Колесов Михаил

Меньшиковский дворец[повесть, кубинский дневник и рассказы]

МИХАИЛ КОЛЕСОВ (Семёнов)

МЕНЬШИКОВСКИЙ ДВОРЕЦ

КУБИНСКИЙ ДНЕВНИК Сергея Кольцова

РАССКАЗЫ

Посвящается

Нильде Фрегель

© Колесов Михаил, Севастополь, 2008.

© Фото. Заморин Дмитрий. Ленинград, 2007.

Расписка

Шел жаркий август 1941 года. Войска Красной армии, отступая, отходили на Восток. Деревня Потапиха затерялась в лесной глуши Вологодской области далеко от железной дороги. Время от времени на нее выходили организованные или разрозненные воинские группы. Но они не задерживались надолго, опасаясь окружения.

Однажды в деревню пришел небольшой отряд красноармейцев, которые рассредоточились вдоль единственной деревенской улицы. Во двор дома стариков Балабакиных вошел молодой командир в темно–зеленной гимнастерке с тремя кубиками в петлицах и в фуражке с синим околышем. Его сопровождали два бойца с винтовками.

— День добрый, хозяйка! — приветствовал пожилую женщину командир. — Где хозяин?

— Здравствуйте. Хозяин в доме, проходите, — ответила Анастасия Агаповна.

— Да, нет, мы останемся здесь. Времени мало. У вас воды не найдется?

— Может быть, хотите молока?

— Спасибо, молоко — это хорошо, — почему–то смутился командир и оглянулся на оставшихся у калитки бойцов.

Баба Настя вынесла из дома небольшой кувшин молока и подала командиру. Сзади нее на крыльцо вышел высокий худощавый, но крепкий старик, с острой черной бородкой. Антропий Семенович сурово посмотрел на офицера и невежливо спросил:

— Что надо?

— Сыновья есть? — вместо ответа спросил офицер, отпив из кувшина и передав его подошедшим красноармейцам.

— Есть, — резко ответил, не сходя с крыльца, дед Антроп, — младший на Тихоокеанском флоте, старший на Северном.

— На Северном? — переспросил офицер и посмотрел на бабу Настю. — Они у тебя, что — военные моряки?

— Военморы, — сказал, уже раздражаясь, дед. — Так что надо?

Командир успокоился:

— Ну, вот и хорошо. Ты, отец двух защитников Родины, должен понимать, какое сейчас время.

— Я и без тебя знаю, какое время, — резко прервал его дед. — Я еще в семнадцатом с казаками воевал в Питере. Не тебе мне объяснять.

Голос у офицера стал официально строгим.

— У меня приказ забрать из вашей деревни крупный скот на нужды Рабоче–крестьянской Красной армии. У вас, как я понял, есть корова?

Только сейчас баба Настя обратила внимание на то, что из соседских дворов раздаются мычание потревоженных коров, женские крики и причитания.

— Что же это такое? Всю живность мы уже вам отдали. Мы, что же чужие, не понимаем? Но без коровы мы зимой просто умрем!

— Ничего, мать, потерпи, — ответил командир. — До зимы мы немца разобьем и выгоним. А корову тебе вернем. Обязательно. Я тебе это обещаю от имени Красной армии.

Старик вцепился в перила крыльца:

— Ну, да, как же вернешь, тебе бы самому вернуться, — тихо произнес дед, но жене твердо сказал:

— Выведи им корову. Все равно, придет немец, — заберет все.

Баба Настя удивленно посмотрела на него, так как не ожидала от него такой уступчивости.

Пока баба Настя вместе с красноармейцами вывела корову за ворота, командир достал из своей походной планшетки обыкновенную школьную тетрадь, вырвал из нее листок и спросил:

— Отец, как тебя звать?

Старик, не задумываясь, назвал свое имя, отчество и фамилию.

Командир быстро что–то написал и передал записку деду.

— Спасибо, отец, я свое обещание выполню.

— Ты сначала жив останься, — пробурчал дед Антроп и посмотрел на записку.

На листке карандашом, аккуратным почерком было написано:

«Расписка. Дана крестьянину деревни Потапиха, Балабакину Антропию Семеновичу, в том, что у него изъята по причине военной необходимости корова (одна). От имени РККА обязуюсь, что корова будет ему возвращена после разгрома врага. Ст. лейтенант Петрушенко И. С.» Дальше — номер части, дата и вполне разборчивая подпись.

Когда старик поднял голову, командира во дворе уже не было.

— Что это у тебя? — спросила, вернувшись, заплаканная баба Настя.

— Да, вот бумажка вместо коровы, — зло ответил дед.

— Ну и выбрось. Зачем она нам? Корову не вернешь.

Старик повернулся и вошел в дом. Здесь он, аккуратно сложив бумажку и завернув ее в обычный носовой платок, положил маленький сверток за висевшую в переднем углу комнаты икону.

…Военные действия обошли деревню Потапиху стороной. Так получилось, что советские войска отошли, а немецкие не пришли. Сельчане слышали канонаду боев то на востоке, то на западе. Над деревней пролетали часто советские и немецкие самолеты, иногда сбрасывая бомбы или обстреливая из пулеметов. Несколько домов в деревне сгорели, но никто не погиб. Ходили слухи о каких–то партизанах в соседних лесах, но в деревню они не заходили. Мужчин и молодежи в деревни не осталось. Больше всего люди страдали от голода. Скота и птицы уже ни у кого не было. Питались тем, что выращивали на своих огородах и тем, что можно было собрать в лесу.

Так прошло два с половиной года, когда, наконец, была прорвана «ленинградская блокада». И к весне 1944‑го люди воспрянули духом.

Однажды поздно ночью в окно стариков раздался негромкий, но уверенный стук. Когда дед выглянул в окно, то увидел в свете луны человека, стоявшего перед домом в матросском бушлате и шапке.

— Сашка! — воскликнул радостно он. — Вставай, мать, твой сын приехал.

Но, когда он открыл дверь, то услышал:

— Нет, отец, это я — Семен. Здравствуй.

Мать заплакала и кинулась обнимать сына, не веря глазам своим.

— Ты как здесь оказался? — подозревая неладное, строго спросил, не подходя к младшему сыну, отец. — Ты должен быть во Владивостоке.

— Подожди, отец, дай Сене раздеться. Я сейчас печь разожгу. Смотри, как он замерз, — запричитала баба Настя.

— Ты, что молчишь? Почему пришел ночью и что это за странная на тебе форма? — опять обратился отец к сыну.

— Да, ты мне слова не даешь сказать, — разозлился, отрываясь от матери, Семен. — Успокойся, отец, я не дезертир. Я вам сейчас все объясню.

Дед почему–то сразу поверил. Видно его успокоил уверенный вид сына.

— Ладно, проходи, садись и рассказывай. Где ты пропадал столько лет?

— Пять лет, отец. Мы с тобой не виделись больше пяти лет, с тех пор, как я приезжал последний раз в отпуск. У меня за это время много чего произошло. А вы как тут жили? Немцы здесь были? Я вам писал, но письма, наверное, пока сюда не доходят.

— Ладно, у нас все нормально. Немцев здесь не было, хотя наших тоже не было. Так что выжили одни и, слава Богу. Нечего рассказывать, говори о себе.

И Семен рассказал. Рассказал о том, что в начале войны его с флота, после краткосрочных курсов политруков, перевели на службу в военно–морское училище во Владивосток. О том, что он женился на местной девушке, что в прошлом году у него родился сын, который вместе с матерью остался там, на Дальнем Востоке. А его в начале года направили, по личному желанию, в специальную офицерскую школу под Ленинград, где он сейчас и учится.

— А что это за такая специальная школа, — спросил недоверчиво отец, — в которую набирают только по желанию?

— Это школа называется СМЕРШ, «смерть шпионам», как назвал ее Сталин. В ней готовят специально для борьбы с немецкими шпионами и диверсантами.

— Ну, хорошо, а как ты здесь оказался? — опять возвращаясь к своим подозрениям, спросил отец, — только не говори мне, что тебя отпустили в увольнение среди войны.

— Да, нет, отец. Дело в том, что нашу школу часто бросают на заготовку дров для Ленинграда. Тем более что сейчас по лесам бродит много дезертиров и заблудившихся немцев. Так что совмещаем практику с полезным трудом. На днях нас завезли в лес недалеко отсюда, и я отпросился на ночь у командира. К утру должен вернуться.

— Сколько же это километров отсюда? — охнув, спросила мать.

— Да немного, мама, километров пятнадцать, — небрежно ответил сын.

— Мда, — только и сказал отец. — Тогда давай, мать, быстро выкладывай на стол, ему пора возвращаться назад.

— Нет, — сказал Семен, — уже не могу больше задерживаться. Я возьму все с собой.

— Мам, теперь все будет хорошо. Я буду рядом, — он обнял мать на прощание. — Отец, проводи меня со двора.

Во дворе отец, сразу же спросил:

— Что ты мне хотел сказать? Говори!

Семен взял в темноте руку отца:

— Отец, крепись и подготовь мать, — сказал он тихо. — Саша погиб.

Он почувствовал, как сжалась рука отца, и тот спросил:

— Как, откуда ты знаешь?

— Я уже здесь сделал запрос, и мне ответили, что мой брат погиб в первые дни войны под Мурманском. Их сторожевой корабль «Пассат», только что переоборудованный из бывшего траулера, вместе с другим таким же сторожевиком сопровождали транспортные суда в Баренцевом море. У острова Харлов их неожиданно атаковали три немецких эсминца. Сторожевики приняли неравный бой, и оба были потоплены. С «Пассата» пушка стреляла до последней минуты, пока он не скрылся под водой. Об их подвиге тогда писали в газетах. Мне сказали, что вы скоро получите официальное извещение.

