отключился.

Затем я позвонил Милке и пообщался со Стасом. Выслушав длинное повествование о проблемах насущных, я пообещал переслать энную сумму на харчи и посоветовал потерпеть – до лучших времен. Сообщив, что в ближайшее время навестить их не смогу, я дал Стасу номер Крутикова и посоветовал напомнить этому маразматику, что Дон обещал оплачивать няньку для Милки минимум в течение года. Воля покойного, так сказать. Стас сообщил под занавес, что меня ищут. Везде якобы висят мои ксерокопии, которые снабжены пояснительной текстовкой: сволочь, маньяк и насильник. Поболтав с «родственником» еще пару минут, я порадовался, что мамеды и братва не догадались побеспокоить моих подопечных, и позвонил Славе Завалееву.

Начальник СБ фирмы с ходу поинтересовался, отчего это на его определителе нет моего номера, и сказал, что есть архиважная информация по поводу этой подставы и надо бы немедля переговорить – но не по телефону. В связи с этим он четвертого сентября (а я звонил первого) будет прогуливаться по улице Пушкина, между рестораном «Айс» и кафе «Мария». И если я – совершенно случайно, естественно, – буду между часом и двумя пополудни проезжать мимо, он, так уж и быть, сядет ко мне в машину. Только лучше бы ему меня не узнать при встрече – место больно людное. Я поблагодарил его, распрощался и пошлепал к Бо – требовать, чтобы в мою внешность произвели кое-какое оперативное вмешательство не очень болезненного характера.

После небольшой дискуссии Бо обрил меня наголо (я стал чрезвычайно похож на бракованный бильярдный шар, увы!), велел загорать с утра до вечера, чтобы изжить неестественную бледность, возникшую вследствие двухнедельной отсидки, и тем же вечером облил мою голову какой-то гадостью. Проснувшись утром, я обнаружил, что мой бритый череп и физиономию покрывают хаотично разбросанные и чрезвычайно уродливые пигментные пятна желтовато-коричневого цвета, которые делают меня похожим на двоюродного брата Фредди Крюгера с улицы Вязов, и страшно возмутился, заявив, что с таким уродом ни одна приличная женщина не захочет спать.

– А не хер спать, – сообщил свое мнение Бо, любуясь моим пятнистым черепом. – Тебе бы щас в живых остаться… А так ты совсем на себя непохож – можешь мне поверить! Да и пройдет это скоро – через пару недель…

В течение трех суток я пытался выяснить отношения с Бо. Он и слышать не хотел о том, что мне придется побывать в городе.

– Здесь ты можешь до глубокой старости сидеть, – резонно заметил он. – Ни одна скотина сюда ко мне не сунется – это я тебе гарантирую. А что в городе там с тобой будет – хер знает…

С точки зрения Бо, все было верно. Периферия находилась под жестким контролем его диктаторского режима, и я мог разгуливать по улицам любого из городков периферии и раскланиваться с участковыми – никому из них в голову не пришло бы повязать приближенного Бо или дать о нем какую-нибудь информацию. А в Новотопчинске Бо чувствовал себя, мягко говоря, не в своей тарелке.

В конце концов мне удалось уговорить Бо оказать мне помощь.

– Получится – хорошо, – резюмировал он. – Не получится – значит, будем воевать. Все равно в этой игре гнить до старости – может, напоследок удастся устроить заварушку, чтобы весело было…

Рано утром – часов в шесть – четвертого сентября я сидел в будане (так новотопчинские менты именуют отсек в патрульной машине) раздолбанной патрульной машины, которая медленно двигалась по шоссе к городу под управлением участкового инспектора Верхнего Яшкуля Валеры Базырова, недавно получившего лейтенанта за задержание двух интуристовских шлюх, обгопстопивших какого-то негритянского вождя с дипломатической неприкосновенностью. Валера нервничал – через каждые три секунды смотрел назад, чтобы удостовериться в моей невредимости.

– Да куда я денусь! – не выдержал я. – Езжай спокойно – радуйся жизни!

– Ага – радуйся! – мрачно буркнул Валера. – Вот бляха-муха! А как хорошо жизнь начиналась! Только летеху получил, дом достроил… Эх!

Валеру можно было понять. Вчера вечером его вызвал Бо и велел завезти меня в город на патрульной машине. Валера моментально загрустил самым серьезным образом.

– Повезешь его в будане, – сказал Бо. – С ним будет три ствола. За вами поедут мои люди – без оружия. Если начнут по дороге досматривать, он всех расстреляет и уйдет. В общем – твоя задача: провезти его через два поста ГАИ и обратно. Если с ним что случится, я тебе жопу на части разорву, – в заключение сообщил Бо и как решающий аргумент присовокупил: – Или мы не одно дело делаем? Не охраняем вместе с тобой общественный порядок?

Опасения Валеры оказались напрасными. Мы благополучно проехали через оба поста ГАИ: усиленный наряд ОМОНа у шлагбаума только сделал нам ручкой. Кому могло прийти в голову, что беглый преступник разъезжает на милицейской машине?!

В пригороде нас догнал «Ниссан» с Коржиком и Сашей Шрамом – я пересел к ним, раздал пистолеты и распрощался с участковым.

– Встречаемся здесь же в 18.00, – бросил мне Валера и попытался реабилитироваться за только что перенесенные треволнения: – И смотрите у меня – чтобы без глупостей там!

Глупости в наши планы не входили. Первым делом мы посетили мою родную улицу и минут пять стояли возле родового подворья, изучая обстановку. В принципе Слава Завалеев сказал, что активный розыск будет продолжаться трое суток, после чего усиление снимут, но, сами понимаете, подстраховаться никогда не вредно. Не обнаружив признаков засады, я послал на разведку Сашу Шрама, который, вернувшись, сообщил, что во дворе он обнаружил какого-то здорового мужика, пьющего на веранде чай. На мента мужик непохож, но, на всякий пожарный, Саша – простая душа – вырубил его и связал бельевой веревкой. Оказавшись во дворе, я сразу же узнал одного из наших телохранителей – Серегу Татарикова. Когда мы привели бедолагу в чувство, он сообщил, что Слава Завалеев выставил в моей хате круглосуточный пост – чтобы не разграбили в отсутствие владельца. Еще он сообщил, что здесь сидела засада, которую сняли вчера вечером.

В доме все было прибрано и аккуратно расставлено по местам – входная дверь, скрипя новыми навесами, демонстрировала торцом свеженький замок в смазке. Растроганный столь трепетным участием в сохранении моего имущества, я поблагодарил Серегу и велел передать Славику, что за мной не заржавеет.

До срока, обозначенного Славой Завалеевым, было еще достаточно много времени, и я не видел причин, могущих помешать мне навестить Милку и ее братца.

Припарковав «Ниссан» во дворе Милкиного дома, бойцы рассредоточились возле подъезда, а я поднялся на третий этаж и открыл дверь своим ключом. И только по той простой причине, что вот уже в течение двух лет еженедельно наведывался сюда, чтобы проверить, не грабанул ли кто пустующую квартиру. Я отвык звонить в эту дверь…

Они лежали на Милкиной кровати в спальне и занимались утренним сексом. Именно утренним: неторопливо, томно и нежно, как проснувшиеся в выходной день молодые супруги, накануне хорошо отдохнувшие и по пробуждении ощутившие наличие качественной эрекции у мужской половины тандема. Стас неторопливо наддавал тазом, глубоко проникая в Милку, а она, обхватив его спину ногами, сонно постанывала и хихикала звонко шлепая ладошками по мощным плечам братца…

Нет, этого не могло быть… Я зажмурился и помотал головой, затем вновь открыл глаза – видение не проходило. Волосатая задница Стаса – надо вам сказать, довольно симпатичная задница, мускулистая и пропорциональная – ритмично дергалась меж максимально разведенных в стороны бедер сестрички. И сестричка вела себя при этом совсем как любая нормальная женщина, которой данное занятие ничего, кроме удовольствия, не доставляет. Окно было закрыто, вокруг валялись скомканные простыни, какие-то вещи и стоял характерный специфический запах, дающий конкретное представление о том, чем эта парочка занималась накануне.

Мне стало дурно. Господи, за что ты так со мной? Почему всех моих женщин в конечном итоге трахают какие-то посторонние мужики? Или мне так на роду написано? Или я какой-то неполноценный? А тут еще вот такой изврат – братец сестричку пользует потихонечку… Причем сестричка, судя по всему, ничего против не имеет – скорее наоборот! А когда я – был грех – в последний раз с ней проделал такую штуку, ее потом три месяца откачивали от истерики. Что это?!

Растерянность моя длилась несколько секунд – до тех пор, пока левый локоть не ощутил торчавшую из-за пояса ребристую рукоять револьвера, которым меня снабдил Бо. Выдернув оружие, я на цыпочках прокрался в спальню и вставил ствол между ягодицами Стаса, который, ощутив прикосновение холодного металла, перестал работать тазом и застыл, как мумия. Это меня несколько смутило: так на прикосновение металла реагируют профессионалы, которым в жизни неоднократно доводилось бывать под прицелом – в силу специфики работы, так сказать. Однако в данном случае разбираться с этой странностью я пока не собирался.

– Сестричку, значитца, пое…ваем? – поинтересовался я, взводя курок. Стасова попа напряглась, крепче обхватив ягодицами срез револьверного ствола. Милкины ноги быстро убрались с мощной спины братца и спрятались – залезли под бедра Стаса. Глаз ее я пока что не видел – этот здоровый мужик полностью накрывал мою маленькую женщину.

– Вставай, урод, – скомандовал я, вынимая ствол из положения № 1 и приставляя его к голове Стаса. – Только побыстрее – мне некогда тут с вами…

– Что ты собираешься делать? – хриплым шепотом поинтересовался Стас, медленно поднимаясь с кровати и по-хозяйски прикрывая Милку измятой простыней – как обычно делают все мужики, маскируя тело своей подружки от посторонних глаз. Жест этот меня добил окончательно. Это я-то посторонний?!

– Выведу на кухню и пристрелю, как собаку, – сквозь зубы прошипел я. – А что еще можно делать с извращенцем, который надругался над родной сестрой?

В этот момент Стас полностью распрямился, и я увидел Милкины глаза. Ничего особенного – то же отрешенное выражение, к которому я привык за два года. Смотрит будто бы на тебя, а видит что-то другое – свое. Будто бы нет тебя в ее жизни, или она пытается изо всех сил внушить себе, что нет…

– Ладно придуряться, – неуверенно буркнул я, адресуясь к Милке. – Уж признайся, что на поправку пошла! Я ж слышал, как ты минуту назад хихикала…

Бац! Рука с пистолетом подпрыгнула вверх от размашистого удара ногой снизу и выпустила ребристую рукоятку. На секунду я выпустил Стаса из поля зрения, сосредоточив все внимание на Милке, – а зря. Недооценил противника, не подумал, что вчерашний зечара может вот так… Бац! Мощная плюха раскрытой ладонью обожгла правую щеку и отбросила меня к стене. Ударившись головой о бетон, я слегка поймал кайф и не успел увернуться от основного удара – стопой в диафрагму, только сумел резко выдохнуть и чуть присесть. Стасова стопа припечатала меня к стене весьма и весьма профессионально – возьми он на пять сантиметров ниже, наверняка вышиб бы дух намертво. Я сполз на пол и застыл без движения, от души надеясь, что Стас даст мне полторы секунды передышки, допустив «ошибку стрелка», в противном случае – прощай здоровье. Стас допустил. Отпрыгнув назад, он присел на корточки и сунулся в угол за оброненным мной револьвером. И хотя действовал он крайне проворно, этих полутора секунд мне хватило, чтобы прийти в себя. Кувыркнувшись из приседа вперед, я на выходе из оборота со всей дури жахнул Стаса кулаком по голове – как раз в тот момент, когда он ухватил пистолет и начал оборачиваться ко мне. Рухнув на пол, Стас болезненно застонал и обмяк. Забрав пистолет, я ухватил «родственника» за ногу и поволок на кухню.

– Молодец, родной ты мой! – пробормотал я, затаскивая Стаса в кухню и усаживая его в угол. – Че ж тогда на перроне придурялся? Вон как машешься – профи! Однако «ошибку стрелка» все же допустил – и на том тебе спасибо. Молоток… – пробормотал я, упирая ствол револьвера в висок «родственнику». – Ей-богу, мне тебя нисколько не жаль, скотина! Знал я, что на зоне человек звереет, но не настолько же. – Краем глаза я уловил движение в дверях кухни и замолк, потрясенный немой сценой, представшей моему взору.

В дверях стояла Милка. Ее нагое тело застыло в неописуемом порыве отчаяния: руки протянуты ко мне, в глазах – страшная скорбь и мольба.

– Не надо! – тихо прошептала она. – Пожалуйста – не надо! Убей лучше меня!

– Вот так новость! – озадаченно пробормотал я. – Ты говоришь? Вразумительно и осознанно?! И эмоции проявляешь…

– Не надо, – повторила Милка, падая на колени и простирая ко мне крепко сжатые кулачки. – Я не смогу без него жить…

– Я не брат ей, – внезапно прохрипел Стас, окончательно очнувшись. – Я не брат – че уж теперь! Не стреляй…

Глупо хмыкнув, я почесал затылок стволом револьвера и растерянно развел руками. Что было сказать? Моя маленькая женщина, в течение двух лет пребывавшая практически в невменяемом состоянии, за последние две недели резко пошла на поправку, резко залюбила своего братца, который, при ближайшем рассмотрении, оказался вовсе и не братцем…

– Ну, не буду, – согласился я и засунул пистолет за пояс, предварительно аккуратно спустив курок. – Может, кто-нибудь объяснит, что тут у вас происходит?

– Сейчас объясню, – пообещал Стас, болезненно морщась и держась за голову. – Мне можно одеться?

– Можно. – Я кивнул на Милку, застывшую в дверях кухни. – И ей, очевидно, тоже. Кто-то из нас явно не подходит на роль непредвзятого созерцателя обнаженной натуры… хм… даже и затрудняюсь определенно сказать – кто…

Стас поднялся со стула, все так же держась за голову, обнял Милку за плечи – она доверчиво прижалась к нему, – и они проследовали в спальню. Сердце мое болезненно сжалось, когда две обнаженные фигуры скрылись за дверью. Вот и еще одна женщина уходит из моей жизни – моя лучшая половинка, дороже которой ничего на этом свете не было у меня…

Через две минуты Стас вновь сидел на кухне и неторопливо рассказывал подробности, от которых неподготовленный человек хлопнулся бы в обморок. Я – подготовленный, а потому в обморок падать не стал, а просто закуклился в чехол непроницаемого спокойствия и периодически задавал односложные вопросы.

Итак, оказалось, что Стас – координатор ПРОФСОЮЗА, приставленный ко мне для организации взаимодействия с сотрудницей управления этой уважаемой конторы по кличке Лиля, которую в миру я знал и ощущал как свою своенравную подружку – Оксану. Приставлена ко мне Оксана для того, чтобы организовать цепь событий по сценарию ПРОФСОЮЗА, а именно: окончательно и бесповоротно рассорить меня с центральной братвой и мамедами, пристроить в объятия губернаторши и… и уморить Дона своей пылкой любовью. Так все просто… Я быстро проанализировал события последнего полугодия и поинтересовался:

– Случай на вокзале – при нашей встрече… Это что – тоже задумка ПРОФСОЮЗА?

– Это экспромт, – пояснил Стас. – Просто была установка на качественный раздор – я воспользовался ситуацией, подыграл – получилось…

Выяснилось также, что насчет акций по ликвидации Снегова, Гнилова и Феликса Стас тоже в курсе. Более того, это именно он запустил утку в кировскую бригаду о странной резиновой женщине и подстроил так, чтобы кировцы нащупали ту самую ушастую бабусю. Без этого тупоголовый Протас ни за что в жизни не догадался бы увязать вместе все странности катастрофы, в которой пострадал Снегов-старший.

Помимо личного участия и взаимодействия с Оксаной – Лилией, Стас должен был зорко следить за ходом событий и поправлять оные, буде вдруг что-нибудь пошло бы наперекосяк. Но пока что надобности в этом не возникало – все шло как надо…

– Куда шло? – в отчаянии спросил я. – Для чего ПРОФСОЮЗУ это нужно? Они там что – совсем навернулись от безделья?

– А вот это я не знаю, старик, – тихо ответил Стас. – У меня есть жесткая установка на определенный порядок действий – более я ничего не могу тебе сказать.

– Постой, постой, – вспомнил я. – Насчет акций, мамедов и братвы – это еще как-то объяснимо… А что по поводу губернаторши? Она каким боком в профсоюзный расклад попала?

– Тебе сказали, чтобы обратился к облпрокурору Сухову, если что-нибудь откопаешь? – уточнил Стас.

– Сказали, – подтвердил я. – Сказали, что у него в этом деле какой-то интерес.

– Ну так вот – откапывай, – резюмировал Стас. – Когда откопаешь, тогда все и узнаешь… И это не потому, что я тебе не хочу раскрыть подлинную суть акции, которую задумал ПРОФСОЮЗ, – я просто сам пользуюсь одними догадками. В нашей конторе – сам знаешь – за любопытство карают безжалостно. Есть свое дело – работай помаленьку, не спрашивай что попало…

– Ничего не понимаю, – беспомощно пробормотал я. – Ну-ка, расскажи еще что-нибудь. Может, удастся хоть какую-то целостную картинку составить.

Стас на некоторое время задумался:

– Да, вот еще что: по поводу губернаторши… Супруга мэра – упокой господи ее душу – имела скверную привычку: снимать свои и подружкины постельные баталии на видеокамеру. Эту пленку очень ловко подбросили губернатору – и ты там тоже фигурируешь… ммм… в очень даже эротическом ракурсе…

– Кто подбросил? – живо поинтересовался я. – И откуда ты про это знаешь? Это что – тоже дело рук ПРОФСОЮЗА?

– Подбросила Оксана, – поспешно заявил Стас. – Я не вхож в резиденцию мэра в отличие от нее… А пленку мы вместе с ней смотрели – у нее дома, так что… Ну, естественно, все это сделано по профсоюзному графику – никакой отсебятины.

Я надолго задумался. Имелось огромное желание свернуть Стасу шею, одолжить у Бо какой-нибудь здоровенный пулемет с безразмерной лентой, ворваться в региональную штаб-квартиру ПРОФСОЮЗА и изрешетить там всех подряд, а в заключение поджечь к чертовой матери, чтобы другим неповадно было… Только где она – эта штаб-квартира? И что потом – после? Всю жизнь сидеть в Верхнем Яшкуле, слушать пение петухов и вздрагивать во сне?

– Где штаб-квартира? – напористо поинтересовался я, решив проверить первый пункт предполагаемого плана ответных действий.

– Какая штаб-квартира? – удивленно вытаращился Стас.

– ПРОФСОЮЗА, естественно, – спокойно ответил я, внимательно глядя собеседнику в глаза – сейчас соврет и сразу будет видно!

– А, вон что! – не соврал, паршивец, ни один мускул на лице не дрогнул! Или до умопомрачения натренирован? – Связь с управлением через Диспетчера – как и у тебя. В нашей конторе никто никогда не слышал ни про какие штаб-квартиры.

– А Оксана? Она же член? Значит, она должна знать! – утвердительно воскликнул я. – Прав я?

– Связь между членами управления – через Диспетчера, – невозмутимо выдал Стас. – Или личным контактом в заранее обусловленном месте – по крайней мере здесь, в регионе.

– Да уж… А половая связь у вас ни того? Не через Диспетчера? – съязвил я в сердцах. – По телефону брякнул – в ответ оргазм по проводам!

– Что ты собираешься делать? – поинтересовался Стас, проигнорировав мой выпад. В глазах его я прочел явную тревогу и озабоченность.

– А кто ты, Стас? – спросил я, спохватившись, что этот вопрос следовало задать в самом начале беседы. – И где настоящий Стас?

– Завалили его месяц назад – при попытке к побегу, – сумрачно сообщил Стас. – А меня… меня так и зови – По легенде я Стас, большего не требуй. Когда все закончится, разбежимся и никогда друг друга не увидим… Ты лучше скажи, как будешь дальше жить.

– Почему тебя это интересует? – возмутился я. – Жизнь – моя, как хочу, так и живу… А что тебе будет за утечку информации? Я, между прочим, собираюсь потребовать, чтобы ПРОФСОЮЗ оказал мне помощь в раскручивании этой ситуации – уж коль скоро они меня затащили в этакое дерьмо, так пусть расхлебывают.

– За утечку информации меня аннулируют – сам прекрасно знаешь, – невозмутимо ответил Стас. – Помощь тебе ПРОФСОЮЗ оказывать не будет ни под каким соусом – это я тебе клятвенно обещаю. Вся схема построена именно на том, чтобы загнать тебя в угол и дать возможность самостоятельно выкарабкаться. ПРОФСОЮЗ интересует побочный эффект твоего выкарабкивания – то есть те события, которые последуют за каждым твоим шагом в поисках выхода… В лучшем случае ты можешь получить какую-нибудь скудную информацию – направление движения. Но ты пока в таковой не нуждаешься – так что…

– Значит, тебе дали такую установку – загнать меня в угол? – удивился я. – А для чего вообще все это? Какова конечная цель?

– Мне никто такую установку не давал, – опроверг мои домыслы Стас. – Я ж тебе сказал, какое задание я получил. Насчет побочного эффекта – это моя версия. Знаешь, работаю я давненько в этой структуре, навидался всякого… Вот и соображаю – расклад должен быть именно такой.

– А сколько тебе лет, Стасик? – перебил я собеседника. – На вид ты не моложе меня.

– Мне сорок, – ответил Стас и слегка поклонился. – Знаешь – не очень легко играть в таком возрасте двадцатидвухлетнего пацана. Получилось?

– Не очень, – я отрицательно помотал головой. – Если бы я не был твердо уверен, что ты брат Милки, – ни за что бы не поверил, что тебе меньше тридцатника.

Ну вот – видишь: ты все же ни на секунду не усомнился, что я – это Стас, – резюмировал Стас. – Внушение – великая вещь… А насчет Милки – ты меня, конечно, извини, но… в общем, она никогда не сможет вновь стать твоей женщиной – как ни прискорбно.

Я мрачно глянул на собеседника и отвел глаза в сторону. Вспомнил, что по этому поводу говорила мне Оксана. Значит, сходится все… Две недели моя маленькая женщина провела без меня – и этого ей хватило, чтобы полностью оправиться от недуга, преследовавшего ее два года. Значит, права Оксана – это я, именно я был мощнейшим негативным фактором, постоянным напоминанием о случившейся трагедии. Не зря она пририсовывала мой шрам своему насильнику – именно я в ее помраченном сознании ассоциировался со всеми насильниками мира, вместе взятыми… Господи – как обидно! А этому чужому мужику понадобилось всего две недели, чтобы реабилитировать Милку и, помимо всего прочего, влюбить ее в себя… Меня она боится – там, в спальне, при виде меня Милка сразу же ушла в глухую защиту… А этого – любит, умереть за него готова… Как обидно-то!

– Ты что – тоже психолог? – неприязненно поинтересовался я, не глядя на Стаса. – Или сексопатолог? Душевнобольных секс-терапией лечишь?!

– Не обязательно похабничать, – веско произнес Стас после небольшой паузы. – Я действительно психолог, но профиль у меня несколько иной, нежели у Оксаны… У нее уровень на пару порядков выше. А я специализировался в свое время на различных патологиях в экстремальных условиях… Ну, это к предмету разговора отношения не имеет.

– Значит, с Милкой ты… не по профсоюзной разнарядке – так? – уточнил я. – И ты ее не любишь?

– Естественно, ни о какой разнарядке не может быть и речи, – нахмурился Стас. – Так получилось. Дело было вечером, делать было нечего… короче, мы с Оксаной на эту тему говорили неоднократно – по поводу Милкиного недуга и твоего места в оном… Я решил попробовать – получилось. Тебя не было – и я сумел внушить ей, что все случившееся с ней – не более чем больная фантазия. Она поверила мне. Она почувствовала во мне защиту и поддержку… Вот, собственно, и все – остальное ты знаешь.

– Значит, насчет меня – полная безнадега? – тоскливо спросил я. – Мне теперь с ней того… никак?

Никак, – подтвердил Стас. – Никак, малыш… Я еще побуду с ней некоторое время – пока события разворачиваются, – добьюсь окончательного закрепления результата – и привет. Она сможет без чьей-либо помощи жить и трудиться. Вот только с тобой ей встречаться категорически противопоказано…

Некоторое время помолчали. Я переваривал услышанное, Стас мрачно размышлял – наверняка прикидывал, как будут его аннулировать коллеги по «работе».

– Ой, как обидно! – горько вымолвил я после затянувшейся паузы. – Господи – и так у меня все плохо, так еще и это…

– Ничего – выкарабкаешься, – бесцветным голосом произнес Стас. – Люди – они живучие твари, отовсюду выкарабкиваются… Жаль умирать в расцвете сил. ПРОФСОЮЗ мне такой прокол не простит.

– Не надо умирать, – великодушно разрешил я. – Живи себе… Все, о чем мы говорили, останется между нами – слово даю… Если я наору на Диспетчера, ничего от этого не изменится – верно?

– Верно, – слегка приободрился Стас. – Ничего не изменится… Ну, не будет меня – и только, остальное как шло, так и будет идти – по профсоюзному сценарию.

– И чего это я так понравился ПРОФСОЮЗУ? – досадливо воскликнул я. – Они там, когда все это прогнозировали, не брали в расчет, что на каком-то этапе их мерзкого плана могу дать дуба? Меня, между прочим, двадцать раз могли в расход вывести! На мне что – свет клином сошелся?

– Ну, ты наслышан о роли личности в истории, – мудро заметил Стас. – Ты и есть та самая личность, с которой приключаются всякие истории и которая сама может творить эту самую историю… Наверняка ПРОФСОЮЗ все это учел.

– И что мне сейчас делать? – задал я риторический вопрос.

– Делай что хочешь, – Стас неопределенно пожал плечами. – Все, что бы ты ни сделал, уже просчитано… Ну, найди тех, кто тебя подставил, потом разберись с мамедами и братвой, потом… потом уж видно будет.

– А что бы ты делал на моем месте? – хитро прищурился я на Стаса. – А, психолог?

Да то же самое, – невозмутимо ответил Стас. – Куда бы я, на хер, делся! Человек предполагает, а ПРОФСОЮЗ располагает… Только не пори горячку. Не надо, например, прямо отсюда мчаться к Оксане, с тем чтобы покарать ее за злодеяние.

– С чего ты взял, что я помчусь к Оксане? – удивился я.

– А у тебя нет желания расквитаться за смерть Дона? – вкрадчиво спросил Стас.

– Хм… Действительно, – после некоторого размышления признался я.

– Ну, в таком случае – прикончи и меня, – предложил Стас. – Я тоже играю во всем этом не последнюю роль.

– Не ты утрахал Дона до смерти, – жестко отрезал я. – Хрен с ними – братва, мамеды, губернаторша… Кстати – значит, при поисках организаторов подставы мне надо ориентироваться на губернатора?

– По всей видимости, – согласился Стас. – И на мэра – тоже. А насчет Оксаны – она, как и ты, всего лишь выполняла приказы ПРОФСОЮЗА. Ты угрохал кучу народа по приказу конторы – она в этом плане ничем не хуже тебя. И она – женщина. Помни об этом.

– Ну, посмотрим, – уклончиво проворчал я. – Значит, ПРОФСОЮЗ затевает в нашем городе что-то грандиозное?

– Обязательно, – согласился Стас. – ПРОФСОЮЗ просто так никогда ничего не выдумывает.

Спустя три минуты я присоединился к Коржику и Саше Шраму, которые за это время успели пообщаться с местными бабусями и узнать кучу свежих сплетен. Сплетни эти гласили, что Мила Васильева – что на третьем этаже в первом блоке – вышла замуж (!) за симпатичного и порядочного мужчину, который за две недели пару раз разогнал местную шпану, повадившуюся бухать в подъезде вечерами и смущать общественный покой дикими криками… А еще эти сплетни сообщали, что симпатичный мужчина ходит на работу с утра, возвращается вечерами и вообще ведет себя минимум как сэр Ланселот из королевства Артура. Интересно – куда это Стас ходит?

Поскучав пару часов неподалеку от Нового Арбата, мы подобрали между кафе «Мария» и рестораном «Айс» пунктуального Славу Завалеева. «Ниссан» подкрался к начальнику СБ неожиданно – как коварный киллер ПРОФСОЮЗА (тьфу, тьфу, тьфу – не к ночи будь сказано!): когда Коржик по моему указанию открыл правую заднюю дверцу и хлопнул ею прогуливающегося Славу по попе, Завалеев испуганно дернулся и чуть не вскрикнул.

– Падай, – великодушно разрешил я, воспользовавшись словечком из лексикона Бо, – да не глазей по сторонам – «хвоста» нет, проверяли.

– Так вот ты какой, пятнистый олень, – удивленно протянул Слава, рассмотрев меня, – сразу и не узнать! Это что теперь – пожизненно?

– Это посмертно, – огрызнулся я. – Трупные пятна… Обещали, что через пару недель сойдет.

– Кто обещал? – живо заинтересовался Слава.

– Бо, – нехотя признался я.

В ответ Слава захихикал: Бо пользовался репутацией патологического приколиста.

Я не стал реагировать – самому было неприятно созерцать столь не располагающую к девичьим поцелуям пятнистую личину.

– Давай по делу, – хмуро предложил я. – Время идет… Завалеев оглянулся, посмотрел на моих бойцов и выразительно крякнул.

– Понял, – догадался я. – Сейчас заедем в парк, прогуляемся…

В парке было тихо. Алкаши и бичи, в свое время облюбовавшие городские парки и скверы, отсутствовали. Выбрав скамейку почище, мы присели, и в течение пятнадцати минут Славик ввел меня в курс последних событий.

Судя по информации, фирма агонизировала. Выяснилось, что до вскрытия завещания Дона, каковое должно было состояться спустя месяц после его смерти, совет директоров фирмы не мог единогласным решением назначить президента. Потому что Дон являлся держателем контрольного пакета и практически был единственным хозяином всей этой огромной структуры, которая именовалась АОЗТ. Получалось, что фирма была не самостоятельной организацией, а чем-то вроде личного автомобиля президента или его персонального особняка. Ловкий Дон исхитрился замечательно подстраховаться на случай непредвиденных катаклизмов и административных переворотов. Теперь все с нетерпением ожидали наследника, который, по завещанию, должен был возглавить фирму и навести в ней порядок железной рукой. Поскольку детей у Дона не было, предрекали , что из ныне свободной солнечной Грузии (а Дон, если помните, происходил именно оттуда) должен примчаться какой-то молодой бизнесмен с гарвардским образованием – то ли племянник, то ли двоюродный брат. Данная ситуация, естественно, не лучшим образом сказывалась на административном рвении временного руководства, возглавляемого Кругликовым, который и в чине вице-то не проходил двух недель, а уж в роли врио президента чувствовал себя по меньшей мере неуютно.

– Больно смотреть, – пожаловался Славик. – Зачморили фирму – дальше некуда! Теперь нами рулит каждый желающий «бык» из центральной… блин! – из четырех бригад бывшей центральной…

Фирма по-прежнему отмывала «черные деньги» центральной братвы, но в настоящий момент братва задавала тон и безапелляционно диктовала свои условия.

– Я не аналитик, конечно, – горько вздохнул Славик. – Но и мне ясно, что за последние две недели мы потеряли до сорока процентов прибыли из общего оборота. Если и далее так покатит – скоро на моем месте будет сидеть Фома Гвоздь из октябрьской бригады, а с периферийной группировкой начнется самая настоящая война: центральная братва уже вовсю зарится на наши производственные мощности…

Кругликова можно было понять. Если действительно явится молодой грузин с гарвардским дипломом и повыкидывает старую гвардию – к чему тогда ссориться с братвой? Лучше со всеми дружить и втихаря урвать себе кусок пожирнее под общий гомон обвальной паники. Пенсия – вот она, рукой подать.

Причина, по которой фирма не расстаралась на хорошего адвоката взамен почившего Гольдмана, объяснялась просто.

– Братва погрозила Крутикову пальчиком и выразила желание насладиться видом твоего холодного трупа, – витиевато выразился Слава. – Короче, открытым текстом предупредили Кругликова – будешь помогать, замочим…

Немного помолчали – я соображал, а Слава озирался по сторонам, зябко поводя плечами: мое общество его не радовало… Да, в фирме я теперь не жилец. Нет Дона – нет фирмы для меня. Для молодого грузина верный славянин без экономического образования потребен примерно так же, как голой заднице рассерженный ежик. Они, грузины молодые, имеют предрасположенность к моментальному созданию грузинской мафии, которая почему-то оказывается гораздо боеспособнее славянского образования аналогичного типа – несть числа примеров тому…

Кировская братва ненависть свою к моей персоне не афишировала – никто ни разу не позвонил и не поинтересовался о месте моего пребывания. Тем не менее каждый сотрудник знал, что за мой труп положено сто штук баксов – этого пока никто не отменял.

– И чего это они тебя так хотят? – поинтересовался Славик.

– Бабу с Протасом не поделили, – искренне соврал я, сделав честные глаза. – Было дело – он заходит, а я с его подругой… Ну, я, значит, ее раком, а она меня обнимает!

– То есть как это – обнимает? – удивился Слава, повращав руками в воздухе, – видимо, пытался представить себе столь немыслимую позицию. – Как это обнимает, если раком?

– Значит, любит! – патетически воскликнул я. – Для любви нет невозможного! Ты лучше скажи, как там мамеды?

Выяснилось, что мамеды поживают ничего. Оксанин супруг заплатил за ущерб, причиненный свалкой на овощном рынке, – от Оксаны мамеды отстали, но меня по-прежнему ищут.

– Ну, это я и сам знаю, – хмыкнул я. – «СААБ» не толкнула?

– Катается, – уклончиво ответил Cлава и отвел взгляд. Тут все ясно. Все фирмачи, любившие Дона, Оксану возненавидели. – Не появляется она в фирме, – сообщил Слава. – Расчет взяла. Кое-кто грозился удавить ее, если под руку попадется…

Мне стало жаль свою экс-подружку. Я представил, как она сидит вечерами в пустой по случаю разъездов деляги-супруга хате, трясется в ожидании народного мстителя и плачет. Всеми покинутая и презираемая… Поднатужившись, я изгнал из сердца эту непрошеную жалость – сама во всем виновата, стервоза! – и, горько вздохнув, перешел к главному:

– Теперь о Гольдмане.

– Ну-ка прочти, – Слава извлек еженедельник и протянул его мне.

На страничке, датированной 16 августа, среди прочих каракулей адвоката я прочел: «мэр. мусор. – в 17.00» – и восклицательный знак. Так-так… Обвинение мне предъявили именно 16 августа. И в этот же день Гольдман «попал в катастрофу».

– Дата интересная, – я неопределенно пожал плечами. – Откуда, кстати, у тебя этот еженедельник?

– У дяди Бори в кабинете нашел, – пояснил Славик. – Он в тот день притащил в офис пластиковую литровую бутылку, закрученную пробкой, и попросил меня пристроить ее на экспертизу – дактилоскопировать… Ну, знаешь, он ведь такой неряшливый… – Славик осекся и поправился после некоторой паузы: – Такой… невнимательный был. Так вот – его рубашка и пиджак были в какой-то параше – будто на свалке ковырялся. А сам весь сиял, как медный тазик…

– Что было в бутылке? – поинтересовался я.

– Да хреновина какая-то… – Славик пожал плечами. – Там на донышке-то и было всего. Короче – водка пополам с водой…

– Ну! – я чуть не подпрыгнул. – Вот так ни фуя себе!

Славик заинтересованно посмотрел на меня и продолжил:

– На следующий день я обшарил его кабинет и обнаружил еженедельник… ну, естественно, прочитал все там, ага… Так вот, это «мэр. мусор. – в 17.00» меня заинтриговало…

– Мэрская мусорка, – произнес я. – Ну-ну…

– Поехал я туда, припрятал машину неподалеку от резиденции мэра и задами-задами обошел все вокруг… И что ты думаешь? Неподалеку от мусорных контейнеров, что за хозяйственным двором мэрского особняка, обнаружил я небольшую лужицу недавно свернувшейся крови. Я ее – в пакетик и сиганул оттуда. Прошвырнулся к тому месту, где Гольдмана якобы сбила машина, отковырял с асфальта фрагмент засохшей крови – опять в пакетик… И в лабораторию…

– Слушай, а там, в лаборатории, никто ничего не заподозрил? – поинтересовался я.

– Да это детали! – обиделся Славик. – Там у меня все повязано – зря, что ли, в чекистах столько лет хаживал… Так что ты думаешь по поводу принадлежности этих двух проб?

– Грохнули его, короче, возле свалки… то бишь мусорки у мэрского дома, – выдал я, лишив Славика лавров победителя. – Это ежу понятно. Дальше давай.

– Ох ты, понятливый наш, – разочарованно вздохнул Славик. – Че ж такой понятливый – а все в бегах? Ну-ну, ладно… Правильно мыслишь – кровь и там и там – Гольдманова. Грохнули его у мусорки, отвезли на шоссе и устроили инсценировку катастрофы – надо вам сказать, коллега, очень грубую инсценировку. Тем не менее всех это устроило – никто возмущаться не стал… Хотя…

– Что там насчет пальчиков? – нетерпеливо перебил я.

– Там четыре разновидности наиболее свежих отпечатков. В ИЦ нашего УВД ни один из них не проходит – то есть уголовниками тут и не пахнет. Я было уже бросил это дело, но тут дернул меня черт поковыряться в наших фээсбэшных архивах… Деньги, коллега, в наше время могут все, так вот – нашел досье одно. Папиллярные линии практически совпадают, только у тех, что на бутылке, – линейная деформация узора перекрестным контуром…

– А по-русски? – уточнил я. – Чего и где деформация?

– У этого типа в настоящий момент на указательном пальце правой руки – прямо на подушечке – должен быть крестообразный шрам. А когда он молотил на нас – не было этого.

– Сексот? – знающе бросил я.

– Да ну – какой сексот! – Славик пренебрежительно поморщился. – Так, информатор из ближнего круга областного ЦК компартии. Сексотов у нас берегут – информация нулевого допуска. А этот – мелкая сошка. Спалили его разок на п…рванстве, припужнули – вот и стал информировать.

– На чем спалили? – не понял я.

– Ну – малолетку он отпользовал как-то на гулянке. Она пьяна была – ничего не соображала. А там кто-то из наших был – вот и… А сейчас он может спокойно дышать – лет-то сколько прошло! Вот и дышит, сволота, во все легкие.

– Где ж это он дышит так? – с любопытством подыграл я.

– А попробуй догадайся с трех раз! – лукаво и чуть напыщенно заявил Слава.

– Ты, Слава, с возрастом портишься, – сожалеюще констатировал я. – Считаешь себя минимум светилом аналитики, а остальных – дегенератами… Полагаю, что этот ваш бывший сексот…

– Информатор, – поправил Слава, слегка обидевшись за «светило».

– Ну, он стучал вам в свое время? – уточнил я.

– Как отбойный молоток, – подтвердил Слава.

– Значит, один хер – сексот, – упрямо заявил я. – Вот этот ваш отбойный молоток в настоящее время обретается где-нибудь поблизости от губернатора… Возможно, в самом ближайшем окружении… Попал?

Слава накуксился и с минуту поджимал губы, качая головой. Затем недовольно хмыкнул и поинтересовался:

– Слушай, а ты где побывал до встречи со мной? И если уж все знаешь – зачем тут комедию ломать?

– Да нигде я не побывал, – возразил я. – И ничего не знаю – брякнул наобум. Видишь ли, Ольга – моя подружка, которую кто-то приговорил, имела несчастье быть губернаторовой женой. Вот отсюда и пляшу. Не более того.

– Ясно, – недоверчиво сказал Слава. – Тогда, умник ты наш, может, скажешь, какого рожна Гольдман поперся на мэрскую мусорку вторично? Когда его грохнули возле мусорки, он наверняка чего-то там искал. Одна бутылка его не удовлетворила, судя по всему.

– Полагаю, что он искал там пластмассовую воронку, через которую эти дяди меня поили, – выдал я и сердито высказал предположение: – И ты эту воронку нашел и отдал на экспертизу. И на воронке оказался уже до боли знакомый пальчик с крестиком. Так?

– Так, старик, так, – Славик развел руками и недовольно крякнул. – Ты головой в последнее время не стукался?

– Стукался, и не раз, – раздраженно подтвердил я. – А что?

– А то, что соображать стал как профессионал-розыскник, – брюзгливо пробурчал Слава. – Или тебя действительно уже кто-то проинформировал…

— А ты вообразил себя Шерлоком Холмсом, – в том же тоне вернул я эскападу. – Хочется казаться таким всеведущим, таким прозорливым… Так что там насчет воронки?

– Ну отдал я ее на экспертизу, – признался Слава. – Кстати, нашел я ее в километре отсюда, метрах в семи от правой обочины шоссе. Видимо, эти уроды застукали дядю Борю, когда он ковырялся в мусорке, жахнули по башке и воронку изъяли. А ума-то не хватило ликвидировать страшную улику – вот и выкинули по ходу движения. Я, кстати, пешочком шел по обочине. Так что – за труды с тебя магарыч.

– Будет, будет тебе магарыч, – согласился я. – Пальчики совпали?

– Есть там крестообразный шрам, – подтвердил Слава. – И воронка, и бутылка лежат у меня в сейфе. Там же – пленка с переснятыми отпечатками. А вот это – тебе, – он извлек фотографию 9 на 12. Со снимка на меня смотрел солидный дядя за сорок, красиво расчесанный на пробор, ямочка на подбородке и какой-то блуждающий взгляд – фотограф запечатлел движение глаз при съемке, профессионалы называют это «живой снимок».

– Вот ты какой, педрила, – пробурчал я и перевернул снимок. На обороте Славиной рукой было написано: «Филянкин И. В. – 315 каб. БД».

– «Белый дом», – уточнил я. – Верно?

– Точно, – подтвердил Слава. – Только снимочек восьмилетней давности – чем богаты, как говорится…

– Пойдет, – я спрятал фото в нагрудный карман и мечтательно произнес: – А хорошо бы еще каминные щипцы и ледоруб из мэрского дома продактилоскопировать! Наверняка там…

– А уже, – невозмутимо бросил Слава. – И щипцы, и ледоруб «подшиты» к делу. Там, кроме твоих отпечатков, больше ничего нет. Хотя этими вещами наверняка частенько пользовались в обиходе – должна быть куча застарелых отпечатков домочадцев. Значит, протерли тщательно и дали тебе потискать сии вещицы, когда ты был в отключке.

– А это откуда знаешь? – без удивления поинтересовался я. – Или тоже – «детали»?

— Детали, старик, детали, – согласился Слава и поднял вверх указательный палец, – тут один нюансик… Убивал наверняка не этот, – он потыкал пальцем в сторону моего нагрудного кармана. – Не-а, не этот… Психотип не тот. Поверь моему слову – чтобы так профессионально, по заказу работать, надобно иметь совершенно иной склад характера и… и незаурядные психологические данные. Так что – увы, придется искать.

– Поищем, – согласился я. – Если поможете. Поможете?

– Обязательно, – с каким-то воодушевлением произнес Слава, вставая с лавки и направляясь к выходу из парка. – Мне сейчас все равно делать нечего – отчего же и не поразвлечься во благо старого приятеля!

– Вот и ладушки, – констатировал я, покидая лавку и направляясь в противоположную сторону. – Мне от вас пока ничего и не требуется более.

Последним пунктом моего посещения родного города был дом Оксаны… Нет, мстить за Дона я не собирался – мне достало ума внести эту женщину в систему профсоюзных координат как простую пешку – пусть и проходную, – которой двигала чья-то безжалостная и твердая рука. Я просто хотел посмотреть ей в глаза и задать несколько вопросов, не повышая тона.

Я набрал Оксанин номер и протянул Саше Шраму телефон. Трубку взяла Оксана – так и есть, средь бела дня сидит дома и страдает. Саша попросил Николая Владимировича – мужа то бишь. Оксана ответила, что Николай Владимирович, как всегда, в командировке и будет через неделю. Ну что ж, нашему общению никто не помешает.

Спустя пятнадцать минут я уже звонил в дверь Оксаниного дома.

Дверь распахнулась – на пороге стояла моя прекрасная леди, моя бывшая подружка, которая сводила меня с ума и все это время обманывала меня.

– Проходи, – сухо сказала она, ничуть не удивившись, и, развернувшись, пошла в прихожую. Я сделал знак торчащим в калитке головам Коржика и Саши Шрама – дескать, все в норме, хлопцы, – и с учащенным сердцебиением вошел в дом.

Оксана затаилась в засаде – встала за косяком. Когда я перешагнул порог прихожей, она бросилась ко мне в объятия и заплакала навзрыд – беззвучно, без слез, как-то совершенно отчаянно и безысходно.

– Господи, какая я дура! – тихо подвывала она, прижимаясь ко мне изо всех сил. – Господи, лучше мне умереть… – и что-то еще в таком же духе.

Сложная гамма чувств охватила меня. Я всем сердцем понимал, что держу (по инерции, естественно, – не отпихивать же ее силком!) в своих объятиях опасную тварь, которая принесла мне кучу неприятностей, лгала мне, в конечном итоге убила моего патрона. С другой стороны, это была моя женщина. Я полгода делил с ней плотские и духовные наслаждения, я страстно желал ее, когда мы были в разлуке, я привык к ней… Она стала частичкой моего сердца, составляющей моего бытия… В свое время я застукал свою жену с хачеком и немедленно расстался с ней. В данном случае ситуация была практически такая же – но что-то мешало мне с корнем выдрать из своей жизни эту женщину. Видимо, старею – с возрастом стал более сентиментальным и плаксивым, – вот и сейчас того и гляди слезы на глаза навернутся, и зареву в голос, оплакивая свою печальную судьбину. Черт! Я же боевая машина – орудие уничтожения, солдат ПРОФСОЮЗА без страха и упрека! А ну-ка – возьми себя в руки, размазня. Раз-два, взяли!

– Я все про тебя знаю, – сухо отчеканил я, слегка отстраняясь. – Кто ты есть на самом деле и какова твоя роль во всей этой катавасии.

Оксана часто закивала, покорно выпустила меня и, сжав руки перед грудью как нашкодившая девчонка, всхлипнула:

– Я знаю… Стас позвонил.

– Стас тебе все рассказал? – удивился я. – Про нашу беседу и про… ну, как там они с Милкой?

Оксана опять часто закивала и посмотрела на меня глазами, полными слез. Машинально я отметил синие круги, залегшие у нее под глазами, – нелегко дамочке дались последние две недели, ой нелегко! Не в силах выдержать этот полный отчаяния и скорби взгляд, я отвел глаза и проворчал:

– Ну и дебил этот Стас! Сам себя сдал, дубина! Теперь ты сдашь его ПРОФСОЮЗУ – как пить дать…

Оксана отчаянно замотала головой и вновь бросилась мне на грудь, причитая что-то совсем уж странное:

– Господи, я ведь прекрасно знаю, что будет потом…

Я ведь только для тебя старалась… Только для тебя!!! Я так тебя ждала, любимый мой! – И вдруг как впилась в мои губы затяжным поцелуем! Вот так на тебе! Крепился я от силы три секунды – не судите строго… У меня почти три недели не было женщины, а тут вдруг откуда ни возьмись в моих объятиях очутилось прекрасное тело, родное, любимое, до боли знакомое… Эх, черт бы побрал этот скрипучий трельяж в прихожей и скверную привычку хозяйки носить такие тугие трусики!

Глава 3

Возвращаться в Верхний Яшкуль без меня Саша Шрам и Коржик категорически отказались. Единственное, на что удалось мне их совратить, – это прошвырнуться к выезду из города около шести часов вечера и предупредить Валеру Базырова, чтобы возвращался домой один. Когда бойцы уехали, я позвонил Бо и сказал, что в связи с архиважным мероприятием временно побуду в городе, и попросил прислать утречком немного денег на карманные расходы – ну… «лимонов», пожалуй, двадцать.

– Офуел? – обеспокоенно поинтересовался Бо. – На хера тебе там оставаться? На хера тебе столько бабок? Опять на жопу приключения ищешь?

Я заверил в полной безопасности данной акции и попросил его сотовый телефон, которого вроде бы в природе вовсе не существует. Возмущенно хрюкнув, Бо пробурчал что-то нечленораздельное и отключился.

Затем я созвонился с Серегой Айдашиным – помощником Славы Завалеева, и мы условились о месте завтрашней встречи. Последним, кого я побеспокоил во благо организации завтрашней акции, был Стас. Запоздало поинтересовавшись насчет моей «Нивы», я с удовлетворением узнал, что хозяйственный Стас загнал мою тачку в его пустующий гараж за энную сумму. Попросив Стаса прихватить мою профсоюзную экипировку, припрятанную в «Ниве», я сообщил, что буду рад видеть его завтра в 9.00 у Оксаны дома.

Вскоре приехали бойцы.

После ужина мы с парнями долго репетировали небольшую сценку, которую нам завтра предстояло разыграть перед немногочисленной публикой. В роли главного героя выступал Саша Шрам – он из нашей компании оказался самым молодым и неиспорченным на вид. Закончив репетицию, мы разошлись по разным комнатам и улеглись почивать. Не знаю, чем там занимались парни, а мы с Оксаной полночи обсуждали превратности судьбы, выпавшие на нашу долю, и в процессе этого унылого мероприятия пришли к единому мнению: спасение утопающих – дело рук самих утопающих. В завершение я сказал, что она передо мной в неоплатном долгу и я ее прощу только в том случае, если она будет принадлежать мне в разнообразных ракурсах 365 раз. Скорбно вздохнув, Оксана согласилась и моментально сократила долг до 362 раз – на большее меня не хватило…

К семи утра приперся посыльный от Бо – привез двадцать «лимонов» и «Билайн».

К 9.00 прибыл Стас и привез то, что я просил. Совместно позавтракав, мы всем комплектом, исключая Оксану, выдвинулись к скверу Героев Революции, где спустя полчаса подобрали заспанного Серегу Айдашина.

– Стольник гони, – аппетитно зевнув, потребовал Серега. – И – вот координаты. Можете названивать сколько влезет – ориентировочно через сорок минут и до обеда трубку буду брать только я, – он протянул мне стандартный листок, на котором были записаны адрес, телефон и ФИО владельца квартиры.

– А стольник зачем? – поинтересовался я, протягивая Айдашину стотысячную купюру. – За заслуги?

– За ширево, – пояснил Серега, выбираясь из машины. – Две «пайки» как раз обойдутся в стольник. – И быстро потопал куда-то прочь из сквера.

Тут я считаю своим долгом кое-что пояснить. Заместитель начальника СБ нашей фирмы Серега Айдашин в свое время работал оперуполномоченным и сохранил массу старых знакомств, которые на разных этапах его нынешней деятельности неоднократно пригодились как ему лично, так и разным товарищам его ближайшего окружения. Вчера я попросил его подыскать квартирку с телефончиком, по которому можно было бы навести справки определенного характера, не опасаясь, что хозяин данного телефона потом вспомнит, что кто-то звонил и чем-то интересовался. Как вам просьба? Я бы, например, ни в жизни ничего подобного отыскать бы не смог. А он – запросто. Подробности Серега раскрывать не счел нужным, но я понял, что он оккупировал жилище какого-то конченого наркомана, вкатив которому в течение определенного времени пару доз можно было пользоваться его телефоном в свое удовольствие.

Выждав полчаса, мы прокатились в Октябрьский район и припарковались неподалеку от приемного покоя райбольницы. Я прихватил Сашу Шрама – основного героя водевиля, и мы беспрепятственно просочились в отделение неотложки.

Дежурная бригада «Скорой» – молодой симпатичный врач, медсестра и толстый лысеющий водила, – только что заступившие на смену, скучно пили чай.

Вломившись в комнату отдыха, Саша Шрам, отчаянно жестикулируя и чуть не плача, начал захватывающее повествование о злобном отце-кровопийце, заточившем дома красавицу дочь, которая любит его, Сашу, без памяти, но боится ослушаться отца. Они давно подали заявление в загс, и вот сегодня срок – надо регистрироваться. А кровопийца – не пускает. Они договорились – Саша и его возлюбленная, – что сегодня, часиков в одиннадцать, она рухнет замертво посреди комнаты и закатит глаза – кровопийца, само собой, должен вызвать «Скорую». Так вот – спасите любовь, люди добрые! Когда поступит вызов, давайте сделаем так: вы посидите себе в кафе – тут неподалеку, а Саша с друзьями, переодевшись в халаты, изобразит бригаду и умыкнет любимую. А потом – загс, регистрация. Кровопийце придется смириться с судьбой – он любит дочь, но не желает признаваться даже себе в этой маленькой слабости. Ну, естественно, вознаграждение: каждому – по «лимону». Сколько вы там в месяц получаете? Ну вот видите, хорошая прибавка к основному заработку, да еще за благое дело.

Бригада с полминуты переглядывалась, многозначительно хмыкая и пожимая плечами. Затем самый мудрый – лысеющий водила – авторитетно поинтересовался:

– А ну-ка телефончик, адресок…

Тут я выступил из-за спины Шрама, который, тупо уставясь перед собой, изображал прострацию, и выдал:

– Переулок Демьяновский, 33, 2 – 88 – 88.

– Ага! – воскликнул водила и извлек из тумбочки потрепанный справочник. – А фамилия ихняя как?

– Хохотуновы, – с готовностью сказал я. – Невесту зовут Люсей – я ее брат. – Водила раскрыл справочник и начал мусолить замызганные страницы.

– Как зовут, говоришь? – уточнил он.

– Люся, Люся, – напомнил я. – Только трубку возьмет отец – он ее к аппарату не подпускает.

– Квартира Хохотуновых? Ага… Люсю позовите, пожалуйста. Кто? Да знакомый ее… куда? Да погодите вы… Тьфу! – Положив трубку на место, водила озадаченно крякнул и резюмировал: – Какой грубый ваш папочка! Скажи он мне такое при личном общении – я бы ему устроил…

Через пару минут мы пришли с бригадой к окончательному консенсусу и покинули приемный покой – эскулапы пообещали, что выкатят карету немедленно, как только поступит ожидаемый вызов. С полчаса мы ожидали в «Ниссане», уточняя детали предстоящей акции, а деятельный Коржик, который должен был сработать за водилу, смотался на соседнюю автостоянку и спер там номер дремлющего на козлах микроавтобуса.

В 11.03 из широко распахнутых ворот больничного двора выкатил «рафик» «Скорой», зарулил за угол здания и замер у обочины. Спустя три минуты мы переоделись во врачебные прикиды, выслушивая комментарии бригады «Скорой» по поводу поступившего вызова.

– Дежурная говорит – орет, как резаный! – посмеиваясь, сообщил молодой врач, помогая Стасу завязывать на спине тесемки халата. – Обещал всех передушить, если вовремя не приедем… А еще сказал, что в случае чего подпалит больницу с четырех углов.

«Белый дом» на новотопчинском сленге означает то же самое, что и во всех остальных областных центрах нашей бескрайней федерации – здание областной администрации, в которой, как правило, один этаж отводится представителю Президента по региону. Охраняется сие учреждение, как правило, из рук вон, поскольку злые чеченские террористы пока ни одного БД не взорвали. У нас в стране есть прекрасное правило: бдить по усиленному варианту только в том случае, если кого-то взорвали или завалили.

Новотопчинский БД в этом плане в лучшую сторону не отличался. В застекленном вестибюле административного корпуса, у турникетных дверей, сидел одинокий хилый сержант милиции и что-то читал, не обращая внимания на окружающую обстановку.

Осторожно проехав мимо на малой скорости, мы рассмотрели все, что пожелали, и развернулись, сделав петлю вокруг центрального парка, расположенного за БД. Достав телефон, я набрал номер кабинета Филянкина И. В. и, когда на том конце чей-то раздраженный голос поинтересовался «кто?», не удержался и отчеканил в трубку: «Фуй в кожаном пальто!» – и моментально отключился. Саша Шрам с Коржиком довольно загыкали, а Стас осуждающе покачал головой.

– Ниче, Стасик, обойдется, – успокоил я его. – Клиент на месте, хлопцы. Работаем по плану…

Врубив за углом сирену, Коржик стремительно бросил «рафик» к дверям центрального входа и живописно заскрежетал тормозами, притирая машину к каменным ступеням крыльца. Схватив железный чемоданчик с красным крестом, я трусцой забежал в вестибюль – Стас и Саша Шрам, вооруженные носилками, следовали за мной, озабоченно хмуря брови.

– Где у вас 315-й кабинет? – начальственно крикнул я разинувшему рот сержанту и, чтобы исключить вопросы, сообщил: – Филянкину плохо – сердечный приступ!

– Третий этаж, – сержант потыкал пальцем вверх и добавил: – Да вы по лестнице – лифт-то не работает…

Проскочив по пустующему коридору третьего этажа, я рванул дверь с табличкой «315» и вошел в кабинет, запоздало прикидывая, что буду делать, если Филянкин вдруг окажется не один.

Клиент пребывал в гордом одиночестве. Он что-то пил из высокого стакана и смотрел телевизор, забросив разутые ноги на полированную крышку стола, не отягощенного письменными принадлежностями.

– Бригада «Скорой помощи» прибыла в полном составе, – отрапортовал я, огибая стол и скидывая ноги клиента с крышки.

– А я никого не вызывал… – пробормотал Филянкин.

Щелк! – я с ходу долбанул кулаком в подбородок хозяина кабинета и, подхватывая безвольно сползающее с кресла тело, бросил;

– Ну, это пока, родной ты мой, это дело поправимо…

Спустя полторы минуты «санитары», пыхтя от напряги, вынесли носилки с «сердечником» из вестибюля и упаковали в «рафик» «Скорой» – я в двух словах объяснился с сержантом, так и не вышедшим из-за конторки:

– Куримпетиус сплюхтум, молодой чэлаэк! Куримпетиус сплюхтум… ммм-да… нельзя ж в таком возрасте столько водки кушать – да еще в бане!

Через двадцать минут «рафик» заехал во двор Оксаниного дома. Вручив Саше Шраму три «лимона», я отправил его рассчитываться с бригадой «Скорой». Вытащив Филянкина, который успел слегка прийти в себя и начал удивленно мычать, озираясь мутными глазами, мы со Стасом спустили его в подвал и, связав руки, усадили на стул.

Вчера вечером мы слегка поработали в подвале, придав ему антураж, характерный для самых лучших времен мрачной эпохи сталинизма. С потолка свисала на длинном шнуре тусклая лампочка под самодельным абажуром, в углу стоял обшарпанный стол с чернильницей и воткнутым в нее пером-самописцем, рядом, на треноге, величественно высилась видеокамера, направленная на «подследственного», а в противоположном углу покоился Оксанин «Шарп», заряженный двумя чистыми кассетами. В роли следователя выступал многоопытный Стас.

«Следователь» не торопился приступать к допросу: давал время клиенту очухаться и проникнуться серьезностью процедуры. Вальяжно развалясь за столом в продавленном кресле, Стас, скрытый во мраке от взгляда Филянкина, лениво курил и мурлыкал какую-то похабную мелодию. Я в это время, будучи облачен в прорезиненный фартук цвета детской неожиданности и имея на лице марлевую повязку, ненавязчиво усугублял интерьер, раскладывая на другом столе небезынтересные предметы.

– Могу я поинтересоваться, куда вы… эээ… где я? – хрипло прошептал пришедший в себя «подследственный», силясь рассмотреть Стаса.

Можешь, – лаконично ответствовал Стас, продолжая курить и не делая попыток ответить на вопрос. Я завершил раскладку и отошел в сторону, демонстрируя Филянкину жутковатую коллекцию, в предназначении которой усомниться мог только законченный идиот: разнообразные щипцы, иглы, шприцы, паяльник, утюг, молоток с набором разнокалиберных гвоздей и… электродрель. Короче, все, что удалось насобирать в закромах Оксаниного мужа.

– Так где я? А? – затравленно пролепетал Филянкин, с трудом отрывая взгляд от моего столика.

– В подвале, – глубокомысленно сообщил Стас и зажег вторую сигарету. Я плотоядно потер руки и, вытащив из угла дрянной таз с водой, поставил его неподалеку от пленника. И начал натягивать одноразовые резиновые перчатки.

– У вас будут неприятности, – неуверенно пробормотал Филянкин. – Я не просто так… Я, между прочим, сотрудник аппарата губернатора, правая рука, так сказать.. А вы? Кто вы?

– Следственная бригада Двенадцатого управления ЧК УГК, – сурово отчеканил Стас. – Ты телевизор смотришь, дебил? Знаешь, что в стране творится?

– Естественно, смотрю, – выдавил Филянкин. – И знаю… А что это за ЧК УГК?

– Чрезвычайный комитет по уничтожению госкоррупции, – лениво ответил Стас. – При Президенте России. Через неделю вся ваша областная мафия будет расстреляна в карьере за писчебумажным комбинатом – как только мы закруглимся с расследованием. Чрезвычайные полномочия, знаешь ли… А пока мы желаем кое-что узнать. Если будешь вести себя хорошо, моему коллеге, – кивок в мою сторону, – не придется демонстрировать тебе свое искусство.

– Меня что – тоже расстреляют? – озаботился Филянкин. – За что? Я ж ничего такого… Ничего предосудительного! Ну – бабы там, тудым-сюдым, кое-какие услуги… А так – ничего…

— Отвечать по существу, – сурово распорядился Стас, пристукнув ладонью по крышке стола. – В данный момент меня интересует тройное убийство в доме мэра. То, что ты там был в момент совершения преступления, подтверждается экспертизой – на воронке и бутылке, которыми пользовались для приведения любовника губернаторши в алкогольное опьянение, обнаружены твои отпечатки пальцев. Если выяснится, что это ты убил всех троих – а выяснится это очень скоро, – недвусмысленный жест рукой в сторону стола с моими прибамбасами, – тогда тебя по истечении трех суток расстреляют все в том же карьере. Хочешь жить – сотрудничай со следствием. Тебе все понятно, дебил?

Филянкин оказался отнюдь не героем: видно, антураж эпохи сталинизма оказал требуемое впечатление на бывшего стукача КГБ. К прибытию Саши Шрама и Коржика, благополучно завершивших расчет с бригадой «Скорой», мы получили полный расклад по мерзкому деянию, случившемуся в мэрском доме в середине августа.

В принципе ничего неожиданного рассказ Филянкина не преподнес. Оказывается, в нашем городе есть товарищ по имени Андрей Мирюк – проживает по улице Горького, дом № 36, что в Халтуринском районе, в частном секторе. Этот Мирюк периодически выполняет деликатные поручения губернатора – об этом Филянкин знает, а вот что за поручения конкретно – увы, не посвящали, не удостоился. В тот раз получилось так: губернатор дал команду Филянкину, чтобы поехал к Мирюку домой и привез его к дому мэра. Филянкин прибыл к Мирюку домой, забрал его вместе с каким-то типом и отвез к дому мэра. Мирюк с типом зашли во двор и чего-то там делали минуты три – Филянкин в это же время ждал в своем «Опеле» снаружи. Затем губернаторский порученец выглянул из калитки – весь такой встопорщенный и возбужденный, и поманил Филянкина ручкой: «Подсоби-ка, малый!»

Филянкин вошел в дом и все это безобразие увидел: Жоржик головой в камине, голенькая Лада с перерезанным горлом, а потом и Ольга, и любовник ее – в бессознательном состоянии. Испугавшись, что его могут прямо тут же рассчитать за скверное поведение, Филянкин дисциплинированно делал все, что от него требовалось: вливал бессознательному смесь водки с водой из пластиковой бутылки. Единственное, что он себе позволил, – это по окончании акции поинтересоваться у Мирюка: «А губернатор в курсе?» – на что получил однозначный ответ: «А ты что, думаешь, мы это по своей инициативе спроворили?» Вот, собственно, и все – нет более ни в чем его вины…

Записав на магнитофон и зафиксировав все это дело на видеокассету, мы натянули на голову Филянкина вязаную лыжную шапочку и вручили под охрану Коржику, пообещав:

– Если соврал, гад, будем пытать с утра до ночи, а ночью поставим под задницу горшок со здоровым крысюком и начнем этот горшок разогревать паяльной лампой…

Затем я позвонил Бо и попросил прислать Валеру Базырова с патрульной машиной – для транспортировки задержанного, которого следует поместить в надежное место и охранять.

Отправив Коржика с Сашей Шрамом конвоировать «подследственного», мы сели обсуждать диспозицию следующего этапа операции «Губернатор», в качестве эксперта по анализу психологических нюансов пригласив Оксану. Внимательно просмотрев запись допроса Филянкина, Оксана быстренько слепила психпортрет этого порученца – Мирюка. По ее раскладу выходило, что парнишка обладает незаурядными физическими данными, хладнокровен и чрезвычайно чувствителен к опасности. А еще выходило – ну, это уж ее фантазии! – что Мирюк – личный киллер губернатора, постоянно действующий, который благодаря «крыше» наловчился качественно функционировать в любых условиях и готовить акции за рекордно короткие сроки. Пример тому – убийство в доме мэра, искусно притертое к моей скромной персоне. Вот таким образом…

После совещания я позвонил Славе Завалееву и попросил снабдить меня всей информацией о губернаторском порученце.

Едва мы успели пообедать, как позвонил Слава Завалеев.

– Нет в наших анналах по нему ничего, – грустно сказал Слава. – Совершенно…

– Странно, – удивился я. – Значит – обычный среднестатистический житель?

– Да нет – не обычный, – поправил меня Слава. – На всех обычных мы… пардон – в нашей бывшей конторе что-то да есть. Потому что все обычные имеют паспорт, зарегистрированы где-то, проходят по коммунальным службам как-то, еще там где… А этого нигде нет – словно его в природе не существует…

– Как телефон Бо, – вставил я. – Вроде бы есть, а нигде не числится.

– Это тот самый, с которого ты мне звонишь, а на определителе номер не высвечивается? – уточнил Слава.

– Он самый, – подтвердил я. – Как бы мне зацепиться за этого Мирюка?

– Интересный, интересный у тебя телефончик, – конторским тоном проквакал Слава. – Надо будет как-нибудь с ним разобраться… А насчет зацепиться – вот тебе маленькая деталька. По этому адресу – Горького, 36, прописан совсем не Мирюк, а Лаптев. Что с ним сейчас, установить не удалось, но был такой замечательный момент в его жизни, когда им интересовалось наше ведомство. Радиохулиган он, знаешь ли – тогда это было модно. Вот – сохранилась информашка: колодец ГТС № 18 – на перекрестке Горького и Кирова, четвертая колодка, вторая пара сверху. Это его – Лаптева то бишь – телефон. Больше ты от меня ничего не получишь, коллега. При всем желании – увы…

– Спасибо и на этом, – обрадовался я. – Остальное… Вот мне бы только какую-нибудь штуковину – чтобы присобачить к этой колодочке да послушать…

– В чем проблема? – небрежно бросил Слава. – У меня туточки все, что угодно, найдется!

– …Сейчас Саша Шрам подкатит – пришлю. Объясни ему – как с этой штуковиной обращаться.

– Чего тут объяснять, – ворчливо пробормотал Слава. – Прицепил «крокодилы» к паре и слушай сколько влезет. Ты лучше продумай, как ему на время прослушки «крышу» организовать. Люк там как раз посреди тротуара – прохожие могут обратить внимание, что без спецодежды, без знаков… ну, сам понимаешь…

«Крышу» для прослушки мы соорудили.

Дождавшись, когда к перекрестку Горького – Кирова подрулил «Ниссан» с бойцами, я подогнал «СААБ» к люку и коротко посигналил. «Ниссан» быстренько подскочил – прямо по тротуару – и борт в борт замер рядом с «СААБом», наехав на крышку. Не говоря ни слова, озабоченный Саша Шрам, вооруженный какой-то дрянной сумкой, полез под машину.

Выйдя из машины, я полюбовался на редкий поток пешеходов, безропотно огибающих «Ниссан», и, просунув под машину телефон Бо, крикнул Саше:

– Возьми телефон – мы поедем! Если что – звякнешь. Если осложнения – немедленно звякнешь. Мы подскочим.

– Если осложнения – я Бо звякну, – глухо прозвучал из-под машины голос Саши Шрама. – От вас какой толк… – Но телефон забрал.

Саша позвонил в 20.35 – к этому моменту я уже начал паниковать, предположив, что с бойцами что-нибудь случилось.

– Он добазарился с телкой – Ниной зовут, – важно сообщил Саша. – Через полчаса, говорит, встречаемся у центрального входа в «Тюльпан». Щас, значит, должен выехать. Все.

Ресторан – это, конечно, хорошо – оперативный простор, раздолье, так сказать… Но, скажу вам, этот «Тюльпан» с некоторых пор мне что-то не нравится! Что-то у меня там все получается через задницу… Так-так… А еще там куча народу, и сам парниша отягощен спутницей – весьма проблематично обстряпать захват тихо. Нет, надо все сделать до того, как… Так-так… А-ха! – как говаривала мэрская жена.

– Вот что, Саша, – начальственным тоном распорядился я. – Вы поезжайте за ним, посмотрите номер, марку машины, направление движения – и сразу же звони. Мы ждем. – И отключился, крикнув Стасу: – Опергруппа на выезд! Эксперта по психнюансам придется брать с собой!

Минут через десять, когда мы медленно ехали по направлению к центру города, Оксанин мобильный телефон выдал тревожный сигнал.

– Эх и противно он у тебя пищит, – недовольно высказался я, мягко отстранив Оксанину руку – хозяйка «СААБа» по инерции пыталась завладеть аппаратом.

Оксана презрительно фыркнула и надула губы.

– Бежевая «шестерка», 237, – доложил Саша. – Едет по Кирова к центру. – И уточнил: – Только это не его тачка. Подъехала к дому и забрала его – на борту шашки. Судя во всему – «Курьер». Что делать?

– Сопровождайте, не приближаясь, – буркнул я и озадаченно почесал затылок.

– Такси? – мудро поинтересовался Стас.

– Естественно, – мрачно буркнул я. – Как это я не учел: Филянкин возил его на «дело» – значит… значит, без колес парниша.

– Это осложняет, – озабоченно сказал Стас. – Свидетель…

– Сам знаю, – огрызнулся я. – Но ничего не изменишь – придется все делать, как решили.

– Таксиста замочим? – деловито предложил Стас. Я неопределенно пожал плечами – нулевые варианты мне никогда не нравились, даже если были предписаны профсоюзной разнарядкой, а уж тут…

– Хватит резвиться, – поправила нас Оксана. – Супергерои и выраженные шизофреники в «Курьере» не работают. Покажите мужику пистолет – и у него надолго пропадет желание делиться впечатлениями о деталях происшествия.

– Ну вот и славненько, – облегченно вздохнул я. – Молодец, Оксана! Раз специалист сделал заявление – принимаем безоговорочно. Давай здесь остановимся, – предложил я, глядя на часы. – Вот-вот должен появиться.

Оксана остановила «СААБ», слегка заехав на обочину, и осталась на месте, тоже глядя на часы.

– Чего ты? – удивился я. – Давай начинай.

– Если я прямо сейчас начну, сюда через пять минут ГАИ примчится, – лениво возразила Оксана.

– С чего это она примчится? – раздраженно воскликнул я. – Начинай – времени в обрез!

Презрительно фыркнув, Оксана выбралась из машины, распахнула капот и, картинно подбоченясь, поставила ногу на бампер. Уже спустя пять секунд я понял свою ошибку: возле нас стали останавливаться все проезжие машины. Водилы в буквальном смысле выпрыгивали из салонов и хриплыми от вожделения голосами интересовались, чем они могут помочь прекрасной даме. Нас со Стасом они через тонированные стекла «СААБа» рассмотреть не могли, а потому вели себя чрезвычайно настойчиво.

– Ну, хватит, – не выдержал я и показал свою малосимпатичную физиономию очередному «автомеханику» – он моментально перегазовал и умчался прочь, – капот оставь открытым, а сама полезай в салон – пока.

Победно усмехнувшись, Оксана заняла свое место и подняла стекло, отгородившись от любопытных взоров проезжающих. Минут через пять на шоссе показалась бежевая «шестерка».

– Вперед, – скомандовал я. – Если номер не тот – не голосуй.

Номер оказался тот – Оксана призывно замахала рукой и начала облизываться, как в эротическом фильме.

– А вдруг не остановится? – усомнился Стас, сползая на пол между сиденьями.

– Куда он, на хрен, денется, – пробурчал я, слегка приоткрыв правую переднюю дверцу, и примерился, как буду выпрыгивать.

Такси остановилось, оставив нас позади метрах в десяти.

– Ну, слава богу, – пробормотал Стас. – А то уж темнеет – я думал, не получится.

– Как башку в салон просунет – бей, – прошептал я. – Только крепче – смотри какой…

От «шестерки» к нам направлялся кряжистый мужик лет под сорок. Он шел разлапистой упругой походкой, и мне хватило двух секунд, чтобы прокачать его физические данные: прекрасно владеет своим телом, непоколебимо уверен в могучей стати, которой его наградила мать-природа, и… и ни капельки не сомневается, что ему по зубам такая шикарная дама, как Оксана. Ну и фрукт! Ох и не люблю я таких…

Между тем психоаналитичка умело завязала разговор о проблемах насущных – мужик заглянул в капот и что-то ласково забурчал, адресуясь к Оксане: у меня от ревности аж мурашки по спине побежали.

– Все, пошел, – буркнул я сквозь зубы и выпрастался из салона, доставая на ходу из-за пояса пистолет.

– О как? – удивился мужик, увидев направленный на него сбоку ствол, и буднично поинтересовался: – Руки подымать или можно распрямиться?

– Можно попятиться раком, положив руки на затылок, – предложил я третий вариант. – И в таком положении, не разгибаясь, подойти к правой задней двери. Ну!!!

– Не нукай, салага, не запряг, – бесстрашно процедил он сквозь зубы, однако команду выполнил.

Капот-то прикрывай, красавица! – сердито прикрикнул я на Оксану, отметив, что психоаналитичка кокетливо приосанилась: мужик ей явно понравился. Грохнув крышкой капота, Оксана уселась на водительское место, капризно накуксившись, в этот момент я раскрыл правую заднюю дверцу и отошел на шаг, приглашая пленника к посадке. Тот полез в салон.

Я обратил внимание на водилу такси, застывшего соляным столбом с разинутым ртом и до предела широко раскрытыми глазами, и крикнул ему:

– Можешь уматывать – тридцать секунд тебе! Если, конечно, хочешь жить!