— Как же Сашка оказался на этом корабле, ведь он подводник?

— Не знаю, отец. Может быть, это произошло случайно.

— Мать все время надеялась, что он жив. А его уже больше двух лет, как нет.

Отец долго молчал, потом спросил:

— А ты надолго задержишься в твоей школе?

— Да, нет, отец, через два–три месяца нас распределят по фронтам. Если я смогу вырваться, то еще увидимся. Будь здоров!

Семен вышел за калитку и исчез в темноте ночи.

…Увиделись они следующий раз почти через полгода. Осенью, когда по возвращению из очередной операции против «зеленых братьев» в Эстонии, Семену дали краткосрочный отпуск для свидания со своей семьей.

Дело в том, что в конце лета, добравшись из Владивостока невероятным образом в товарниках и «теплушках», в деревню приехала невестка с сыном, которому еще не исполнилось года. Родители мужа встретили ее без особой радости. Да и сама молодая женщина, жившая до этого в деревенском доме своих родителей, не представляла себе раньше, с какими проблемами ей придется здесь столкнуться. В войну вся страна жила тяжело. Но, все–таки, одно дело «мирный» Дальний Восток, а другое — разоренные войной западные районы страны. Здесь она узнала, что такое голод и холод, что такое настоящие человеческие лишения.

Семен, имея возможность приехать только несколько раз, в конце концов, предупредил, что его направляют на юго–западный фронт. Старики не могли прокормить женщину с ребенком. Ей пришлось идти работать на «лесозаготовки». Поздней осенью мальчик тяжело заболел. Баба Настя отнесла его в большое соседнее село, где был старый фельдшер и небольшая больничка. Фельдшер сказал, что мальчик долго не проживет. Его надо оставить в больнице, так как дома его все равно лечить нечем. Кроме этого он сказал, что мальчику сейчас очень нужно свежее коровье молоко. Это его еще может спасти.

Баба Настя, оставив ребенка в больнице, пришла домой и рассказала все деду. Мать ребенка была в это время в лесу, на работе. Дед долго сидел молча за столом и ничего не сказал.

Утром он подошел к иконе и вынул из–за нее сверток с запиской.

— Ты что надумал? — спросила баба Настя.

— Схожу в райцентр, там есть военный штаб, — сказал он.

— Ты что, старый, рехнулся? Какой штаб? Кто тебя там будет слушать?

— Ладно, посмотрим, — сказал дед и вышел.

Идти надо было пешком далеко, но к середине дня дед Антроп добрался до районного городка и нашел военный штаб.

— Тебе кого, папаша? — спросил дежурный боец у входа.

— Самого главного, — сурово ответил дед, и солдат беспрекословно пропустил его.

В коридоре бывшей школы он встретил офицера в погонах.

— Вы кого ищете, гражданин? — спросил тот.

— Кто здесь самый главный? — вместо ответа задал вопрос дед.

— Ну, я здесь самый главный, — ответил офицер, — что вам нужно?

— Если ты самый главный, то веди в свой кабинет. Поговорить надо.

— Хорошо, проходите, — сказал офицер, пропуская старика в открытую им дверь комнаты.

— Садитесь и рассказывайте, зачем пришли, — сказал хозяин кабинета.

— Тут вот какое дело, — произнес, вдруг смутившийся дед, и протянул военному расписку.

Офицер внимательно прочитал расписку и сначала не понял:

— Ну и что вы хотите, гражданин, от меня?

— Там написано, — ответил дед, — мне нужна корова.

Теперь офицер понял и изменил тон:

— Ну, ты и даешь, отец! Где же я тебе возьму корову? У меня нет коров. Я — комендант, а не интендант.

— Ты, посмотри, комиссар, — обратился он к вошедшему в комнату другому офицеру.

Тот подошел к столу, взял записку и, прежде всего, сказал:

— Слушай, майор, ты отвыкай от старых привычек. Я тебе не комиссар, а замполит.

— Ладно, сейчас не до чинов. Что делать со стариком?

— А что случилось, товарищ? — спросил замполит.

— У меня дома умирает внук, — сказал дед. — Врач говорит, что ему нужно коровье молоко. Я пришел за коровой, которую мне обещала Красная армия.

— Но ведь здесь написано, что «после разгрома врага», а мы его еще не разгромили, — попытался пошутить майор, но замполит его оборвал:

— Нечего, майор, скалиться. Я был в этих краях в сорок первом и помню, что здесь творилось. Товарищу нужно помочь. Красная армия ему это обещала, и она должна выполнять свои обещания. Иначе народ не будет ей верить.

— Ну, вот что, отец, давай я запишу твой адрес. Ты отправляйся домой, а я тебе обещаю, что корову мы тебе найдем.

— Ладно, я буду ждать, только вы поторопитесь, — сказал дед и продиктовал свой адрес.

Он уже встал и готов был уйти, но майор, вероятно, что–то поняв, вдруг спросил:

— Послушайте, отец, а зачем вы хранили все эти годы расписку?

Антропий Семеныч усмехнулся:

— Я знал, что вы рано или поздно вернетесь. Куда вы денетесь!

Когда дед Антроп пришел в деревню, бабы Насти не было дома. Вскоре она вбежала в дом с ребенком на руках. Ее всю трясло…

— Дед, ты представляешь, где я его нашла? В морге! В холодном сарае за больницей. Они его сочли уже мертвым!

— А фельдшер? — задохнулся дед.

— А тот уже в стельку пьян, как всегда, — ответила баба Настя, разжигая печь и раскутывая ребенка. Оказавшись в тепле, ребенок громко заплакал.

— Ну, значит, будет жить, — повеселел дед.

…Через несколько дней в деревню пришел пожилой солдат, ведя за веревку корову. Почти все жители деревни высунулись из дворов: куда это ее ведут? Солдат подошел ко двору Балабакиных и спросил:

— Сюда, что ли корову?

— Сюда, сюда, служивый, — степенно ответил дед Антроп, как будто его корова вернулась с пастбища.

— Ну, тогда забирайте, — сказал солдат. — И распишитесь в получении.

Он протянул деду какую–то бумагу, на которой дед поставил свою закорючку.

Баба Настя стояла на крыльце, потеряв дар речи.

Все соседи выстроились за забором.

— Антроп, за какие это заслуги тебе подарили корову? — спросил кто–то из них.

— За веру в победу Красной армией, — весело ответил дед.

Два арбуза

Утром Мишка проснулся с мыслью, что сегодня он летит к бабушке в Москву. Он жил с отцом, матерью и маленьким братом в военном гарнизоне под Симферополем, куда они приехали пять лет назад из Венгрии, где отец заканчивал войну.

Жили они в каменном бараке, разделенном на два десятка комнатушек для офицерских семей, с общей кухней в конце коридора и с остальными «удобствами» во дворе. Эта часть военного городка называлась «ремпоездом», вероятно, потому, что здесь обитали семьи так называемого «нелетного состава». Летчики и их семьи жили в другой части городка, в сохранившихся квартирах разрушенных трехэтажных домов. Между этими двумя частями городка находилась школа, куда Мишка уже отходил год в первый класс.

К ограде небольшого школьного сада примыкала стена «летнего» кинотеатра, забравшись на которую по вечерам можно было бесплатно смотреть иностранные, «трофейные» главным образом, фильмы, только — «наоборот» и «без перевода», так как титры не прочитывались, потому что эта стена находилась со стороны экрана. Советские военные и послевоенные фильмы ребята бегали смотреть, тоже по вечерам, на матросскую «киноплощадку», которая представлял собой натянутую на столбы простыню и несколько принесенных из столовой деревянных скамеек. Здесь смотрели любимые фильмы по несколько раз, а такие, как «Небесный тихоход» или «Парень из нашего города», знали наизусть. Это было одно из немногих развлечений детворы, хотя за вечерние отлучки из дома нередко сурово «попадало».

Вообще жизнь гарнизона еще дышала войной. Для ребят это был особый мир заброшенных землянок и окопов, где они постоянно находили каски, котелки, снаряды и оружие, и подбитых самолетов («наших» и немецких), вытащенных за пределы взлетной полосы, но стоявших с еще не снятыми из кабин некоторыми приборами и вооружением. Мир ежедневных детских игр «в войну», которые иногда заканчивались трагически. Кто–нибудь пытался разобрать найденный снаряд, или нагреть его «увеличительным стеклом», или просто бросить горсть найденных патронов в костер. А однажды кто–то из сельских ребят, живущих за пределами гарнизона, взорвался на мине, когда перебегал напрямик через поле, опаздывая в школу.

Рядом в трех километрах от гарнизона находилось небольшое село Сарабуз, где Мишка не раз бывал с отцом. Здесь была железнодорожная станция с привокзальным буфетом, ресторан–пивная, в котором инвалид без одной ноги играл на немецком аккордеоне и пел военные песни. В самом селе люди жили очень бедно. Многие дома были разрушены и люди в них спали на соломе и голодали.

В офицерских семьях было тогда то же не очень сытно, хотя существовали так называемые «летные пайки», но они предназначались далеко не всем. Поэтому гарнизонные ребята нередко занимались «дополнительным промыслом» на полях и бахчах соседнего колхоза. Летом их особым вниманием пользовался колхозный сад, находившийся сразу за гарнизонной оградой. Его охраняли конные объездчики, которые весьма усердно следили за гарнизонной «шпаной». Но это было сделать не так просто. Пока одна группа ребят отвлекала объездчика в одной части сада, другая собирала персики или миндаль с другой. И пока объездчик успевал сообразить, что его опять надули, ребята прошмыгивали под колючей проволокой ограждения и были уже на «своей» территории. Если все–таки иногда кто–то попадался, то доставалось ему плеткой изрядно, но родителям не жаловались.