Водила моментально нырнул в салон и, надсадно буксуя, стартовал с фантастической скоростью. Краем глаза я отметил, что сзади медленно приближается «Ниссан» с бойцами, я удовлетворенно крякнул и поторопил Стаса:

– Давай!

Бац! – Стас дал. Мужик дернулся, глухо замычал и вдруг молниеносно лягнул меня ногой, выворачивая бедро. От неожиданности я клацнул зубами и отлетел назад, роняя пистолет. В грудной клетке будто граната разорвалась – острая боль на миг захлестнула сознание и парализовала конечности.

– Ста-а-ас! Мочи-и-и, – прошептал я. Мужик дернулся еще раз – из салона раздался какой-то хрип и пронзительный визг Оксаны. «Ниссан» резко притормозил, слегка стукнув «СААБ» бампером в зад, – правая передняя дверь распахнулась, и оттуда полез Саша Шрам со Славиной сумкой наперевес.

Мужик выпрямился – в правой руке у него поблескивал здоровый автоматический пистолет хрен знает какой системы – но очень внушительный и с глушаком.

– Придурки, – пробурчал он, направляя ствол на меня.

«Свободен! – злорадно крикнул кто-то в голове. – Довыебывался!» В этот момент Саша Шрам закончил десантирование и, резко сориентировавшись в обстановке, швырнул сумку мужику в голову.

Тук! – глухо стукнуло что-то в сумке, войдя в контакт с крепким черепом, – ствол пистолета дернулся влево и два раза изрыгнул коротенькое пламя. А Саша был уже тут как тут: в прыжке обеими ногами ударил мужика в корпус и с размаху сел на него, валя под колеса «СААБа». Моментом подоспел Коржик, держа наготове здоровенный кулак – но бить уже не было необходимости. Мужичара тихо мычал, подгибая колени к груди – видимо, досталось ему не слабо.

– С тебя пузырь, – торжественно сообщил мне Шрам, затаскивая с Коржиком пленника в «Ниссан». – Жизнь, бля, спас!

Слегка очухавшись, я забрал оброненный Мирюком пистолет, прихватил свой «наган» и заглянул в салон «СААБа». Стас болезненно морщился и массировал кадык. Оксана испуганно притихла на водительском месте, зачем-то сжимая в руках дымящуюся автозажигалку.

– Можешь пока на место поставить, – бросил я ей. – Жечь никого не будем.

– В кадык… кх… кх… сволота, – прохрипел Стас. – Совсем квалификацию потерял!

– Повязали! – крикнул Саша. – Можно отправляться.

– Что-то я не пойму, кто здесь командует, – недовольно буркнул я, подходя к «Ниссану» и придирчиво осматривая узлы на веревке, которой бойцы спеленали пленника.

– Ну, ты, естественно, – широко разулыбался Саша – чувствовал он себя как минимум Суворовым после перехода через Альпы.

По дороге домой Стас-пессимист авторитетно заявил:

– На «ура» этого не возьмешь… Не думаю, что он купится на энкавэдэшно-подвальный антураж… Пытать придется.

– Пытать так пытать, – согласился я, разминая страшно нывшую грудину. – Я за моральный вред с него три шкуры спущу!

– Ничего хорошего из этого не выйдет, – высказала свое мнение Оксана. – Очень стойкий тип – такие раз в квартал на миллион встречаются. Ну, сознается он вам во всем… Мы только утвердимся в своей версии – и не получим ни капли информации.

– Да я уже понял, что он тебе понравился, – сердито буркнул я. – Совсем не обязательно разжигать во мне огонь лютой ревности – не время сейчас.

– Дурак, – сожалеюще констатировала Оксана. – Пытка уместна только в том случае, если объект должен в чем-то признаться… По принципу «да – нет». А он должен нам рассказать целую кучу подробностей, о которых мы и понятия не имеем. Мы ведь даже не знаем, что следует у него спрашивать! Вот если бы у нас был скополамин…

– Это чего? – заинтересовался я. – Наркотик?

– Аналог пентонала, – пояснил Стас и уныло пожал плечами: – Увы, такие вещи никогда в свободном обороте не числились – иначе…

– А у меня как раз с полкило завалялось дома, – небрежно произнес я. – Можно заехать, прихватить – раз уж занадобилось.

Выражения глаз Стаса и Оксаны, которая от неожиданности даже притормозила, я видеть не мог – сумерки имели место. Но, судя по всему, они смотрели на меня как на последнего придурка – я это чувствовал.

– Перенапрягся, – спустя пять секунд констатировал Стас, а Оксана возмущенно фыркнула.

– Я не шучу, ребята, – вежливо поправил их я. – У меня действительно есть пентонал – четыре дозы. Где я его взял, вам знать не обязательно, но срок годности еще не истек – проверял разок, знаете ли, было дело. Так что…

– Так чего мы тут рожаем какие-то громоздкие планы? – возмутилась Оксана. – Поехали. За пятнадцать минут он нам расскажет столько, что хватит на всю оставшуюся жизнь!

Изъятие припрятанной «сыворотки правды» прошло без приключений: Оксана зашла в усадьбу, перекинулась парой фраз с караульным Серегой Татариковым, который, кстати, в отличие от своих соратников, отнюдь не тяготился бременем выпавшего на его долю задания, затем вошел я и, прихватив коробку с препаратом, удалился восвояси.

Прибыв к Оксане, мы обнаружили там обычную деловую обстановку, характерную для подразделения гестапо времен ВОВ. Стас развалился на диване в холле и наяривал на клавиатуре Оксаниного «Пентиума», а Коржик и Саша Шрам развлекались с нашим гостем в подвале: приторочив его бельевой веревкой к стулу, они спорили – пытать Мирюка или воспользоваться обычной методикой периферийной группировки для дачи правдивых показаний. Пленник страшно мычал и усиленно делал зверское выражение лица. Во рту у него торчала губка, а на щеке красовался свежайший кровоподтек.

– Обзывается, чмо, – пояснил Саша Шрам, вставляя в патрон электродрели здоровенное сверло с победитовым наконечником. – Думаю, если очко ему маленько рассверлить, он будет повежливее!

Пожурив бойцов за преждевременную активность, мы выдворили их из подвала и приступили к допросу с применением пентонала. Видеокамера и магнитофон фиксировали показания, через некоторое время заструившиеся обильным потоком, – мы со Стасом только успевали подбрасывать вопросы и удивленно округлять глаза.

Вопреки прогнозу Оксаны, пятнадцатью минутами тут не обошлось: пленник полтора часа без устали посвящал нас в детали изнаночной стороны существования властей предержащих области и города.

Оказывается, против меня губернатор ничего не имел – как, впрочем, и мэр. Просто я очень удачно «попался». Прескучив терпеть выкрутасы своих богом данных секс-аппаратов, старички решили рассчитать их весьма правдоподобным образом – инсценировать бойню, которую устроил «буйный» любовник. Как это у них получилось, вы знаете.

Помимо этого, Мирюк в течение трех последних лет выполнял ряд не менее деликатных заданий своего патрона, каждое из которых тянуло если уж не на расстрельную статью, то минимум лет на двадцать с содержанием в ПКТ (пом. камерного типа – особый режим). Имена, фамилии, места совершения, порядок постановки задачи – все бесстрастно фиксировала мудрая японская аппаратура… Помимо губернаторских проказ нас интересовал ряд вопросов общего плана, как-то: почему эти безобразия не пресекали правоохранительные органы? Куда РУОП смотрело? Каким местом околачивало груши областное УФСБ?!

Оказалось, что руководство УВД и областная прокуратура вкупе с губернатором и мэром – одна команда, члены которой давненько притерлись друг к другу слегка одряхлевшими, но еще достаточно крепкими задами. А товарищи из РУОПа и УФСБ – обычные люди со всеми присущими им слабостями. Слабости эти аккуратно фиксировались на видеопленку и в нужный момент использовались в качестве мощного аргумента воздействия на слишком правильных. Оказывается, за городом существует очень даже недурственный спортивно-оздоровительный центр при «Динамо», проходящий по ведомству начальника УВД, но спонсируемый за счет губернатора. Центр располагается за высоким забором и охраняется усиленным нарядом милиции: там проводятся все спортивные соревнования между военизированными ведомствами, отмечаются День милиции, День чекиста, День внутренних войск и так далее.

А вечерами центр начинает функционировать в несколько ином режиме. Помимо двух огромных бассейнов и нескольких спортзалов, оборудованных по последнему слову евродизайна, на территории «хозяйства» располагаются с десяток саун и бань, отягощенных массажными кабинетами, да великолепный коттеджный пансионат. Естественно, и фээсбэшники, и руоповцы – как крупные, так и не очень – с удовольствием приезжают в пятницу размять кости в коллективных играх и после этого попариться в баньке. А в каждой баньке, знаете ли, по нескольку массажных кабинетов, в которых всем желающим делают массаж мастера своего ремесла. Вот в этих кабинетах-то и собирается весь компромат на «правильных» товарищей. Послушав Мирюка, я понял весь механизм этого тривиального шантажа и от души пожалел «правильных». Вот я, например, к малолетке за километр не подойду, даже если буду до изумления пьяным, – за нее, как у нас выражаются, «дадут больше, чем она весит». Но представьте себе – как вы поступите, когда после искусно проведенного массажа с захватом всех эрогенных зон на вас вдруг взгромоздится юное создание со стоячими грудями и начнет активно внедрять ваш налитый первозданной силой корень в свои упругие недра?! Вы что, будете вырываться и кричать, что вас насилуют? Я, например, ни за что бы не стал так поступать – скорее наоборот… Мужская натура, она, знаете ли, изначально порочна и прямолинейна в вопросах удовлетворения естественных потребностей. Все эти выкрутасы прилежно фиксируются видеокамерами и хранятся в определенном месте – как эти записи используются, я уже объяснил…

По поводу удивительно крепкой спайки «верхов» тоже все было ясно: в нашей области правил родственный клан. Начальник УВД являлся старшим сыном губернатора, первый зам начальника УВД – вторым сыном, областной прокурор был двоюродным братом губернатора, а председатель облсуда состоял в племянниках у областного прокурора. Вот такой расклад…

Много еще интересного поведал нам пленник, а в самом конце допроса Стас – догадливый малый! – поинтересовался, каким макаром Мирюк страховался от своего патрона. Товарищ, выполнявший столь деликатные поручения, мог в любую минуту ожидать снайперскую пулю в голову. Мирюк, как выяснилось, все поручения губернатора записывал на диктофон, аккуратно пристроенный в специально сшитой сумке между ног, – сами понимаете, ощупывать его причиндалы перед общением с патроном никто не удосужился. Кассеты с записями «компры» хранились… где бы вы думали?.. Коробка с кассетами покоилась в сортире губернаторской резиденции – под пятой плиткой метлаха от окна, в крайнем ряду у стены. Сортир располагался в цокольном этаже, предназначен был для прислуги, и, вполне естественно, войти в него мог кто угодно в любое время. Прозорливый Мирюк в свое время оборудовал там небольшой схрон и теперь запросто пользовался им в зависимости от необходимости. Все просто и доступно. Задачи своему исполнителю губернатор ставил исключительно в своей резиденции: как правило, в саду или в оранжерее. Поговорили, записали, пошел в сортир и припрятал кассету куда надо. Молодец, что и говорить!

– Ну и как мы их достанем? – озаботился Стас.

– Элементарно, Ватсон! – живо отреагировал я. – Ворвемся туда, всех подряд замочим – и заберем записи. Всего-то делов…

Мой юмор Стасу не понравился: он недовольно нахмурился и закрутил своей квадратной башкой.

– Да придумаем что-нибудь, Стасик, – успокоил я его. – Пока нам достаточно того, что этот товарищ тут наболтал…

Транспортировка Мирюка в импровизированный лагерь, оборудованный в усадьбе Бо, особых хлопот не доставила. Мы вкатили губернаторскому порученцу изрядное количество разбавленной пополам с теплой водой водки и, убедившись, что он мертвецки пьян, вручили мычащее тело Коржику и Саше Шраму с наказом доставить по назначению. Даже если их остановил бы милицейский наряд, никакого криминала, полагаю, в наличии на заднем сиденье «Ниссана» уевшегося в дымину мужика никто бы не углядел – такое бывает сплошь и рядом…

Саша с Коржиком вернулись рано утром и привезли от Бо записку. Развернув сложенный вчетверо листок бумаги, я обнаружил там слово «какого» и вопросительный знак – а между этими знаками помещалось анатомически безукоризненное изображение эрективно напружинившегося фаллоса с непропорционально огромной головкой, выполненное почему-то зеленым маркером. Полюбовавшись на живопись Бо, я накрутил номер боевого брата.

– Это ты? – поинтересовался Бо – сопеть и ждать, когда я представлюсь, он в этот раз не стал.

– А что случилось? – озаботился я. – Ты чего такой разговорчивый?

– Злой, как собака, – пояснил Бо и тут же выдал: – Этот, которого пацаны вчера привезли, – он тебе сильно нужен?

– Э-э! Ты там полегче! – всполошился я. – Это основной свидетель – он же и… ммм… ну, исполнитель, короче. Ты смотри – ни в коем случае…

– От бляха-муха! – досадливо перебил меня Бо. – Плохо ведет себя, чмо. Хотел удавить его, а то борзой, как танк, – прет, удержу нет! От бляха…

– Ну, воспитывай, – мудро посоветовал я.

– Воспитывай! – проворчал Бо. – Воспитывай… Ты че – решил сюда полгорода перетаскать?

Я успокоил Бо, что пока поступлений не ожидается, но в категорической форме попросил сохранить доставленных в целости и сохранности.

В 9.00 прибыл Стас – вчера он, смущенно отводя глаза, заявил, что должен проведать Милку, – я не нашел причин для возражений и отпустил «родственника». Буднично махнув ему рукой, я поинтересовался:

– К подвигам готов?

Оказалось, что Стас готов ко всему – об этом поведали его счастливо сверкнувшие глаза и растянувшаяся в блаженной улыбке физиономия. Озабоченно крякнув, я отвел взор, окончательно задавил остатки ревности и засел за телефон: надо было работать.

Зама областного прокурора Сухова я знал лично – в свое время он работал под началом моего отца и неоднократно бывал у нас в гостях. Целеустремленный, грамотный парнишка сорока – сорока трех лет, волевой, коммуникабельный, витиеват в выражениях, любит запудрить мозги собеседнику и, пожалуй, честолюбив в хорошем смысле этого понятия. В прокурорской братии имел прозвище «Говорун» и, как любой говорун, отличался умом и сообразительностью.

– Это Эммануил, – сообщил я, когда Сухов взял трубку после томительной паузы, выдержанной недовольной секретаршей, никак не желавшей понять, отчего это в столь ранний час какая-то «совершенно секретная» особа (я так представился) желает побеспокоить ее шефа. – Хочу личной встречи. Имею архиинтереснейшие сведения, которые вас ужасно заинтригуют.

На том конце возникла напряженная тишина, которую я истолковал как попытку определиться с моделью поведения, а заодно выяснить мое местонахождение.

– Скажите своей секретарше – пусть не мучает компьютер, – посоветовал я Сухову. – Телефон, с которого я звоню, идентификации не подлежит… И вот еще что, Андрей Иванович: не напрягайтесь особо. Вы знаете – я слово держу. Если информация моя вам не занадобится, разойдемся как в море корабли – безопасность вашу я гарантирую. Придумывать хитрые фокусы не советую – нашу встречу будет контролировать целый отряд хорошо обученных специалистов. Так что, ежели вдруг вы побеспокоите СОБР или кировскую братву, получится такая мясорубка, что чертям тошно станет. Ну?!

– Откуда у тебя отряд, Эммануил? – скрипуче поинтересовался Сухов.

– Пусть это вас не заботит, Андрей Иванович, – отчеканил я и с нажимом спросил: – Вы мне верите?

– Верю, – тяжело вздохнув, произнес Сухов. – Когда и где?

– Решайте – я соглашусь с любым вашим вариантом.

– Ну… на природе где-нибудь, – неуверенно пробормотал Сухов и, спохватившись, добавил: – Только чтобы было на виду у людей – в парке, что ли…

– Колеблетесь, – констатировал я. – В таком случае я сам. В парке будет неудобно: я хочу продемонстрировать вам видеоматериалы, а в парках видаки не стоят под каждым кустом. Так что – не взыщите – я через полчасика загляну к вам на работу.

— Ты… ты… ты что, Эммануил!!! – Голос Сухова взлетел на самую верхнюю ноту и сорвался на последнем слоге моего непростого имени. – Совсем?! Да тебя тут весь город ищет…

– Я непохож на себя, – оборвал я Сухова. – А в вашем кабинете меня никто искать не будет… ежели, конечно, вы не расстараетесь. А не расстараетесь вы по той простой причине, что возле вашего дома дежурят мои бойцы. Через каждые пятнадцать минут я должен подавать им условный сигнал – в случае отсутствия оного вашу семью ожидают страшные неприятности. Вы как к семье относитесь, Андрей Иванович?

– Ну и сволочь же ты, – удрученно констатировал Сухов. – Давай приезжай, можешь сказать своим людям, что я гарантирую твою неприкосновенность – по крайней мере, пока ты будешь у меня в кабинете. Видак у меня имеется…

Спустя полчаса я пересек проезжую часть и поднялся на ступени крыльца, Сухов некоторое время потерянно меня рассматривал, затем нервно хмыкнул, ухватил под руку и потащил в здание, на ходу бормоча:

– Непохож… А я вот узнал! Я что вышел-то: у нас ведь охрана сидит – пропуск выписывать надо… А на кого выписывать?

Ворвавшись в приемную своего кабинета, Сухов бросил секретарше:

– Людочка, я уехал на совещание… эээ… ну, хотя бы в Октябрьский РОВД – если вдруг шеф спросит.

Людочка, симпатичная девчушка с челкой, с интересом уставилась на мою физиономию и раскрыла было рот – наверняка чтобы поинтересоваться, отчего это я такой пятнистый.

– Ананасов объелся, – предвосхитил я ожидаемое любопытство. – Пять банок слопал. А они оказались радиоактивные – какие-то сволочи всучили по дешевке.

Людочка захлопнула рот и сочувственно поджала губки – к появлению на общественном месте уродов типа меня – с изрядными отклонениями во внешнем облике – наши сограждане, как правило, относятся весьма соболезнующе. Историческое наследие прошлого.

– У нас не очень много времени, – напомнил Сухов, когда мы оказались в кабинете. – Я и так здорово рискую, принимая тебя здесь, – так что…

Без лишних слов я приступил к демонстрации видеоматериалов. Прокрутив кассету с записью показаний Мирюка и снабдив показ соответствующими комментариями, я обратил внимание на то, что зам прокурора держится молодцом: он оживленно потирал ладоши и, что называется, навострил уши – ни о какой панике или сомнениях речи быть не могло. Затем последовала запись допроса Филянкина, которую Сухов просмотрел с не меньшим интересом. В завершение я обобщил имеющуюся информацию, уточнил, где находится «компра» на губернатора, записанная дальновидным Мирюком, и, вполне естественно, поинтересовался:

– Ну и что вы собираетесь делать, Андрей Иванович? Вопреки ожиданиям, зам прокурора убежденно пообещал:

– Я вытащу тебя, Эммануил. И в память о твоем отце и… и потому, что имею в этом деле свои интересы.

– Спасибо! – растроганно воскликнул я. – Спасибо… Я знал, что вы хороший человек…

– Но для успешного старта всей этой пертурбации потребны некоторые усилия чисто технического плана, – поспешил заметить Сухов. – И от того, насколько эти усилия будут эффективны, зависит успех мероприятия. И если ты лелеешь надежду о феноменально быстром и красивом завершении, я, увы, вынужден тебя разочаровать…

«Птица-говорун, – вспомнил я, – отличается умом и сообразительностью», – и заскучал.

– Что за усилия, Андрей Иванович? – уныло поинтересовался я. – Мне надо будет раскрутить все это дело до конца, а потом результат выложить вам на блюдечке?

— Ну что ты, Эммануил! – поморщился Сухов. – Что ты! В области существует давно устоявшаяся и прочная структура, именуемая в обиходе «мафией». Губернатор и мэр – преступники то бишь, составные звенья этой структуры. Кирпичики. Изъять кирпичики, не потревожив всего сооружения, никак не получится – в самом фундаменте лежат. Для твоей реабилитации потребен суд над истинными преступниками, со всеми необходимыми составляющими. Вывод: придется рушить всю систему! Вон ты какой, оказывается, проблемный – чтобы тебя спасти, придется дать бой целой системе. Она, эта система, не даст безболезненно изъять из себя двух столпов… Я согласен на схватку, но с одним условием: нужна помощь. Помогай, Эммануил, – это у тебя, судя по результатам, получается великолепно. Итак?

– Что нужно? – уточнил я.

– Нужна следственная бригада Генпрокуратуры России, – скромно сообщил Сухов. – Но! Если она свалится на голову прямо сейчас, никаких результатов не будет. Во-первых, власти о выезде бригады узнают еще до того, как ее члены получат задачу. Во-вторых, к приезду этой бригады уже будут приняты меры для абсолютной безрезультативности ее работы. А потому нужно провести предварительное расследование и заполучить неопровержимые доказательства всего того, что там твой Мирюк наговорил под уколом.

– Не понял! – возмутился я. – Чем вам это не доказательство? – и потыкал пальцем в сторону видеомагнитофона. – Что – недостаточно?

– Ну-у-у, дорогой ты наш! – укоризненно протянул Сухов. – Во-первых, сама пленка не является поводом для возбуждения уголовного дела. Во-вторых, тебя можно еще раз арестовать за похищение этого Мирюка, Филянкина. Срок получишь как дважды два… Пленка – это, конечно, хорошо. Нужны фотовидеодокументы, неопровержимые улики, и… и вообще – куча фактов. Так что придется поработать. Потому что, когда нагрянет бригада специалистов, им надо будет за что-то зацепиться – и зацепиться серьезно. А вот эта кассета с записью допроса – это лишь версия. И в то же время это подтверждение твоего преступного деяния – то, о чем я говорил выше… Так что придется каждое показание Мирюка подтверждать фундаментальными основаниями. Ползать по кустам, снимать на видеокамеру, прослушивать разговоры, записывать и так далее… А я, увы, ничего этого сделать не могу – сам понимаешь. Шаг в сторону – сразу шефу донесут. Так что – давай-ка принимайся за работу.

– Я уже слышал это. Получается, – невежливо оборвал я Сухова, – вы хотите моими руками слепить шумное дело, которое прогремит на всю Россию – при благоприятном завершении.

– На весь мир. – Сухов довольно хмыкнул и благосклонно посмотрел на меня. – На весь мир. Это будет что-то на уровне Гдляна-Иванова. Помнишь?

– Помню. – Я извлек кассету из видеомагнитофона, уложил ее в сумку и подошел к двери. – Проводите меня, Андрей Иванович. А то толстый на выходе не выпустит… И кстати: когда вы собираетесь вызывать эту свою бригаду?

– Как только ты соберешь весь необходимый материал, – Сухов развел руками. – Все от тебя зависит. И еще… Так, один нюанс… Я смогу тебе помочь только в том случае, если буду находиться на посту областного прокурора. Понимаешь? Без этого ничего не выйдет.

Я резко развернулся и в упор посмотрел на собеседника. На лице Сухова не дрогнул ни один мускул.

– Что вы имеете в виду? – придурковато поинтересовался я, не желая «догонять» смысл сказанного. – Он должен скоропостижно уйти на пенсию?

Нехорошо улыбнувшись, Сухов покивал головой – оценил мое умение грубо притворяться – и вкрадчиво заметил:

– Он на пенсию долго не уйдет – хотя уже давно пора бы… Он, несмотря на дряхлый возраст, держит в руках все нити, так сказать… Так что… В общем, если при живом прокуроре я позвоню в Москву и потребую следственную бригаду, уже спустя пятнадцать минут меня будут с пристрастием допрашивать в мрачном подвале УВД здоровенные мордовороты.

– Я что – должен его замочить? – сердито поинтересовался я.

– Если он погибнет от пули, ножа или иных причин насильственного плана, это вызовет ажиотаж, и дело сорвется, – пояснил Сухов, отрицательно покачав указательным пальцем у меня перед носом. – А он… он должен умереть естественной смертью… Понимаешь, Эммануил?

– Вы что – думаете, я киллер? – тихо спросил я, ловя выражение глаз собеседника. Интересно – знает этот фраер что-либо о ПРОФСОЮЗЕ? Или так – наобум идет?

– Я ничего такого не думаю, – так же тихо ответил Сухов, не отводя глаз. – Ты имеешь вес в своем мире – пользуйся им. Этот парень должен умереть, чтобы я мог тебя вытащить. Умереть как можно более естественно, как можно более… натуралистично (я невольно вздрогнул!). А как это произойдет – это, извини, уже твои проблемы.

Глава 4

Усадьба прокурора, как и большинство резиденций областных боссов, располагалась в живописном пригородном лесопарке к северо-западу от города. Я обосновался в заброшенном трехэтажном доме, который пару лет тому назад начал возводить какой-то скороспелый нувориш областного розлива, но благополучно довести дело до конца не успел – то ли посадили, то ли грохнули за плохое поведение. У нас в пригороде таких свидетельств непрочности внезапного благосостояния пруд пруди.

С места моего наблюдения хорошо просматривался фонтан прокуророва особняка и примерно треть подворья.

Я уже пятые сутки торчал здесь, прерываясь на отдых тишь глубоко после полуночи – Коржик и Саша Шрам приезжали и везли меня к Оксане, где я торопливо принимал душ, выслушивал последние новости «параллельщиков» и отправлялся почивать часа на три (около часа приходилось уделять физиологическому обслуживанию психоаналитички, чтобы помнила, с кем имеет дело!). Увы, никаких результатов мое сидение не имело. Прокурор находился в отпуске и безвылазно торчал на усадьбе. Впрочем, будь у меня все составляющие прокуророва быта, я бы тоже никуда не выходил. Бассейн, корт, сауна, обширная лужайка, посыпанные гравием дорожки в огромном саду..; Зачем куда-то ехать? Супруга, худосочная мегера, укатила на лето в Швейцарию – тепло, видите ли, она плохо переносит… Отсутствие супруги прокурору возмещали какие-то длинноногие особи младого возраста, которые периодически возникали в поле моего наблюдения, перемещаясь по надобности из дома в сауну и еще куда-то там. Увы мне, увы – нет у меня таких возможностей. Особняки с бассейнами и ногогрудые девицы мне по статусу не положены.

А тот факт, что его усадьбу охраняют четыре парных патруля милиции и суточный пост охраны на КПП у ворот, меня огорчил. Он же не Президент, мать его ети, – он просто областной прокурор, которому по штату даже телохранитель не полагается! Помимо десятка ментов, торчавших в усадьбе, прокурора охраняла система тревожной сигнализации: по забору тянулись нити емкостной системы обнаружения вперемежку с радиолучевыми датчиками, а над фронтоном виднелись три видеокамеры на штативах.

В обычном порядке проникнуть на территорию усадьбы было невозможно. Поэтому я изучал обстановку и терпеливо ждал, когда ситуация позволит приступить к более продуктивным действиям. Судя по всему, до исхода сегодняшних суток что-то должно было произойти…

Пока я валял дурака на третьем этаже недостроенного хауса, мои соратники вкалывали в городе, добывая информацию для качественной «засады» губернатора и мэра. Особого труда это не составляло: никто из властей предержащих не считал нужным обезопасить себя от случайностей. Они свято уверовали в незыблемость существующей системы взаимного кормления и прикрытия и даже предположить не могли, что кто-то пожелает получить об этой системе информацию. Уже к исходу вторых суток в нашем распоряжении имелись все сведения, касающиеся имущества и финансового положения мэрско-губернаторского клана. Помимо копий купчих на недвижимость и различных договоров о приобретении в собственность предприятий закрытого типа, Оксана каким-то образом исхитрилась обзавестись информацией о счетах в банках и деловом участии некоторых членов этих семейств в бизнесе процветающих фирм – как в области, так и за ее пределами. Для меня, например, стало открытием, что губернатор является владельцем шести процентов акций моей родной фирмы – ни о чем подобном я ранее не подозревал!

Товарищи, которые нас интересовали, в соответствии с президентским указом в свое время дисциплинированно накатали декларации о доходах, не подозревая, что эти документы станут одним из свидетельств обвинения. Мои «аналитики» заполучили копии этих деклараций, из коих явствовало, что годовой доход губернатора составляет шестьдесят миллионов деревянными, а его совокупное имущество, включая новенькую «шестерку» (гы-гы!) и трехкомнатную квартиру, полученную еще в бытность директором мясокомбината в одном из микрорайонов Новотопчинска, оценивается в сто восемьдесят миллионов (рублей, соответственно). Информация, добытая Оксаной и Стасом, сообщала, что губернатор имеет честь нагло врать. В соответствии с нашими данными, только в наличной собственности сего почетного мужа находилось имущества на три с половиной миллиона долларов США, без учета астрономической суммы, лежавшей на различных счетах в банках. Прибавьте к этому магазины, записанные на жену, автозаправки, принадлежавшие братьям-сестрам, рестораны, находившиеся в ведомстве племянников, и еще ряд наименований из этой серии. Примерно такое же положение дел – ну, может быть, чуть поскромнее – имело место в мэрском семействе. Совокупный ценз состоятельности этих двух фамилий составлял что-то около сорока миллионов долларов США. Страшно подумать – такие деньги! Полагаю, когда прибудет следственная бригада Генпрокуратуры, им будет за что «зацепиться» – как выразился велеречивый господин Сухов…

Дожевав очередной кусок колбасы, я перевернул подзорную трубу и посмотрел на свою яйцеобразную вытянутую физиономию, отражавшуюся в объективе. Бо не обманул – проклятые пятна постепенно утрачивали свою яркость и обещали скоро исчезнуть совсем. Я грустно вздохнул и принялся наблюдать за объектом, подумав, что ежели не успею в самое ближайшее время хотя бы наполовину решить свои проблемы, то мне придется опять обращаться к Бо с просьбой повторно исказить мой внешний облик его дурацкой настойкой.

В усадьбе прокурора активно готовились к масштабной попойке. Длинноногие кухарки-постирухи, или еще как-их-там, накрывали на лужайке столы: по моим прикидам, ожидалось прибытие тридцати-сорока персон – даже если принять в расчет, что за каждый стол усядется всего пять человек. А столов было восемь, и стояли они буквой П, и за каждый могло усесться минимум с десяток таких, как Бо. В общем, длинноногие сновали туда-обратно, звенели посудой, хихикали эротично, из-за высокого забора вился голубой дымок, наполняя окрестности устойчивым ароматом шашлыка, – и вся эта атмосфера грядущего гульбища мне чрезвычайно нравилась: на определенном этапе потребления горячительных напитков обязательно возникнет хаотическая миграция гостей во всех направлениях, страшный шум, неразбериха – короче, обычный в таких случаях бардак. А в условиях бардака значительно проще придумать способ проникновения на территорию объекта и изобразить там что-нибудь натуралистическое.

В шестом часу пополудни начали прибывать гости. Я опасался, что все эти престижные авто, подъезжающие с интервалом в пять минут, будут заруливать на территорию усадьбы – свободной площади там вполне достаточно для размещения целого автопарка. Но менты, дежурившие на КПП, по-видимому, имели на этот счет определенное указание: симпатичные иномарки выстраивались ровными рядами с внешней стороны забора, а их пассажиры шли пешком через калитку. Что ж – очень хорошо, дорогие мои. Это в значительной степени облегчало мою задачу.

В течение сорока минут состоялся полный сбор – иномарки более не прибывали. Гости расселись за столы, и я получил возможность довольно сносно рассмотреть присутствующих. Сюрпризов не случилось – сборище состояло сплошь из «своих», представляющих областной ареопаг, который в обиходе справедливо именовался не иначе как мафия. Совсем недавно – годика этак три назад – я искренне полагал, что мафия – это нечто загадочное и страшное, какое-то обособленное от общества образование, живущее по своим законам и противопоставившее себя как правоохранительным органам, безуспешно пытающимся уничтожить эту самую мафию, так и органам государственного администрирования, которые всеми силами изживают в своей среде отдельных коррупционеров, имевших наглость тайно работать на мафию. Да, темный я был, непросвещенный – детективов начитался. За столами в прокуроровом дворе бок о бок сидели: начальник УВД и его замы; мэр с какими-то вахлаками неопределенной направленности – но явно не холуйского разряда; губернатор – в гордом одиночестве; вор Пахом со свитой немногочисленной; еще четверо прокурорских чиновников (Сухова среди них не было – видимо, рылом не вышел); ряд бригадиров городских бандформирований и еще десятка полтора чиновников областного пошиба. Всю эту благодать гармонично разбавляли длинноногие-грудастые, как привезенные с собой запасливыми гостями, так и тутошние – прокурорские. Поскольку незнакомых мне шишек, к которым относились бы с явным обожанием, не обнаружилось, я сделал вывод, что банкет имеет место по случаю какого-то домашнего торжества частного характера.

Подкрутив свою оптику, я некоторое время понаблюдал за свежеиспеченным вдовцом – губернатором. В отличие от остальных этот дядечка выглядел рассеянно-озабоченным: смотрел в сторону, невпопад улыбался, когда к нему обращались – с трехсекундным опозданием, и, что характерно, начал пить еще до того, как гости произнесли первый тост. Мои аналитики-параллелыцики, разрабатывающие губмэровскую банду, сообщили, что губернатор ищет своего холуя Филянкина и недоумевает по поводу длительного отсутствия Мирюка. Поиски эти, однако, пока успехом не увенчались. Так что дядечка хмурился и рассеянно улыбался невпопад вполне обоснованно – если он действительно обладает политическим чутьем, то оно в настоящий момент должно подсказать ему, что в скором времени для него и его команды грядут пакости катастрофического масштаба…

Помимо Оксаны и Стаса, среди моих параллелыциков присутствовали Слава Завалеев и Серега Айдашин. Они тепло относились ко мне в мой благоприятный жизненный период и не оставили сейчас. Когда я попросил их оказать мне помощь, предупредив, что даже отдаленно не представляю себе, чем это кончится, и не гарантирую им безопасных условий сотрудничества, эти ребята в один голос заявили, что сделают все, что в их силах. И сделали. Славик установил на чердаке пятиэтажки, что напротив «Белого дома», комплект подслушивающей аппаратуры и научил Сашу Шрама с Коржиком работать на этом чуде техники. Теперь мы имели возможность записывать все, что произносилось в губернаторском кабинете.

Помимо этого, Слава раздобыл информацию о некоторых особенностях интимной жизни губернатора и мэра и подбросил ее дотошному Сереге Айдашину.

Серега опросил свою «клиентуру» и выяснил, что губернатор и мэр страдают коллективным сдвигом на сексуальной почве, обусловленным отчасти возрастом, отчасти безнаказанностью своего положения, позволяющего им развлекаться самым похабным образом.

Оказалось, что младые прекраснотелые девы – Лада и Ольга – царствие небесное бедным девчонкам, – которые, по заверению Ольги, поступали в эксплуатацию максимум раз в неделю, – совсем не удовлетворяли изощренных в искусстве любострастия старикашек. Старикашки обожали натуральные сцены группового совокупления, в ходе которых их посещала стопроцентная эрекция, нехарактерная для товарищей зрелого возраста, и вулканически бурный оргазм, а то и два кряду. И пусть бы себе – кому от этого плохо? Но хочу напомнить, что методология этих просмотров требовала изоляции дядечек от общества в пенитенциарном учреждении или в учреждении психиатрического профиля для самых безнадежных.

Серега записал рассказы тех лиц, кто участвовал в этих безобразных оргиях, и в одну из таких сентябрьских ночей мы узнали ряд пикантных подробностей, зафиксированных бесстрастной магнитофонной пленкой. По улице Комсомольской, 25, на третьем этаже, находилась хорошо обставленная четырехкомнатная квартира, записанная на губернатора. В этой квартире губернатор с мэром частенько сиживали за хорошо накрытым столом, в удобных креслицах да под красивую музыку, что тихо лилась из нерусской стереосистемы – чтобы лишний шум не привлекал внимания обывателей. Ловкий Филянкин накануне каждого такого «заседания» рыскал по злачным местам нашего города и выискивал симпатичных малолеток – как женска, так и мужеска пола. Причем для старикашек потребны определенные кондиции: чтобы все, что положено, только-только начинало круглеть – лет этак двенадцать-тринадцать. Это если девочка. А если мальчик – надо, чтобы он был упитанный и пухленький. С этим, кстати, у Филянкина возникали проблемы. Если девочек, у которых все начинало круглеть, было навалом, то пухлых упитанных мальчиков, увы, приходилось доставать с превеликими трудностями. Потому что мальчики, которые беспризорно шарились по улицам в ночное время, были совсем не пухлыми и не упитанными, а пухлые сидели дома и дисциплинированно играли в «Сега-Мега-драйв-3», завистливо вздыхая о похождениях непухлых.

Выбрав симпатичную малолетку, Филянкин заманивал ее (или его) в авто – многие, кстати, сами предлагали за червонец «отсосать» у солидного дядечки или «побаловаться в попку», но с презервативом – и доставлял в губернаторскую «хазу». Малолетке вкатывали дозу препарата, провоцирующего сексуальное возбуждение, а из соседней комнаты выскакивали здоровенные губернаторские телохранители и начинали пользовать малолетку во всех мыслимых ракурсах. Процесс продолжался около часа – за это время притаившиеся под столом мастерицы орального секса успевали дважды подоить старичков так, что те едва держались на ногах от изнеможения. Вот такие пикантные подробности обнаружил бывший опер Серега Айдашин. Все было зафиксировано: письменные показания – запись, показания вездесущих у подъездных старушек, подтверждающие пребывание губернаторского и мэрского авто у дома № 25 на Комсомольской улице. В завершение Серега, не удовлетворившись записями и показаниями очевидцев, потребовал у меня пять «лимонов» – как он выразился, на «детальную доработку проекта рабочей версии»; Серега договорился с жильцами квартиры, что располагалась над губернаторской «малиной». Вот сейчас Серега должен досверливать пол в квартире сверху – чтобы получилась небольшая дырочка над люстрой в квартире снизу: для того чтобы туда влез объектив портативной видеокамеры. Потому что сегодня они (губернатор и мэр) отдыхают у прокурора, а завтра поедут в свою «малину» – так явствовало из прослушанных разговоров губернатора по телефону. Удачи вам, извращенцы… Большинство нашей новонавороченной элиты придерживается традиций, доставшихся им в наследство от предков. Предки наши, за редким исключением, обладали устойчивой предрасположенностью к садомазохизму. Вы почитайте наши сказки и былины: там непременно кто-то страдает и в страшных муках ползет по дороге к счастью (теряя друзей, любимых, родственников), вместо того чтобы жить в свое удовольствие и давать жить другим. Герой наших народных баек обязательно выберет самый тернистый путь, заставит близких горько рыдать, и в конечном итоге – после того, как его завалит один из близких родственников, – найдется добрая душа, которая оживит несчастного живой водицей, покарает негодяя и будет преданно любить героя, который в процессе путешествия к счастью оказался слеп, глух, ряб, лишился нижних конечностей, но от этого совсем не утратил первоначального очарования. В плане склонности к садомазохизму показательно отношение наших соотечественников (я рассматриваю всю историческую практику, без хронологических рамок) к потреблению пищи и алкогольных напитков. Вот в Китае, например, в стародавние времена приговоренного к смерти с утра до вечера кормили до отвала, в результате чего он благополучно отдавал концы от несварения или чего-то там еще. Развратные древние римляне тоже были мастаки набивать брюхо, но на все пиршества они приходили с изящно отделанным гусиным пером, назначение которого сводилось к возврату съеденного и выпитого посредством элементарной тотальной отрыжки – чтобы, не дай Зевс (или Посейдон), случайно не перегрузить свой изнеженный деликатесами древнеримский желудок.

А что же наши? У нас всегда жрали в три горла. Почему в три? Да везде сказано: «И был пир три дня и три ночи…», а в качестве иллюстрации приводится бондарь Минька, что на радостях упился в дымину и помер от этого – ха-ха! Историческая практика изобилует подобными примерами, сплошь и рядом такое случается – привыкли мы… Да, мы привыкли. Мы привыкли, что наши соотечественники праздник отмечают тем, что собираются вместе для нанесения удара организму многократно превышающим норму потреблением пищи и алкоголя. У нас закон: упиться вусмерть самому и заставить надраться тех, кто рядом.

Итак, «Ролекс» зафиксировал 21.30. Всеобщий ажиотаж, царивший за столами на лужайке, и ударный темп подъема фужеров наполняли мою душу предвкушением удачи… Прокурор умрет естественной смертью. Такие случаи у нас не редкость: эти престарелые новорусские чинуши считают свой организм железным, а потому частенько пируют в саунах – да подолгу пируют, идиоты! А если вам за пятьдесят, а вы при этом, будучи сильно пьяным, сиганете из парилки в ледяную воду бассейна, извините – никто не поручится за благополучное завершение подобных опытов…

Прокурорская сауна работала вовсю, даже с некоторым перегрузом. Имел место душный влажный вечер в преддверии ночного дождика – гости восседали наподобие древних римлян, обернутые в простыни, багроволицые и осовевшие от перепада температуры. Длинноногие-грудастые, как по команде, избавились от небольшого количества одежды, что имелась на их прекрасных телах, и теперь дефилировали в каких-то четвертинках простыней, оглашая подворье радостными взвизгами. Часа через полтора самые крутые тихонько исчезнут, а оставшиеся активно займутся всякими пьяными мерзостями. Именно в это время я и начну работать…

Вчерашний день ознаменовался благополучным завершением операции «Большое дерьмо», и я еще раз убедился, что в нашей стране за деньги можно сделать все.

– Давай «лимон», – потребовал Стас позавчера вечером. Я дал без разговоров, Стас исчез и прибыл поздно ночью со схемой канализации района, в котором располагался губернаторский особняк.

– Давай два «лимона» и… три «лимона», – потребовал хмурый Саша Шрам вчера утром.

– А почему не просто пять «лимонов»? – удивился я спросонок. – Зачем именно два и три?

– Так надо, – лаконично ответил Саша. – Два – задвижка. Три – говночистам…

Выдав субсидии на операцию, я пересчитал наличность и позвонил Бо – попросил еще десять «лимонов».

– Ты что там… строишь чего-то? – удивился Бо.

– Да нет – скорее рушу, – честно признался я.

– Так, может, тебе экскаватор прислать? – оживился Бо.

– Думаю, обойдусь, – отозвался я. – Ты лучше приготовь одну бригаду для разведработы – понадобится скоро.

– Это у меня всегда готово, – напомнил Бо. – Ты, главное, не упусти момент. Лучше всех замочить, а потом посмотреть, что из этого получится… ну, ты в курсе…

А вечером этого же дня я стал свидетелем триумфа коллективного труда параллельщиков.

Загородная резиденция губернатора располагалась на отшибе – в удалении от остальных построек пригородной зоны. Мои ребятишки воспользовались этим и тщательно изучили схему канализации и раскопали небольшой участок трубы, благо она залегала на глубине полутора метров.

К моменту завершения археологических работ прибыл знакомый Саши Шрама, который, как ни странно, оказался электрогазосваршиком на пенсии. Электрсгазосварщик припер задвижку и сварочный аппарат. За сорок минут ловкий Сашин знакомый сварил не предусмотренную схемой задвижку и убыл, получив вознаграждение в соответствии с договором.

Ребятишки задвижку закрыли, неспешно перекурили и прокатились в дежурную службу горжилуправления, где состоялась передача трех «лимонов» бригадиру ремонтников – в обмен на прокат ремонтной машины со всем оборудованием сроком на два часа.

Спустя час диспетчеру горжилуправления позвонил управляющий губернаторской резиденцией и, судя по всему, страшно ругался. Диспетчер выскочил во двор бледный, выдал задушенный петушиный всхлип и, подпрыгнув на месте, указал пальцем на ворота, адресуясь к бригадиру. Бригадир показательно схватился за голову, зычно гаркнул на ремонтников и укатил. На первом же светофоре ремонтники передали машину Саше Шраму с Коржиком и отправились в ближайший пивняк просаживать заработанные три «лимона».

Стас с Сашей Шрамом около двадцати минут имитировали в вельможном сортире кипучую деятельность, расхаживая по просторному помещению в резиновых сапогах по колено в фекалиях, – в это время Коржик открыл задвижку, и проблема самопроизвольно сошла на нет вместе с уровнем дерьма. Тем временем Стас откупорил «нычку» Мирюка, извлек кассеты, заботливо помещенные губкиллером в герметическую укупорку, и хлопцы убыли восвояси, на прощание посоветовав управляющему, чтобы он рекомендовал женопоголовью губрезиденции пользоваться «Тампаксами». Они-де безболезненно проходят по дерьмопроводу и не создают таких проблем, как аналогичные изделия иных марок…

Три часа прослушивания «компры» Мирюка породили в среде параллельщиков ажиотаж и новую волну жизнедеятельности. Судя по информации, за годы совместного пребывания Мирюк по заказу губернатора благополучно отправил в параллельные миры 12 человек – это вместе с Ладой, Ольгой и Жоржиком; распоряжение об их устранении было последним на четвертой кассете.

Не сочтя нужным поставить меня в известность, Оксана отправилась на ИЦ УВД (информцентр), замначальника которого оказался ее школьным приятелем. Психоаналитичка упросила своего школьного приятеля помочь ей в ее острейшей необходимости мифической докторской диссертации на тему «Типология адаптивного поведения преступников, впервые попавших в условия агрессивной среды пенитенциарной системы». Слегка поколебавшись, замнач ИЦ выделил Оксане свободный терминал и дал сорок минут, предупредив, что данные ИЦ разглашению не подлежат. Оксана успешно выбрала хранящиеся в памяти компьютера уголовные дела, возбужденные по факту смерти интересующих нас лиц, – все они, кроме последнего, оказались закрыты за отсутствием состава либо события преступления и сданы в архив.

Спустя еще два часа Серега Айдашин, пользуясь старыми связями, забрался в архив УВД. Бывший опер покинул архив, имея девять тощих картонных папок, – дело об убийстве, которое инкриминировали мне, пока находилось в производстве.

Так, к исходу вчерашнего дня у нас на руках имелись недурственные материалы, которые могли здорово озаботить обещанную Суховым бригаду Генпрокуратуры…

В 23.00 несколько гостей, как по команде, покинули шумное сборище во дворе прокуророва дома. Первым слинял вор Пахом. За Пахомом последовали начальник УВД с замами и еще ряд товарищей, которым по статусу положено с утра иметь светлую голову.

Оценив диспозицию, я извлек телефон Бо и звякнул Оксане, чтобы она подослала бойцов с экипировкой для предстоящей акции.

Спустя полчаса ко мне в гнездо поднялись Коржик и Саша Шрам и вручили все, что я просил: два десятиграммовых шприца, один шприц для инсулиновых инъекций, ампулу с пентоналом, диктофон, заряженный чистой кассетой, и… маленькую плоскую бутылку «Смирнова».

Проводив бойцов, я еще некоторое время наблюдал за гульбищем, преобразующимся в настоящую оргию. Бардак был на все сто. Товарищи в простынях употребляли длинноногих, совершенно не стесняясь присутствия собутыльников. Те, кто был уже не в состоянии, возлежали за и под столами. Некоторые, в простынях, видимо, не удовлетворившись зеленой травкой лужайки, тащили длинноногих в машины, отдельные авто лениво покачивались в такт ритмичным движениям, из приспущенных окон доносились визг и похихикивания. Многоопытные водители и охрана деликатно кучковались метрах в пятидесяти от машин.

Прокурор держался молодцом. Он активно обрабатывал какого-то пухлого дядю с идеально лысым квадратным черепом – наливал себе и ему и братски обнимал за шею, что-то журча на ухо, можно было предположить, что штучка сия имеет определенный вес и позарез нужна прокурору. Дождавшись, когда прокурор медленно повлек его по направлению к сауне, я оголился до пояса, моментально сверзился с третьего этажа и трусцой припустил к стоянке авто.

Поползав среди машин, я обнаружил в одной из них бессвязное бормотание, скорее похожее на предсмертные стоны задавленного поддоном грузчика. Открыв заднюю дверь, я вытащил то, что лежало сверху, приложив при этом титанические усилия, – самец оказался тучен и скользок из-за обильной испарины любви: дама продолжала вскидывать тазом, по инерции покрикивая, а представитель противоположного пола начал медленно валиться под колеса автомобиля, начальственно грозя в пространство пальцем.

В салоне я обнаружил влажную простыню, соорудил себе римскую тунику и, натужно крякнув, принял толстяка на плечо – в обнимку.

– А и тяжел же ты, братец, – пробормотал я, волоча свое «прикрытие» к КПП. – Худеть надобно!

Меня никто не остановил. Подивившись на убранство сауны – прямо приемный зал, – я отыскал массажный кабинет, с удовольствием обнаружил на двери массивную задвижку и, зайдя, стал ждать, не закрывая двери до конца.

Минут через пять дверь парилки распахнулась, и худосочный, небольшого росточка прокурор, нежно прижимая к своей груди здоровенного дядю с квадратным лысым черепом и пытаясь поднять боевой дух гостя, что-то нашептывал ему на ушко.

Гость, похоже, начисто утратил способность ориентироваться в пространстве – прокурору пришлось приложить немалые усилия, чтобы дотащить его до широкой деревянной скамьи.

– Ну, слава богу, уговорил, – пробормотал прокурор и замер, увидев меня. Качнувшись с пятки на носок, прокурор растерянно развел руками, икнул и спросил: – А ты… ты как здесь, Эммануил?

– Здравствуйте, Виктор Константинович, – доброжелательно произнес я, делая шаг вперед и легонько щелкая прокурора в челюсть, от чего он стукнул коленями о пол и собрался было завалиться на бок. – Нет-нет, родной мой! – Я подхватил его под мышки, затаскивая в массажный кабинет. – Вот, на кушеточку – а тут можете и расслабиться…

Вены на предплечьях прокурора отчетливо прорисовывались синими нитками, и потому инъекция пентонала получилась у меня не хуже, чем у заправской медсестры.

…Прокурор обильно вспотел и стал тяжело дышать – спустя десять минут я записывал довольно внятные ответы на все вопросы.

Показания прокурора оказались уникальными, но я умудрился задать один каверзный вопрос, ответ на который получить не надеялся. Я спросил прокурора, знает ли он что-либо об обстоятельствах гибели моих родителей. Напомню, что мои родители погибли четыре года назад в автокатастрофе. Произошло лобовое столкновение с «КамАЗом», который вырулил на встречную полосу с потушенными фарами. Были сумерки, освещенность трассы почти нулевая… Водила камазный скрылся – потом выяснилось, что этот «КамАЗ» числился в угоне, так что спросить было не с кого… Чуть позже Петрович, член правления ПРОФСОЮЗА, намекал, что они располагают информацией о гибели моих родителей, и обещал когда-нибудь этой информацией поделиться. Оказалось, что в последний период жизни моего отца обуяла острая неудовлетворенность своим положением. Он начал собирать компромат на своего шефа – прокурора то бишь, – и его, этого компромата, хватило бы на три расстрельные статьи без права на кассацию. Водителем «КамАЗа» был некто Коля Подкурнаев – спустя неделю его пришили в камере СИЗО. Заказывал убийство прокурор…

Когда действие пентонала сошло на нет, я пару раз макнул прокурора в бассейн и, убедившись, что он адекватно воспринимает действительность, поинтересовался:

– У вас в доме кабинет имеется? Мне нужны бумага и ручка.

Прокурор утвердительно кивнул – сейчас его бил озноб. Нацедив в один из десятиграммовых шприцев «Смирнова», я слегка прокомментировал:

– Это вытяжка из кошачьего трупного яда.

Прокурор уставился на шприц с некоторой тревогой.

– Одного миллиграмма достаточно, чтобы в человечьем организме возникла необратимая реакция, – сообщил я ленивым голосом. – Противоядия не существует.

Прокурор опять покивал и открыл было рот, чтобы чего-то спросить.

– Я сейчас вас обниму и приставлю эту штуку к боку, – предвосхитил я вопрос. – Затем накину простыню, чтобы никто не удивился, и мы потопаем в дом. Даю слово, что пальцем вас не трону, если будете себя вести как следует.

Спустя три минуты мы оказались в кабинете – по дороге к нам пытались пристать бесхозные длинноногие-грудастые, но хозяин страшно гикнул на них, и дамочки исчезли.

– Где ваш именной карабин? – спросил я. У этих слуг народа обязательно есть именной карабин, а то и целая коллекция дареного оружия.

Прокурор приблизился к длинному металлическому ящику и набрал код. Я подскочил и достал из ящика симпатичный «зубр», богато украшенный серебряной инкрустацией.

– «Виктору Константиновичу Чужестранцеву от Миши Щепичихина с любовью и уважением, в благодарность за совместную службу», – прочел я надпись на серебряной пластине, изящно вживленной в приклад. Коробка с патронами находилась на нижней полке ящика. Зарядив один патрон в карабин, я на всякий случай взял еще два и спрятал их в карман.

– Значит, любят вас, – прокомментировал я, усаживаясь в кресло и делая знак, чтобы прокурор занял свое рабочее место. – Любят и уважают… Оч-ч-чень хорошо!

– Ты собираешься убить меня прямо здесь? – тревожно поинтересовался хозяин кабинета – голос его звучал на удивление трезво.

– Я дал слово, что пальцем вас не трону – если вы будете себя хорошо вести. Пока вы ведете себя хорошо…

– А что ж ты тогда хочешь? – удивился прокурор.

– Берите лист бумаги и ручку, – распорядился я. – Будете писать то, что я продиктую.

Пожав плечами, прокурор положил перед собой лист бумаги, вооружился ручкой и уставился на меня.

Спустя пять минут я закончил диктовать, забрал исписанный листок и вслух прочитал:

«Начальнику УФСБ Новотопчинской области полковнику Кочеткову А. В.

ЗАЯВЛЕНИЕ

Я, Чужестранцев Виктор Константинович, добровольно признаю, что в октябре 1993 года поручил Николаю Подкурнаеву совершить убийство моего заместителя – Всеволода Андреевича Бакланова и его супруги Анны Михайловны Баклановой, в связи с чем…» – далее следовало детальное изложение обстоятельств сговора. Последнее предложение заявления звучало следующим образом: «Я совершил гнусную мерзость, и мне нет прощения, я страшно раскаиваюсь в содеянном и признаю себя полным ничтожеством» – и подпись.

– А теперь одевайтесь, вызывайте свою машину к парадному входу – скажите, что желаете прокатиться с приятелем – без водителя.

Пока прокурор облачался, я стоял в дверях и внимательно за ним следил. Мой пленник, несмотря на большой опыт в общении с людьми, с трудом скрывал свое торжество. Он старательно хмурился, но на его роже было написано: «Дурак ты, парень! Как я тебя провел!» Наверняка он считал, что его явка с повинной в ФСБ – полный бред. Ну, отвезу я его в управу, сдам кому следует… а дальше события примут вполне предсказуемый оборот: завтра его отпустят, заявление уничтожат, а меня прямо в дежурной части повяжут бдительные чекисты… Ну-ну…

Благополучно усевшись в прокурорский «Форд», мы без приключений выкатили из усадьбы.

У поворота на автостраду к нам присоединились Саша Шрам и Коржик, дремавшие в своем «Ниссане». Перекинувшись с бойцами парой фраз, я извлек телефон Бо и набрал номер домашнего телефона своего старого приятеля – главного редактора местной «Новой недели» Андрея Настырного, скандально известного своей удалью и наплевательским отношением к собственной безопасности в погоне за пикантными сенсациями из жизни высшего света.

– Повторяйте то, что я вам буду говорить, – приказал я прокурору, дождавшись, когда в трубке раздался недовольный голос Настырного.

– Это областной прокурор Чужестранцев, – послушно вторил мне прокурор, слегка напрягая голос. – Хочу предложить вам сенсацию… Я вам пришлю свое заявление и хочу, чтобы оно было опубликовано на первой странице завтрашней газеты… Да, это сенсация – такого ваша газета еще не публиковала. Когда пришлю? Минут через сорок…

Через пятнадцать минут езды мой пленник забеспокоился:

– Ээээ… а ФСБ в другой стороне… Куда же мы?

– А кто вам сказал, что мы едем в ФСБ? – удивился я и ткнул стволом карабина в прокурорский бок. – Стоп, машина! – скомандовал я. – Выходите, Виктор Константинович, – приехали.

Выйдя из машины, прокурор вздрогнул:

– Так это же… Так это… – Мой пленник закашлялся. Я с пониманием отнесся к его испугу: если бы меня среди ночи доставили на городское кладбище…

– Ты обещал, что не тронешь меня, – проблеял прокурор, когда мы пробирались между могил. – Ты обещал…

– Я привык выполнять свои обещания, – сообщил я, останавливаясь возле могилы моих родителей. – Я вас пальцем не трону – вы сами.

– Как это – сам? – удивился прокурор – в голосе его я уловил надежду.

Достав из кармана лист с заявлением, я аккуратно срезал верхнюю часть – где было написано «Начальнику УФСБ» и «Заявление», лист свернул вчетверо, вручил Саше Шраму и назвал адрес, по которому он должен был доставить сие послание после того, как мы прибудем домой. Затем я велел бойцам обнажить оружие и попросил их удалиться на двадцать шагов.

– Это могилы моих родителей, – пояснил я дрожащему в ознобе прокурору и протянул ему карабин. – Это ваш карабин, Виктор Константинович. В нем всего один патрон. Если вы попытаетесь убить меня, мои люди будут вас пытать долго и очень профессионально – в Чечне одного из них этому искусству обучили в полном объеме. Я даю вам шанс свести счеты с жизнью, как подобает настоящему мужчине. Берите!

Прокурор завороженно уставился на карабин, медленно протянув руки, он вдруг схватил оружие и отпрыгнул в сторону. В двадцати метрах от нас раздался лязг затворов. Обернувшись на звук, прокурор застыл и с полминуты лихорадочно соображал. Затем он направил ствол мне в живот. Я не шелохнулся.

– Нет-нет… – пробормотал прокурор. – Что толку… – И вставил ствол карабина себе в рот. Я погасил фонарик. Выстрел в темноте был похож на взрыв гранаты – что-то горячее брызнуло мне в лицо… спустя долю секунды раздался мягкий шлепок о грунт, и я включил фонарик. Тело прокурора лежало на надгробии моей матери. Я аккуратно стащил труп с могилы и медленно пошел прочь.

Глава 5

Парик из натурального волоса старит Стаса лет на двадцать, не меньше – за пять дней лохмы рыжеватых волос свалялись комками, и теперь мой соратник похож на некое подобие гигантского пуделя, брошенного хозяевами. Живописные лохмотья и недельная щетина – все это вписывается в имидж закоренелого бомжа, который мы старательно примеряем на себя для успешного вскрытия программы «Подснежник» вот уже пятый день. Если верить Стасу, вид у меня ничем не хуже, чем у него. Точнее – ничем не лучше.

Правда, когда мы появились в подвале подготовленного к сносу дома, который избрали в качестве своего временного обиталища наши «соратники», профессиональные бомжи нас раскусили, но гнать не стали.

– Живите на здоровье, – радушно разрешила неофициальная лидерша подвала Леся, – места всем хватит…

Затем она понюхала воздух и ощерилась беззубой улыбкой, сделав неожиданное предположение:

– Репортаж делаете? А на камеру снимать будете?

Мы со Стасом принялись активно недоумевать по поводу столь странного приема.

– Да нам все равно – нет так нет, – беззаботно оборвала Леся, объяснив, что от нас не так пахнет. Оказалось, что бомж пахнет подвалом, помойкой, канализацией и вообще – нежитью. Пришлось экстренно придумывать правдоподобную версию: бомжи мы недавние, поскольку нас обоих «кинули с хатой» в соседнем городе и пообещали «завалить». Вот и пришлось на товарняке подаваться куда подальше. Пока решили перекантоваться здесь, а там видно будет.

Вот так состоялось наше «вливание» в «коллектив», дабы острей проследить один из основных аспектов левой деятельности нашей подконтрольной мафии – программу «Подснежник». Об этом «Подснежнике» вскользь упомянул Мирюк – но в общих чертах: ничего конкретного губернаторский исполнитель не знал. Такую же скудную информацию выдал прокурор, упомянув, что за осуществление программы отвечает замначальника УВД по ООП (охране общественного порядка) – он же младший брат начальника УВД.

На следующий день после «самоубийства» прокурора нам пришлось экстренно менять место дислокации: позвонил муж Оксаны и предупредил, что вечером явится из командировки. Саша Шрам прошвырнулся по объявлениям и обнаружил сносный домик в глухой оконечности Халтуринского района, который сдавали на три месяца за два «лимона» вперед. К обеду мы туда переехали. Оксана озаботилась качественным изменением моего внешнего вида: пятна, которыми наградил меня Бо, сошли, и теперь я был удручающе похож на свои многочисленные отксеренные фотографии, находящиеся на руках у всех патрульных нарядов и висящие на стендах «Их разыскивает милиция». Оксана принесла два симпатичных парика – рыжий и шатен. От рыжего я с ходу отказался и уже через пять минут после ходил, прислушиваясь к своим ощущениям: приклеенный на какой-то удивительный клей шатен давил на череп, вызывая зуд и желание чесаться.

– Это пройдет – привыкнешь, – успокоила меня Оксана и принялась за Стаса. Спустя три часа я уже настолько сжился с новообретенной деталью внешности, что начал о ней забывать – парики были изготовлены мастерски.

Город гудел. Обязательный Настырный не постеснялся:

в утреннем выпуске «Новой недели» во всю первую страницу зиял этот суперскандальный материалец. Ближе к вечеру позвонил Слава Завалеев и сообщил, что меня желает видеть врио областного прокурора – Сухов.

Я позвонил Сухову и договорился о встрече. В этот раз мы подъехали к скверу напротив прокуратуры на «Ниссане», приняли врио прокурора и отъехали пару кварталов, после чего я попросил Сашу с Коржиком прогуляться минут десять.

– Он должен был умереть тихо, – напустился на меня Сухов. – Без всех этих ненужных эффектов! Ты катастрофически ускорил развязку, и теперь нам придется очень туго. И потом – что это за история с твоими родителями? Это что – действительно… эээ… все так и было?

– Это он сам, – невозмутимо парировал я, с удовлетворением отметив, что туго будет теперь не мне одному, а «нам». – Я узнал об обстоятельствах гибели моих родителей из достоверных источников, явился к нему вечером и сказал – ты мразь и дерьмо. Если хочешь как-то загладить свою вину – застрелись как настоящий мужик. Ну и вот…

Далее Сухов изложил, какие это проблемы у «нас» возникают. Бригада от Генпрокуратуры России ожидается уже сегодня вечером – работать по факту самоубийства главы областной юстиции. На момент прибытия бригады получается картина известного художника «Утро в лесу»: три посторонних медведя в глухом лесу, где им ничего обломиться не может – все их боятся и никто не доверяет. Никто из «правильных», в свое время зашантажированных начальником УВД и его шайкой, показания давать не станет, потому как трясутся за свое благополучие. Фактических зацепок по УВД у нас не имеется – а именно с них следовало бы начинать расследование…

– Подождите, подождите, – возмутился я. – А что по губернатору? Этого что – недостаточно?

– А по губернатору нужна правительственная комиссия! – ехидно выдал Сухов. – Чтобы лишить его парламентской неприкосновенности! Без этого никто не имеет права его пальцем тронуть!

– Ну и что теперь? – упавшим голосом вопросил я. – Что ж – выходит, все зря? Столько труда вложено… А вы? Что ж вы раньше не сказали?!

– А я не Ванга, чтобы предположить, что этот… кхм… ну, что он застрелится и опубликует свое раскаяние тиражом в двести тысяч экземпляров! – мудро заметил Сухов. – Я думал, что мы все аккуратно распутаем, я прошвырнусь в столицу и все устрою по поводу правительственной комиссии – втихаря, так сказать…

– А теперь, значит, прошвырнуться не получится, – пробормотал я. – Да, не получится… Бригада приедет, надо вам будет с ними – туда-сюда…

– Ну, это мы еще посмотрим, – многозначительно заметил Сухов. – Они будут ковыряться минимум неделю. Кое-что я им подкину и… и слиняю в столицу. Они тут без меня обойдутся. Того материала, что у нас имеется, будет достаточно, чтобы заинтересовать парламентариев… ммм… есть там у меня один человечек стоящий… А я, помимо этого, постараюсь прорваться на личный прием к МВД.

– А к МВД зачем? – удивился я.

– А ты представь себе: к нам внезапно прилетает парламентская комиссия во главе… ну, допустим, с председателем комитета по безопасности, а вкупе с ней – следственная группа МВД под руководством самого министра? – вкрадчиво произнес Сухов. – Каково? А мы им тут – оп! – нате вам на блюдечке жареные факты! Представляешь?

Я покивал головой – действительно, перспектива заманчивая.

– Я все сделаю, что в моих силах, – твердо пообещал я. – Есть тут у меня одна задумка. Это по поводу «Подснежника» – помните, из показаний Мирюка?

– «Подснежник», «Подснежник»… – Сухов наморщился. – А, это насчет бомжей, что ли?

– Именно, – подтвердил я. – Мы как раз сейчас разрабатываем этот вариант, так что…

— Это уже детали, – оборвал меня Сухов. – А суть такова: за неделю тебе надо полностью уничтожить компромат на «правильных», которых зашантажировал начальник УВД. И убедить их в том, что этого компромата не существует. Только в этом случае показания польются рекой. Эти уроды ни с кем особо не церемонились, так что у людей накопилось достаточно… Надо зафиксировать по УВД что-то особенно мерзкое – чтобы было за что ухватиться и с ходу начать раскручивать. С губернатором у тебя получилось очень даже недурственно – продолжай. И еще… надо вот этих девочек – что использовал для шантажа начальник УВД… оооээммм… ну, в общем, их надо куда-то убрать, иначе их используют как средство давления на «правильных». Яволь?

– Не понял! – возмутился я. – Вы что ж – предлагаете их всех перемочить? Да их там, может, десятка полтора! Не накладно ли выйдет?

– Ну что ты прямо! – недовольно поморщился врио. – Они должны отсутствовать от силы месяц-полтора. При благоприятном раскладе за этот срок все должно завершиться. Идея ясна?

– Вот это вы задачку задали! – жалобно воскликнул я. – Компромат – более-менее понятно, зафиксировать факты – это уже отработано, а вот с девчонками… Ну что мне делать с таким количеством малолетних шалав? Ума не приложу!

– Думай. Проявляй солдатскую смекалку. И помни – на все про все у тебя неделя. За день до того, как будет вылетать правительственная комиссия и следственная группа МВД, я позвоню…

Вот такой разговор получился у нас с врио областного прокурора после скоропостижной кончины Чужестранцева. А еще позже мы со Стасом присоединились к девятерым бомжам, обитающим в подвале предназначенного для сноса дома…

Эти пять дней мне запомнились надолго – и не из-за вездесущих блох, которые прочно поселились в моем роскошном парике уже в первую ночь пребывания в подвале. Побыв в шкуре бомжа, я понял, как уязвим любой человек, не имеющий крепких зубов и хорошей поддержки в стане сильных мира сего, и как легко можно оказаться в положении парии, вышвырнутого за рамки общества стечением обстоятельств.

За пять дней совместной жизни эти несчастные люди стали нам ближе – теперь программа «Подснежник» стала интересовать нас не как отвлеченный факт. Нам хотелось спасти этих людей, уберечь от той участи, что постигла всех их предшественников. Да, спешу пояснить: Мирюк и прокурор сказали, что бомжей отлавливает какое-то специальное подразделение милиции, которого формально вроде бы нет. Отлавливает, куда-то вывозит и… и на этом информация обрывается. Известно, что заведует «Подснежником» младший брат начальника УВД – его зам по ООП. Мы уцепились за этот тайный геноцид областного масштаба, но ничего конкретного установить не удалось. Облавы на бомжей никто не делал – хватали поодиночке и тащили в спецприемник. Там след и обрывался. Для непрерывной слежки за спецприемником Бо выделил парный пост – два человека постоянно сидели в машине и наблюдали за всеми телодвижениями стражей правопорядка. Пятидневное наблюдение показало, что в широкие ворота спецприемника заезжают либо автозаки, либо «ПМГ» (патрульные «уазики») – в крайнем случае новая «шестерка» начальника объекта. Но однажды наблюдатели сообщили, что часов в шесть пополудни в ворота спецприемника заехал небольшой фургон-рефрижератор с надписью: «Новотопчинский хладокомбинат». А через десять минут выехал и укатил прочь. Саша Шрам тут же позвонил Славе Завалееву, и через час Серега Айдашин забрался на этот самый хладокомбинат, чтобы полюбопытствовать насчет странного фургона. Машина оказалась на месте – на охраняемой стоянке. Сторожа автостоянки понятия не имели, кто куда ездит, и ни за какие деньги не могли ничего припомнить.

Параллельщики наши тоже не сидели сложа руки: помимо слежки за спецприемником моя команда готовила акцию «Аллергия» (это Оксана так обозвала – вроде бы романтично и в то же время таинственно) и фиксировала все контакты начальника УВД и его замов. Слава Завалеев загрузил комплект спецаппаратуры в микроавтобус «Мицубиси» и вместе с Айдашиным занялся кропотливой оперативной работой. Несколько раз «Мицубиси» тормозили менты в разных частях города, но у Славы имелся документ, удостоверяющий, что они осуществляют полномасштабный дозиметрический контроль в рамках программы «Мирный атом – в каждый дом!!!» – менты разевали рты и тащили свои «тормозки» с обедами – просили померить, не радиоактивные ли огурцы им подсунули злые жены.

Следить за первыми лицами области оказалось нетрудно – они чувствовали полную безнаказанность и отсутствие контроля.

За время фиксации контактов начальника УВД и его замов удалось записать:

– «совещание» начальника УВД с авторитетами азербайджанской общины, на котором обсуждался вопрос о переносе рыбного павильона с Центрального рынка в Кировский район. В этом павильоне азербайджанцы торговали осетриной и черной икрой без лицензий, а в последнее время Центральный рынок взяли под свою руку казаки, воспользовавшись распадом центральной группировки, и стали наводить жесткий порядок. На сборище, кстати, присутствовал мой кореш – Протас, который не забыл напомнить, что условие о сдаче моей головы за сто тысяч долларов остается в силе;

– встречу начальника УВД и начальника ГАИ с чеченским авторитетом Лемой, который ведает в нашей области угоном и переоформлением автомобилей: Лема за хорошие деньги договорился со стражами порядка об открытии филиала своего авторынка в Халтуринском районе, на выезде из города;

– планерку младшего брата начальника УВД – зама по ООП с бойцами полка ППС, которым вменялось в обязанность вести непрерывное наблюдение за членами следственной бригады Генпрокуратуры: бойцы отчитались о нормальном ходе работы бригады, которая не делала попыток забраться куда не следует. В завершение планерки, когда бойцы удалились, зам по ООП вызвал к себе начальника ФОКа (это так именуется загородный спортивно-оздоровительный центр УВД) и сообщил, что в субботу бригада Генпрокуратуры пожалует в сауну – дали-таки совратить себя москвичи! В общем, надо организовать обслуживание и заодно заснять, как будут прокуроры развлекаться с малолетними шалавами, – в обычном порядке, чтобы можно было гостей урезонить при решении внезапно возникающих вопросов.

…Утро пятницы ознаменовалось неожиданным ускорением событий. Мы со Стасом, как обычно, совместно с остальными обитателями подвала мирно ковырялись на рыночной помойке, озираясь по сторонам в поисках чего-нибудь съедобного.

Часиков в одиннадцать к рыночной помойке подкатил знакомый «СААБ». Оксана вышла из машины и стала деловито возиться с левым зеркалом, делая вид, что именно это занятие в данный момент самое важное из всех земных дел. Я незаметно выскользнул за ограду – бочком-бочком, приставными шажками, имитируя непрекращающиеся поиски добычи.

Оксана была чрезвычайно лаконична:

– Сухов звонил Славе. Завтра вечером прилетают – в 22.30. Что делать?

Спустя полчаса в нашей штаб-квартире имело место бурное обсуждение сложившейся ситуации. Мы выработали план действий, обговорили детали и разбежались работать. Слава направился к стоянке своего микроавтобуса – переориентировать оборудование на несколько иной характер работы. Саша Шрам с Коржиком помчались инструктировать бойцов, дежуривших у спецприемника. Серега Айдашин убыл к соседствующему с «бичевским» домом скверику – попугать скучающих там старушенций «зверствами», которые в последнее время творят в городах бомжи, примерно две трети которых являются кровожадными секс-маньяками, специализирующимися исключительно на расчленении грудных младенцев и изнасиловании беременных женщин. В том, что бывшему оперу удастся с успехом навешать старухам на уши продукцию итальянского производства, можно было не сомневаться. А мы с Оксаной убыли к месту расположения рыночной помойки на «СААБе».

Вечером, когда все наше бичевское братство улеглось почивать, ко мне подползла Леся и шепотом спросила:

– Что – наклевывается что-то интересное? – И успокоила меня: – Ты не думай – я никому не сказала… Ну, что ночами ты к коллегам выходишь и про сегодняшнее тоже… Ты только скажи – будете съемки делать, да? Сегодня?

Я скорбно вздохнул – так вот в чем дело… Бедная бомжиха считает меня и Стаса какими-то крутыми репортерами.

– Так что – будете снимать? – вновь поинтересовалась Леся и замерла затаив дыхание. «Эх, Леся, – как же мне жаль тебя, несчастная дурочка…»

Они явились во втором часу ночи. В подвал ворвались несколько человек, которые поливали нас ярким светом фонариков, не давая возможности рассмотреть, кто же это тут хозяйничает.

– Все на выход, – буднично скомандовал голос из темноты. – При попытке к бегству – расстрел на месте. Вперед!

Так-так… Серега Айдашин сработал как надо – бабки вняли «голосу гражданской совести» и стуканули куда следует насчет злых бомжей, безнаказанно резвящихся в подвале. Теперь осталось пожелать, чтобы все остальные мероприятия не подкачали…

У входа в подвал тихо урчал допотопный «воронок», возле которого находились какие-то люди, мерцавшие во тьме огоньками сигарет.