Но был и другой — законный, способ подкормиться. Когда в гарнизонный магазин привозили на телегах из деревень овощи и фрукты, то за шлагбаум их не пускали, хотя магазин был рядом с КПП. И тогда ребята были очень кстати. Платой за разгрузку была часть «товара». Настоящая «обжираловка» для ребят была, когда привозили арбузы. Каждый из них приходилось перетаскивать отдельно, и здесь уже платой за труд были разбитые арбузы. И хотя, конечно, возчики бдительно следили за этим, количество разбитых арбузов зависело исключительно от «ловкости» ребячьих рук. Малыши таскали, конечно, арбузы поменьше, и старались свои арбузы не ронять, но старшие делились с ними своей «добычей».

Мишка с улыбкой вспоминал, как в разгар этого лета всех школьников младших классов вызвали в школу и отправили в Сарабузский колхоз собирать табак на полях. Он никогда до этого не видел, как растет табак. Ребята постарше срывали большие зеленные листья с кустов и складывали их на землю, а младшие, в том числе Мишка, собирали их и приносили под большие брезентовые навесы, где девчонки подвешивали их на протянутые на столбах веревки. После окончания работ ребята пошли в гарнизон прямо через поле. И наткнулись на арбузную бахчу. Арбузы были огромные и оторвать их от стебля было очень тяжело. Удалось оторвать только несколько арбузов, но разрезать их было нечем. И тащить на руках было тоже тяжело. Наконец они вышли к заброшенной железнодорожной узкоколейки. Весь день они ничего не ели и чувствовался голод. Ребята начали разбивать арбузы об рельсы. Арбузы оказались ещё неспелыми, розовыми. Но им было уже всё равно. Начали есть, прямо руками пытаясь вычерпнуть содержимое из разбитых кусков, передавая их друг другу. Но неожиданно арбузы оказались… горькими. Ребята недоуменно смотрели друг на друга. Как это могло быть?! С раздражением и сожалением куски больших арбузов были брошены в поле. И только вернувшись домой, Мишка понял, почему арбузы оказались горькими, когда начал отмывать свои черные от табака руки в тазу с теплой водой.

Обычным местом проведения свободного времени ребят был небольшой гарнизонный «парк» с возвышающимся над городком холмом. Это была ребячья территория. Здесь обсуждались общие «дела», заключались «договоры» и «заговоры». Это место было еще удобно и тем, что отсюда хорошо было наблюдать за полетами взлетающих с аэродрома самолетов. На них летали отцы ребят, и каждый из них знал «свой» самолет. Иногда они были свидетелями трагедий. В это время в гарнизоне осваивалась новая летная «техника», и аварии самолетов были не так уж редки. Но Мишка все–таки очень завидовал своим друзьям, потому что его отец не был летчиком. Мог ли он подумать, что когда–нибудь они все будут завидовать ему?!

…И вот сегодня он летит на самолете в Москву! Об этом он узнал накануне вечером. Отцу дали несколько дней «отпуска» для решения каких–то служебных дел в Москве, где жили его родители, и разрешили взять с собой сына. Утром, уходя на работу, отец сказал Мишке, что будет ждать его «на службе», которая находилась в небольшом здании, совсем рядом с аэродромом, где Мишка часто бывал.

Здесь у него были свои друзья–матросы, которые жили рядом в большой землянке, где между рядами двухъярусных железных коек стоял большой деревянный стол, за которым он не раз пробовал «флотский» борщ и макароны «по–флотски», вкуснее которых ничего в мире быть не могло. Был у него и особый друг, дядя Коля Холин, который учил его играть на маленьком немецком аккордеоне…

Когда Мишка пришел на «службу», ему сказали, что отец уже на аэродроме и провели его через КПП. На взлетной полосе он оказался впервые. Был яркий солнечный день. Все поле было покрыто выгоревшей и скошенной уже травой, которая казалась каким–то огромным ковром с разбросанными по нему разноцветными полевыми цветами. На этом ковре стоял красавец–самолет, который показался ему очень большим. Мишка впервые увидел вблизи двухмоторный американский «Дуглас». У железной лестницы, приставленной к открытой дверце самолета, рядом с отцом стояло несколько человек, среди которых он узнал дядю Колю с двумя огромными арбузами в руках.

Подошедшему Мишке матрос сказал:

— Ну, Мишка, тебе повезло, сегодня будешь в Москве. Веди себя молодцом! А эти два арбуза отвезешь бабушке.

И передал ему один арбуз.

Только тогда Мишка действительно поверил, что вот сейчас он полетит на этом замечательном самолете в Москву!

Подошли летчики, и все стали подниматься в самолет. Мишка вступил на ступеньку железной лестницы и … уронил арбуз. Он замер: мгновенно понял, что арбуз упал не потому, что был для него тяжел. Нет, это было другое… Тут же пронзила мысль: все рухнуло, все пропало!

Мишка знал крутой нрав отца, от которого ему попадало и за менее значимые провинности. А здесь так опозориться на глазах у всех!

Вдруг сзади раздался смех дяди Коли:

— Да, не переживай, Мишка! Остался ведь еще один арбуз. А этот съешь сам в дороге.

Он подобрал расколовшийся надвое арбуз и подсадил Мишку к дверце самолета, внутри которого после яркого солнца, было почти темно. Это был транспортный самолет, загруженный какими–то ящиками и брезентовыми мешками, на которых устраивались Мишкины попутчики. Пока летчики прогревали моторы и выруливали на взлетную полосу, арбуз был дружно съеден под шутки и смех. Самолет поднялся в воздух и сделал круг над городком. Мишка увидел «свой» холм и успел подумать: как жаль, что сидящие сейчас там ребята не знают, что в этом самолете летит он!

И туту началось! Самолет стало кидать вниз и вверх, влево и вправо. Вскоре Мишка понял, что ему плохо, очень плохо… Наконец, его вырвало. Арбуз!.. Потом стало очень холодно. Из пилотской кабины принесли теплую куртку, его укутали, он согрелся и уснул. Проснулся уже тогда, когда самолет стоял с выключенными моторами. Он проспал весь полет!

Был уже поздний вечер. С подмосковного военного аэродрома они с отцом добирались на попутной машине. Потом ехали через ночную Москву на такси.

Перед глазами Мишки, никогда еще не видевшего большого города, мелькали ярко освещенные ночные улицы, заполненные бешено мчавшимися и непрерывно сигналившими машинами. По просьбе отца таксист проехал через Красную площадь, и Мишка увидел красиво освещенный Кремль. Это все казалось продолжением сна. Наконец, поздно ночью они добрались до дома, где жили родители отца. Второй арбуз был торжественно вручен бабушке.

Заканчивалось лето 1951 года.

Юрка Сталин

Я познакомился с ним при совершенно фантастических обстоятельствах. В то время мы жили в гарнизонном городке под Симферополем. И вот однажды летом 1955 случилось так, что вместо обычного пионерского лагеря под Евпаторией, я попал в Гурзуф.

Южный берег Крыма мне казался тогда где–то там очень далеко за грядой Крымских гор. И, действительно, попасть туда в то время было не так просто. Старая дорога из Симферополя на Ялту была тяжелой и крутой. Две машины на многочисленных закрытых поворотах не могли разойтись. Предупреждая сигналом друг друга, ехавшая сверху машина должна была остановиться, пропуская ехавшую снизу. Внизу повороты, казалось, обрывались в пропасть. Война закончилась не так давно, многое еще в Крыму напоминало о ней. Машины были только военные, так что поездка на Юг была большим событием, тем более для двенадцатилетнего мальчишки.

В тот день стояла прекрасная солнечная погода. Когда, после утомительных подъемов и спусков, «виллис» преодолел перевал, я сначала не понял, почему корабли плывут по небу. Это было море, сливавшееся с небом на горизонте.

Гурзуф открылся неожиданно, утопавший в виноградниках маленький поселок вблизи величественной Медведь–горы. Узкие и извилистые улицы, низкие дома из бутового камня с нависавшими деревянными балконами и закрытыми за глухими стенами двориками — все это казалось декорацией к какой–то восточной сказке.

Здесь мне предстояло прожить несколько дней в семье бывшего сослуживца отца «дяди» Саши Чуносова.

…Встав рано утром, я сбегал вниз на «чеховку», закрытый для «посторонних» между скал пляж у дачи Чехова. Купался в чистейшей, прозрачной и еще прохладной воде вместе с маленькими «бычками», шнырявшими у кромки берега. Высыхал на камнях, разгоняя шмыгавших по своим делам крабов. Затем шел на рыбацкий причал встречать вместе с гурзуфскими мальчишками шаланду, возвращавшуюся с утреннего лова. Если улов был удачным, то я приходил к завтраку с несколькими рыбешками. Целыми днями лазил по окрестностям Гурзуфа и был счастлив. Что для мальчишки может быть прекрасней свободы и моря!

Однако судьба преподнесла мне еще один подарок. Да, еще какой!

Родители сообщили, что они уезжают в санаторий в Сухуми, и мне предстоит задержаться в Гурзуфе еще на месяц. Я, конечно, не возражал…

И тогда я неожиданно попал в знаменитый пионерлагерь «Артек», в котором работал «дядя» Саша.