– Давай, пошли по одному, – распорядился кто-то у автозака – где-то спереди раздался смачный шлепок и тоненький вскрик – направляющего нашей колонны попотчевали «дубиналом» для ускорения. Мы погрузились за пятнадцать секунд – злой дядька у подножки подгонял каждого сочным шлепком дубинки, и желающих медлить не было. Последним садился Женя-афганец – впопыхах никто не обратил внимание на то, что он отстал от общей кучи, и теперь ему некому было помочь забраться на подножку.

– Брось костыли! – внезапно крикнул дядька с дубинкой. – Не положено с палками. Давай – так лезь!

– Не брошу! – упрямо заявил Женя и глухо выругался. Сердце мое болезненно сжалось – реакция блюстителей порядка на такие прецеденты каждому знакома до боли.

– Да брось ты костыли, лезь давай! – торопливо выкрикнул я, сунувшись к выходу.

Снизу у автозака раздался глухой удар – дубинкой по спине, затем смачный щелчок, будто вмазали кулачищем по роже – за ударом последовал удивленный хоровой выдох. Недаром беспокоилось мое чувствительное сердце – Женя-афганец никому не давал себя трогать безнаказанно, независимо от ситуации и количества противника.

– Дверь! – бешено заорал кто-то из темноты. «Запускающий» хлопнул решетчатой дверью, замуровывая нас в камере, и тяжело спрыгнул на землю. А у автозака уже вовсю работали конвоиры – тяжелые удары дубинок и резкие выдохи слились в частый дробный стукоток на фоне кромешной темноты, разрезаемой тонким лучиком фонарика: кто-то стоял в стороне и подсвечивал, чтобы остальным было удобнее «трудиться».

Вскоре все стихло: опять заплескались лучи фонарей, которые включили освободившиеся блюстители порядка, чтобы посмотреть результат.

– Не дышит, – констатировал кто-то из темноты. – Переборщили слегонца.

– Да и хер с им, – резюмировал «запускающий», с кряхтением забираясь в «тамбур» автозака и вставляя ключ в замок двери. – Давай – тяни его сюда…

В спецприемнике с нами разбирались недолго. Всех загнали в «отстойник» – просторное помещение без окон, разгороженное толстой решеткой от пола до потолка и освещаемое единственной тусклой лампочкой, замурованной в практически непроницаемый матовый плафон. Сюда же бросили Женин труп – наши конвоиры так славно поработали, что узнать его было невозможно. Затем нас по одному стали уводить в узенькую дверь, прорезанную во второй половине «отстойника». Подошла и моя очередь – рослый сержант распахнул дверь, уцепил меня за кудри – больно стало, будто настоящие! – и поволок. Вскоре я сидел в прокуренной комнате с двумя обшарпанными столами, большим железным ящиком для бумаг и плешивым старлеем с лисьим лицом, который что-то строчил в потрепанный журнал.

– Имя, фамилия, дата рождения, место жительства, место последней работы, – привычно выпалил старлей, едва мазанув по мне взглядом. Я тут же наврал что-то – старлей застрочил в журнале, мурлыкая под нос и непрерывно двигая нижней челюстью. Еще раз мазанув по мне взглядом, старлей скомандовал застывшему у косяка сержанту: – Следующий!

– А что ж вы меня по компьютеру не проверили? – на прощание поинтересовался я, приоткрыв дверь и обнаружив, что во дворе меня уже ожидают двое крепких молодцев волкодавьего обличья. – Может, я какой-нибудь крутой преступник и в розыске?

– Шевели булками, мразота, – лениво отреагировал старлей. – Таких, как ты, в нашем компьютере нету и быть не может.

«А вот и лопухнулся ты, старлей! – злорадно подумал я, когда двое волкодавьего обличья тащили меня через двор под какой-то навес. – В вашем компьютере я есть – и во всех ракурсах! А еще ты упустил случай срубить одним махом сто штук цветной «капустки»… Вот что значит – невнимательность к людям!»

Под навесом стоял… белый фургон хладокомбината.

– Пошел, – коротко распорядился скучающий у задней двери фургона дядька с погонами старшины и гостеприимно приоткрыл одну створку.

Ага, «запускающий» – узнал я его по голосу и слегка замешкался, пытаясь рассмотреть его лицо.

Бац! – я получил от «запускающего» дубинкой под зад и пулей влетел в фургон, где уже сидели сотоварищи по несчастью. Оказавшись внутри, я облегченно вздохнул: до этого момента имелось опасение, что менты будут «шмонать» каждого из нас и нащупают микрофоны, вшитые заботливым Славой Завалеевым в мою рванину сегодня утром.

– Даже обыскать не удосужились, – жарко шепотнул мне Стас, которого притащили спустя две минуты вслед за мной. – Они что – всегда так халатно службу несут?

– Может, у них инструкция такая? – высказал я предположение. – Что можно нашмонать у бомжа?

– Они брезгуют, – раздался откуда-то из угла всхлипывающий голос Леси. – Мы же нечистые… Они потом руки с хлоркой будут отмывать…

Везли нас что-то около двадцати минут – сначала я считал повороты, затем сбился и плюнул. Гораздо больше сейчас меня занимала мысль об эскорте, о «Ниссане» и Славином микроавтобусе с аппаратурой – сей эскорт должен был следовать за фургоном на почтительном удалении и в то же время не упустить нас из вида. И хотя в «Ниссане» сидели четыре хорошо вооруженных и прекрасно подготовленных бойца, способных уложить на три счета целый взвод, если вдруг что, а Слава с Серегой тоже вполне могли оказать достойное сопротивление, я нервничал. Какой-нибудь заблудившийся омоновский рейд в рамках операции «Гастролер» попадется по дороге – и привет, пишите письма! Вся проделанная работа псу под хвост, наши со Стасом жизни – на волоске, и вообще…

Снаружи раздался негромкий лязг и жужжание мотора – будто поехали в сторону тяжелые раздвижные ворота. Затем фургон еще пять минут петлял и наконец затормозил, не глуша двигатель. Дверные створки распахнулись настежь.

– Выгребай! – скомандовала голова «запускающего», возникшая над уровнем фургонного пола. – Да побыстрее – а то я вам!

Мы спешно выгрузились – осмотревшись по сторонам, я обнаружил, что нахожусь в глухом складском дворе, изрядно захламленном каким-то громоздким оборудованием в разломанных деревянных ящиках. Над запертыми дверями складов тускло мерцали плафонированные фонари, скудно освещая примерно две трети дворового пространства и участок стены ограждения, поверх которого я никаких прибамбасов охранного характера не обнаружил.

– Ну вот вроде бы и прибыли, – забормотал я под нос, адресуясь к микрофонам, вшитым в мой «прикид». – Двор глухой, забор чистый – тишина… А над дверьми, куда нас ведут, номер – 18. 18, 18, 18…

– Ты чего там бормочешь? – поинтересовалась вездесущая Леся, догоняя меня у широко распахнутой двери хранилища под номером «18». – Все-таки будете снимать?

– Я тебя очень прошу – отстань! – сквозь зубы прорычал я на ухо испуганно отшатнувшейся бомжихе. – Все объясню потом – если все получится…

В хранилище было пусто. В дальнем конце – у стены – нас ожидали пятеро крепких молодцев в рабочей униформе – под мышкой у каждого из них явственно топорщился пистолет.

– Сколько? – поинтересовался упитанный розовощекий малый.

– Одиннадцать, – ответил запускающий и махнул рукой на пыхтевших позади ментов, волокущих по полу брезентовый мешок с телом Жени-афганца. – Один из них уже того…

– Понятно, – лениво бросил розовощекий и махнул рукой на выход из хранилища. – Свободны.

Менты дисциплинированно развернулись и потопали из хранилища. Когда последний из них скрылся за дверью, розовощекий подошел к здоровенному рубильнику на 380 вольт, ручка которого находилась в положении «включено» и перевел ее вниз. Я автоматически хлопнул ресницами, но мощная галогенная лампа, горевшая в центре потолка хранилища, не погасла. Вместо этого раздалось жужжание мотора – фрагмент торцевой стены медленно поехал вправо, представляя нашему взору спуск в подвал. На ступенях с той стороны поджидали двое молодцев в синей униформе.

– Давай за носилками, – распорядился розовощекий, жестом отправляя их в подвал. – Труп надо оттащить.

– Может, они оттащат? – неуверенно предложил белобрысый парнишка, кивая в нашу сторону.

– А ты их заставишь? – поинтересовался розовощекий, оборачиваясь к нам и ласково ухмыляясь – сейчас я заметил, что из нагрудного кармана униформы у него торчит антенна портативной радиостанции.

– Ты знаешь, Мики, если ты скажешь, я их заставлю друг у друга задницу сожрать! – заявил белобрысый, и вся компания радостно заржала.

– Цыть! – неожиданно раздражился радиооснащенный Мики. – Я сказал: носилки – труп! Быстро!

Двое с той стороны поспешно сиганули в подвал – судя по всему, с этим улыбчивым Мики шутить было небезопасно. Мы последовали за ними, понукаемые идущими сзади «рабочими».

– Интересно как… – пробормотал я, адресуясь к невидимым ушам Славы Завалеева. – Рубильник выключаешь – и стеночка отодвигается… Рубильник выключаешь, выключаешь рубильник… а потом – в подвальчик. А в подвальчике – пока что – семеро мужичков со стволами, да при станции. Семеро, семеро…

– Ты че там бормочешь? – внезапно заинтересовался Мики, хватая меня за рукав и выдергивая из общего строя.

– Бормочу, бормочу, бормочу… – пробубнил я по инерции, деревенея от неожиданности.

– Он припадочный, больной он! – пришла на помощь догадливая Леся, оборачиваясь к розовощекому. – Не пугайте его, а то щас упадет и начнется…

– Больной, говоришь? – Мики тяжело уставился на меня, затем рывком толкнул к стене и сноровисто ощупал с ног до головы.

– Ай-я-яй! Ай-я-яй! – тихо запричитал я, потряхивая головой. – Не бейте, дяденька, я хороший!

— Пошел! – скомандовал Мики, не обнаружив в моих лохмотьях ничего подозрительного. Я последовал за основной массой, успевшей за время моего «шмона» удалиться метров на пятнадцать. Насторожившийся Мики мягко ступал сзади, и я чувствовал затылком, что он не замедлит пустить в ход оружие, если с моей стороны последует какая-нибудь выходка.

В подвале было пусто. Голые стены, мощная галогенная лампа посреди потолка – и рубильник на 380, с ручкой в положении «включено». Ухватив меня под локоть, Мики подошел к рубильнику и перевел ручку вниз. Фрагмент стены подвала плавно поехал вправо, открывая большую железную дверь с винтовой задвижкой.

– Ай, ай, ай! Страшно, дяденька! – жалобно захныкал я. – Тут, как и наверху, рубильник – вниз! Стена – поехала! Ай-ай-ай! – И затряс головой, стукая правой рукой в грудь.

– Заткнись, тварь! – возмущенно выдохнул Мики, хватая меня за парик и пребольно стукая головой о стену. Я захныкал почти натурально – из глаз сыпанули искры, панорама слегка спланировала справа налево и с трудом встала на место.

Один из «рабочих» отвернул ржаво заскрипевшую задвижку и с трудом распахнул дверь. Сверху опустились запыхавшиеся хлопцы с носилками, и я на миг отвлекся, наблюдая, как они сваливают на пол мешок с телом Жени. Дружный изумленный выдох заставил меня вздрогнуть – бомжи попятились назад и стали испуганно роптать.

За дверью с задвижкой скрывался огромный холодильник – включившиеся внутри с некоторым запозданием неоновые лампы осветили то, что в нем находилось, и на несколько секунд я замер в немой оторопи, созерцая открывшееся моему взору безобразие… Вот оно – то, из-за чего нам со Стасом пришлось столько вытерпеть в течение последних пяти дней. Предпоследний этап программы «Подснежник».

– Запихивайте их – че встали! – раздраженно прикрикнул на своих подручных Мики, не выпуская моего локтя. – Живее!

«Рабочие» засуетились – начали сноровисто проталкивать упирающихся бомжей в дверь холодильника.

В холодильнике хранилось несколько десятков замерзших трупов бомжей… Там имелись двухъярусные стеллажи – так вот, эти трупы размещались небольшими группками на стеллажах, на некотором удалении друг от друга. Картина предельно ясна: людей мелкими партиями запихивали в этот холодильник, они сбивались в кучку, чтобы хоть как-то согреться, и старались держаться подальше от ранее замерзших. Трупы в каждой группе сидели, плотно прижавшись друг к другу, обхватив колени руками и склонив головы к груди. Типичная поза замерзающего человека… Я вспомнил ежевесенние криминальные хроники в местных газетах – по статистике выходило, что в нашем городе каждый год из-под снега вытаивает полторы-две сотни бомжей, которые, по версии газетчиков, были застигнуты в лесополосах и на окраинах страшной метелью – оттого и замерзли, бедолаги… Да, предпоследний этап «Подснежника» продуман недурственно. Все теплое время самозамороженные бомжи хранятся в холодильнике – пока не выпадет густой снег. Затем их остается аккуратно вывезти за город и слегка прикопать в сугробе – это последний этап пресловутого «Подснежника»… Интересно – какой изувер догадался так обозвать эту мерзость?

– Теперь ты, больной! – раздался у меня над ухом вкрадчивый голос Мики. Я вздрогнул и выпал из оторопи – настала моя очередь залезать в этот богомерзкий холодильник.

– Ты ничего не хочешь мне сказать? – спросил Мики, сверля меня глазами. – Мне кажется – хочешь. А?

– Хочу, – честно признался я и внятно произнес, адресуясь к невидимым ушам Славы Завалеева и от всего сердца надеясь, что они открыты для моей информации: – Можно работать. Вариант – нулевой. Вперед!

– Чего-чего? – переспросил Мики, хватаясь за кобуру и внезапно бледнея. – Повтори!

– Тебе повезло, Мики, – сообщил я утратившему розовость щек Мики и расчетливо звезданул его кулаком по темечку. Мики закатил глазки и плавно сполз по стене на пол.

«Рабочие» всего лишь секунду оторопело разевали рты – мне этого времени хватило, чтобы разобраться с хитрой застежкой Микиной кобуры, извлечь «ТТ» и взвести его. Секунда прошла – «рабочие» принялись активно рвать оружие из кобур, хрипло матерясь и падая на пол. Но баловать их патронами я не стал, хотя и показал первым движением ствола, что именно это собираюсь сделать. Я тщательно прицелился в мощную галогенную лампу посреди потолка и плавно нажал спуск. Оглушительно грохнул выстрел – лампа брызнула во все стороны ярким снопом сиреневых искр – в помещении наступила кромешная темнота.

– Кто в холодильник сунется – стреляю! – истошно завопил я и тут же упал на пол – пополз к двери холодильника, ухватив за руку бессознательного Мики. На звук моего голоса грохнули несколько выстрелов, затем кто-то крикнул:

– Не стрелять! В Мики попадете, бля! – и стрельба стихла. Затащив своего приятеля в ледяной мрак омерзительного холодильника, я закрыл дверь и изготовился для отражения внезапной агрессии извне.

Спустя несколько секунд на лестнице, ведущей в подвал, раздались частые мягкие шаги.

– Кто?! Кто там?! – надрывно крикнул кто-то из «рабочих», распластавшихся на полу, и запоздало скомандовал: – Ну-ка, пацаны, – все на выход! Там кто-то есть!

Послышалась возня и приглушенная ругань – «рабочие» стали подтягиваться к лестнице. В этот момент где-то на лестнице отчетливо щелкнул детонатор, затем послышался металлический шлепок об пол – я прижался к стене холодильника, зажмурил глаза и широко раскрыл рот – сработал забытый армейский рефлекс.

Ба-бах!!! – оглушительно рванул взрыв гранаты – осколки частой дробью шарахнули в дверь холодильника. В подвале раздались душераздирающие крики, затем забухали скупые пистолетные хлопки. Спустя несколько секунд наступила тишина – на фоне непрерывного звона перегруженных перепонок я разобрал встревоженный голос Саши Шрама:

– Бак?! Ты где, а? Давай выползай – мы все тута…

В течение последующих пяти минут в подвале кипела работа. Слава Завалеев с Серегой Айдашиным, вооруженные видеокамерами, снимали во всех ракурсах внутренность холодильника; Стас подсвечивал им мощным спецназовским «Драконом», который припер запасливый Коржик; я инструктировал впавших в транс бомжей, как им следует себя вести в течение последующих суток; а оставшиеся не у дел бойцы собирали у убитых «рабочих» оружие, шаря лучами фонарей в поисках своих гильз – марки пистолетов, увы, у противостоящих сторон не совпадали.

Когда все было закончено, Саша Шрам и Стас отправились эвакуировать бомжей: им предстояло в течение ближайшего часа переправить наших случайных свидетелей в Верхний Яшкуль – под крепкую руку Бо.

Слава извлек из кармана так и не пришедшего в сознание Мики радиостанцию, профессионально определил частоту и водворил «Мотороллу» на место.

– Пошли, орлята, – скомандовал Серега, приподняв веко Мики и посветив ему в глаз фонариком. – Через пару минут этот корень очнется…

Спустя три минуты мы мирно ехали в Славкином микроавтобусе. Я пил прямо из горлышка паршивый коньяк «Метакса» (подделка, естественно), хмелел на глазах и слушал, как Слава записывает радиопереговоры очухавшегося Мики с хозяином. Информация о вторжении извне отсутствовала: Мики выдвинул версию о внезапном нападении злых бомжей, у одного из которых оказалась граната. Ну и ладушки, родной ты наш, – все получилось в соответствии с планом. Завтра эти переговоры мы используем на заключительном этапе «разработки». А сейчас – домой.

Глава 6

Проснулся я в десять утра и некоторое время не мог понять, отчего это бетонный пол подо мной странно пружинит и что, черт возьми, с моей головой. Придя в себя, я, наконец, сообразил, что лежу на кровати, весь такой чистый и светлый, как ангел, а с головой моей ровным счетом ничего – вернее, на голове – ничего. По причине тотальной побритости. Из зала раздавались негромкие голоса.

Не найдя ничего из одежды, я закутался в простыню и вышел в люди. В зале пахло свежесваренным кофе, который Оксана разливала по чашкам, между делом посвящая Стаса в утренние новости. Подружка моя выглядела архисоблазнительно – вся такая свежая, выспавшаяся, нарядная и страшно сексуальная – я аж зарычал от удовольствия. Стас на прелести Оксаны не реагировал: он туманно улыбался и сладко позевывал, глядя бездумно в экран телевизора. Я ощутил знакомый уже зуд под ложечкой – нездоровый такой зуд, можно сказать, атавистический, имя которому – запоздалая ревность. Вчера, после того как Стас с Сашей Шрамом благополучно эвакуировали бомжей в Верхний Яшкуль, Саша вернулся на базу один и сообщил, что завез Стаса к Милке. Судя по припухшему и счастливому виду «родственника», можно было смело утверждать, что они с Милкой всю ночь напролет… отнюдь не говорили про звезды… Тьфу, черт! – хватит уже, продано! Я лживо изобразил удовольствие по поводу факта присутствия Стаса и присоединился к кофепотребителям.

Новости были так себе. Всю ночь в городе шли повальные обыски: поднятые по тревоге силы милиции общественной безопасности и ОМОНа обшаривали каждый чердак, шастали по подвалам, коллекторам и бойлерным, действуя по отработанной схеме операции «Кольцо». Через средства массовой информации к народу обратился сам губернатор (!) и сообщил, что в городе орудует страшный маньяк-убийца, который маскируется под бомжа. Якобы за ночь он зверски расправился с двумя малолетними мальчиками и пригрозил, позвонив в УВД, что на этом не остановится. А посему – каждый бомж должен быть отловлен и идентифицирован с фотороботом, который имеется у сил правопорядка. В общем, звоните, граждане, и сдавайте всех обнаруженных бомжей куда следует.

– Ай да Сухов! – заметил я по этому поводу. – Вот и напрягся враг, застыл в стойке…

Были новости и покруче. Замначальника УВД по ООП сегодня в обед слегка занедужит – это двести процентов. Занедужив, он обязательно вызовет участкового врача. А с врачом может, как бы между делом, в просторную квартиру занемогшего вельможи просочиться под видом медсестры кто-то посторонний, но не вызывающий подозрений. Например, Оксана.

– Ты только халат подлиннее надень и застегнись на все пуговицы, радость моя, – посоветовал я псевдомедсестре, когда мы дошли до обсуждения деталей. – А то супруга замнача УВД тебя запомнит – женщины такие вещи не прощают…

По поводу внезапного недомогания, которое случится в обеденный перерыв, вопросов не было. Здесь Оксане не потребовался ее профессиональный талант, поскольку проблема эта разрешилась почти самопроизвольно. Предательство горничной Нади – хорошенькой девчушки двадцати трех лет, недавно закончившей колледж профессиональных домоуправительниц, в данном случае еще раз доказывало прописную истину: к каждому человеку, от которого хоть что-то зависит в сфере твоей жизнедеятельности, нужно иметь особый подход и соответствующее уважение. Любой маститый банкир, окончивший Оксфорд или Йелль, прекрасно знает, что нельзя оскорблять лучшие чувства дворника, метущего дорожку у дома господина. Этот дворник должен если не любить своего работодателя, то, по крайней мере, уважать его как личность. Банкиру так удобнее – жить в обстановке тотального уважения и душевного комфорта. Это способствует хорошей работоспособности и в конечном итоге общему процветанию банкирского дома. Наши же вельможи, как известно, об Оксфорде слышали лишь из телепередач, а чему их учат в наших спецвузах, сам черт не разберет. Хозяин – барин. Крепостное право отменили в 1861-м, но псевдоинститут барства никто не упразднял специальным указом – этот пережиток по-прежнему процветает в нашей обреформировавшейся стране и является составляющей совместного бытия господ и слуг, – в любой госструктуре, доставшейся нам в наследство от коммунистов, а коммунистам доставшейся в наследство от монархистов, а тем, в свою очередь… А впрочем, хватит об этом – к делу!

Не далее как позавчера Оксана подкараулила горничную Надю, когда та возвращалась домой из господского дома, и предложила прокатиться в близлежащий ресторанчик, чтобы обсудить кое-какие перспективы. Естественно, мудрая психоаналитичка предварительно тщательно изучила круг общения объекта воздействия, и в процессе совместного времяпрепровождения за ресторанным столиком у прекрасных дам моментально возник полный душевный консенсус – как и следовало ожидать, учитывая феноменальный опыт и профессиональный уровень моей подружки. Уже после третьего фужера бордо Наденька упала Оксане на грудь и «раскололась» по всем позициям: любезный Дмитрий Сергеевич, несмотря на зрелый возраст, оказался половым дебоширом. Он активно имел свою хорошенькую горничную во всех мыслимых позициях, пренебрегая любыми средствами контрацепции и явным нежеланием последней участвовать в процессе. Впервые это случилось к концу второго часа пребывания Наденьки в вельможной квартире: супруга Дмитрия Сергеевича ознакомила горничную с интерьером, поставила задачи на день и укатила в ФОК (ох уж этот пресловутый ФОК!) заниматься шейпингом. Тут подошло время обеда, явился хозяин, узрел молодое симметричное тело в форменном переднике и безо всяких предисловий овладел этим телом прямо на кухонном столе, применив всю свою недюжинную силу и разбив кофейный сервиз, – Наденька отчаянно сопротивлялась.

Когда после случившегося Наденька попыталась убежать из вельможного дома и заявила, что привлечет насильника к ответственности, удовлетворенный Дмитрий Сергеевич страшно удивился и заявил примерно следующее (со слов горничной): «Ну и дура ты – как там тебя? – ага, Надежда… Дура ты и есть дура. Е..ть я тебя все равно буду, когда захочу, – ты мне понравилась. А если попытаешься убежать или скажешь кому, через два часа после этого тебя отхарят два десятка здоровенных мужиков, свернут головенку набок и бросят в канализацию – это я тебе гарантирую. К ответственности же меня привлечь никто не может – я тут сам всех привлекаю… так что – живи себе и радуйся, что живешь…»

Вот такое получилось «признание в любви» сановного Дмитрия Сергеевича к хорошенькой девчушке Наденьке. С того раза это вошло в систему: Дмитрий Сергеевич воспылал к горничной животной страстью и пользовал ее при каждом удобном случае, не смущаясь даже критическими днями, естественными для женского организма. Особое удовольствие Дмитрий Сергеевич получал во время утренних занятий своей строгой супруги, которая изо всех сил старалась сохранить привлекательность своего немолодого тела и ударно трудилась во благо этого полезного дела. Квартира замнача УВД располагалась в том самом вельможном доме, где некогда проживал ныне усопший Феликс. Утром жена Дмитрия Сергеевича выходила на лужайку перед домом и минут сорок изнуряла себя отработкой универсального комплекса тайцзи-цюань – чтобы обрести душевный комфорт и потрясающую гибкость членов. Горничная в это время как раз приступала к своим обязанностям – опаздывать ей строго воспрещалось! – и, естественно, являлась воплощением утренней свежести и чистоты – как положено любой молодой здоровой дивчине. Дмитрий Сергеевич, рыча от нетерпения, ставил эту свежесть раком у окна, которое выходило на лужайку, где в это время его супруга оттачивала «поглаживание гривы лошади» и «оседлывание ветра», и с превеликим энтузиазмом вгонял свою воспаленную плоть куда получится, одновременно наблюдая за супругой с высоты четвертого этажа и периодически бросая ей замечания наставительного характера. В завершение процесса Дмитрий Сергеевич, не стесняясь, кричал от переполнявшего его восторга – супруга на лужайке свято верила, что ее добродетельный муж таким вот образом душевно освобождается от неблагоприятной ауры после контрастного душа и эти восклицания не имеют никакого отношения к проявлениям оргастического характера…

Разобравшись в злоключениях Наденьки, Оксана с ходу посвятила ее в наши планы. Горничная мгновенно согласилась сделать все, что ей по силам. Нет, деньги ей не нужны – она все сделает на общественных началах. Единственное осложнение возникло из-за того, что Наденьке показались мизерными наши меры по отношению к тирану.

– А нет у тебя чего-нибудь посильнее? – поинтересовалась слегка захмелевшая горничная, сверля Оксану лихорадочным взором. – Ну, цианистого калия там или синильной кислоты? Чтобы сразу – раззз!

Оксана успокоила вновь обретенную сообщницу, объяснив ей: все будет в свое время. В свой срок этого плохого дядю за все его прегрешения непременно расстреляют – он резвится последние деньки. А пока что обойдемся пятью таблетками сульфадиметоксина, которые и вызовут мощную аллергическую реакцию со всеми сопутствующими признаками…

В отношении второго звена операции «Аллергия» – участкового терапевта, в юрисдикцию которой входила милицейская элита города, – Оксана испытывала некоторое беспокойство.

– Понимаешь, я с ней церемониться не стала, потому что знаю ее очень давно и между нами весьма доверительные отношения, – поделилась Оксана своими сомнениями. – Но… понимаешь, она в принципе согласна нам помочь, однако, как мне кажется, может в самый неподходящий момент закатить истерику… Переживает очень. И еще – она не уверена, что вся эта наша задумка увенчается успехом. Слишком монументальна эта система – так она утверждает. Она не верит, что какие-то тайные силы, никак не проявляющие себя внешне, могут эту систему сломать. И я вполне понимаю это неверие…

Ого! Это было новостью… До операции осталось всего ничего, шестеренки механизма уже вовсю крутятся: где-то в кухонном уголке горничная Наденька, сверкая глазенками, толчет в ступке сульфадиметоксин и ждет узурпатора на обед… А между тем основное звено акции, как оказалось, может в решающий момент сорвать столь хорошо продуманный план. Ай-я-яй! И что теперь?

– Она очень мнительная и… и впечатлительная, – высказала свои соображения Оксана. – Способна на поступок, но под влиянием какого-нибудь сильного побудительного действия. Короче, тип – жена декабриста или… или что-то из серии «Вера Засулич»… Ну как?

Я задумался. Самым убедительным было бы явиться на телестудию, ворваться в эфир и объявить о начале тотальной борьбы с коррупцией. Наверняка Оксанину подружку вдохновил бы публичный расстрел всех мздоимцев и казнокрадов у здания областной администрации, но, увы, такой масштаб в данный момент был не по силам…

– А если он явится к ней со своей ксерокопией, содранной со стенда у ближайшего отделения милиции… это будет убедительно? – вмешался Стас. – Это ее вдохновит?

Ай да Стас! Разумеется, такой поступок может послужить сильнейшим мотивационным средством для подвига, но очень уж это рискованно: вваливаться средь бела дня в поликлинику УВД, кишащую воинами правоохраны, будучи объявленным в розыск!

В 11.30 мы с Оксаной подрулили к одиннадцатому отделению милиции, что располагалось неподалеку от поликлиники УВД. Под стендом «Их разыскивает милиция» сидели на лавочке трое патрульных с радиостанциями и лениво курили. Появление Оксаны повергло их в состояние шока: менты, как по команде, выбросили окурки, встали и выровнялись в безукоризненной шеренге. О чем они беседовали, я не слышал, но мог наблюдать: Оксана легким мановением руки указала на мою ксерокопию, ласково улыбнулась и произнесла несколько слов, после чего патрульные сноровисто отодрали ориентировку и вручили ее прекрасной даме, чуть не подпрыгнув от усердия.

– Что ты им сказала? – поинтересовался я, когда Оксана уселась на свое место и лихим броском швырнула машину вперед.

– Что хочу повесить твою личину на входе в вестибюль университета, – выдохнула Оксана и нервно рассмеялась. – В целях воспитания студентов в духе уважения к правоохранительным органам. Типа того, эти студенты будут тебя искать, и поймают, и сдадут, и… и…

В поликлинике УВД было довольно много товарищей в погонах и без таковых. Как и следовало ожидать, никому из них не было никакого дела до безнаказанно разгуливающего по прохладным коридорам беглого убийцы: все эти серьезные люди (или почти все) ждали своей очереди у различных кабинетов и тихо репетировали скорбный разговор с врачом, который (разговор) при благоприятном стечении обстоятельств вполне мог обернуться законным освобождением от исполнения служебных обязанностей сроком от трех суток и далее – как повезет.

Открыв дверь терапевтического кабинета, Оксана, воровато озираясь по сторонам, проскользнула внутрь.

– Разговор есть.

К исходу пятой минуты подружка была готова совершать подвиги.

– Единственное, что меня смущает… внезапная смерть Дмитрия Сергеевича входит в ваши планы? – поинтересовалась одухотворенная врачиха.

– То есть? – удивился я. – Сформулируйте яснее!

Я не знаю, как этот ваш пентонал будет взаимодействовать с введенным накануне сульфадиметоксином, – честно призналась Оксанина подруга. – А вы еще хотите, чтобы я потом ему инъецировала ударную дозу димедрола – чтобы он спал без задних ног целые сутки. Потребуется действительно лошадиная доза – Дмитрий Сергеевич, знаете ли, крепок телесно… А с пентоналом я никогда ранее дела не имела – это не мой профиль. Так что ручаться за благополучный исход я не могу…

– Он не умрет, – твердо пообещал я, хотя понятия не имел, чем все это закончится. – Вы, главное, уколите ему все, что надо, и сделайте так, чтобы он спал. А когда он проснется, будет уже поздно – в одиночной камере, я вас уверяю, ему будет не до анализа оптимального сочетания медикаментов в его могучем организме…

В 14.30 наши дамы вышли из подъезда и в сопровождении неизменного омоновского патруля проследовали к машине. Внешне они выглядели вполне прилично – врачиха даже шутила с рослыми омоновцами, которые плотоядно глазели на Оксану.

– На базу, – скомандовал я. – Операция прошла успешно…

Через полчаса Оксана сидела в кухне нашей штаб-квартиры, пила из большого стакана холодную водку могучими глотками и в перерывах жадно затягивалась сигаретой. Подружку мою слегка потряхивало, как после суточных гонок по пересеченной местности.

– Ну, моя красавица, все позади, все прошло… – попытался было я обнять свое сокровище, но Оксана резко оттолкнула меня и враждебно молвила:

– Отстань! Не лезь ко мне сейчас… Знаешь, как он выгибался, когда ему пентонал ввели?! Думала – все! Сейчас умрет…

– Не умер? – сочувственно поинтересовался я.

– Нет, не умер, – Оксана глубоко затянулась и вдруг нервно хихикнула. – На, послушай, – она извлекла из сумочки диктофон. – Там для тебя есть очень интересный… короче – сюрприз. Послушай.

Перемотав кассету, я включил диктофон и поставил его на стол – все замерли, затаив дыхание.

Оксана: Где спрятаны компрометирующие материалы на сотрудников ФСБ, РУОПа и… и вообще – на всех остальных? Где видеокассеты с записями, сделанными в саунах ФОКа?

Дмитрий Сергеевич: В ФОКе. На Ванькиной даче.

Оксана: Ванька – это ваш брат? Начальник УВД?

Д.С.– Да. Мой брат.

Оксана: Где конкретно спрятаны эти материалы? Укажете место на даче.

Д.С: В кабинете брата.

Оксана: В кабинете – где? Под полом, на потолке… черт! В стене? Или где? Отвечайте конкретно!

Д.С: В стене.

Оксана (гневливо): Слушай, козел! Ты че здесь дурака валяешь! Я ж тебя по-человечески спрашиваю – где?

Врачиха (шепотом): Он отвечает на твои вопросы! Это, насколько я поняла, как будто ты задаешь его ассоциативной памяти программу: надо постоянно задавать наводящие вопросы – подводить его к требуемому ответу!

Д.С.: Козел – животное… с рогами… Дурака валяешь – идиоматический оборот… Еще козел – жаргонное…

Оксана: Заткнись, придурок! Черт, это я переволновалась – сама прекрасно знаю, что надо наводящие вопросы задавать… Черт! Черт!!! Тьфу… А… а в какой стене спрятаны материалы? Как входишь в кабинет – справа, слева, прямо по курсу?

Д.С: Прямо. В стене, как заходишь – прямо.

Оксана: Ясно… Ясно. Там тайник? Как его открыть?

Д.С: Там тайник. Его открыть – нажать на кнопку и набрать шифр.

Оксана: Где кнопка? Где набор шифра? Какой шифр?

Д.С.: Кнопка – в кабинете. Набор шифра – в кабинете. Шифр – цифровой.

Оксана: В каком месте в кабинете располагается кнопка? В каком месте располагается шифр? Где – под столом, в тумбочках, в сейфе? Назови цифры шифра… эээммм… Назови порядок очередности вскрытия.

Д.С.: Кнопка – в панно на стене. Шифр – в панно на стене. Порядок очередности: нажать на кнопку, отодвинется заслонка, там – набор. Цифры шифра: 5-11 – 10.

Оксана: Панно – это что? Там что изображено? В каком фрагменте изображения расположена кнопка? Какого типа изображение – из чего оно?

Д.С: Панно – это изображение. Изображение – портрет Дзержинского. Кнопка – в правом глазу портрета. Изображение – деревянная мозаика.

Оксана: Еще где-нибудь есть компрометирующий материал на сотрудников?

Д.С.: Там весь материал. Материала больше нигде нет… Затем раздались какие-то повизгивания и шлепки – видимо, Оксана обнималась с врачихой от избытка чувств.

– Ну, вот, собственно, и все! – торжественно сияя, заявил Слава Завалеев, выключая диктофон. – Теперь надо разработать порядок изъятия этого компрматериала и продумать акцию с перемещением несовершеннолетних шалав – последний этап, так сказать. Ну что, мужички, поднатужим свои хилые умишки?!

– А сюрприз?

– Слушайте, нетер-пе-ли-вые вы мои! – Оксана по слогам выговорила пожелание и вновь уперла руки в бока.

Славик вновь включил диктофон. Что-то около минуты пленка доносила до нас какие-то левые разговоры между врачихой и Оксаной, затем отчетливо послышалось восклицание терапевта:

– Ну ничего, ничего! Скоро вас тут всех под корень изведут! Приедет комиссия, моментом шкуру спустят, поснимают всех и в изолятор засунут!

Д.С: Комиссия прилетит. Никто не пострадает. Меры приняты… В изолятор не засунут.

Оксана: Стоп! Стоп-стоп… А ну, еще раз: что там насчет комиссии? Какая комиссия? Откуда прилетит? С какой целью? Какие меры приняты?

Д.С.: Парламентская комиссия. Из Москвы. Лишать губернатора парламентской неприкосновенности, снимать и проводить расследование. Меры приняты – комиссия не доедет до гостиницы. Будет автокатастрофа.

Оксана: Откуда известно о комиссии? Кто еще прилетит с этой комиссией – это вам известно? И что за катастрофа – где, когда, каким образом это случится?

Д.С: Отцу позвонили – про комиссию. С комиссией летит следственная бригада МВД – это нам известно. Катастрофа будет на 127-м шоссе, между Вознесеновкой и городской окраиной. Она будет ночью – когда автобус пойдет из аэропорта. Там будет самосвал с керамзитом. Керамзит рассыплет, потом выскочит на встречную полосу, автобус затормозит и вылетит в овраг…

Я невольно вздрогнул. Вот черт! Кому-то здорово понравился мой способ расчета с товарищем Снеговым… Все повторяется в деталях: 127-е шоссе, проклятый овраг, керамзит, нет только резиновой бабы…

– Как сюрприз? – торжествующе поинтересовалась Оксана, привалившись к косяку и деловито скрестив руки на груди.

Ну что сказать? Сюрприз был на все сто. Позвонить Сухову в Москву не было возможности – где искать врио прокурора, я понятия не имел. Можно было отправить кого-нибудь в аэропорт и предупредить Сухова, но… кто мог дать гарантию, что с прибывшей командой не разделаются другим способом? Сухов совершил одну непростительную ошибку, стремясь обставить явление карательных органов с наиболее возможной конспирацией: они наверняка полагают, что внезапное появление высокой комиссии породит шок и враги начнут сдаваться, плача от раскаяния. Но Сухов-то, Сухов! Неужели он не взял в расчет возможность утечки информации?! Черт… Наверно, поверил, что на таком высоком уровне никакой утечки быть не должно…

– Мне нужен Бо. – категорично заявил я. – Предстоит специальная операция по полной программе.

Бо дома не оказалось – сказали, убыл куда-то по делам. Я сообщил говорившему со мной, что имеет место экстренная ситуация, дал свой адрес.

Затем я немного поразмышлял и набрал промежуточный номер Диспетчера ПРОФСОЮЗА.

– А-а-а, Капитан! – лживо обрадовался Диспетчер, когда я представился. – Ты куда пропал? Мы уж думаем тут – не случилось ли чего…

– Я тут того… развлекался немного, – солидно сообщил я и потребовал: – Мне нужно встретиться с Петровичем. Экстренно.

– Работы для тебя пока нет, Капитан, – уклончиво сказал Диспетчер. – Так что – развлекайся дальше.

– Передай Петровичу, – настырно заявил я. – Мне необходима ваша помощь. Передай, что могут быть необратимые последствия! Ты понял?

– Понял, – обескураженно пробормотал Диспетчер. – Минут через десять я тебе перезвоню… Куда перезвонить-то?

– А что – на вашем хитром определителе моего номера нет? – делано удивился я, ласково поглаживая телефон Бо. – Ты всегда перезванивал, не спрашивая адреса!

– Нету твоего номера, – смущенно признался Диспетчер и несколько раздосадованно поинтересовался: – Что это у тебя за телефон такой?

– А его нету, – придурковато сообщил я. – В природе вроде бы не существует! И знаешь – в некоторых случаях очень даже удобно… Короче – я перезвоню через десять минут… – И пошел к соратникам – послушать, какие бредовые идеи родились за мое пятиминутное отсутствие.

Послушав с некоторым интересом обсуждение ситуации, я вернулся в спальню и вновь набрал номер Диспетчера.

– В 16.30 тебя устроит? – поинтересовался Диспетчер.

– Вполне, – согласился я, посмотрев на часы: Бо должен был, по моим подсчетам, явиться минут за сорок до указанного Диспетчером срока. – Где?

– Стой возле калитки – заберут, – сообщил Диспетчер. – Выходи где-нибудь в 16.27.

– Откуда вам известно, где я обретаюсь? – делано удивился я. – Сам же спрашивал – куда-то я пропал… А?

– Нам все известно, – несколько напыщенно заявил Диспетчер и отключился.

– Вот и нашлась «крыша», – заявил Слава, когда я вышел из спальни. – Деятели, тоже мне! Даю гарантию, что насчет этой «крыши» уже все клерки УВД знают!

– Что за «крыша»? – поинтересовался я.

– Гостиница «Космос» – забронированы двадцать три номера для конференции животноводов Нечерноземья, – Слава презрительно хмыкнул. – С 23.00 сегодня и на десять суток вперед… Во деятели!

– А что такого? – удивился я. – Ну подумаешь – животноводы решили в кои-то веки собраться на конференцию. Вполне даже приличная «крыша» – я бы, например, ничего не заподозрил…

– Забронированы двадцать три номера люкс на восьмом этаже, – пояснил бывший опер Серега Айдашин. – Ты в «Космосе» бывал, Бак?

– Не-а, – я отрицательно помотал головой.

– Восьмой этаж для правительственных делегаций и новорусских крутых держат, – наставительно сказал Серега. – Номер стоит в сутки полтора «лимона». А где ты видел животноводов, которым по силам за декадное проживание отстегнуть пятнадцать «лимонов»?

– Все понял, перехожу на прием, – смущенно капитулировал я. – Ты, Слава, позвони-ка в прокуратуру. Я совсем забыл за хлопотами – сегодня увэдэшное начальство бригаду Генпрокуратуры пригласило вечерком попариться в ФОКе – а отказа пока не было. Как бы там их не оседлали лихие малолетние наездницы да не засняли бы при этом не менее лихие операторы! Вот конфуз-то будет!

Слава набрал номер областного прокурора, истребовал председателя комиссии Шабалина и замогильным голосом пригрозил: «Не ездите сегодня париться в сауну в ФОК. Это страшная подлянка! Вас там могут сфотографировать, заснять на камеру, расчленить и вообще…» – и положил трубку.

Через минуту телефон затрезвонил. Я снял трубку – звонивший представился Шабалиным и поинтересовался, кто это развлекается такими дурацкими шуточками.

– Это близкий друг Андрея Ивановича Сухова, – сообщил я. – То, что вам только что сообщили, конечно, не так страшно, но… не ездите сегодня в этот ФОК! Вы мне можете доверять – я звоню по поручению Сухова.

– Сухов в Москве, – настороженно произнес Шабалин. – А кто вы такой, не знаю – не имел чести быть представленным. Так что…

– И все же вам придется мне довериться, если не желаете вляпаться в историю! – сердито прикрикнул я. – Сошлитесь на занятость или еще чего там и… и ни в коем случае не говорите никому об этом звонке – по крайней мере, до приезда Сухова. Ясно?

– Ясно, – после некоторой паузы согласился Шабалин. – А вообще-то, молодой человек, такие звонки нужно делать с уличного таксофона – сейчас, знаете ли, повсеместно определители понатыкали…

– Я знаю вас как исключительно порядочного и рассудительного человека! – патетически воскликнул я и аккуратно положил трубку.

Вскоре прибыл Бо. Присутствие практика возымело положительный результат: уже через пятнадцать минут всем было ясно, что и в какой последовательности каждому предстоит делать. Затем разбежались по рабочим местам. Бо отправился в Верхний Яшкуль готовить специальный расчет для предстоящей операции; Слава с Серегой поехали монтировать «радиоперехват» для грядущего спектакля в рамках «Программы защиты и перемещения свидетелей»; Стас с Сашей Шрамом помчались на базар за объемными спортивными сумками; Оксана убыла домой – поспать маленько; Коржик остался на хозяйстве, а я пошел организовывать депортацию малолетних шалав.

Ровно в 16.30 у калитки притормозил темно-синий «БМВ».

– А «фордец» того… в ремонте? – поинтересовался я, пожав крепкую холеную руку Петровича.

– Ликвидирован после акции, – лаконично ответил Петрович. – У тебя что-то стряслось?

«Так вот ты какой, северный олень!» – подумал я. Если «Форд» ликвидирован после акции, значит, Петрович, который является управленцем, до сих пор, образно выражаясь, «практикует» – сам участвует в разработке и проведении мероприятий по программе ПРОФСОЮЗА.

– А на пенсию в нашей конторе отпускают? – с некоторой надеждой спросил я. – На покой и заслуженный отдых, так сказать?

– Ну конечно, конечно… естественно, отпускают, – ласково улыбнулся Петрович. – Вот наступит у тебя положение «555» – и отдыхай сколько влезет, родной ты мой! Так что там у тебя стряслось?

Я скорбно вздохнул и озадаченно почесал бритый череп. Положение «555» на жаргоне ПРОФСОЮЗА означало, что исполнитель чисто физически не в состоянии работать. Оправдательным мотивом для «555» являлись тяжелая болезнь, увечье и… смерть сотрудника. Перспективы не очень блестящие…

– У меня возникла небольшая проблемка, – ровным голосом сообщил я. – Мне нужно пристроить на месяц десятка полтора малолетних проституток – так, чтобы ими в природе Новотопчинска даже отдаленно не пахло. Помогайте.

– То есть выкопать им братскую могилу и ликвидировать, – серьезно подытожил Петрович. – А могилу в течение месяца, значит, чтобы никто не смог обнаружить. Я правильно понял?

Я внимательно посмотрел на собеседника, пытаясь обнаружить искорки смеха в его непроницаемых глазах, и не обнаружил. Черт! Это что – не шутка?!

– Мне нужно спрятать полтора десятка девчонок – на время, – поспешил поправиться я, украдкой вытерев внезапно вспотевший лоб. – Чтобы там с ними хорошо обращались и не дали возможности возникнуть в нашем городе в течение месяца. Преподнести им это перемещение и ограничение свободы надо так, как будто это акция в рамках программы защиты и перемещения свидетелей, – ну якобы есть у нас такая программа. И… и скажите, что вы пошутили – насчет братской могилы…

– Естественно, я пошутил, малыш! – широко улыбнулся Петрович – одними губами, глаза в этом проявлении эмоций совершенно не участвовали. – Когда и где?

– Сегодня, между семью и девятью часами вечера, – уточнил я. – Неподалеку от ФОКа, знаете, в пригороде есть такой центр увэдэшный…

– Я прекрасно знаю, где располагается ФОК, – прервал меня Петрович. – С 19.00 до 22.00 при въезде на автомагистраль неподалеку от ФОКа будет ждать транспорт с нашими людьми.

– Что за транспорт? – поинтересовался я.

– Транспорт будет большой и удобный, – успокоил меня Петрович. – Имидж «программы защиты свидетелей» будет соблюдаться неукоснительно… Что еще ты хотел?

– Пожалуй, все, – заявил я. – Поедемте обратно (все это время мы медленно ехали по направлению к центру).

– Так-то и ничего? – удивился Петрович и внимательно уставился на меня. – Диспетчер передал, что у тебя экстренная ситуация! Проблема с перемещением твоих шалав и есть экстренная ситуация? Или Диспетчер тебя неправильно понял?

– Да нет – все правильно, – заступился я за Диспетчера. – Правильно он вам передал. Ситуация действительно экстренная, но… но я сам выкарабкаюсь из нее. Ну, хотите, накажите меня за то, что напрасно всполошил вас… Короче, час назад я думал, что не обойдусь без вашей помощи, а потом оказалось, что все вполне разрешимо своими силами.

– Уверен? – Петрович спросил это с интересом – я тотчас же понял, что играет он, на самом деле все мои заморочки прекрасно известны ПРОФСОЮЗУ – контролируют они каждый шажок вашего покорного слуги…

— Абсолютно, – твердо ответил я и счел нужным добавить: – Ну… если ваша благосклонность будет простираться столь далеко, что…

– Короче, Профессор! – недовольно оборвал меня Петрович. – Знаем, что ты можешь витиевато изъясняться!

– Мне нужен материал на центральную братву, – выдал я. – На четыре бригады бывшей центральной группировки. Сфера деятельности, характеристики бригадиров и их приближенных, фотографии… и отношения между бригадами. В первую очередь отношения… Такую объемную аналитическую работу моему маленькому коллективу не потянуть, а вы, я знаю, вполне можете… Эта информация мне потребуется уже послезавтра… ммм… если, конечно, сегодня у нас все получится как задумали. Ну так что?

– Будет тебе материал, – не задумываясь ответил Петрович. – В понедельник ты получишь полное досье на центральную братву – все, чем мы располагаем… Если у тебя ко мне больше ничего – можешь отправляться восвояси.

В 19.30 в лесу, на подступах к ФОКу, сосредоточились три транспортные единицы: Славин микроавтобус со спецаппаратурой, «Ниссан» Саши Шрама и… патрульная машина под управлением верхнеяшкульского участкового Валеры Базырова, прибывшего по распоряжению Бо. Прилагаемый в комплекте к патрульному «уазику» Валера, облаченный в повседневную милицейскую форму, нервничал и тихо скулил по поводу превратностей судьбы.

Еще раз уточнив детали, мы рассредоточились по транспортным единицам: я сел в патрульный «уазик», чтобы поддерживать боевой дух участкового, Стас, Саша Шрам и Коржик разместились в «Ниссане» – и урулили к центральным воротам ФОКа, оставив в лесу Славу Завалеева и Серегу – приглядывать за микроавтобусом со спецаппаратурой и сидеть на шухере – на всякий случай. Случаи могли быть разные, поэтому мы все были вооружены «табельным» оружием из арсенала Бо, а в багажнике «Ниссана» мирно покоился «ПКМС» с присоединенной коробкой на двести патронов.

«Уазик» и «Ниссан» подкатили к воротам и настойчиво засигналили – я, Стас и Коржик, отягощенные пустыми спортивными сумками великанских габаритов, дружно десантировались и, оживленно галдя, двинулись к двери КПП. Имели место быстро сгущавшиеся сумерки. Расчет наш был построен на том, что дежурившие на КПП менты примут нас за обычных посетителей ФОКа и пропустят на территорию центра, не поинтересовавшись, кто такие. Была также слабенькая надежда, что перед патрульным «уазиком» с ментом за рулем будут распахнуты ворота, а когда вслед за ним просочится левый «Ниссан» – там посмотрим, что делать далее…

– Отчиняй! – зычно гаркнул я командным голосом и забарабанил в дверь КПП.

Зажужжал электромеханический замок – дверь распахнулась. Мы по-хозяйски вошли в тамбур и продефилировали по коридору, приветственно вскинув ладошки вверх, – краем глаза я отметил, что транспортные ворота медленно поехали в сторону. «Так просто!» – мелькнуло в голове. «Ну и система охраны тут у них – хоть взвод диверсантов просочится, никто не спохватится!»

Вторая дверь тамбура не открывалась. Я пару раз безуспешно толкнул ее и почувствовал, как внизу живота нехорошо екнуло.

– Что это у вас с дверью? – начальственным тоном поинтересовался Стас, нагибаясь к полукруглому отверстию в огромной витрине, за которой у пульта с кнопками и лампочками сидели на обшарпанных креслах два молодых сержанта в милицейской форме.

– Предъявите, пожалуйста, удостоверения, – вежливо попросил один из сержантов. – Сегодня по графику ФСБ занимается, так что, если вы не сотрудники ФСБ, – извините.

– С чего ты взял, что мы не сотрудники ФСБ? – нешуточно обиделся Стас, показывая нам с Коржиком один палец, – одного, с которым разговаривает, значит, сам возьмет. Мы с Коржиком незаметно расстегнули «молнии» поясных сумок и повернулись лицом к витрине.

– А я вас раньше среди сотрудников ФСБ не видел, – смущенно пояснил сержант, – вы из РУОПа?

– Подставь-ка ушко, я тебе прошепчу, откуда мы, сынок, – многообещающе промурлыкал Стас, хрустнув за спиной пальцами.

Доверчивый сержант вставил в отверстие в витрине полголовы и повернул ухо к Стасу.

Оппа! – ухватив сержанта под мышки, Стас одним рывком выволок его через отверстие в коридор и легонько забодал сержантову переносицу своим квадратным черепом. В этот момент мы с Коржиком синхронно выдернули из поясных сумок стволы и наставили их на оставшегося за стеклом капэпэшника, который от удивления широко разинул рот и вцепился в подлокотники кресла.

– Жить хочешь, сынок? – вкрадчиво поинтересовался Стас. Сержант, оторопело глядя на стволы, быстро закивал головой. – Тогда закрой ворота, открой вторую дверь и иди ко мне на грудь, – посоветовал Стас. – В противном случае сделаем из тебя ситечко. Ну!

Сержант ткнул в две кнопки на пульте – ворота поехали назад, дверь из коридора с едва слышным щелчком распахнулась наполовину – и послушно протянул Стасу руки. Оппа! Через секунду мы с Коржиком быстро тащили ударенного в переносицу к патрульному «уазику» Валеры Базырова, а Стас интересовался у второго сержанта, как нам лучше пройти к даче начальника УВД.

– Не убили? – опасливо поинтересовался Валера, распахивая дверь и доставая огромный моток скотча. – А то что-то не шевелится…

– Спит, – лаконично сообщил я, заматывая руки бессознательного пленника скотчем. – Принимай – клиент готов к транспортировке.

– А тебе мы рот залепим, – извиняющимся тоном сообщил второму сержанту Стас. – А то вдруг ты начнешь кричать – придется ведь стрелять через борт, а там помимо тебя еще и товарищ лежит. Вдруг не рассчитаем и в товарища попадем!

– Я… Я не буду! – горячо возразил сержант. – Не буду кричать… А вы кто? Вы из ФСБ, да? Вы не террористы? – В голосе его звучала надежда, очевидно, вариант с террористами не укладывался в законопослушном сознании юного мента.

– Нет, мальчик мой, – мы именно террористы, – огорчил я его. – Так что, если что, будем стрелять через борт…

— Нам прямо по аллее, до фонтана, – сообщил Стас. – Потом поворачиваем направо, через березовую рощу и упираемся как раз в дачу начальника УВД. Где малолетние бляди, маленький сержант не знает. Сказал, что, возможно, в одной из саун. А саун тут – восемь штук… Что делать будем?

– Поехали за компрой, – решил я. – Потом разберемся.

Усевшись в машины, мы аккуратно тронулись по аллее.

Навстречу несколько раз попались какие-то товарищи в спортивных костюмах. Свернув у огромного фонтана направо, мы миновали березовую рощу и вскоре подрулили к здоровенному одноэтажному дому, в нескольких окнах которого горел свет.

– Сюрприз, – обескураженно пробормотал Стас, когда мы спешились. – На даче кто-то есть… и сколько их – неизвестно.

– Времени в обрез, – сказал я. – Действуем нахрапом. Залетаем, всех вырубаем и забираем компру. Вперед!

Пристроившись друг другу в затылок, мы ворвались в прихожую и, сориентировавшись в обстановке, разбежались по разным комнатам. Мне попался кабинет – на торцевой стене висел огромный портрет Железного Феликса, выложенный из деревянных пластинок.

– Ага! – обрадовался я. – Щас я тебе зрение подкорректирую, родной ты мой!

Из соседней комнаты послышался звук смачной оплеухи и тоненький взвизг:

– Ай! Больше не буду!

Через несколько секунд в кабинет ввалились остальные участники штурма – Коржик, пыхтя от возбуждения, тащил щуплого мужичонку в спортивном костюме, правая щека которого алела от недавнего приложения заскорузлой ладони немого.

– У-у! О-оо! – возмущенно высказался Коржик, демонстрируя мне табельный «Макаров», отнятый у щуплого, и для вящей убедительности сделал так: – Пффф! Пффф!

– Ага! – зловеще воскликнул Стас. – Ты собирался пристрелить нашего друга?

– Я просто достал – просто достал. – испуганно залепетал мужичонка. – Он неожиданно ворвался – я испугался… ну и вот, – щуплый смущенно пожал плечами.

– За попытку нападения на сотрудника ФСБ мы тебя кастрируем, – торжественно пообещал Стас. – И отрежем уши… если не скажешь, где нам найти малолетних шалав. Скажешь – будешь жить. Идет?

– Фууу… – облегченно выдохнул мужичонка и плюхнулся в кресло. – Ну вы и напутали меня, ребятишки! Ну вы даете… Да в третьей сауне они…

– А что – сегодня работы нет? – живо поинтересовался я.

– Да бригаду этих… прокуроров в гости ждем, – сообщил мужичонка. – А они пока того… не являются. Так что…

– А где третья сауна? – деловито спросил Стас.

– Как где? – удивился мужичонка. – Они же в шеренге стоят! Третья по счету и будет – от входа… Постой-постой – а вы что, не знаете, где сауны? Вы кто такие, ребята? А? – Мужичонка опять напрягся и настороженно забегал глазками по сторонам.

– Лесорубы, – продекламировал я. – Ничего нас не берет – ни туманы, ни морозы… Ну-ка, Коржик, – в машину этого! Да скотча не жалей!

Коржик ухватил задрыгавшего ногами мужичонку поперек туловища и быстро потащил на выход.

– Приступим, коллега, – тихо пробормотал я, подходя к мозаичному Феликсу.

При ближайшем рассмотрении зрачок в правом глазу Железного Феликса действительно оказался кнопкой. Когда я надавил на кнопку, одна пластина на лбу чекиста плавно уехала в сторону, обнажив наборное устройство с десятью круглыми клавишами.

– 5 – 11 – 10, – нетерпеливо напомнил Стас, жарко дыша мне в затылок. – Давай!

– Сам знаю, – нервно огрызнулся я. – Не дыши, Стасик, с толку сбиваешь!

Стас отодвинулся, скрипнув зубами, – я быстро набрал код. Лицо Феликса лопнуло пополам – панно медленно разъехалось, явив нашему взору объемную нишу, в которой ровными рядами стояли столбики из компактных видеокассет.

Компромат запросто разместился в наших объемных сумках. Всего было двести сорок кассет: на каждого «правильного» по три экземпляра. Кассеты были аккуратно подписаны: «Попов – 24.03.97 г.», а ниже, в столбике, еще две: «Попов – 2» и «Попов – 3». Очень, очень недурственно – видеопохождения восьмидесяти «правильных» в соответствии с хронологией, в трех экземплярах. Ай да братцы! Целую роту в постоянной напруге держали. Ай да мы! Теперь эта рота ударно начнет колоться, и братцам придется очень туго…

Найти третью сауну особого труда не составляло.

После третьего стука дверь распахнулась – на пороге стоял здоровенный полуголый мужлан в переднике и лениво что-то жевал, почесывая лохматую грудь. Из приоткрытой двери на улицу резко рванул парфюмерный фон и разноголосый девичий смех.

– Ну, слава спецназу! – облегченно выдохнул я. – Здесь!

– Э-э! Вы чего тут? – пробасил мужлан. – Какого хера?

– У нас там еще места остались? – громко поинтересовался я, адресуясь к Валере Базырову, возившемуся возле патрульного «уазика».

– Сколько угодно! – с готовностью ответил тот. – Открывать?

– Ага, открывай, – распорядился я и посоветовал мужлану: – Иди к «уазику», залепи себе рот скотчем, замотай руки и садись поудобнее – тогда тебя никто не будет трогать. Вопросы?

– Чи-и-хо?! – страшно удивился мужлан. – Меня трогать?! Да я вас…

– Стасик! – Я отступил назад, приглашая соратника к физическому труду.

Бац! – Стас с ходу зарядил мужлану в репу – репа мотанулась назад и вернулась в исходное положение. Мужлан взревел и полез по ступенькам вниз, лапая воздух руками.

– Крепкий, зараза! – досадливо воскликнул Стас, ныряя под рукой махальщика и бия его локтем в корпус.

Хрюк! – мужлан согнулся и начал плавно оседать на ступеньки. Стас для верности жахнул кулачищем по макушке и вручил его подоспевшим Коржику с Сашей Шрамом.

В предбаннике нас встретило весьма завлекательное зрелище. Десять вполне распустившихся дам (ни за что бы не поверил, что они сплошь малолетки!) сидели в одних трусиках за большущим столом, уставленным разнообразной снедью и бутылками, и развлекались просмотром видяшника.

– Что – приехали? – живо поинтересовалась одна из них – крайняя, когда мы со Стасом ввалились в дверь.

— Внимание! – торжественно начал было Стас. – Программа… – В этот момент я сделал ему знак замолчать: внезапно осенила идея получше, вызванная вопросом крайней. Судите сами: легко ли уговорить сборище развращенных пацанок, которым все в этой жизни по барабану, – легко ли заставить их покинуть территорию ФОКа, ссылаясь на мифическую программу защиты свидетелей и какую-то гипотетическую угрозу их жизни?

– Значит, так, девчата, – начал я. – Сегодня работать будете на природе – наши прокуроры отказались заезжать на территорию центра. Они в лесочке, сразу за КПП. Некоторые неудобства будут, но обещаю побаловать вас царским шашлычком. Так что быстро похватали свое шмотье и бегом в «рафик». Вопросы?

Вопросов не возникло: младые девы шустро разобрали вещи и дисциплинированно проследовали в «рафик». Правда, та самая «крайняя», выходя, слегка насторожилась и чуть было не испортила так славно начавшийся исход шалав из ФОКа.

– А где Костик? – застопорилась она в дверях. – Он пошел открывать двери – и пропал!

– Костик пошел писать! – солидно объявил Стас и респектабельно усмехнулся: – По крайней мере, так он мне сказал.

– А вы кто такие? – не удовлетворилась ответом настырная «крайняя». – Я вас раньше вроде не видела! Так-так…

Знаете, с дамами я никогда не дерусь, но в тот раз подумал: сейчас еще два лишних слова, и придется бить любознательную нимфетку по неокрепшей головушке – а то подымет хай на весь ФОК!

Ситуацию вытащил Валера Базыров. Вогнав передок патрульного «уазика» в сноп света, падающий из распахнутой двери сауны, он выскочил из рычащей машины и сердито крикнул:

– Ну вы там долго еще будете?! Надо рулить еще – бросьте ее на хер! И без нее обойдемся!

То ли вид патрульной машины и облаченного в форму должностного тела успокоил «крайнюю», то ли в глазах Валеры она прочитала ужасающие для себя перспективы, но нимфетка покорно вздохнула и трусцой припустила к «рафику», где ее уже ожидал дружный коллектив ударниц секс-труда.

Как ни странно, бурной сцены у притаившейся в лесу машины со спецаппаратурой не случилось. Видимо, что-то в облике Славы Завалеева заставило прекрасных дам с ходу поверить в выдвинутую им версию о «программе защиты и перемещения свидетелей». А может быть, вид аппаратуры, интригующе мигающей разноцветными индикаторами и лампочками, их очаровал – в общем, обмороков и истерик не последовало.

Слава доходчиво объяснил, что мы – бригада специалистов, осуществляющих экстренные акции программы защиты свидетелей при парламентской комиссии России по безопасности, и каждая с этой минуты подпадает под юрисдикцию данной программы. Потому что все они, увы, стали нежелательными свидетелями в грязной игре руководства правоохранительных органов области, и мы получили достоверную информацию, что сегодня их собираются злодейски лишить жизни заметающие следы негодяи. Затем Слава сообщил, что мы установили радиопрослушивание переговоров злоумышленников и очень скоро прекрасные дамы могут сами убедиться, какая страшная опасность им угрожает. Закончив выступление, Слава прибавил громкость на каком-то аппарате и сказал, чтобы дамочки внимательно слушали – скоро, дескать, их хватятся, и тогда начнется такое!

Накануне Слава с Серегой неплохо поработали: весь радиоспектакль был рассчитан по минутам, лишние слова и фразы вымараны, компоновка радиопереговоров произведена так, что смысл их был предельно ясен. Короче, в настоящий момент Слава прокручивал для нимфеток магнитофонную запись.

– Четыреста пятьдесят пятый – Граниту, – внезапно прохрипел в динамике голос Мики, более похожий на стон. Десятисекундная пауза, вновь болезненный Микин призыв: – Четыреста пятьдесят пятый – Граниту! – И так – в течение трех минут. Злой Четыреста пятьдесят пятый, по всей видимости, позволял себе роскошь халатно относиться к радиопереговорам. Наконец, после десятого или одиннадцатого Микиного стона Четыреста пятьдесят пятый соизволил выползти в эфир.

– На приеме Четыреста пятьдесят пятый. Что там у тебя, Гранит? – лениво ответил голос замначальника УВД.

– Дмитрий Сергеевич! – чуть ли не хором воскликнули дамочки и тут же испуганно прикрыли рты – заозирались по сторонам.

– Четыреста пятьдесят пятый, у нас тут ЧП! – болезненно воскликнул Мики. – Они ушли!

– Сколько их там было? – после некоторой паузы поинтересовался Четыреста пятьдесят пятый.

– Десяток, – ответил Мики. – Все свалили – нету их!

– Заблокируй вход – жди, – распорядился Четыреста пятьдесят пятый. – Сейчас я пришлю к тебе людей – быстро прошмонайте ближние подступы… С этими церемониться не надо… как нашли, сразу на месте… гхм-кхм… ну, ты понял. Если в течение часа вы их не обнаружите – я город подыму. Один хер, никуда они не уйдут… – Далее пошли какие-то команды силам и средствам.

Слава убавил громкость и мудро заметил:

– А вот тут уважаемый Дмитрий Сергеевич ошибается – не видать им вас как своих ушей…

А еще через пятнадцать минут мы благополучно передали весь комплект дам двум солидным дядечкам, скучающим в автобусе «Вольво» неподалеку от въезда на автостраду. Впереди еще последний рывок, от которого многое зависит в успешном завершении общей работы. Но там все будет в ажуре, потому что последним рывком занимается Бо.

В 21.35 мы с Сашей Шрамом преодолели лесополосу и присоединились к Бо.

– Ну и что? – поинтересовался я.

– На, смотри, – Бо протянул мне прибор ночного видения.

Я посмотрел. Ничего себе – все как и обещали. Возле обочины – самосвал, наполовину заполненный керамзитом. Многовато керамзита, многовато… Это вы слегка переборщили, ребята! Для того чтобы в овраг сорвался «шестисотый», мне хватило полкуба – а тут никак не меньше трех…

Неподалеку от самосвала я обнаружил «девятку», в которой просматривались три головы.

– Чего я не увидел? – шепотом спросил я у Бо.

— Разделительную полосу на пару десятков метров утрамбовали, – нехотя пояснил Бо. – Отсюда не видно… Два часа назад экскаватор уехал.

Я присмотрелся повнимательнее – разделительный газон чернел ровной полосой. Это понятно – чтобы самосвалу было удобнее выскочить на встречную полосу, когда «Икарус» приблизится к радиусу поворота.

– Какие соображения? – поинтересовался я, отдавая Бо прибор.

– Почему соображения? – удивился Бо. – Все так и будет – как обещали… В пятистах метрах отсюда к городу – возле дороги в кустах гаишная машина и в ней два гаврика. В восьмистах метрах отсюда к аэропорту, за вторым холмом – другая гаишная машина и тоже – два гаврика. Рейс прибывает в 22.30. Кто-то из порта сообщит по рации, что экспресс выехал – здесь он будет ориентировочно в 22.50 – плюс-минус пять минут. В 22.45 гаишники перекроют трассу – самосвал рассыплет керамзит и встанет на исходную. Гаишники пропустят «Икарус» – посмотрят по номерам, тот ли… и по рации сообщат этим – в «девятке». «Икарус» спускается, самосвал выскакивает на встречную, «Икарус» тормозит – и привет… пятьдесят трупов.

– Почему пятьдесят? – заинтересовался я.

– Потому что все крякнут, когда этот сарай громыхнется в овраг, – самым прозаическим образом развеял мои сомнения Бо. – Ну, не пятьдесят, может, больше, может, меньше – короче, сколько там будет людишек – все трупы. Это я тебе гарантирую…

– Как работаем? – спросил я.

– Жмем на передачу, – Бо похлопал себя по нагрудному карману «комка», в котором покоилась «Моторолла». – И даем команду «МОЧИ!»… ну, где-нибудь в 22.40… да, раньше не стоит. В ста – ста пятидесяти метрах от каждого объекта сидит снайперская пара и держит их под прицелом. Пять секунд – семь трупов: гаишники там и там и эти трое – в «девятке». «Икарус» спокойно проскакивает мимо – и никто ни о чем не догадывается. А менты будут долго ломать голову – как такая хреновина получилась…

Я задумался. План простой и легко осуществимый, вполне в духе Бо. И все в этом плане прекрасно, но…

– Нет, не так, – решаюсь я и тяжело вздыхаю – сейчас начнется!

– Ну вот – началось! – обиженно бормочет Бо. – И чем тебе не нравится план? Ну-ка поучи отца е…ться!

– Да при чем здесь «поучи»! – мягко отпираюсь я. – У нас есть прекрасная возможность одним ударом завалить двух, а то и трех зайцев. Если, конечно, твои бойцы не подкачают…

Бо возмущенно фыркнул – я попал куда надо!

– Пойми – мы не можем пускать их в город, – поспешно зашептал я, предвосхищая нелестные тирады в свой адрес. – Ну, проскочат они без приключений… так ведь целую ночь они будут в гостинице, без какой-либо «крыши»… Мы же не можем выставить на восьмом этаже «Космоса» роту бойцов для охраны – это, я тебе обещаю, сразу вызовет резкую ответную реакцию! Если предположить, что возникновение…

– Короче, Профессор! – прервал меня Бо. – Говори, чего хочешь, да повнятнее – время поджимает!

– Ты сможешь приютить на ночь у себя… ну, скажем, двадцать три человека? – поинтересовался я. – И обеспечить надлежащую охрану… А?

– Ты что – собираешься всех этих мазуриков тащить в Верхний Яшкуль? – удивился Бо.

– Собираюсь, – сказал я. – Это единственный выход, как мне кажется… Бо, да ты, я вижу, не понимаешь, какие перспективы перед нами открываются! Ты представляешь – взять под «крышу» парламентскую комиссию и следственную бригаду МВД! Это же черт знает что такое… История Отечества подобного не знала! Попарим их в баньке, напоим-накормим и за ночь наговоримся до хрипоты… А потом утречком с внушительным эскортом направим в город. Да мы потом можем в городе форменный переворот устроить – при поддержке таких крутых пацанов… А?

– Я в гробу видал твои перевороты, – лениво прокомментировал Бо. – Но… мысль дельная. И на ночь пристроим, и безопасность обеспечим – это без проблем… Значит, что – будем устраивать показательное выступление?

– Я тебя люблю, Бо! – восторженно прошептал я. – Будем устраивать показуху – по полной программе…

В 22.55, как по распорядку, на холм с натужным урчанием вскарабкался «Икарус» и, разгоняясь, устремился в седловину. Мы проворно выскочили на шоссе – телохранители Бо направили на приближающиеся фары свои автоматы. «Икарус» нехотя сбавил ход и затормозил, не доехав до нас метра три. В салоне зажегся свет – дверь плавно открылась, с шумом выпустив воздух. Я забежал в салон и командирским голосом рявкнул:

– Сухов! На выход! Только быстро…

– Что за дела? – недовольно воскликнул пожилой водила. – Только что останавливали ваши за холмом – интересовались…

Откуда-то из конца салона по проходу проскочил Сухов – на лице недоумение и испуг.

– Что?! – пробормотал он, хватая меня за руку. – Что там, Эммануил?!

– У нас есть минута, – сообщил я, стаскивая врио прокурора по ступенькам на улицу. – На вас готовят покушение – сразу за этим холмом будет инсценировка автокатастрофы.

– Какое покушение?! – недоуменно пробормотал Сухов, не желая въезжать в ситуацию. – Какая катастрофа?

– Случай со Снеговым помните? – напомнил я. – Здесь же, на этом месте – ну, чуть подалее… Его машина сиганула в овраг!

На лице Сухова появилось осмысленное выражение – память у врио прекрасная.

– И что – то же самое хотят… хотели с нами…

В этот момент к нашей компании присоединился еще один – спрыгнул со ступеньки на дорогу, отряхнул коленки и по-хозяйски осмотрелся. Я чуть в обморок не упал… нет, телевизор смотрю я не часто, но вице-премьера Шевцова не узнать невозможно – он у нас один такой.

– Это председатель парламентской комиссии, – потерянно пробормотал Сухов, представляя мне Шевцова, – я автоматически сдвинул ступни вместе и коротко кивнул головой – аж зубы щелкнули. – Это Эммануил, – представил меня Шевцову врио. – Он… ммм… в общем, наш человек.

– Ну и что тут у вас происходит? – весело поинтересовался Шевцов.

Я коротко пояснил ситуацию – Шевцов на удивление быстро все уяснил и, вопреки ожиданиям, в командные заблуждения ударяться не стал.

– Времени, насколько я понимаю, у нас в обрез – так? – деловито спросил он.

– Так, – подтвердил я. – Еще минута – и товарищи начнут тревогу бить.

– План есть? – Шевцов неожиданно подмигнул мне и потыкал пальцем в сторону второго холма.

– Обязательно, – отрапортовал я. – Сейчас едем и все вам наглядно демонстрируем… Кстати – ни у кого из ваших с собой видеокамеры нет?

– Отчего же! – Шевцов опять подмигнул. – Прям щас и начинаем снимать.

На средине спуска с холма я предупредил водилу:

– Как только на дороге зажгутся фары – сигай на встречную, через бордюры. А то не успеем.

– Как же на встречную? – удивился водила. – А вдруг из-за холма кто выскочит?

– Не выскочит! – уверил я. – Если жизнь дорога – сигай на встречную…

Все получилось как по сценарию. Как только «Икарус» приблизился к радиусу поворота метров на двадцать, на встречной полосе внезапно вспыхнули фары и метнулись через разделительный газон на нашу сторону.

– От бля! – удивился водила, закладывая крутой вираж – «Икарус» со стуком перевалил через бордюры и выскочил на встречную полосу.

– Тормози! – крикнул я водиле. – Все…

И действительно – все… «Икарус» встал – телохранители Бо метнулись из салона вдогон за бросившимся наутек водителем самосвала. Бо с бойцами вели к автобусу трех в штатском – они даже и не думали сопротивляться, только держались руками за окровавленные головы и пошатывались. Наверно, Бо сам руку приложил. Почти одновременно подъехали две гаишные «шестерки» с разных сторон – снайперы Бо вытащили из машин помятых и ничего не соображающих гаишников и потащили их под фары «Икаруса».

– Снято! – победно объявил какой-то плешивый мужичок, выпрыгивая с видеокамерой из автобуса.

– Колитесь, козлы! – мрачно посоветовал Бо, усаживая злоумышленников перед автобусом на шоссе. – А то прям тут в расход выведем!