Это был особый — «пятый» — лагерь. Здесь собрались ребята, родители которых были сотрудниками «Артека», или ребята из крымской «глубинки», из городов и поселков степного Крыма, то есть те, кто никогда в то время не попал бы в «Артек» иначе. Наш лагерь был во всем необычным. Жили мы в обычных больших армейских палатках, спали на армейских походных койках. Умывались на ручье и вечерами жгли костры, — лагерь находился в лесу у подножья Медведь–горы. Конечно, никакого электричества и водопровода не было. Кухня и столовая тоже были «полевые». Но мы носили ту же «артековскую» форму, пели те же «артековские» песни, участвовали во всех спортивных и культурных мероприятиях в «нижнем» лагере. Но чаще ходили в горные и морские (на шлюпках) походы и пользовались значительно большей свободой. Наши «пионервожатые» не очень–то отличались от нас по возрасту. Так что вокруг были только «свои».

Часто бывали на экскурсиях по городам южного побережья. Особенно сильно впечатление произвел на меня Севастополь, куда мы прибыли на артековском катере. Тогда город был еще полуразрушенный, только начинавший восстанавливаться. Здесь все еще дышало войной. И все–таки это был большой красивый город.

Тем контрастнее было впечатление от совершенно сохранившихся дворцов Алупки и Ливадии, в которых мы побывали тоже. В ливадийском дворце тогда был военный госпиталь или санаторий, нас пустили лишь в «парадную столовую», где проходило заседание знаменитой «ялтинской» конференции, и атмосфера которой как бы хранила память об этом не столь уж далеком событии. Мне легко было представить, что за этим столом сидели Сталин, Рузвельт и Черчилль, которые только что вышли в другую комнату.

В «Артек» тогда приезжали знаменитые писатели, артисты и другие интересные люди. На празднование тридцатилетия «Артека» из Севастополя пришли военные корабли, и на крейсере «Киров» прибыл В. М. Молотов, чье имя тогда носил «Артек». Вел он себя довольно просто и охотно фотографировался с пионерами. Каждый «артековец» этой смены получил эту фотографию на память.

«Артек» — это был особый, замкнутый в себе, как бы огражденный самой природой, морем и горами, ребячий мир, насыщенный сильными впечатлениями.

Среди ребят в моем отряде был мальчик, обычный и хороший парень с добрыми рыжеватыми глазами. Мы с ним подружились, хотя приятелей у него было немного. Он ничем особым не выделялся среди других ребят, был таким же, как все в играх и походах. Он был необычайно доверчив и по этой причине часто попадался на мальчишеские розыгрыши. Он всегда воспринимал их с улыбкой, но никогда не смеялся вместе со всеми над другими жертвами этих розыгрышей. В ссоры не ввязывался, но и не трусил. Когда я взялся учить его плавать, он чуть не утонул, наглотавшись воды от накрывшей его большой волны, но не испугался и не отступил, и к концу смены плавал вполне прилично.

По моему впечатлению он был достаточно начитан для нашего возраста. Он часто нам рассказывал разные «истории», которые потом оказывались сюжетами знаменитых литературных произведений. Пожалуй, любовь к книгам и склонность к фантазии нас и сблизили. Послевоенные ребята были больше жесткими и реалистичными, поэтому романтики и фантазеры воспринимались как «белые вороны», хотя к ним относились не без уважения.

Отношение к Юрке со стороны ребят и вожатых было обычным, В особой среде лагеря очень быстро становится ясно, «что» ты есть, и никому не интересно, кем ты был в той «другой», семейной жизни. Но я знал о Юрке очень мало. Жил он с матерью где–то в степном Крыму. О своем отце никогда ничего не говорил, кроме того, что отец его был военным летчиком. И все–таки Юрка был необычно скрытен, будто все время помнил о какой–то своей тайне, которую боялся невольно выдать.

Дело в том, что у Юрки была удивительная фамилия — С Т А Л И Н!

Прошло два года, как умер Иосиф Сталин. Я видел его в мавзолее, когда мы с отцом были в Москве в прошлом году. Меня тогда поразило то несоответствие между знакомым по портретам образом Великого Вождя и лежавшим рядом с Лениным стариком небольшого роста с редкими седыми волосами и явно укороченной одной рукой. Никакого благоговения у меня этот человек не вызвал, что меня очень удивило и даже расстроило…

Юрка никогда не говорил, что он имеет какое–то отношение к Сталину. Но это и так было ясно, потому что он совсем не был на него похож. Но ведь мы знали, что у Сталина не могло быть однофамильцев! Это — псевдоним. Так почему у Юрки была такая фамилия?!

…Расставаясь, ребята обменивались адресами. Мы с Юркой тоже обещали писать друг другу. Но дома меня ждал еще один сюрприз! Отца переводили по службе на Дальний Восток, куда мы вскоре и уехали. Тогда, это был, действительно, «дальний» Восток, — почти «заграница». На несколько лет я расстался с Крымом и, конечно, растерял своих друзей детства…

Через много лет, во времена «перестройки», я прочитал в «Огоньке» Коротича статью о Василии Сталине и впервые увидел его фотографии.

…На меня смотрел человек, очень похожий на Юрку Сталина!

Глядя на фотографию Юрки, я подумал: интересно, как сложилась судьба этого обычного мальчишки с такой необычной фамилией?!

«Красная казарма»

Товарный состав подходил к станции «Угольная».

Сережа стоял так, чтобы оказаться в конце состава. Вдалеке он видел своего друга–однокашника Вадима Иванова, который стоял там, где должен быть первый вагон. Как только поезд остановился, мальчишки побежали друг к другу. Нужно было за несколько минут остановки найти единственный не запломбированный вагон, у которого задвижка была бы не закрыта. Сережа увидел, что Вадим остановился, и ускорил бег. Когда он подбежал, приятель уже открывал тяжелую дверь. Мальчишки впрыгнули в вагон, и состав тронулся.

В полутемном вагоне ребята быстро разглядели, что они не одни.

— Добро пожаловать, — раздался веселый голос.

Они оказались в «теплушке». Справа от двери были встроены в три яруса деревянные нары, на которых расположился целый табор: старики и дети, торговки и цыгане, прочие интересные люди. Слева было наброшено сено и стояли какие–то ящики. Кто–то предложил им закусить. На импровизированном столе–ящике появились сало, домашняя колбаса, огурцы, помидоры и прочее. Приятели с удовольствием налегли на еду.

Одна из женщин предложила:

— Выпейте молока, — и налила из большого бидона две алюминиевые кружки.

Ребята взяли кружки и сели на пол вагона у вновь открытой двери, свесив ноги вниз и наслаждаясь ветром. Поезд мчался вдоль залива, никаких остановок до Владивостока уже не должно быть.

Сережа вспомнил, как он с семьей почти два года тому назад ехал на поезде «Москва — Владивосток». В течение двух недель, пока поезд добирался до конечного пункта назначения, постоянно пропуская товарные и воинские эшелоны, обитатели купейного вагона, — офицеры и их семьи, — ехали как в коммунальной квартире на колесах. Мужчины расхаживали по вагону в майках и в галифе на подтяжках, в домашних тапочках, женщины — в расписных («китайских») и простеньких ситцевых халатах, дети всех возрастов бегали по коридору, затевая шумные игры. Сереже все было интересно, он редко отрывался от окна. За Волгой война не коснулась городов и сел. Вокзалы и станции были целы и на них бурлила рыночная жизнь. Остановки иногда были долгими. Нередко поезд останавливался вообще посреди поля или леса. Стояла ранняя осень, и можно было погулять, нарвать цветов или набрать грибов. Когда московский поезд шел вдоль берега Байкала, после выхода из длинного туннеля он вдруг остановился. Машинист дал длинный гудок. Высоко на скале, над выходом из туннеля, был хорошо виден огромный барельеф Сталина, который высекли из камня заключенные, строившие туннель. Долгий путь из Крыма на Дальний Восток воспринимался тогда Сережей как путешествие на другой конец Земли…

Товарный состав, проскочив пассажирский вокзал, остановился на «Товарной». Все обитатели, не торопясь, высыпали из вагона и разошлись по своим делам. Было еще утро, день только начинался. Ребята, прежде чем отправиться в город, уточнили у осмотрщиков вагонов, когда и какой именно состав уходит вечером.

Весь день они гуляли по городу, ели мороженое и пили «газировку», зашли в кинотеатр. Посмотрели новый «шпионский» фильм «Тень у причала», из–за которого, собственно, они и предприняли это рискованное путешествие. О новых фильмах они узнавали заранее из программок, которые выдавались перед сеансами.

Когда ребята вышли на центральную улицу им. «25-летия Октября», Сережа показал на балкон третьего этажа одного из домов.

— Здесь живет семья папиного друга. Они вместе служили матросами в Макаровском военно–морском училище в начале войны. Тогда же и я появился на этом свете. Потом отца отправили под Ленинград, где он и начал войну. А мы с ним встретились уже в Будапеште после победы. Потом был Крым. Когда мы вернулись во Владивосток, несколько дней жили на этой квартире. У них такие замечательные книги! Джек Лондон, Жюль Верн, Майн Рид, — целые собрания сочинений.

— А почему ты сейчас не хочешь к ним зайти? — спросил Вадим.

— А как я им объясню свое появление? И завтра мои родители будут знать, что мы с тобой были в городе.

— Да, и мои тоже, — согласился приятель.

К вечеру ребята вернулись на «Товарную», нашли свой состав, но «пассажирского» вагона в нем не оказалось. Пришлось ехать на открытой тормозной площадке. Здесь уже не было комфорта, но летом было вполне терпимо. Когда поезд стал набирать скорость, вырвавшись из города, Вадим спросил:

— Ну что, тебе понравился фильм?

— Да, так себе, — ответил Сережа. — Вот, «Они были первыми» с Юматовым — это фильм! В нем, помнишь, была такая хорошая песня: «За Рогожской заставой…»

— А вот мне больше понравилась «Тревожная молодость», которую мы смотрели с тобой прошлый раз, — сказал Вадим и запел:

— «И снег и ветер, и звёзд ночной полёт»,

— «Меня мое сердце в тревожную даль зовёт»! — подхватил песню Сережа.

Так, под стук колес распевая во все горло любимые песни, они благополучно доехали до своей станции. На обратном пути состав здесь уже не останавливался, но, заходя в этом месте на крутой поворот, замедлял ход. С лестницы тормозной площадки прыгать на ходу было намного легче, чем прямо с вагонной платформы. Поэтому и на этот раз все прошло, как всегда.

Уже вечерело. Ребята быстро прошли небольшое село Угловку и подошли к КПП гарнизона. Здесь располагался полк морской авиации. Вадим жил в центральном городке, где находилась десятилетняя школа, в которой ребята закончили седьмой класс. Сережа жил в другой части гарнизонного поселка.

— Пойдёшь пешком через лес, — спросил Вадим, — или будешь ждать «попутку»?

— Да, нет — подожду немного. Пока! Завтра я жду тебя.

— До завтра, — и Вадим прошел в проходную…

Вдали показались огни приближавшейся машины. Когда машина, это был грузовик, подошла к КПП, она, как положено, притормозила. Военным машинам было категорически запрещено подбирать по дороге «посторонних». Поэтому Сережа догнал машину и быстро забрался в кузов. Он проделывал это часто и знал, что, через три километра машина будет вынуждена вновь притормозить у заброшенного железнодорожного переезда. Этого было достаточно, чтобы спрыгнуть. Через несколько минут он уже был в «Красной казарме».

Здесь у самого леса стояли два двухподъездных трехэтажных кирпичных дома для офицерских семей. И вдалеке от них через пустырь, на котором было устроено футбольное поле, — большая четырехэтажная казарма из потемневшего от времени красного кирпича, которая и дала название этой части военного городка. Эта казарма была, очевидно, построена еще в дореволюционное время, но хорошо сохранилась. В ней, кроме матросских «кубриков» и большой столовой, на первом этаже находился оснащенный спортивными снарядами спортзал, где Сережа часто занимался гимнастикой. Здесь же были матросский клуб, где постоянно крутили военное или «трофейное» кино, и великолепная библиотека!

Сережа стал постоянным читателем этой библиотеки. Он находил и брал домой интереснейшие книги по истории русского флота, труды и записки русских мореплавателей, морские журналы и справочники. Он составил для себя морской словарь истории и терминологии русского флота. Завел папку чертежей и рисунков знаменитых русских кораблей…

Их квартира была на втором этаже и состояла из двух комнат и кухни. На кухне стояла большая печь, которая отапливала квартиру и на которой зимой мать готовила еду. Все «удобства» находились во дворе…

Сережа открыл дверь.

— Мам, привет, — сказал он. — Папы еще нет?

— Сейчас отец должен быть. Раздевайся. Ты где был весь день? — спокойно спросила мать.

— Он опять был у своего Вадьки, — встрял, высунувшийся из комнаты младший брат–первоклассник Сашка.

Сережа промолчал и прошел в комнату. Когда он уже умывался, вошел отец.

— Надо же, все дома, — иронично произнес он.

В руках у него были газета «Правда» с портретом Хрущева на первой странице и журнал «Советский воин», который он передал Сереже.

— А письма мне нет? — спросил Сережа.

— От кого? — удивился отец.

— От Татьяны, конечно, — прокомментировала мать.

— Да, ты что, парень? Я же тебе позавчера принес письмо от нее!

— Я так, на всякий случай спросил, — промямлил Сережа.

— Он у нас, оказывается, стихи пишет, — вдруг сказала мать. — Видел бы ты, отец, какое письмо в стихах он отправил Татьяне.

— Мам, ты зачем читаешь мои письма? — с обидой спросил Сережа.

— А не надо их прятать в книги. Я случайно натолкнулась на него, убирая твою комнату. Ладно, садимся за стол, — скомандовала мать.

За столом отец спросил Сережу:

— Ты на аккордеоне сегодня занимался?

У Сережи был великолепный немецкий аккордеон, который отец выписал по «Внешпосылторгу» из Москвы. Раньше у него был трофейный аккордеон — «четвертинка», играть на котором его научил один из матросов отцовской команды. Музыкальной школы в гарнизоне не было. Из Москвы были выписаны «Самоучитель», и регулярно, по подписке, поступали новые ноты. Отец строго следил за музыкальными занятиями старшего сына, которому эти занятия нравились, но времени на них всегда не хватало.

— Нет, — опять встрял Сашка, — его весь день не было дома.

— Завтра позанимаюсь, — пообещал Сережа.

Отец подозрительно посмотрел на него и спросил:

— А кстати, что ты собираешься делать завтра?

— Мы договорились с Вадимом сходить в лес, — ответил Сережа. — Да, можно я возьму мою винтовку?

— Возьми, только случайно кого–нибудь не подстрели, — иронично ответил отец.

Сережа имел в виду мелкокалиберную винтовку, которая была у отца, но считалась его, потому что у отца еще было тульское охотничье ружье. Отец был страстный рыбак и охотник и пытался приобщить старшего сына к этому. Он несколько раз зимой брал его на охоту. По заснеженным сопкам они проходили на лыжах, которые одевались прямо на валенки, не один десяток километров. Отец научил его различать следы зверей. Он видел вблизи косуль, зайцев, кабанов и даже однажды вдалеке на сопке тигра. Но выстрелить в какого–либо зверя он так и не смог. Отец пытался приучить его и к рыбалке. Рыбы, в том числе и любимой для отца форели, было полно в маленьких быстрых речках. Но и здесь он никак не мог понять удовольствия рыбалки. У него никогда не хватало на это терпения. Вскоре отец перестал брать его с собой, поняв окончательно, что ни охотника, ни рыболова из сына не получится. И оказался прав. Зато Сережа привык чувствовать себя в лесу уверенно. Кроме этого, отец научил его хорошо стрелять.

— Завтра съездишь на огород и привезешь картошки, — сказал отец. — Вечером у нас будут гости.

— Да, и подбери там помидоры и огурцы, какие созрели, — добавила мать.

— Ладно, завтра мы с Вадимом туда съездим.

После ужина Сережа ушел в свою комнату. Здесь он лег на кровать, включил настольную лампу и начал читать продолжение похождений «майора Пронина» в «Советском воине». Когда в квартире все затихло, и Сашка успокоился рядом на своей кровати, Сережа выключил настольную лампу и уснул.

Ему приснилось, как будто он опять в том маленьком домике, куда их поселили сразу по приезду в гарнизон. Домик находился у взлетной полосы, рядом стояли реактивные самолеты, рано утром шумно «прогревавшие» свои двигатели. За окном были большие сугробы снега. В единственной комнате, где они размещались, Сережа увидел мать, склонившуюся над «буржуйкой», труба которой выходила прямо в форточку. Он чувствовал себя заброшенным на край света и плакал от чувства тоски. Потом он увидел себя, бегущим темным утром по заснеженной взлетной полосе в школу, которая находилась на той стороне. Над ним с ужасающим ревом заходил на посадку реактивный самолет. Надо было бежать быстро, очень быстро, пока самолет не коснулся колесами взлетной полосы. Но быстро бежать мешали большие армейские валенки…

Когда Сережа проснулся, отца уже не было. Он сбегал на «колонку», принес несколько ведер воды. Для него это было обычное дело…

Когда пришел Вадим, они пошли за велосипедом в сарай. Велосипед был гордостью Сережи и предметом зависти его приятелей. В сараях зимой и летом проходила жизнь гарнизонной детворы. Первой обязанностью ребят было обеспечение своих домов дровами. Разумеется, дрова завозили машинами, но распиливать и раскалывать их должны были мальчишки. В своем сарае Сережа оборудовал настоящую мастерскую с большим набором столярных инструментов. «Столярное дело» он осваивал в школе на уроках «труда». Отец говорил, что он пошел в деда, который был известным в Питере «краснодеревщиком»…

Ребята сели на велосипед, один на седло, другой на багажник, и двинулись по лесной тропе.

В то время было запрещено ведение какого–либо «подсобного хозяйства». Да, и для боевых офицеров «возиться в земле» считалось зазорным. Но прожить на одну небольшую зарплату семье было нелегко. Поэтому у многих в лесу были спрятаны «огороды». Такой «огород» в двух километрах от дома был и у них. Отец вначале раскорчевал поляну и больше там не показывался. Мать приходила на посадку. Все остальное — это была забота Сергея.

Через некоторое время они добрались до места. Накопали картошки с полмешка. Перекинули мешок через раму велосипеда и к багажнику привязали корзинку с помидорами и огурцами. Двинулись обратно, ведя велосипед. Торопиться было некуда.

— Тебе Татьяна пишет? — спросил Вадим. — Ты после ее отъезда стал какой–то задумчивый. Влюбился что ли?

— Да, брось ты! Просто она хорошая девчонка, — ответил Сережа. — Ты же знаешь, что здесь, на «Красной казарме», она была единственной из нашего класса. У нее дома была «радиола» и набор грампластинок с классической музыкой. Мы, иногда, слушая какую–нибудь оперу, представляли себе, что когда–нибудь мы услышим, может быть, это в настоящем театре. С ней можно было говорить о музыке, о книгах и, вообще, обо всем. Конечно, мне жаль, что она так неожиданно уехала.