«Козлы», несмотря на изрядную побитость, моментально раскололись, узнав Шевцова, и обещали сообщить кучу всяких жутких сведений, порочащих увэдэшное начальство, – если, конечно, это им зачтется в ходе следствия. После раскола дебаты были бурными, но весьма непродолжительными – аналитический рассудок председателя Парламентской комиссии одобрил единственно верное решение:

– Вы правы – в город нам сейчас ехать не стоит. Вечером свяжемся со столицей – пусть по телевидению объявят о работе нашей команды на всю страну. Переночевать где найдется? Придется ведь на ночь и остальных пассажиров куда-то пристроить и… и этих, – Шевцов кивнул на пленных. – В принципе мы люди невзыскательные – нам бы лавчонку какую да колбасы кусок…

Глава 7

Следующая неделя после внезапного появления в городе парламентской комиссии и следственной бригады МВД характеризовалась для нас напряженной творческой работой.

Меня допрашивали по факту инкриминируемого мне преступления, интересовались новостями, снабжали свежей информацией о ходе работы следственных бригад и парламентской комиссии и отпускали с миром. Все знали, что ничего предосудительного я не совершал, но пока что прекратить уголовное дело и полностью легализовать мое жалкое существование не получалось: чего-то там у них не хватало. Впрочем, Сухов твердо обещал, что не далее как в пятницу я смогу открыто гулять по центральным улицам и здороваться за руку с патрульными нарядами. В пятницу, дескать, будет обнародовано постановление о прекращении моего дела, дано сенсационное заявление о возбуждении угдела по фактам злодеяний губмэрской банды и вообще – все будет… Но в пятницу. А пока – извольте, молодой человек, прятаться, как и раньше, – отодрать ваши ксерокопии со стендов пока что не можем: незаконно это.

В области творилось черт знает что. Были сняты все более-менее значимые руководители: губернатор, лишенный парламентской неприкосновенности, его замы и помощники; мэр, тут же взятый под стражу, его замы и помощники; все руководство УВД и многие милицейские чины на периферии и так далее и тому подобное – несть числа кадровым сдвигам. Чипок (Чрезвычайное положение – жарг.) в области объявлять не стали – чтобы не будоражить зарубежное общественное мнение, – но все остальные составляющие президентского правления присутствовали в полном объеме: в присутственных местах работали прибывшие из центра комиссии, производящие тотальную ревизию, они же пока что временно руководили жизнедеятельностью наиболее важных органов управления и производства.

На следующий день из Москвы в помощь ранее прибывшим прилетел двумя спецрейсами чуть ли не целый батальон товарищей из МВД и Генпрокуратуры. Всех сановников брали под стражу и депортировали в соседнюю область – там был специальный следственный изолятор для сотрудников правоохранительных органов и правительственных деятелей, – поскольку в нашем изоляторе сохранять конфиденциальность следствия не представлялось возможным. Доступ прессы в область был очень жестко ограничен. Тем не менее наши журналисты резвились вовсю: реализуя народную мудрость «на чужой роток не накинешь платок», они с утра до вечера пичкали своих коллег из центральных СМИ самой невероятной информацией о событиях в области, и во всех выпусках теленовостей «Новотопчинскому феномену» отводился солидный блок эфирного времени.

Забавно было наблюдать падение незыблемого принципа «мафия бессмертна» и сознавать, что именно ты являешься ключом к запуску всей этой неописуемой катавасии.

Свои заморочки с кировской братвой, братвой центральной и азербайджанской общиной я, воодушевленный всеобщим подъемом разоблачительно-деструктивного процесса, ничтоже сумняшеся пытался решить при помощи правоохранительных органов; казалось мне, что сейчас все возможно: стоит только крикнуть «фас», и мои новоявленные покровители моментально повяжут всех подряд и депортируют за границу области поголовно всю азербайджанскую общину. Я настолько поверил в осуществимость своих замыслов, что впал в прострацию, когда Сухов при очередном свидании разбил мои глобальные надежды… Накануне я получил от Петровича досье на некоторых представителей городского криминалитета, изучив которое пришел в полный восторг. Прозорливый Петрович не ограничился информацией только о центральной братве: в досье присутствовали исчерпывающие сведения о жизнедеятельности азербайджанской общины и кировской бригады. Я, как последний идиот, припер это досье Сухову и бабахнул его на стол.

Сухов с огромным интересом пролистал объемную папку, запер ее в сейф и проникновенно сказал:

– Спасибо, Эммануил! Спасибо… Вот это подарок! Это же какие великолепные оперативные данные! Да-а-а-а…

На вопрос, когда же прокуратура начнет раскручивать эти данные, Андрей Иванович подозрительно легкомысленно ответил:

– Ну, как-нибудь займемся – вот представится удобный случай…

– То есть как это «как-нибудь»?! – насторожился я. – Это надо раскручивать немедленно! Не видите перспектив? Ведь можно одним махом покончить со всем криминалитетом города!

Сухов заметно поскучнел:

– Это ведь непроверенные оперативные данные, юноша… Таких папок в подвалах прокуратуры – тонны. Преступника надо поймать за руку, с поличным. Да доказать, что он виноват, и довести дело до суда. Кто сейчас этим будет заниматься?

– И что же – совсем ничего нельзя сделать? – горько вопросил я. – В городе работает целый полк следователей, а… а криминальные общины спокойно сидят и ждут, когда все это закончится? Чтобы взяться потом за прежние дела с новой силой? Вот это вы устроили тут…

– Да ничего мы не устраивали! – недовольно поморщился Сухов. – Это обычный порядок вещей в нашем обществе – пора бы уже привыкнуть… Ну хочешь, пойди к этим ребятишкам и попроси: «Братва! Постреляйте друг в друга!» – Сухов тонко улыбнулся и блудливо подмигнул мне – я аж передернулся от негодования! – Покровители их повязаны, отмазывать некому. Только это из области фантастики: бандитских войн в нашей губернии уже давненько не было.

– Отдайте досье, – тихо сказал я, протягивая руку. – Оно вам не пригодится.

– Не понял! – удивился Сухов.

– У вас тут есть кнопка экстренного вызова охраны? – деловито осведомился я, решив переменить тактику. – На случай внезапного нападения?

– Нету, нету, – озабоченно сказал Сухов и два раза нервно хлопнул ресницами. – А что – у тебя есть данные о готовящемся нападении? Кто?

– Я, – скромно сообщил я, вставая и медленно обходя стол. – И прямо сейчас.

– Я… Ты это брось мне! – нервно воскликнул Сухов, вжимаясь в кресло. – Ты мне брось! Я тебя из такого дерьма вытащил! А ты?

– А я сейчас буду вас бить, – пообещал я, приближаясь к креслу прокурора. – Вы мной попользовались, а теперь не желаете до конца заниматься моими проблемами… Что ж – я сам займусь этим делом… Отдайте папку!

– Да на, на – забери! – досадливо пробормотал Сухов, отпирая сейф и опасливо косясь на мои руки. Он швырнул папку на стол – я взял ее и направился к двери. – Ни хрена у тебя из этого не выйдет! – бросил мне в спину Сухов. – Тоже мне – Пинкертон новоделаный… Тьфу!

– А это мы посмотрим, – молвил я, открывая дверь. – Вы не переживайте – я вам звякну, если что…

Итак, всеведущий Сухов сказал, что надо попросить братву пострелять друг в друга.

В течение оставшейся части рабочего времени мы со Стасом и Оксаной изучали досье и занимались анализом таких понятий, как предрасположенность к межгрупповым и межличностным конфликтам между членами замкнутых структур криминального характера. В 19.00 к нам подключились Слава и Серега Айдашин. К исходу суток результатом нашего коллективного труда стал тщательно разработанный план, который мы несколько тенденциозно обозвали «Троянский конь».

Объектом нашего внимания стали отношения между бандитской бригадой Октябрьского района и бригадой вокзальной.

Бригада Октябрьского района была самой многочисленной: она насчитывала около семидесяти «быков» и контролировала два рынка, барахолку, пять гостиниц и более десятка солидных кабаков, в том числе и «Тюльпан». Руководил бригадой некто Анджей Стадницкий, этнический поляк по кличке Гога: юморной мужичара лет тридцати пяти, слывший философом и вообще натурой впечатлительной, склонной к излишней сентиментальности. Замечателен этот Гога был тем, что в свите его присутствовали исключительно товарищи с нетипичной антропометрией и разного рода психическими отклонениями.

– Моя кунсткамера! – ласково говаривал, бывало, бригадир Октябрьского, поглаживая по шишковатому квадратному черепу чудовищно мощного коротышку по кличке Ухо.

У всех на памяти был случай, когда один из заезжих «смежников» в пылу шумного застолья под пьяную руку зло посмеялся над ущербностью Уха. «Смежника» более никто не имел счастья лицезреть, а спустя три месяца после его внезапного исчезновения кто-то из братвы под большим секретом сообщил, что, оказывается, злобный смехун отчего-то заделался постоянным пациентом Моздокской проктологической больницы… Этот-то несчастный олигофрен Ухо уже на первом этапе разработки «Троянского коня» органично вписался в стройную систему наших козней.

Вокзальная бригада была почти вдвое меньше и контролировала собственно вокзал и прилегающую к нему территорию. Командовал бригадой Вадик Нигматулин по кличке Татарин. Вокзал располагался в самом сердце землицы октябрьской и раньше входил в состав Октябрьского района: это Феликс, взяв бразды правления центральной группировки, выделил его в самостоятельную «административную» единицу. Этот факт больно ранил самолюбие октябрьского предводителя Гоги и не давал ему покоя со дня убытия Феликса в царство теней. Внешне это никак не проявлялось, но дотошные аналитики ПРОФСОЮЗА зафиксировали несколько фактов, свидетельствующих, что между двумя бригадами отнюдь не все обстоит столь благополучно.

Со дня смерти Феликса Гога несколько раз подкатывался к Татарину с предложением безвозмездно отойти под его сильную руку. Свое желание возглавить альянс Гога мотивировал перспективой образования мощной группировки, которая стала бы сильнейшей как в городе, так и в области. Но основные мотивы, движущие Гогой, оставались в черных недрах махровой бригадировой души. Гогу точила жлоба. Весь огромный Октябрьский район давал оборот «черного нала» едва ли не меньший, чем тот, что прокручивал через вокзал монументально спокойный и рассудительный Татарин. Татарин всякий раз отвечал отказом.

Объектом нашего внимания стали также отношения между азербайджанской общиной и бригадиром Кировского района Витей Снеговым по кличке Протас. ПРОФСОЮЗ подсунул мне такие данные на Протаса и мамедов, что не надо было никаких аналитических групп для выработки единственно верного решения, ведущего к крайнему обострению между первым и вторым. В досье было все расписано как по нотам – иди и играй!

Азербайджанская община «держала» торговлю фруктами, ювелирное дело и наркотики и выглядела вполне миролюбиво: мамеды никого не грабили и не убивали зря – немногочисленная боевая дружина, состоящая из бойцов, прошедших карабахскую школу, занималась охраной семейного бизнеса и использовалась в экстренных случаях. Тем не менее мамеды имели в криминальном мире города и области значительный вес, и конфликтовать с ними опасались. Все знали, что каждый мужчина-азербайджанец встанет «под ружье» и будет до последней капли крови отстаивать интересы рода. Руководили общиной уважаемые товарищи предпенсионного возраста – братья Аллахвердиевы: Гусейн, Байрам, Сеид-Ага и Мамед.

Давным-давно Гусейн Аллахвердиев перебрался с женой и детьми в Новотопчинск и начал скромно торговать фруктами, которые привозил его брат-дальнобойщик Байрам. Вскоре в наш город приехали все братья Гусейна. Торговый бизнес их постепенно расширялся – восточные люди умеют ладить с властями. И постепенно каждый из братьев перетащил в Новотопчинск всех своих родственников, те – своих, и очень скоро, лет через пять, в области вовсю трудился клан Аллахвердиевых: братья двоюродные, троюродные, сестры, племянники, тетки, мужья и жены, и так далее и тому подобное. Короче, все – родственники. В общей сложности что-то около двух тысяч человек. Им глубоко до лампочки все наши конституции и права: есть старейшины, вожди, так сказать, есть закон кровной мести, и все это вполне вписывается в такое понятие, как «суд шариата».

Бригадира кировской братвы Протаса и азербайджанцев связывал общий бизнес – наркотики. При всех отрицательных качествах Протаса в деловой хватке и перспективном планировании ему отказать было нельзя. Огромные массы рабочего люда, ютившиеся на территории Кировского района, подростки и молодежь пред– и послеармейского возраста во все времена испытывали неукротимую тягу к «торчку», дабы хоть на краткий миг оторваться от реалий этой гнусной и безрадостной жизни и воспарить в сказочном мире сладких наркотических грез. Протас – душка! – эту тягу реализовал в полном объеме: хорошо отлаженная машина сбыта наркотиков в Кировском районе работала бесперебойно. Поначалу наркотики распространяли сами азербайджанцы, отстегивая Протасу за «крышу» определенную сумму.

Протас недолго наблюдал за тем, как мамеды жируют на его территории: в один прекрасный день он дал команду всех наркоторговцев из Кировского удалить и установил жесткий контроль за границами своей «вотчины». А сам встретился с Гусейном и сказал: буду торговать сам. От вас мне нужно только регулярное поступление очередной партии «дури» по сходной цене. Гусейн попытался было уговорить бригадира оставить все как есть, мгновенно усмотрев большие убытки от грядущей перемены, но Протас уперся: или так, или вообще никак. Деваться Гусейну было некуда, а поскольку оптовые цены на тот или иной вид «дури» хорошо известны, «закроить» при установке таксы не получилось. И стал еженедельно Протас получать заранее обусловленную порцию наркотиков для распространения в своем районе, а специально назначенные Протасовы люди начали ударно торговать «химкой» и «чернухой» в разных подвальчиках и забегаловках.

ПРОФСОЮЗ не зря уделил столько внимания отношениям мамедов и кировцев. Несмотря на то, что Протас имел тройную прибыль от продажи «дури», он постоянно сетовал на необходимость отстегивать крупную сумму за каждую партию поступающего «товара».

– Мне бы эти триста «лимонов» на другое пригодились! – Эта ритуальная фраза, в досадливом тоне высказываемая после еженедельного расчета в своем кругу, в профсоюзной папке была подчеркнута жирной линией… Протас был страшно жаден. Аналитики нашей конторы провели это качество через все досье красной нитью – только круглый идиот мог не догадаться, к чему они клонят…

Развлечься «телефонной войной» предложила Оксана.

– Гога очень впечатлительный, очень мнительный и легко раздражающийся тип, – сказала Оксана. – Я вам твердо обещаю: трое суток устойчивого режима «телефонная война» сделают из него полноценного неврастеника и в критический момент – коль скоро таковой будет удачно подан – заставят его действовать крайне неадекватно. Крайне остро. И абсолютно предсказуемо…

В рамках «телефонной войны», да и вообще для качественного контроля за фигурантами «Троянского коня», я попросил Славу организовать полную прослушку жилищ Гоги, Татарина, Протаса и Гусейна Аллахвердиева.

Как только Слава доложил об установке постоянного прослушивания фигурантов, мы приступили к осуществлению Оксаниного проекта…

…Гога проживал в четырехкомнатной квартире, расположенной в новой шестнадцатиэтажке, стоявшей на окраине Октябрьского парка культуры и отдыха, и в первую ночь «телефонной войны» спал не один. Точнее – совсем не спал, а совершал возвратно-поступательные движения и сосредоточенно сопел, предвкушая скорое завершение своего упоительного секс-труда. Поэтому настойчивый телефонный звонок его совсем не обрадовал. Но увы – особенность бригадирова положения состояла в том, что ему по телефону могли в любое время дня и ночи звякнуть по очень неотложному делу, а потому приходилось держать телефон включенным.

Остановившись на полфрикции, Гога мимоходом бросил взгляд на часы и отметил, что имеет место половина второго ночи. Значит, звонить могут только по делу. Досадливо крякнув, бригадир нажал на клавишу включения и прорычал в трубку:

– Слушаю, бля!

– Срочное сообщение! – тревожно завопил на другом конце противный прокуренный бас. – Ты, Гога, лучше на балкон не выходи. Для тебя так будет безопаснее!

– А ну-ка – брысь отседа! – прогнал Гога сотрудницу по сексу в соседнюю комнату и живо поинтересовался: – Кто? Кто это? И почему это я не должен выходить на балкон?

– Это Валек из Сыктывкара! – жизнерадостно сообщил прокуренный бас. – Помнишь?

– Сык тык… где? – не понял Гога.

– Че – совсем память отшибло? – удивился бас. – Корешей не помнишь?

– Запамятовал, блин… – смущенно признался Гога – в «братвалитете» очень нехорошим тоном считалось забывать хоть единожды общавшегося с тобой по делу кореша. – Валек, Валек… так-так-так… ммм…

– Ну ты даешь! – возмутился бас. – Вместе ж на третьей хате парились! Не вспомнил?

– Да не был я сроду в этом Сык тык… ммм, – заоправдывался Гога. – Какая хата?

– Да ладно – это не так важно, – умиротворяюще прогудел бас. – Просто я тебя по старой памяти хочу предупредить: кое-кто из нашей братвы вашей братве маляву погнал… ну, насчет того, что ты на зоне пидаром жил… Ага. А я вот…

– Чего?! – моментально вызверился Гога, стряхнув остатки томности. – Ты чего несешь, дебил?! Какая зона?! Какой Сык тык…тьфу! Ты че гонишь?!

– Да ты успокойся, братуха! – ласково пропел бас. – Понты-то не гони! Ты там перед своими можешь понтярить, а мы-то знаем… Знаем, что тебя в «Столыпине» всей камерой педерастили и за щеку вваливали… Ну, подумаешь, в натуре, было так было – чего уж теперь! Теперь-то ого-го! Фигура! Просто ты учти это и проведи там среди своих разъяснительную работу – а то нехорошо получится. Пацаны ваши будут кумекать меж себя – ага! Вот, мол, Гога, какой крутой мужик – а пидаром оказался…

– Ууууоооххх ты, ур-р-род!!! – яростно выдохнул Гога. – Оооохх ты ж…ты ж. Да я! Да я тебя!!! – Но тут вредный бас положил трубку.

Покипев от возмущения минут пять, бригадир перемотал автоответчик и прослушал разговор сначала. Затем по справочнику проверил номер, высветившийся на определителе, – звонили откуда-то с вокзала, из телефона-автомата. На всякий случай отключив телефон, Гога сурово задумался: кому надо?

Спустя три минуты заверещал пейджер. Метнувшись к столу, Гога прочел на табло: «Ахтунг! Ахтунг! Все пидары – викади на рекистрация!!! Береги попу смолоду! Ахтунг! Ахтунг!..»

Отключив пейджер, Гога воткнул телефон в розетку и тут же позвонил на станцию:

– Это Стадницкий. Что это там мне передают? Кто это там передает?! Отвечать, бля!!! – сорвался на бешеный крик.

– Вам за последние сутки ничего не поступало! – испуганно сообщил сонный голос оператора. – Можете проверить – у нас все в компьютере регистрируется!

– Уроды! – дико крикнул бригадир в трубку. – Поймаю – р-р-раз-зорву, бля!!!

Что-то около трех минут Гога размышлял: выходить или не выходить на балкон? Снайпер? А если снайпер – зачем тогда предупредили?

– Пойду! – гордо встряхнул головой бригадир. – Не один ли хер? – И стремительно вышел на балкон, ожидая, что вот-вот грохнет снайперский выстрел. Гога был мужественным человеком, он неоднократно смотрел в лицо опасности и не тешил себя надеждой о благополучной старческой кончине в собственной постели. Он знал, что рано или поздно вражья пуля настигнет его, и поэтому к возможной смерти относился философски, как к непреложному атрибуту своего бытия…

Пролетело несколько томительных минут. Гога покрутил головой, силясь рассмотреть в кронах сосен признаки какой-либо активности. Никто не стрелял – парк был совершенно безлюден. Пожав плечами, бригадир хотел было уже вернуться в комнату, но в этот момент в лесном массиве кто-то натужно прокашлялся и что есть мочи заорал дурным голосом:– Брят-твааа!!! Брят-твааа!!! Шухер!!! – и стих.

Все вокруг моментально пришло в движение. Гога был выучеником Феликса и все старался делать по образу и подобию несвоевременно преставившегося главаря: над Гогой, под Гогой, слева и справа от Гоги проживали приближенные из группировки. Теперь приближенные моментально повыскакивали на балконы и затаились тихо – только лязг взводимых затворов уловило чуткое ухо бригадира да сопение представителей «кунсткамеры». Под этим домом ведь никто никогда без дела не шухерил – все знали, кто живет, и боялись. Значит, что-то серьезное, раз такой хай…

Спустя несколько секунд дурной голос из парка завопил с новой силой:

– Ой-е-е, брятва!!!! Ой че жа эта деется-то, а?! Оййй – бляяааа! Гога-то наш, того – фью-фью… в попу балуется!!! Бля буду, балуется! Он на зоне-то кем жил? Пидаром он там жил! Пидаром – страшным и засраным чмошником! Ой бляаа! Вот так ни фуя себе – бригадир у нас!

С балконов раздался смущенный ропот и удивленные возгласы – приближенные пребывали в растерянности. Вроде бы смешно, но как над таким смеяться – Гога моментом головенку открутит! Бригадир на удивление быстро пришел в себя и, проявляя завидное хладнокровие, громко распорядился:

– А ну – Ухо, Витек, Жора – вниз! Доставьте мне этого крикуна – быстро! Давай – все остальные – тоже вниз! Отловить козла во что бы то ни стало! Бегом!!!

Гогина свита организованно скатилась вниз и ломанулась в парк, рассредоточиваясь по ходу движения. А дурной голос из парка тем временем вновь заорал после небольшой паузы:

– Оуй, бляаа!!! Его же в «Столыпине» оттарабанили всем кодланом! Всю дорогу драли без передыху! О-о-о-о, пи-ту-ша-рра!!! И как же вы с педерастом живете, а, братва?! Жрете с ним, пьете, за руку здоровкаетесь… Слушаетесь его! Не западло, а?! Оййяяааа!!! Ну вы даете! А может, вы тоже того – фью-фью… а?! – и в том же духе далее – теперь уже без пауз.

Спустя некоторое время из парка кто-то крикнул, пересиливая дурной голос:

– Гога! Он здесь – на сосне! Мочить?

– Он мне живой нужен! – что было силы гаркнул бригадир. – Живой, бля! Пусть Ухо залезет и снимет его!

Дурной глас, вещавший про фантастические бригадировы похождения с гомосексуальным уклоном, внезапно умолк на полуслове. Раздался крик коротышки-олигофрена:

– Достал! Достал!

– Тащи его сюда! – приказал Гога и, обратив внимание на то, что законопослушные жильцы шестнадцатиэтажки тоже повылезали на свои балконы и с превеликим любопытством прислушиваются ко всему этому безобразию, зычно гаркнул: – Чего вафельницы пораззявили?! А ну – всем отбой!

Команда была незамедлительно исполнена – балконы опустели. Потирая руки в предвкушении расправы, бригадир пошел открывать входную дверь, зарычав по пути на выглянувшую из спальни секс-партнершу:

– Закройся! Не до тебя…

Вскоре на лестничной площадке показался маленький дегенерат, возглавлявший процессию смущенных Гогиных приближенных. Он пританцовывал и покрикивал взбудораженно:

– Это он! Он кричал! Козел… Вот, – Ухо протянул к Гоге свои здоровенные ручищи, в которых бригадир с удивлением рассмотрел новенький импортный магнитофон отличного качества.

– Он, он кричал! – жизнерадостно повторил Ухо, искательно глядя в лицо хозяина и недоумевая, отчего это Гога вдруг начинает хватать ртом воздух и медленно сползает по косяку на пол…

Так началась «телефонная война», которая, при всем ее внешнем идиотизме, служила целям очень даже серьезным. Остается лишь добавить, что магнитофон был тривиально похищен Серегой Айдашиным из окна «Форда», брошенного возле ресторана «Тюльпан» лепшим корешем и правой рукой главаря вокзальной бригады Гундосом. Накануне Гундос отнял данный магнитофон в фирменном магазине «Элис-Трейд», заехав при этом по роже продавцу и учинив громкий скандал, который многим запомнился… У Гундоса был очень характерный голос – противный прокуренный бас с неповторимым гнусавым прононсом. А у нас был имитатор-дилетант, окончивший в свое время эстрадно-цирковое училище, – боец группировки Бо Валера Федоров. Увы, талантливого имитатора за столь короткий срок отыскать было очень трудно, поэтому пришлось довольствоваться своим – доморощенным. Из всех голосов, записанных в первые сутки прослушивания телефона Татарина, Валера смог освоить лишь голос Гундоса – очень уж специфичный голосок! Вот от этого и пришлось плясать…

Глава 8

Информации о транспортировке «дури» и конкретном исполнителе акции, так называемом «курьере», в досье ПРОФСОЮЗА не было. Для ее получения нам было необходимо потрудиться самим, используя подручные средства и силы…

Вася Футбол занимал в кировской бригаде довольно важное место. Именно поэтому нам понравился его «Понтиак», который беспризорно стоял под забором дома на отшибе, что в самом конце улицы Трубной в Халтуринском районе. Наша городская братва бросает свои машины без присмотра в любой точке города, зная, что никто не смеет посягнуть на собственность бандита. Каждую бандитскую машину у нас знают в «лицо».

Итак, «Понтиак» Футбола прозябал под забором – хозяин совершал очередной визит к своей зазнобе Люське, и визит этот грозил затянуться надолго. Я, Стас, Саша Шрам и Коржик быстренько выбрались из «Ниссана» и пошли нарушать устоявшийся порядок вещей. А именно – угонять тачку бандита. Поднатужившись, мы метров на сто оттолкали «Понтиак» от забора, затем Коржик поковырялся в панели и с двух попыток завел двигатель.

В шашлычной на углу восьмого микрорайона было довольно людно: на большой площадке сидели человек пятнадцать мамедов, группками по три-четыре лица за столиком, и мирно пили чай.

Медленно проехав мимо чайханы, мы «нарисовались» – примерно треть чаепитчиков повернули в нашу сторону головы и кратко прокомментировали появление бандитской тачки. Одновременно я засек за третьим столиком от выхода с террасы хозяина заведения и толкнул Стаса:

– Давай, Стасик, делай.

Стас выбрался из машины, подошел к оградке террасы и подозвал мальчишку-полового, шнырявшего меж столиков с подносом.

– Пригласи Байрама, – вальяжно распорядился Стас, упаковывая в нагрудный карман полового десять тысяч. – Скажи – от Протаса людишки, хотят сообщить кое-что срочное…

Байрам неспешной походкой приблизился к «Понтиаку», пытливо рассматривая Стаса и пытаясь разглядеть, кто же там сидит в машине. Насчет первого у него все получилось как надо – мы специально показывали «стандартного» Стаса, чтобы у посетителей чайханы не возникло никаких сомнений в принадлежности «визитеров» к братве. А нас рассмотреть было проблематично, на всех тачках бандитов тонированные стекла – тоже своеобразная мода.

– Салам алейкюм, Байрам, муэлим! – проникновенно воскликнул Стас, раскрывая объятия Байраму. Это я его научил – две фразы на азербайджанском плюс ритуальные объятия – так принято у мамедов.

Байрам, так и не распознав в Стасе кого-то знакомого, тем не менее ответно растопырил руки, и они очень трогательно обнялись – я чуть не прослезился.

– Нэ вар нэ ех? – поинтересовался Стас, похлопывая дяденьку Байрама по спине и прочувствованно улыбаясь белозубым оскалом.

– Яваш-яваш, – вежливо ответил Байрам и тут же поинтересовался: – Нэ истэреэн?

Вот тут познания Стаса в азербайджанском резко прерывались: он продолжал по инерции улыбаться и хлопать глазами, собираясь что-то сказать.

– Ай балам! – нетерпеливо воскликнул Байрам. – Скажи, чего хочешь, э?

– Присядем, дяденька, – предложил Стас, вспомнив сценарий, – распахнул гостеприимно правую заднюю дверь «Понтиака» и вежливо склонился в поклоне.

Недовольно кряхтя, Байрам согнулся и полез в дверь – отказывать в таких мелочах при общении с братвой у нас, азербайджанцев (гы-гы!), не принято. Байрамова голова скрылась в салоне, мы с Коржиком в два смычка втащили аксакала в машину и, захлопнув дверь, одновременно наставили на него стволы.

– Тихо, ага, – вежливо предупредил Стас, усаживаясь на переднее место.

– Мы тебя в одно местечко свезем – потолкуем. Не вредничай – и останешься жив.

– Не стыдно? – укоризненно пробормотал Байрам, рассматривая наши с Коржиком лица, обтянутые черными чулками. – Прячете лица, сынки… Женский штаны на голова надел, э! Кто такой вообще?

– Поехали, – бросил Стас Коржику. – Времени в обрез…

За следующим же поворотом к нам присоединился Саша Шрам на «Ниссане». Коротко притормозив, мы со Стасом резво пересадили плененного агу, на голове которого к этому времени уже покоилась вязаная лыжная шапка, сели сами и сделали ручкой Коржику, умчавшемуся вдаль на бандитской тачке – отгонять на место…

Эта ампула с пентоналом была последней. Поэтому я очень осторожничал, отпиливая головку и наполняя шприц, одно неверное движение – и привет всей задумке!

Допрос Байрама был очень коротким. Как только начал действовать препарат, мы моментально выпытали все, что нужно, и препроводили Байрама в невменяемом виде в Верхний Яшкуль на патрульной машине мнительного Валеры Базырова. Там пленнику предстояло прожить с шапкой на голове три дня – ровно столько времени мы отводили на претворение в жизнь второй части «Троянского коня». В субботу утром – часиков в девять – из Москвы прибывает 319-й скорый Москва-Новотопчинск. Именно на нем будет курьер Гусейна с партией «чернухи» для Протаса. Партия приличная – 70 кило. Прячут ее в бункере с углем, «крыша» – московский обрусевший мамед, бригадир проводников. А курьер… курьер, спешу вас обрадовать, – один из младших братьев Гусейна – Сеид-Ага. Оказывается, братья-главари, несмотря на почтенный возраст, до сих пор не чураются коллективного труда на благо общины.

– Ой-е-ей! – испугался впечатлительный Стас, услышав имя курьера. – А не слишком ли круто? Тут ведь потом такое начнется! Выгребаться будем до скончания века!

– А недолго осталось, – успокоил я его. – Всего-то два года – потом двадцать первый грянет… Так что, Стасик, прорвемся – не дрейфь…

Вечером этого же дня мы со Стасом посетили Толстого. Помните бывшего приближенного Протаса, которого последний страшно обидел? Вот-вот… Толстый, оказывается, очень недурственно обходился без бригады – дела у него обстояли прекрасно. Он не так давно переехал в новую четырехкомнатную квартиру, благополучно пристроив свою «хрущобу»; заимел новенькую «Мазду» и не имел оснований жаловаться на жизнь.

– Знаете, у меня все есть, ребятки, – мудро заявил Толстый, выслушав нас со Стасом. – Так что… А если я сделаю то, о чем вы просите, я многим рискую… Впрочем, я рискую многим, даже если не сделаю то, о чем вы просите. Впрочем… Я помогу вам. Чтобы досадить этому жадному придурку, я готов… Однако как бы вам не пролететь с такими масштабами!

Мы ударили по рукам и вручили бывшему группировщику десять «лимонов» на командировочные расходы. Улететь в столицу он обещал сегодня же, ночным рейсом Новотопчинск – Москва. Дело в том, что младший братишка Протаса, студент Новотопчинского университета (юрфак), в данный момент находился в Москве на трехмесячных курсах подготовки для поездки с группой перспективных студентов в какой-то американский университет. Толстый, пребывавший со Снеговым-младшим в приятельских отношениях, должен был встретиться с ним вроде бы ненароком, повести в кабак и, ужрамшись вдрызг, поведать о деталях доставки «дури» для кировской бригады. На следующий день он должен был встретиться с братом Протаса и горячо попросить его, чтобы тот молчал о вчерашних пьяных базарах – а то Толстому головы не сносить!

Славе и Сереге Айдашину предстояло выяснить, в каком вагоне едет курьер, и вмонтировать четыре портативные видеокамеры и… и самим прибыть в этом же вагоне, прикинувшись обычными пассажирами.

…Пока наши оперативники развлекались в столице, мы даром времени не теряли. Машина тотальной слежки за фигурантами «Троянского коня», запущенная Славой Завалеевым, успешно функционировала, позволяя нам пребывать в курсе всех подробностей жизнедеятельности супостата, – опираясь на эти подробности, наш маленький коллектив доводил Гогу до «кондиции», выжидая, когда наступит удобный момент для последнего «нажима» на растревоженную психику бригадира.

Гога буквально рвался на части в бесплодных попытках отыскать невесть откуда свалившихся хулиганов. Октябрьская бригада забросила все дела и вела оперативно-розыскную работу. Уже к обеду следующего дня удалось установить принадлежность обнаруженного в парке магнитофона, что породило первый небольшой скандальчик между Гогой и Татарином. Мудрый Татарин взял Гундоса под защиту, заявив, что его лепший кореш не может сотворить такое мерзкое деяние, и бригадиры расстались недовольные друг другом.

«Пидарский накат» на Гогу не ограничивался ночной вакханалией. Ежечасно бригадиру звонили разные товарищи из разных мест города и довольно прозрачно намекали на его «немужиковское» прошлое. Пейджер у Гоги выдавал всякую информацию от неизвестного абонента из Сыктывкара. Гога ушел в себя, никуда не выходил и целый день сидел на балконе, потребляя неумеренно пиво, которое любил больше жизни. Сидел с телефоном в руках, ожидая сообщений от подчиненных о положительных результатах оперативно-розыскной работы. Положительных результатов, увы, не было. Подчиненные периодически привозили Гоге обнаруженные в разных местах города листовки. Все с тем же гомосексуальным уклоном – и все про Гогу. Гога те листовки рвал на части, топтал ногами и развеивал по ветру, бросая с балкона. Под домом образовывалась изрядная куча рваной бумаги, к которой подходить никто не решался – боялись… А разок случилась вообще жуткая «залипуха»… Гога ведь на балконе сидел безвылазно. А в парке с утра до вечера транслировали радиоконцерты. И вот, представьте себе, однажды, часиков этак в двенадцать на третий день после начала «телефонной войны», мощные репродукторы милым голосом молодой дамы передают на весь Октябрьский парк: «А теперь по заказу Сыктывкарского клуба секс-меньшинств передаем песенный привет собрату по убеждениям, проживающему в нашем городе, – Анджею Стадницкому…» И полились первые такты славненькой песенки: «…Медленно минуты уплывают вдаль, встречи с ними ты уже не жди…» Сказать, что Гога кричал в телефонную трубку, требуя немедленной расправы с коллективом радиоцентра, – значило поскромничать.

В пятницу Оксана проанализировала ситуацию и сообщила, что клиент дошел до кондиции – можно брать тепленьким. Мы со Стасом, Коржиком и Сашей Шрамом тут же прокатились к бару «Мария», где обнаружили припаркованный вопреки всем дорожным правилам посреди улицы «Шевроле» Гогиного приближенного Щуки. Стас – рубаха-парень – зашел в бар и, обнаружив отдыхающих в уголке Щуку с Сушкой, ласково сообщил им, что он из кировской бригады, а кировский бригадир, зная страсть Гоги к пиву, посылает ему подарок – два ящика сногсшибательного баварского пива, про которое никто, мол, ранее и не слыхивал! Поехали, заберем – здесь два квартала.

– Это небезопасно, – лениво сказал Щука.

– Что небезопасно? – удивился Стас. – За пивом ехать?

– Не… небезопасно пиво Гоге везти, – сообщил Сушка. – Он щас на взводе – что-нибудь не так ляпнешь – порвет. Щас лучше подальше от него держаться.

– Так давайте я вам пиво отдам, а вы к дому подъедете и позвоните. А он пиво получит и, глядишь, подобреет… А?

– Хм… ну, давай, – согласился Щука. – Только ты тогда с нами поедешь – если Гоге будет облом кого-нибудь посылать вниз, сам понесешь и скажешь ему че почем. Идет?

– Можно, – согласился Стас. – Пошли…

Через несколько минут Стас с «быками» забрали в подвале мелкооптового магазина-склада два ящика пива – оно действительно было необычным в своем роде; мы обыскали весь город и обнаружили три ящика безалкогольного пива с отвратительным вкусом, но с очень красивыми этикетками – и поехали к Гогиному дому. Я, Саша Шрам и Коржик на почтительном удалении ехали вслед за ними в готовности приступить к экстренным действиям.

Звонить Гоге не пришлось – бригадир сидел на балконе и, едва «Шевроле» Щуки подрулил к дому, свесился вниз, наблюдая за машиной.

– Что?! – нетерпеливо спросил Гога, когда Щука высунулся из машины. – Что там?! Есть что?!

– Не-а, – опасливо ответил Щука. – Мы того… пиво тебе привезли, от кировцев – тама, у подъезда, два ящика. Спусти Ухо – пусть заберет…

Вопреки опасениям Щуки, Гога ничего спрашивать не стал – утратив интерес к происходящему, он крикнул:

– Ухо! Бегом вниз – пиво притащи… – И вернулся на прежнее место.

Ящики с пивом действительно стояли у подъезда. А еще у этого подъезда стоял наш «Ниссан»: воспользовавшись тем, что с этой стороны дома балконов нет, мы безнаказанно подрулили вплотную к блоку и ждали.