Ребята помолчали, продвигаясь по тропинке. Кругом стояла лесная тишина, слегка нарушаемая легким ветром, шевелившим листвой деревьев и щелканьем птиц.

— Позавчера получил письмо, — продолжил Сережа. — У нее завтра день рождения и я хочу сделать ей сюрприз.

— Какой? — спросил приятель.

— Я узнал, что по воскресеньям в ту сторону, где находится их гарнизон, идет мимо нас грузовое «такси». Завтра, как раз воскресенье.

— Ты что? Это сколько же километров будет, да еще вглубь тайги? — удивился Вадим. — И как ты вернешься?

— Ну, я думаю, километров пятьдесят, — ответил Сережа. — Это ерунда. На этом же «такси» вечером вернусь обратно.

— А где ты возьмешь деньги? — спросил Вадим.

— Вот это и есть самое главное. У отца просить нельзя, он сразу спросит — зачем, и не отпустит. Надо что–то придумать.

— Да, — подвел итог разговора Вадим, — все–таки ты влюбился.

Ребята подошли к знакомому лесному ручью. На противоположном берегу ручья в метрах пятидесяти у подножья небольшой сопки лежал большой покрытый мхом валун, в центре которого была хорошо видна черная впадина.

— Здесь, самое подходящее место, — сказал Сережа и вытащил из чехла винтовку, которая была привязана к раме велосипеда.

Сначала стрелял Вадим, но явно мимо. Затем винтовку взял Сережа. Положив винтовку для упора на рогатку разветвления дерева, он подвел «мушку» под вмятину и выстрелил. Тут же он услышал, как пуля с писком пролетела… мимо его уха! Приятель стоял рядом, но ничего не понял.

Мальчишки подбежали к валуну и увидели, что впадина в нем оказалась круглой лункой, на поверхности которой пуля оставила четкую линию своего рикошетного полета.

— Вот это да, Серега! Считай, что смерть пролетела мимо, — ошарашено произнес Вадим.

— Кто знает, может быть, это тебе повезло, — пробормотал едва слышно Сережа.

Когда ребята подошли к дому, то у подъезда они увидели черную «эмку». Теперь Сергей догадался, о каких «гостях» говорил отец вчера вечером. Это приехали его друзья из Владивостока. Вадим помог ему поднять мешок и корзинку с овощами в квартиру и ретировался.

— Наш интендант прибыл, — весело приветствовала Сергея мать.

— Как дела, молодой человек? — с улыбкой подошел к нему Александр Саныч. — По Владивостоку ходят слухи, что в городе иногда появляются партизаны, которые избегают заходить в гости к друзьям.

— Какие партизаны? — настороженно спросил отец.

— Да это так, у нас свои дела, — быстро сказал дядя Саша. — Я привез новый том твоего любимого Жюль Верна. Только что получили. Почитаешь, потом привезешь, когда случайно опять будешь в нашем городе, — улыбнулся он.

У накрываемого стола стояла жена дяди Саши, которая кивнула Сереже издалека:

— Книга у тебя на столе, — сказала она.

— Я сейчас вернусь, — Сережа быстро развернулся и выскочил в дверь.

Он помчался назад в лес, на хорошо знакомую поляну. Нарвав огромную охапку лесных цветов: здесь были большие лилии, ирисы и другие цветы, — он притащил все это к машине и к удивлению шофера вывалил цветы на заднее сидение…

Вообще он понял значение цветов совсем недавно. Они естественно сопровождали его всегда, и он считал их такой же принадлежность леса или поля, как трава. Здесь цветы были повсюду. У домов, за сараями, находились заросли черемухи, от сильного запаха которой весной кружилась голова. Стоило только углубиться в рядом начинавшийся лес, как раскрывались целые поляны красивых лесных цветов. Он иногда приносил цветы домой, зная, что мама особенно любит первые лесные ландыши и фиалки. Но он был потрясен, когда увидел впервые, как эти цветы продаются на улицах Владивостока. Для него это было столь же удивительно, как продавать чистую воду!

Когда после затяжного застолья поздно вечером гости подошли к машине, эффект был потрясающим. Валентина Федоровна была в восторге.

— Сережа, ты, где успел собрать такую красоту? — воскликнула она.

Александр Саныч подошел к нему и пожал руку:

Сережа почувствовал, что он что–то вложил в его ладонь. Когда машина уже тронулась, он услышал:

— Большое спасибо. Будь здоров!

Он разжал ладонь и увидел на ней бумажку. Двадцать пять рублей! Это было целое состояние! Проблема решилась. Теперь он может ехать!

Перед сном он сказал родителям, что завтра весь день будет у Вадима.

Утром Сережа вышел к нужному месту на трассе, где, действительно, вскоре остановилось «такси», представлявшее собой обыкновенный грузовой «газик», покрытый брезентом, на котором черной и желтой краской были нанесены «шашечки». Внутри на положенных поперек кузова деревянных досках разместились пассажиры. По лесной дороге на таком «такси» ехать было тряско, но вполне терпимо. Примерно через час шофер, которого он предупредил заранее, остановил машину и объяснил:

— Итак, парень, тебе топать до гарнизонного городка еще километров восемь. Иди по этой автомобильной колее и прямо упрешься в шлагбаум. Но учти, я буду возвращаться через четыре часа и ты должен быть на этом перекрестке. Не опаздывай! Часы у тебя есть?

Часов у Сережи не было.

Погода была прекрасная. Дорога — сухая. Ее окружал глухой таежный лес. В великолепном настроении он явился перед глазами дежурных по КПП гарнизона.

— Пацан, ты как сюда попал? — изумленно спросил его офицер.

— Да так, проходил мимо и решил заглянуть к вам, — попытался сострить Сережа.

Но тут же понял, что зря. Офицер был лишен чувства юмора и никак не мог поверить в то, как мальчишка здесь оказался. Документов у него при себе никаких, естественно, не было, и его не хотели пропускать. Время шло. Тогда Сережа вынужден был назвать фамилию отца Татьяны, чего ему делать очень не хотелось. Оказалось, что он здесь командир части и Сережу сразу пропустили. Но нет худа без добра, — зато понятно объяснили, как найти нужный дом. И через несколько минут он уже стучал в окно одноэтажного деревянного дома. Таня сама выглянула в окно и чуть из него не выпала. От удивления она долго не могла произнести ни слова.

Таня была симпатичной девчонкой с большими карими чуть раскосыми глазами и с двумя длинными русыми косами, лежавшими у нее на груди. Сережа заметил, что в раме открытого окна она казалась красивой, как на рисованном портрете.

Он несколько минут наслаждался произведенным эффектом.

— Вот решил поздравить тебя лично с днем рождения, а то почта — вещь ненадежная, — сказал он, протягивая ей через окно книгу Фраермана «Дикая собака Динго». — Может быть тебе понравится.

— Ну, ты даешь! — наконец смогла произнести Таня. — Что ж, проходи в дом. Сейчас я тебя напою чаем.

— Вообще–то мне некогда, меня машина будет ждать, — важно заявил Сережа, но в дом все–таки вошел. Он увидел на столе, очевидно, приготовленные к празднику печенье и всякие сладости.

— Чашку чая я все–таки выпью. А где твои родители?

— Отец — на службе, мать вышла к соседке. Скоро придут, — ответила Татьяна.

Разговор был короткий. Взглянув на настенные часы, Сергей заторопился.

— Мне пора бежать, а то могу опоздать, — сказал он, уже понимая, что действительно опаздывает.

— Подожди минутку, — попросила Таня и выскочила в другую комнату.

Почти тут же она вышла и подала свою фотографию:

— Вот, возьми. И спасибо за подарок, — сказала она.

Оглянувшись на улице, Сережа увидел ее, стоявшую у открытого окна. Она махнула ему рукой и что–то сказала. Но он уже не расслышал. Он перевернул фотографию и на обороте прочитал: «Сумасшедшему Сережке от его верного друга. Таня».

Выскочив за шлагбаум КПП, он бегом помчался по дороге. Но всю дорогу бегом не пробежишь. И когда он уже чувствовал, что до перекрестка оставалось несколько десятков метров, услышал длинный гудок машины. Подбежав к перекрестку, он увидел, что машины не было…

Так, теперь торопиться было некуда…

Сережа понимал, что по этой глухой лесной дороге сегодня не пройдет ни одна машина. Не будет, возможно, машин ни завтра, ни послезавтра. Это значит, что ждать было нечего. Тем более, что через несколько часов настанет ночь. Надо было идти. Других вариантов не было.

И он пошел.

Шел долго. В лесу уже начинало темнеть. Неожиданно лесная дорога вышла на асфальтированное шоссе. Это была дорога: Хабаровск — Владивосток, по которой до их гарнизона могло быть, примерно, километров тридцать–тридцать пять. Сережа присел отдохнуть на склоне обочины и чуть не прозевал машину, которая вдруг появилась из–за поворота. Он слишком поздно выскочил на дорогу и шофер, вероятно, не заметил его. Но машина притормозила, потому что на пути у нее оказался небольшой деревянный мостик. Это была машина–фургон, похоже, военная радиостанция. Сзади к двери была прикреплена небольшая железная лестница с железной скобой с одной стороны. Сережа быстро догнал машину и вскочил на лестницу, схватившись одной рукой за скобу.

Машина набрала скорость. Шоссе было пустынным. Сумерки сгущались. Сережа почувствовал холод, рука, державшаяся за железную скобу, занемела. Наконец, он догадался, что машина подъезжает к «Красной казарме» и вот–вот должна притормозить у знакомого переезда. Но либо в темноте он не заметил переезда, либо машина проскочила его, не притормозив. Сережа увидел огни домов, когда машина на большой скорости пронеслась мимо городка и приближалась к «Красной казарме».

В отчаянии он свободной рукой стал стучать в дверь. Внутри послышались голоса, и Сергей обрадовался, что сейчас машина остановится. Но вместо этого он почувствовал сильный удар, вероятно, ногой в дверь и в следующее мгновение понял, что летит над дорогой…

Последнее, что он увидел, это огоньки удалявшейся машины. Удара о землю он уже не почувствовал. Наступила темнота…

«Дунька»

Был август 1958‑го. Сережа со своим другом Вадимом ехали в деревню к его бабушке в «общем» плацкартном вагоне пассажирского поезда «Владивосток — Хабаровск». Во всех «купе» ужинали, щедро делясь друг с другом вином и закуской. Угощали и ребят. Проводник быстро менял стаканы с чаем. В соседнем купе мужики с громкими комментариями играли в карты, поставив между скамейками перевернутый чемодан. Из–за стенок были слышны «задушевные» разговоры только что познакомившихся людей.

В отделение, где мальчишки забрались на свои верхние полки, внизу собралась небольшая группа молодежи. Видно было, что — это рабочие, переезжающие с одной стройки на другую. Они негромко разговаривали, иногда дружно смеясь над какой–то шуткой. Когда к ночи затемненный вагон притих, один из парней взял гитару, и ребята в полголоса стали петь. Какие это были песни! «Горе горькое по свету шлялось…», «Постой паровоз, не стучите колеса…». Сержа никогда такие песни не слышал. Ребята разошлись только под утро.

Утром поезд остановился на станции «Спасск — Дальний», где мальчишкам нужно было выходить.

Здесь, в станционном поселке жил дядя Степа, брат Сережиной матери. Быстро нашли дом. Вошли в калитку, поднялись на крыльцо небольшой веранды. Дверь в комнаты была открыта, но в доме никого не было. Заходить не стали и сели на лавки на веранде. Посреди веранды стоял большой, покрытый клеенкой стол, на котором были расставлены большие тарелки, наполненные киселем. По тарелкам ползали огромные мухи.

Вскоре во дворе раздались шаги и тетя Лида, жена дяди Степы, вбежала на веранду.

— О, вы уже здесь? Здравствуйте. Мама писала. А я вот выскочила на станцию купить молока. Как это я вас не углядела?

Тетя трещала без остановки.

— А что вы не проходите в комнаты? Девочки мои, наверное, убежали на речку. Скоро будут. Вы проходите. Может быть, хотите киселю?

Сережа с Вадимом быстро переглянулись.

— Нет, спасибо, мы не голодны. Мы в поезде поели.

— Ну, вот и хорошо, — обрадовалась тетя. — Придет с работы дядя Степан, и мы будем обедать. А пока погуляйте, вам, наверное, скучно в доме.

Ребята пулей вылетели за калитку и помчались к станции.

Здесь Вадим стразу же увидел знакомого парня, который привез кого–то к поезду и возвращался на своей машине в деревню. Сережа быстро сбегал за вещами к тетке, которая явно обрадовалась такому быстрому завершению визита своего племянника. И уже через несколько минут мальчишки сидели в кабине полуторки и мчались по пустынной пыльной дороге.

Дорога въехала прямо в деревню Васильевку. Собственно, она была главной улицей деревни. Дом бабушки Вадима стоял почти у окраины. Не успела машина лихо притормозить у калитки, как выскочила еще нестарая женщина и бросилась обнимать Вадима с возгласами радости. За калиткой была видна фигура деда, который лишь открыл калитку, но встречал внука уже во дворе степенно, без «лишних чувств».

Вадим тушевался перед приятелем, но видно было, что ему такая встреча привычна.

После того, как восторги затихли. Женщина обратилась к Сереже.

— Здравствуй, я бабушка Настя, а ты, я знаю, друг Вадима. Проходи в дом. Мы тебе очень рады.

Ребята вошли во двор… и Сережа обалдел.

Он попал в какой–то невероятный мир. Небольшой бревенчатый дом стоял в глубине старого сада, который, казалось, здесь был всегда. Невозможно себе было представить, что его кто–то мог когда–то посадить. Кроны деревьев почти закрывали небо. Плоды невероятной величины свисали так, как будто были подвешены как елочные игрушки. За садом стеной ягодного кустарника был отделен совсем немаленький огород в зарослях кукурузы.

— Ну что, насмотрелся? — спросил рядом стоящий Вадим. — Пошли в дом, нас ждут.

Когда Сережа вошел в дом, то оказался в просторной комнате. Вдоль стен под окнами были расставлены лавки, а посредине стоял очень большой стол, покрытый белой скатертью. В углу напротив двери висела икона в окладе и перед ней на полочке, украшенной полотенцем, стояла свеча.

Вышедшая из соседней комнаты–кухни баба Настя протянула два длинных расписных полотенца и сказала.

— Быстро умываться и за стол.

Ребята вышли на крыльцо, и Сережа стал искать глазами умывальник. В это время Вадим сбросил с себя всю одежду и, оставшись голышом, быстро залез в стоящую у крыльца деревянную бочку. Пробыл он там не долго и, выскочив, прокричал приятелю.

— Ты чего стоишь? Делай, как я.

— Ты что? — удивился Сережа. — В бочке же вода!

— Чудак, — ответил, уже растираясь полотенцем, Вадим. — Это — вода дождевая, дед ее специально набирает для полива сада.

Сережа разделся и полез в бочку. Сделать это было нетрудно, так как крыльцо было на уровне краев бочки.

Он не закричал только потому, что не успел! После изнуряющей жары летнего дня вода в бочке оказалась ледяной! Он вылетел из нее пулей.

Вадим был в восторге.

— Дед специально держит бочку в тени крыши крыльца, чтобы она не нагревалась и не тухла, — сквозь смех объяснил он.

Сережа заметил, что Вадим надел какие–то другие штаны и рубашку и в руках держал что–то для него.

— В нашей городской одежде в деревне не походишь, — сказал он. — Одевайся — это одежда деда.

Штаны и рубашка оказались для Сережи несколько просторны, но удобны.

Ребята вновь вошли в дом.

На столе уже были расставлены деревянные миски с огурцами, помидорами и другой зеленью. За столом сидел дед Захар. Как только ребята расселись и выпили по кружке парного молока, вошла баба Настя с огромным горшком дымящейся картошки. И началось…

Сережа в жизни не ел столько. Ему казалось, что это съесть было невозможно, но куда–то все выставленное на столе исчезало. Когда он, наконец, понял, что больше некуда, произошло ужасное…

— Ну, а теперь, пожалуй, можно и испить чаю, — сказал дед Захар.

На стол был водружен огромный самовар. Перед каждым были поставлены стаканы с медными, видно, старыми подстаканниками и … баба Настя внесла другой казанок с невероятно огромными по размеру пирогами, которые еще дышали печкой.

— Нет, — попытался сопротивляться Сержа, — я больше не могу.

— Хорошо, — сказала баба Настя, — ты отдохни, посиди с нами, а мы попьем чайку.

Ага, не тут то было. Пироги тоже как–то незаметно исчезли со стола. Сколько при этом было выпито стаканов чаю, Сержа не считал.

Когда этот невероятный ужин, наконец, закончилась, за окном уже стемнело. В комнате была электрическая лампочка, но ее не зажигали.

— Ну, что, пацаны, — сказал дед Захар. — Вам можно и на сеновал.

Сережа подумал, что такая у деда присказка. Он видел, что во дворе нет никакого сарая с сеном. Но когда, они с Вадимом вернулись в дом после посещения туалета во дворе, баба Настя уже ждала их с двумя какими–то подстилками в руках.

— Доброго вам сна, — сказала она, — и ушла вглубь дома.

— А где мы будем спать? — спросил Сережа, стоя посреди кухни.

— Там, — ответил приятель, и показал на потолок.

Сережа посмотрел вверх и увидел в потолке закрытый люк, к которому вела приставная лестница, стоявшая прямо перед ним.

— Ну что пошли, — сказал Вадим, и полез наверх.

Сережа поднялся за ним и сначала ничего не увидел. Его обволакивала густая тяжелая темнота. Но когда глаза стали привыкать, он понял, что везде вокруг него сено. Запах стоял неописуемый.

— Ну, где ты там? — крикнул Вадим из глубины. — Иди сюда.

Сережа пополз на голос, пока не наткнулся на приятеля, который уже укладывался. Он окунулся в бесконечную глубину постели и только успел спросить.

— А кто это шумит рядом?

— Это — мыши, не обращай внимания, — услышал он ответ, уже погружаясь в сон.

Так закончился первый день в деревне. Раньше Сережа думал, что он знает, что такое «деревня». Рядом с гарнизонными городками, где служил отец, обязательно были какие–то поселки, но это были не «настоящие» деревни. Теперь ему предстояло познакомиться с реальной деревенской жизнью.

Утром ребята сбегали на речку, искупались, побродили по рядом лежавшему леску. Познакомились с деревенскими мальчишками. Точнее познакомился Сережа, потому что Вадима знали. Он приезжал сюда каждое лето. «Деревенские» отнеслись к Сереже нормально, хотя с некоторым снисхождением как к существу неполноценному. Девчонки с повышенным интересом, но без взаимности.

Баба Настя по–прежнему откармливала ребят до полусмерти, дед Захар иногда снисходительно позволял помогать ему в работе по саду. Так оно могло идти и дальше.

Но через два–три дня Вадим заявил.

— Завтра я выхожу на работу. Дед договорился с бригадиром, и меня берут на сенокос.

— Как это? — удивился Сережа. — А я что буду делать?