– Фу, пронесло, – облегченно выдохнул Щука, когда Сушка тронул «Шевроле» с места, выезжая на шоссе. – Ну, братуха, и тебе повезло, – он обернулся к сидевшему сзади Стасу и поперхнулся: «братуха» держал в руках два револьвера, направляя стволы в спины «быкам», и загадочно улыбался.

– Я международный террорист-маньяк, – сообщил Стас, демонстративно взводя курки. – Только пикните – обоих пришью! Поезжай вперед – и без фокусов у меня!

А мы в это время забрали пиво и приняли на борт спустившегося олигофрена, который и не думал сопротивляться, выслушав подходящее к случаю объяснение.

– Гога пиво любит? – ласково спросил я коротыша.

– Любит! – утвердительно кивнул огромной башкой олигофрен. – Ой любит! Давай пиво – где?

– Пиво – это успеется, – покровительственно сообщил я. – Садись – поедем Гоге радость делать.

– А Гога знает? – поинтересовался коротыш, забираясь в салон «Ниссана».

– Обязательно, – подтвердил я, когда Ухо захлопнул за собой дверь. – Конечно, знает. Гога говорил, что Татарина надо наказать?

– Наказать, наказать! – жизнерадостно подпрыгнул на сиденье коротыш. – Звонит, сука, пидаром обзывается! Магнитофоны вешает, сволочь! Гога сердится, сердится – вот. – Ухо задрал футболку и продемонстрировал огромный синяк на ребрах. – Бьет Гога – очень сердитый!

– Больше не будет, – пообещал я. – Сейчас поедем – накажем Татарина, вот будет Гоге сюрприз! Он страшно обрадуется и тебя наградит – ты же тоже будешь участвовать!

– Я сильный! – горделиво приосанился Ухо, сгибая руку и демонстрируя огромный бицепс. – Могу порвать!

– Вот и отлично, – обрадовался я, обнимая урода за плечи и ласково поглаживая его по квадратной шишкастой башке. – Едем…

Неподалеку от выезда из города нас ожидал «уазик» Валеры Базырова, к которому на сей раз ввиду сложности «груза» были приставлены два бойца из группировки Бо. Мы объехали «уазик» и остановились спереди – пока Стас передавал «быков» конвоирам, я ударно заговаривал Ухо, суля ему сногсшибательные перспективы. Затем «уазик» упылил на выезд, мы переложили в багажник «Шевроле» «домашние заготовки» и уселись в тачку «быков».

Ресторан «Кристалл», который располагался в отдаленном уголке привокзального парка, служил любимым местом отдыха бригадира вокзальной бандгруппы и его приближенных и являлся личной собственностью Татарина, его любимым детищем: Татарин поднял из руин это заведение и сотворил из забегаловки конфетку, на которую любо-дорого было поглядеть.

Подъехав к ресторану, мы натянули на головы черные чулки и заставили Ухо то же самое сделать.

– Это тайна! – загадочно сказал я, протягивая коротышу чулок. – Чтобы Татарин не догадался.

Заправляла рестораном подружка Татарина – Эльвира. Поскольку посторонние в «Кристалл» ни под каким соусом не забредали, да еще в столь раннее время, реакция Эльвиры на наше появление была адекватной – едва мы всем гамузом вперлись в зал, вооруженные ломами и канистрами с бензином, дородная деваха онемела от возмущения и с ходу попыталась набрать какой-то номер на мобильном телефоне, торчавшем из кармашка ее накрахмаленного передничка.

– Отставить! – гаркнул Стас. – Жить хочешь – выметайся отседа! Ну!

Эльвира – умная дамочка – тревожно взвизгнула и выбежала вон из зала. За ней последовали полуодетые девы, извлеченные Коржиком из недр ресторана, а вместе с девами – трое мужиков, которые не пожелали конфликтовать.

– Гога говорил, что Татарина надо наказать? – уточнил я у Уха.

– Наказать, наказать! – радостно вскричал коротыш. – Жопу раздербанить – Татарину, Гундосу! Всем, всем! Магнитофон вешали, звонят, козлы! Наказать!

– Ну и ладушки, – констатировал я. – Это – логово Татарина. Щас тут все раздербаним к чертовой матери и подожжем. Вперед! Давай, парни!

Парни дали. Стас и Коржик за двадцать секунд превратили нарядно убранный бар в помойку; я между тем вдумчиво расчленял видеодвойку и музыкальный центр, не забывая поглядывать на часы. У нас имелось от силы пять минут – после окончания этого срока вполне могли подтянуться оповещенные Эльвирой завсегдатаи заведения. С минуту посозерцав действо, коротыш Ухо вдруг дико взвизгнул от восторга, подпрыгнул на месте и, метнувшись на террасу, мощным движением выломал стойку, отчего крыша веранды одним боком завалилась на пол. Затем он вернулся в зал и моментально включился в деструктивный процесс, работая минимум за четверых – природа-мать, обидев коротыша умом, взамен наградила его поистине чудовищной физической мощью.

Звенела посуда, лопались стекла, столики, раздробленные ломами вдребезги, вылетали наружу, выпотрошенные кресла тяжко бухали в осыпавшееся мозаичное панно – ресторан стремительно превращался в руины. Через пять минут после начала деструкции мы разлили бензин, подожгли ресторан и умчались на реквизированном у «быков» Гоги «Шевроле».

– Давай беги к Гоге, – высаживая коротыша у подъезда Гогиного дома, напутствовал его я. – Вот тебе пиво – тащи. И смотри пока ничего ему не говори – пусть сюрприз будет! Смотри!

– Сюрприз, сюрприз! – радостно пробормотал коротыш, ловко ухватывая ящики с пивом.

Спустя десять минут мы присоединились к дежурившим в пятистах метрах от шестнадцатиэтажки «слухачам». Разговор между Татарином и Гогой был эмоционально насыщенным и предельно враждебным.

– Ты че, паря, совсем навернулся? – очень спокойно спросил Татарин, едва Гога взял трубку.

– Не понял! – взвился Гога. – Че ты хочешь, Татарин? Че ты хочешь?!

– Да ты не ори, идиот, – тебя слышно! – медленно проговорил глава вокзальной бригады. – За беспредел ответишь по полной программе, индюк. Ты понял?

– За беспредел?! – Гога нервно взвизгнул на последнем слоге. – Да ты совсем офуел, братуха! Ты че добиваешься своими выкрутасами, а? Ты че тут вытворяешь, а?! Звонки, бля, листовки, магнитофон… да я тебя…

– Не гони понты, Гога, – мрачно посоветовал Татарин. – Ты думаешь, если твои уроды понадевали чулки, то их никто не узнал? Надо было и на тачку надеть чулок, придурок! А на твоего урода Ухо вообще что-нибудь типа мусорного железного бака – его за версту в толпе видать! Тоже, понимаешь, мало, сам пидар – окружил себя дегенератами пидарского вида! Тьфу!

– А-а-а-а! – взбешенно заорал Гога. – Ты ответишь за это, чмо! Я тебя сам оттарабаню перед всем вашим кодланом! «Стрелка»!!! «Стрелка»! Сейчас, немедленно, сию минуту!

– Где? – хладнокровно поинтересовался Татарин. – Когда? И с каким расчетом?

– У сталелитейного, бля! Через сорок минут! – хриплым шепотом известил оппонента Гога – голос сорвал. – Весь кодлан бери – мы вас, суки, в клочья рвать будем за ваши выкрутасы!

– Понял! – удовлетворенно констатировал Татарин. – Всем пидарам – привет! – И отключился…

Дожидаться, когда Гога закончит обзванивать своих приближенных, объявляя полный сбор, мы не стали. Прямо из машины я вызвонил Сухова и елейным голосом поинтересовался:

– Здоровье как, Андрей Иванович?

– Твоими молитвами, – сухо ответил прокурор. – Чего?

– Есть прекрасный вариантец прослыть беспощадным и везучим истребителем преступного мира, – сладкоречиво пообещал я. – Как вы относитесь к массовым арестам, дорогой вы наш?

– Ты опять за свое! – скорее утвердительно, чем вопросительно воскликнул Сухов. – Бросил бы ты это дело, а, Эммануил?

– Вот щас все брошу и пойду бросать это дело! – язвительно высказался я и с ходу перешел к проблеме: – Через полчаса у сталелитейного комбината будет «стрелка». Нет, скорее «копье» – «стрелкой» обзывать такое грандиозное мероприятие – язык не поворачивается. Минимум – сто «быков», Андрей Иванович! Минимум… Все будут вооружены, и будут они беспощадно истреблять друг друга. Так что подъезжайте с СОБРом, ОМОНом и полком ППС и вяжите – минут через пять после начала. Полагаю, за пять минут они вполне управятся, и вам будет работы вчетверо, а то и впятеро меньше… Ну как?

– Ты не шутишь, Эммануил? – тихо спросил Сухов, кажется, голос у него мгновенно сел до шепота. – Это… это что? Откуда это?

– Вы же сказали: «Попроси их пострелять друг в друга». Я попросил, – скромно сообщил я. – Информация достоверна на две тысячи процентов.

– Если это так, Эммануил… кхм-гхм… – Сухов на пять секунд задумался. – Если это так, тогда… это просто беспрецедентный случай, малыш! Это будет самая крутая операция за всю историю России!

– Это так, так – можете мне верить, – уже сердито заверил я собеседника. – Только вы поторопитесь – надо же всю эту скоропалительную операцию организовать! Просто так, без боя, остатыши расстрелянных бригад вам не сдадутся – это я вам обещаю.

– А вот это уже не твои проблемы, – жестко сказал Сухов, обретая командный голос – шепот куда-то пропал. – Кто и кто?

– Вокзальная и октябрьская, – сообщил я. – У Гоги – что-то около семидесяти – ну, все там не будут наверняка. У Татарина – около сорока, а вот тут могут прибыть все, им собраться – раз плюнуть.

– Спасибо, Эммануил, – деловым тоном молвил Сухов. – И отстань от меня – я пошел работать!

– Ну что – поедем посмотрим? – предложил я по окончании разговора с прокурором.

– Ну их в зад! – не одобрил мое предложение Стас. – Поедем лучше домой, примем душ и пожрем… Я после таких мясорубок потом спать не могу спокойно…

Ближе к вечеру, когда мы уже вполне насладились лицезрением местного канала телевидения, изнемогающего от внезапно нахлынувшего потока криминальных новостей, и до одури наслушались радиосводок, очень напоминавших фронтовые сообщения Совинформбюро периода 41 – 45-го гг., позвонил из Москвы долгожданный и невесть куда утратившийся Слава Завалеев.

– У меня все пучком, – сообщил он ленивым голосом – признак довольства бывшего кагэбэшника своей работой. – И вагон нащупали, и камеры установили… короче, ужинаем сейчас в привокзальном кабачке, делать нам нечего.

– Приятного аппетита, – пожелал я. – Сами как?

– Билеты на руках – в 22.10 отправляемся. Вагон СВ, между прочим, это тебе не хухры-мухры… В общем, завтра встречайте вечерком – примерно в это же время. Поезд почти сутки идет.

– А что – бригадиры поездов всегда в вагоне СВ путешествуют? – удивился я.

– Не знаю насчет остальных, но этот пожелал именно в СВ, – ответил Славик и тут же озаботился: – Как там у вас?

– У нас разгул преступности, – скучным голосом сообщил я. – Бандиты совсем оборзели: представляешь, средь бела дня две группировки в полном вооружении намастырились счеты сводить! Не поделили там чего-то, что ли! Наше телевидение только об этом и трещит – замучились слушать.

— Да ты что! – возмущенно воскликнул Слава. – Во дают! Управы там на них нет… Нет, ты посмотри, а! Стоит мне только уехать, как у вас сразу бардак там! Никуда не годится, ни-ку-да! И много народу поубивали?

– Пока передали, что около трех десятков убито наповал прямо во время побоища – и человек сорок ранено. А потом их стала брать милиция и угрохали еще полтора десятка. Но это пока предварительные данные – дело в том, что боестолкновения в городе продолжаются – в разных местах отдельные группки уцелевших бандитов продолжают сводить между собой счеты. Обещали, что к завтрашнему утру всей это вакханалии положат конец. Вот.

– Ну, смотрите у меня там! – начальственным голосом пожелал Славик и поинтересовался как бы между делом: – А что – наш молодой приятель своему братику не звонил?

– Звонил, – ответил я. – Все тип-топ… Все, короче, передал, как надо было. А братик – сволота – сильно заинтересовался, как там поживает наш другой приятель – который Толстый. Мне кажется, нам надо будет его поберечь в течение этих суток. А то мало ли… В принципе в аэропорту и на вокзале стоят человечки нашего общего друга с фоторожей этого приятеля – который толстый. Как только он прибудет, они его тут же и изымут из оборота – до определенного момента.

– Это хорошо, – похвалил Слава, – однако, полагаю, если все пойдет как надо, этого толстого приятеля беречь особенно долго не придется… Ну, бывайте – встречайте завтра…

В субботу мы активно отдыхали, слушали средства телерадиовещания, анализировали имевшуюся у нас информацию. В четверг и пятницу между представителями азербайджанской общины и бригадиром кировцев имели место некоторые недоразумения, которые, впрочем, как выражаются криминалисты, «за отсутствием состава преступления» самоликвидировались. Гусейн сильно интересовался, куда это запропастился его братишка Байрам. Протас, естественно, совершенно искренне заверил Гусейна, что ничего не знает. Поскольку мамеды люди обстоятельные и вдумчивые, они всегда тщательно разбираются в обстоятельствах своих заморочек, а уже потом начинают откручивать головы виновным. «Разбор» был тщательный, но результата в практическом плане не имел. Футбол сумел подтвердить свое алиби на тот момент, в который Байрам исчез, – а то, что много народу видели его тачку у шашлычной и подтверждали, что Байрам сел в нее после разговора с каким-то «быком», уликой не являлось. Ну подумаешь, тачка! Может, в природе Новотопчинска существует еще такой же «Понтиак», а то и несколько. Короче – отстаньте, ребята, мы тут ни при чем! Мамеды отстали, но затаили недоверие, граничащее с подозрением. Гусейн распорядился активизировать поиски и сообщил в телефонном разговоре некоему Толику (мы решили, что это какой-то мент или фээсбэшник, на «полставки» работающий на мамедов) все обстоятельства дела, присовокупив, что он, Гусейн, уверен, что это – дело рук хитрого Протаса, который затеял какую-то игру. И пусть Толик бросит все силы на выяснение обстоятельств пропажи брата…

А вечером мы всей капеллой выехали на вокзал: посмотреть, как прибудет московский поезд. Поезд – прибыл с получасовым опозданием, и на перроне его ожидали сотрудники милиции в большом количестве. Когда из вагона № 12 вынесли на носилках три трупа, мы протиснулись поближе к эпицентру событий и послушали, что болтают промеж себя праздные зеваки.

– Завалили лихо… В чулках они были – рожи страхолюжные! А потом стоп-кран дернули на перегоне и укатили на какой-то нерусской машине – на нашу «Ниву» похожа, только больше… Да на Сергеевской они зашли, я вам говорю! Последняя станция перед пригородом… Я их видел – они мне еще тогда не понравились… Что-то будет – подумал еще! – И в таком же духе – до бесконечности, знаете, наверно, как любят праздные зеваки обсуждать экстраординарные события, невольными свидетелями которых им посчастливилось стать.

Слава с Серегой держались до последнего: ждали, когда опергруппа наберет очевидцев для предстоящего расследования. Вышли они в числе последних пассажиров – самых опытных и наученных нелегкой жизнью не встревать в дела криминального характера.

– Чисто они сработали, – похвалил Слава убийц по дороге в город. – Никто ничего не видел – враки все это… Я специально перед Сергеевской вышел в коридор и стоял напротив купе – делал вид, что на природу любуюсь. Так и знал, что на Сергеевской они зайдут – очень удобный вариант. Там поезд стоял буквально с минуту – они заскочили, – видел какое-то движение в тамбуре, потом из тамбура проводник прошел в свое купе – и тишина. Они в тамбуре остались – наверно, сказали проводнику, что покурят до пригорода – мест-то все равно в вагоне не было. Наверно, бабки дали ему за «подвоз»… А потом… Потом какой-то здоровый парниша очень грамотно заблокировал дверь из служебного отсека в пассажирский: спиной вперед приблизился и встал – ничего не видать. Постоял он минуты две – от силы три, ну и… короче, потом он отошел, и в этот момент поезд резко дернуло – стоп-кран сработал… На перегоне их джип ждал – метрах в ста стоял от полотна, в березовой рощице. Они очень быстро к нему пробежали – это я видел, – волоча с собой мешок какой-то. Сели и укатили. Естественно, ни номеров машины, ни даже точной марки джипа никто следствию не сообщит – я ж говорю, специально смотрел, и то лишь мельком сумел разглядеть. Вот и все.

– А как с камерами? – поинтересовался я, когда Слава с Серегой выходили из машины в центре города.

– Вечерком наведаемся в вагонный парк и снимем, – успокоил меня Слава. – А сейчас – отстаньте! Дайте с семьями пообщаться…

Просмотр оперативной видеозаписи состоялся в штаб-квартире в два часа пополуночи – раньше подобраться к вагону не получилось, там допоздна работали криминалисты ЛОМа[1], в юрисдикцию которых входило это расследование. Любопытная Оксана ради такого дела бросила мужа и примчалась среди ночи, раздувая ноздри в предчувствии невероятного зрелища. Зрелище было ничего себе… Камеры, установленные в тамбуре, купе проводника, служебном отсеке и купе бригадира, бесстрастно зафиксировали картину преступления во всех подробностях… Вот Протас, Футбол и еще какой-то парниша, похожий внешне на Стаса (хи-хи!), поднимаются в тамбур и разговаривают о чем-то с проводником (запись немая). Передают деньги и остаются в тамбуре… Затем один из троицы – похожий на Стаса – пытается открыть бункер с углем какими-то хитрыми ключами – но не тут-то было! В дверь бункера врезан дополнительный замок. Ребята пытаются отжать дверь и сильно давят на нее – очевидно, издавая при этом страшный шум. В тамбур выходит проводник – дверь в служебный отсек остается открытой… В этот момент из купе бригадира выглядывает Сеид-Ага и узнает Протаса – улыбаясь, протягивает к нему руки… Протас обнимается с братом Гусейна, а в это время мимо них протискивается «Стас» и задницей вперед движется к двери в пассажирское отделение. Блокирует дверь… Протас натягивает на голову чулок и достает пистолет – то же самое делает Футбол. На лицах Сеид-Аги и бригадира поезда – страшное изумление и испуг. Лица проводника в этот момент не видно – его заслоняет широкая спина Протаса. Протас протягивает руку к Сеид-Are и что-то требует. Горькая гримаса застыла на лице Сеид-Аги: он что-то говорит Протасу, вытаскивает из нагрудного кармана рубашки ключ и презрительно бросает его на пол… Протас поднимает ключ и передает его Футболу. Футбол открывает дверь в бункер с углем и залезает туда наполовину – что он там делает, не видно. Затем Футбол выволакивает из бункера здоровенный и, по всей видимости, тяжелый мешок – Футбол телесно крепок, под стать Протасу, но мешок тянет с трудом… Протас вынимает из кармана нож и протягивает его Футболу – тот ковыряется ножом в мешке, достает на кончике какую-то черную вязкую массу и нюхает ее, затем пробует на язык – для этого ему пришлось приподнять чулок… Вот Футбол показывает Протасу большой палец – все тип-топ, братишка! Протас улыбается чулковоискаженной гримасой, упирает глушитель пистолета в грудь Сеид-Аги… Тело Сеид-Аги влетает в купе бригадира – на груди расплывается пятно. Протас поочередно стреляет в грудь бригадиру и проводнику, затем Футбол добавляет каждому контрольный выстрел в голову… Футбол с Протасом закрывают купе бригадира на ключ и, сорвав стоп-кран, вместе со «Стасом» выскальзывают из тамбура… Вот, собственно, и все. Камеры продолжают работать еще полтора часа и записывают все перипетии обнаружения преступления – Слава забыл выключить импульсопередающее устройство.

– Переснимем? – предложила Оксана. – У них же нет аппаратуры для просмотра таких кассет…

– Обойдутся, – отказывается Слава. – Аппаратуру они найдут, это не проблема… Просто в первоначальном варианте оно всегда того… убедительнее, что ли…

На следующий день, в два часа пополудни, мы с Коржиком на моей наконец-то расконсервированной «Ниве» подъехали к дому Гусейна. Я, нехорошо ухмыляясь, вылез из машины и направился к калитке, у которой толпилась целая куча представителей мамедского племени. Наверно, то, что я собирался посетить главу рода Аллахвердиевых, входило в планы аналитиков ПРОФСОЮЗА – все к тому и шло. Но то, что я собирался сделать наряду с передачей оперативных записей, полагаю, никому из этих башковитых специалистов тайной войны и в голову прийти не могло.

– Назад хади, маладой, – заступил мне дорогу плечистый мамед с недобрым взором – один из многих дежуривших с черными повязками у калитки. – Сэгодня нэт дел – траур у нас.

– Я к Гусейну – по поводу обстоятельств смерти его брата, – прошептал я в волосатое ухо. – Надо бы поговорить без свидетелей… А?

– Жды зыдэс, – распорядился мамед и пулей умчался в дом.

Через три минуты я беседовал с Гусейном в просторной комнате с приспущенными шторами – глава рода был задумчив и хмур.

– Примерно треть подвижного состава класса «СВ» в свое время оборудовалась специальными устройствами для видеозаписи, – вдохновенно врал я собеседнику. – Получилось так, что вагон, в котором убили вашего брата, входил в это число… Мой приятель – бывший кагэбэшник – заинтересовался этим делом и сегодня ночью проверил, есть ли в этом вагоне камеры и… и работают ли они…

– И он их нашел и отдал тэбэ, – продолжил Гусейн. – Давай по сущэству, синок… У тэбя ест пльенка?

– Есть, – признался я. – Понимаете, это такие устройства… – Тут я начал сочинять правдоподобную версию о последних достижениях НТР и их использовании в оперативно-розыскной работе.

– Нэ надо, – остановил меня Гусейн. – Остав эти подробности для других ыдиотов – мнэ нэ надо… Что ты хочэшь?

– С месяц назад я подрался с вашими людьми, – перешел я к сути проблемы, – один из них скончался…

– Я знаю, – Гусейн мудро прикрыл глаза. – Ты кровник нашего рода… Ты хочэшь прощэния?

– Хочу, – сказал я. – Помирите меня с родственниками убитого… ммм… умершего… Тогда я отдам вам пленку. Там все записалось…

– Кто? – тихо спросил Гусейн. – Ти его знаищь? Кто на пльенке?

– Там… Протас, – выговорил я и затих-съежился под тяжелым взглядом аксакала.

С минуту Гусейн молча смотрел в сторону и перебирал костяные четки.

– У мэня заражьдайтса стращьный падазрэнья, синок, – тяжело вздохнув, сообщил Гусейн. – Ты бил во враждэ с Протасом – я знаю… Ти бил с нами во враждэ…

– Может, это я заставил Протаса убить вашего брата? – вкрадчиво поинтересовался я. – Может, это именно я все так подстроил, чтобы с вами помириться? Поймите – тот факт, что в этом вагоне оказались камеры и об этом знал мой приятель, – чистейшая случайность…

– Ладно, – Гусейн махнул рукой. – Нэ надо… Нэ надо лишних слов. Пльенка-гидэ?

– Сначала мир – потом пленка, – твердо сказал я. – Пленка в надежном месте…

Спустя полчаса я имел честь являться свидетелем и основным участником уникальной процедуры из разряда «шариатских устоев». В просторном дворе каменного дома, расположенного метрах в трехстах от усадьбы Гусейна, мне оказывали – совершенно бесплатно, прошу заметить! – тотальные парикмахерские услуги. Во дворе толпилась куча народу – все стояли молча и торжественно, созерцая с любопытством картину летней цирюльни, – а меня брил опасной бритвой старший брат убитого мной в драке Рашида. Тот самый толстяк, который в свое время очень громко забодал головой мусорный бак на овощном рынке. Брить, собственно, было нечего: на голове моей за столь непродолжительный срок успела отрасти сантиметровая щетина. Я вздрагивал и старался держать глаза широко открытыми – вдруг сосредоточенно сопящий брат убитого ударится в чувства и полоснет острой бритвой по горлу?! Поверьте – эти мгновения в моей жизни были не из самых приятных, и в процессе бритья я постарел лет на десять. Закончив брить мой череп, Муслим – так звали брата убитого – тяжко вздохнул, чуть помедлил и принялся брить мне подбородок и щеки. Оказалось, что я очень кстати поленился побриться сегодня утром – щетина место имела.

– А что – положено брить также и… бороду? – шепотом поинтересовался я у Муслима, когда он уже заканчивал процедуру и стало ясно, что резать меня здесь никто не собирается.

– Нэ знаю! – так же шепотом ответил Муслим. – Перьвий раз брею кровьник. Обично ми их убиваим… Но, раз Гусейн сказал, – значит, надо…

Закончив бритье, Муслим поднял меня с табурета, вылил на голову ведро воды – старейшины во дворе что-то пролопотали скороговоркой, вздев руки к небу, – и, обняв меня, громко сказал что-то по-азербайджански. Я работал в свое время в Баку и кое-что по-азербайджански понимаю. Но сейчас разобрать ничего не сумел – по всей видимости, Муслим произнес какие-то ритуальные фразы.

– Ти хороший баец – настоящый джигит, – перевел мне Муслим. – Рашид бил сам виноват – упал он. Ти – нэ виноват! Тэпэр ми друзия – можешь кулят спакойно…

Спустя полчаса я передал Гусейну четыре компактные кассеты и убыл восвояси. А еще через два часа мы смогли прослушать телефонный разговор Гусейна с Протасом – Гусейн позвонил первым.

– У тебя траур – я знаю, – вежливо сказал Протас, когда Гусейн назвался. – Может, отложим дела на потом?

– Траур – трауром, а дела – делами, – так же вежливо сказал Гусейн. – Как обычно – в «Марии». Бабки вазмы, прихады. Товар будэт со мной. Давай – черэз сорок минут…

Спустя сорок минут Протас уже заходил в небольшой уютный дворик кафе «Мария», что в самом центре города. Дворик хорошо просматривался с дальних подступов, и из «Мицубиси» Славы Завалеева открывался великолепный ракурс для съемки аж с трех видеокамер, которые мы включили, как только бригадир кировцев открыл ажурную калитку оградки.

– А если они в помещение зайдут – тогда как? – возбужденно пробормотал мнительный Стас, щурясь в окуляр видеокамеры.

– Тогда будет хуже, – флегматично сказал Слава. – Но все равно: мы снимем, кто зашел и кто вышел – будет вполне понятно, что там произошло…

Опасения Стаса оказались напрасными. Спустя пять минут к ресторану подкатила «Газель», из которой выскочили четверо автоматчиков в черной одежде, с масками на лицах. Вставив стволы между прутьями оградки, автоматчики в четыре смычка расстреляли Протаса со свитой – те даже вскочить не успели – и мгновенно смылись…

Просмотрев видеозапись в штаб-квартире, Слава удовлетворенно заметил, что цель достигнута: несмотря на маски, во всех четверых налетчиках угадывались лица кавказской национальности, кроме того, камера Стаса запечатлела водилу-мамеда и… сидящего справа от водилы Гусейна!

– Принято! – воскликнул Слава, передавая кассеты Сереге Айдашину. – Смотри, – подбросил, – и уматывайте оттуда! Не хватало еще объясняться с этими придурками-кировцами…

Спустя час Серега возвратился и доложил: кассеты подброшены к порогу квартиры Васи Смыка – левой руки Протаса. Какая-то женщина открыла на звонок и кассеты забрала. Вот…

А еще спустя три часа в городе имела место полномасштабная война между кировцами и мамедами. Первые отлавливали вторых в самых различных местах и без всяких предисловий расстреливали из всего, что под руку попадется. Вторые тоже в долгу не оставались – в результате для органов правоохраны образовалась изрядная работенка…

В воскресенье утром я позвонил Сухову и попросил о встрече. А еще я попросил, чтобы на этой встрече присутствовал, по возможности, естественно, начальник УВД. Точнее – новый начальник УВД, недавно назначенный.

– Ты что там опять мудришь, Эммануил? – недовольно поинтересовался Сухов. – Опять что-то напридумывал?

– Это – для всех! – торжественно объявил я. – Я хочу предложить вам уникальный проект. Не пригласите начальника УВД – пожалеете…

На торжественную встречу я прихватил Славу Завалеева – для поддержки штанов, как говорится.

– Я наслышан о твоих похождениях, Эммануил, – с ходу предупредил меня начальник УВД – подтянутый, спортивного вида дядька лет сорока – сорока двух. – А потому буду относиться к тебе с крайней осторожностью и вниманием… Но могу обрадовать – ты невиновен… Постановление о прекращении уголовного дела вынесено, твой побег мы… кхм-гхм… ну, скажем так, не засчитали… Так что – можешь гулять свободно.

Спасибо – поблагодарил я и перешел к делу: – Вы хотите избавиться от всей нашей братвы? Очень быстро и практически бескровно?

– Мы уже от нее избавились, – снисходительно сообщил начальник УВД. – Благодаря стараниям областного прокурора у нас на данный момент в производстве находится чуть ли не три сотни уголовных дел.

– Пройдет совсем немного времени, и они будут работать в прежнем режиме, – успокоил я начальника. – Кроме того, вы ведь повязали лишь представителей вокзальной и октябрьской группировок. Ну, допустим, сейчас вы сможете растрепать мамедов и кировцев… Но ведь это лишь треть всего объема… А я предлагаю вам искоренить сам институт братвы в нашем городе. Поэтапно – в три приема. Причем затрат для этого со стороны государства не потребуется никаких. Ну как?

– Ну давай – излагай, – согласился начальник УВД. – Если будет убедительно – посмотрим…

Эпилог

В понедельник утром ездили смотреть на молодого грузина. В 10.00 должен был состояться Совет директоров фирмы, на котором собирались зачитать завещание Дона, со дня смерти которого прошел ровно месяц. В принципе мне этот молодой грузин – двоюродный племянник Дона, который прибыл за наследством из солнечной горной страны, – был глубоко до лампочки. Пусть себе правит на здоровье фирмой и благоденствует – я в этой организации уже не жилец. Но мне требовались деньги – совсем немного, миллиарда этак полтора «деревянными». Мы договорились с начальником УВД и Суховым, что я создам охранную фирму «Гарант» – в противовес издыхающему в Центральном районе рэкету. Понимаете, времечко больно удобное – жалко возможность упускать. В общем, мы с Бо берем под «крышу» Октябрьский район и вокзал – хозяев там сейчас нет. Берем цивилизованно и вполне законно: бойцы Бо будут охранять торговые точки и следить, чтобы никто из левых не залез на нашу территорию. А через пару недель, когда всем нашим коммерсантам понравится новая форма защиты – без насилия, издевательств и шантажа, – мы собираемся организованно наехать на центральную и халтуринскую бригады. Начальник УВД согласился закрыть глаза на предстоящую «войнушку» – его подкупило то обстоятельство, что у Бо в группировке практически все бойцы – выходцы из внутренних войск и правоохранительных органов. «Красная бригада» – так он их обозвал… Так вот – для организации охранного предприятия мне нужны полтора миллиарда. Я хочу шантажировать грузина. После оглашения завещания ему будут вручены ключи от сейфа Дона – в этот момент Слава Завалеев должен мне позвонить, и тогда мы со Стасом, на правах своих, спокойно зайдем в головной офис. И… ворвемся в кабинет Дона с обнаженными стволами. В сейфе Дона хранятся четыре левых гроссбуха, в которых отражены все криминальные и полукриминальные дела фирмы – связи, каналы, порядок отмыва «черного нала» и так далее. Материал достаточный, чтобы пересажать весь Совет директоров и пустить фирму с молотка. Полагаю, молодой грузин не дурак и сделает правильный выбор. Лучше отдать полтора миллиарда, чем лишиться такой кормушки и грядущего положения в обществе. Но это не все… Вторым пунктом моего шантажа будет полный отказ нового президента фирмы от связей с братвой. Фирма больше не будет отмывать «черные деньги» бандитов. Она вполне обойдется без их услуг, заключив выгодный контракт с вновь образованным охранным предприятием «Гарант», генеральным директором которого будет являться ваш покорный слуга. Неплохо задумано, правда?

Без десяти десять у главного входа в головной офис притормозила «Ауди» кирпичного цвета – не первой свежести. Из нее выбрались трое носатых молодых людей – очень представительные на вид – и скрылись в дверях офиса.

– Ничего, родные мои, – пробормотал я. – Скоро на «шестисотом» будете кататься… Если будете дядю Профессора слушаться…

Спустя пятнадцать минут грузины стремительно выскочили из офиса, сели в «Ауди» и укатили. Звонка от Славы не поступало.

– Что за черт? – удивился я. – Или фирма настолько прогорела за месяц, что грузину и брать ее страшно? Вот это мы влипли!

Из дверей центрального входа показался Славик и замахал мне рукой. Пожав плечами, я вылез из «Ниссана» и направился к нему. Стас увязался за мной.

– Стас, останься, – распорядился Слава. – А ты, Бак, – бегом наверх. Тебя приглашают на Совет директоров…

Через три минуты я сидел за длинным столом и с удивлением рассматривал глазевших на меня деловаров – ситуация была более чем странная.

– Еще раз зачитываю текст завещания, – председатель центральной нотариальной конторы встал и, многозначительно посмотрев на меня, принялся читать: – «Пребывая в здравом уме и твердой памяти, завещаю все свое недвижимое имущество (список № 1), денежные средства (список № 2) и контрольный пакет акций фирмы, дающий его обладателю право на пост президента фирмы, своему сыну – Бакланову Эммануилу Всеволодовичу…»

Что-то случилось с моими глазами – на мгновение я перестал видеть. Как? Как он сказал? Сыну?

– Далее приложены доказательства, что вышеозначенный Бакланов в действительности является сыном Чанкветадзе, – для тех, кто пожелает оспорить факт отцовства, – прокаркал председатель и подвинул ко мне кипу бумажек, скрепленных степлером. Какие-то медицинские свидетельства, справки, фотографии и… пожелтевший листок, исписанный почерком моей матери. Подвинув к себе бумажки, я прочел первое, что попало в поле зрения: «…он все больше и больше похож на тебя, Дон. Сева нервничает – мне кажется, он догадывается, что это твой сын. Я тебя очень прошу – знаю, что ты настоящий мужчина и поддержишь меня. Пожалуйста, если Сева приедет разбираться, уверь его в обратном. Уверь его, что между нами ничего не было, – ты же можешь, ты такой умный… Я хочу, чтобы Сева чувствовал себя отцом, а не страдал от неопределенности. У ребенка может быть один отец, Дон, – помоги мне сделать так, чтобы все утряслось…»

– Мне… выйти, – тихо просипел я, дергая ворот рубашки и вставая со стула, – я – мигом…

Мигом не получилось – я провел в уборной около десяти минут. Стоял над умывальником, смотрел на льющуюся воду и периодически смачивал виски. Водочки бы сейчас грамм этак двести… Господи, все это время Дон знал, что я его сын. А я, придурок, ни о чем не догадывался – все думал, что он так хорошо ко мне относился из-за моих непревзойденных качеств… Дурак самонадеянный…

Через некоторое время я немного пришел в себя и вернулся в кабинет Дона… простите – в мой кабинет. Выслушав полный текст завещания, я отобрал у нотариуса ключи, вскрыл сейф и извлек четыре толстенных гроссбуха. Когда нотариус с секретарем удалились, я похлопал по «компромату» и тихо сказал:

– Все вы прекрасно знаете, что это такое, дорогие мои… С этого дня фирма прекращает всякие отношения с криминалитетом. Кто против – скажите сейчас. Тогда мы расстанемся в законном порядке. Ну?

Против никто не высказывался. Я знал, что мне предстоит еще побороться с этими зубрами, съевшими зубы на финансовых аферах, но в данный момент они признали мою правоту – и это было неплохим началом.

И еще… Я внимательно обвел взглядом потупившихся деловаров и вежливо попросил:

– А дайте-ка мне, ребятки, полтора миллиарда «деревянными» на хорошее дело. А лучше – два…

А вечером того же дня, после дебатов в «верхах» и ажиотажа в «низах», усугубляемого непомерным количеством шампанского, выпитого на халяву, ко мне в кабинет зашла миленькая секретарша Нина и, заговорщицки подмигнув, сообщила:

– Там к вам какой-то господин – говорит, строго конфиденциально…

– Давай его сюда, – ответно подмигнул я Ниночке и плотоядно потянулся, глядя на ее удаляющуюся попку, – надо будет нанять какую-нибудь страхолюгу – эта будет только работе мешать!

«Конфиденциальным» господином оказался… Петрович. Член Управления ПРОФСОЮЗА. Я чуть промокашку не проглотил от неожиданности, когда он вошел, – не чаял увидеть такое лицо в своем кабинете… И знаете, что эта сволочь сказал?

– Поздравляю, Эммануил… У тебя все получилось прекрасно. ПРОФСОЮЗ благодарит тебя за проделанную работу. Но все это надо довести до логического завершения… Давай-ка обсудим перспективы дальнейшей работы…

Примечания

1

ЛОМ – линейный отдел милиции на железной дороге.

Content

Лев Пучков
Чистильщик

Часть первая

Глава 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

Часть вторая

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Эпилог

Примечания