— Ты будешь отдыхать, — твердо ответил Вадим. — Ты это заработал.

Дело в том, что ребята приехали вместе в деревню неслучайно. В школе они были друзьями. И после окончания восьмого класса решили поработать во время каникул на кирпичном заводе в рядом находившемся городке Артем. Работа была очень тяжелая — на загрузке и откате вагонеток с кирпичом из обжигающих печей. Родителям они сказали, что устроились на стройку подсобными рабочими. Ребята выдержали по договору два месяца и заработали много денег. Они были очень горды собой. В день получения расчета решили впервые в жизни сходить пообедать в ресторан города. Когда они с видом завсегдатаев устроились за столом, и официант принес меню, ребята растерялись. Название блюд им было совершенно незнакомо.

— Что будем делать? — спросил Сережа.

— Не дрейфь, — спокойно сказал Вадим, — закажем то, что знаем.

Когда подошел официант, Вадим снисходительно произнес.

— Два борща, две котлеты и два компота. Да, и еще четыре кусочка хлеба.

Официант молча удалился и вскоре принес заказанное.

Когда обед был закончен и официант принес счет, Сережа то же решил показать, что он в ресторане не впервые.

— А почему компот был подан холодным? — строго спросил он.

Официант улыбнулся, но промолчал.

Вышли из ресторана разочарованные.

— Ну и что, — небрежно произнес Вадим, — дома все это значительно вкуснее.

Ребята съездили во Владивосток, купили себе необходимую одежду и обувь. И, наконец, решили поехать в деревню к бабушке Вадима. Отдых был честно заработан. Именно это имел в виду Вадим.

— Ну, нет, — заявил Сережа, — я один дома не останусь. Завтра я иду с тобой.

Баба Настя и дед Захар отговаривать не стали.

На следующее утро ребята отправились к «конторе», где уже собрались «на наряд» мужики. Здесь же были и деревенские ребята. После окончания «наряда», бригадир спросил у Вадима:

— Это кто с тобой? Твой городской приятель?

— Да, — ответил Вадим, — он тоже хочет с нами на сенокос.

— А что он умеет, — спросил бригадир, глядя на Сережу?

— Все, — нагло ответил тот. Вадим промолчал.

— Хорошо, — сказал бригадир. — Ты, парень, подожди.

Мужики и ребята расселись на телеги и уехали. Вместе с ними Вадим.

Сережа остался один на площади перед конторой.

Наконец, бригадир вышел из здания и сказал.

— Иди на конюшню. Скажешь конюху Степану, чтобы дал тебе лошадь «Дуньку». Возьмешь ее и догоняй бригаду. В поле тебе объяснят, что нужно делать. Понял?

— Понял, — с обидой ответил Сережа. Что тут не понять? Зачем нужно было держать столько времени на солнце?

Он помчался на конюшню, правда, забыв спросить, где она находится. Но догадался, что конюшня должна быть в конце деревни. И все–таки на ее поиски ушло еще какое–то время.

Когда он явился на конюшню и нашел в полутемном помещении конюха, древнего, но бойкого старика, утро уже было в разгаре.

Степан с подозрительным удивлением переспросил:

— Тебе, паря, сказали взять «Дуньку»?

Он вывел из глубины конюшни какую–то совершенно белую понурую лошаденку. Бросил на телегу хомут и сбрую и сказал

— Ну, давай, паря, действуй. — И ушел.

Сережа замер. А что делать? Он никогда не видел, как запрягают лошадь в телегу.

Сережа понимал, что, прежде всего, нужно завести лошадь между оглоблями телеги. Но сделать это было невозможно. Лошадь не хотела двигаться с места. Она стояла, как памятник, и было ясно, что будет так стоять до конца света.

Тогда он взялся руками за оглобли телеги и, развернув ее по всей площади, подкатил к лошади. Лошадь стояла невозмутимо. Теперь предстояло как–то прицепить к ней оглобли. Как? Сбруи было много. Понятно было, что начинать надо с хомута. Хомут должен быть на шее лошади. Это Сережа знал твердо. Но хомут никак не хотел лезть через ее голову. Он просто не подходил ей по размеру! Наверное, решил он, у хомутов есть размеры по головам лошадей, как у людей есть размеры обуви. Логично. Но не мог же конюх ошибиться.

Только Сережа вспомнил о конюхе, как сзади он услышал нечто нечленораздельное. Он обернулся и увидел конюха, подползавшего к нему чуть ли не на четвереньках и заикающегося от смеха.

— Хооооо–мммм–ууут! Хххо–мммут!

— Что хомут? — в отчаянии закричал Сережа.

— Хомут переверни! — наконец произнес конюх.

Оказывается, он не заметил, что у хомута есть вверх и низ, и что внизу у него есть шнуровка, которая позволяет его «открыть» и затем затянуть. Это он понял раньше, чем конюх все–таки до него «дополз».

— Ты что, паря, никогда не запрягал лошадь? — спросил он, когда успокоился.

— Да, я в глаза никогда живой лошади не видел, — соврал Сережа.

— Ну, тогда смотри и учись, показываю только один раз, — сказал конюх.

«Дунька» была быстро запряжена в телегу, и Сергей на ней бодренько выехал на дорогу. Но как только подъехали к окраине деревни, лошадь вновь стала, как вкопанная. И ничто на нее не действовало, ни уговоры, ни пинки, ни вожжи. Она явно не хотела покидать деревню. Сережа был в отчаянии.

Вдруг ни с того, ни с чего «Дунька» сдвинулась с места и легкой рысцой побежала по дороге. Он еле успел вскочить на телегу и… понял, что телега — это вам не машина на «резиновом ходу». Это в кино герои лихо разъезжают на телегах по деревенским дорогам. Здесь Сережу подбрасывало и трясло так, что ему казалось, что через несколько минут из него начнет сыпаться все содержимое. Однако они благополучно доехали до места. «Дунька» даже знала, где остановится. Косцы и ребята уже были на первом «перекуре». Встреча была триумфальной. «Дунька» оказалась местной знаменитостью, и комментарии сыпались со всех сторон.

— Как ты на ней доехал? — удивлено встретил приятеля Вадим.

— А что, нормально, — Сережа не стал вдаваться в подробности.

— Да она же совершенно слепая и ей уже, наверное, сто лет. Ты видишь она — совершенно седая. Что ты будешь с ней делать?

— Работать, — ответил успокоившийся Сережа.

Работа, которую в поле делали деревенские ребята, называлась «гребля». Лошадь запрягалась в специальное металлическое сооружение на двух железных колесах, между которыми находилось «седло» для «гребца». Задача заключалась в том, что бы в определенные промежутки времени рычагом опускать и поднимать находившиеся внизу «грабли». Эти «грабли» собирали скошенное косцами сено в ровные валики, которые после просушки собирались женщинами в копны.

Работа «гребца» была несложной, но «адовой». Под палящим солнцем без какого–либо укрытия, почти голой задницей на железном «седле» по «чистому» полю с его бесконечными рытвинами, кочками и ямами. При этом должен был выдерживаться определенный ритм, чтобы валики ложились ровно и не разрывались, иначе ветер разбрасывал сено по полю. Поворот лошади тоже нужно было делать во время, иначе «заход» приходилось начинать сначала, чтобы завести ее на нужный «круг».

Для деревенских парней эта работа была привычной, но не считалась легкой. Сереже пришлось осваивать ее впервые и быстро, наблюдая, как это делают другие. Здесь ему очень помогла «Дунька», которая все знала по памяти. Он полностью доверился лошади. Но выдержать долго на солнцепеке было невозможно. Поэтому, когда солнце уже било Сереже прямо в темя, он увидел, что в разных концах огромного поля ребята остановились и начали выпрягать лошадей. Он сделал то же самое. Подъехавший на своей лошади Вадим крикнул ему.

— Давай за мной на водопой.

Сережа замер. Как он заберется на эту чертову лошадь? «Дунька» хоть и была небольшого роста, но все–таки выше его. Кое–как, после нескольких попыток, ему удалось сначала запрыгнуть животом поперек крупа лошади, а затем, перевернувшись, усесться верхом. Не дожидаясь завершения его телодвижений, «Дунька» побежала своей любимой рысцой. Его кидало то влево, то вправо, наконец, он свалился с лошади, но при этом не выпустил веревку, которая заменяла уздечку. Чудом упав на ноги, он побежал за лошадью и вновь повторил свою цирковой трюк, но уже на ходу. На этот раз он намертво вцепился в холку и уже не видел перед собой ничего. Тогда «Дунька» перешла в легкий галоп, и его стало кидать вперед — назад, от хвоста к холке, от холки к хвосту. Но он, в конце концов, приспособился к ритму и на мгновение успокоился. Вдруг «Дунька» встала как «вкопанная» и резко наклонила вниз голову. Естественно, что он полетел вперед пулей и… оказался в воде. Лошадь пришла к водопою. Когда он вынырнул из воды, вокруг гремел гомерический хохот ребят, купавшихся в реке, пока лошади пили.

— Серега, повтори еще раз! Я не видел.

— Серый, тебе выступать в цирке. «Дунька» тебя сделает знаменитым.

Все остальное — в том же духе.

Сережа смеялся вместе со всеми, так как был счастлив, что пережитый кошмар позади.

К стану возвращались спокойно. «Дунька» шла, как паинька.

Когда ребята подъехали, косцы уже заканчивали обед.

— Давайте, пацаны, привязывайте коней, перекусите и отдыхайте.

— Все равно, — объяснил Вадим, — в такое пекло работать нельзя.

Сережа быстро привязал свою лошадь к какому–то кусту и подсел к ребятам. На развернутом большом полотенце была навалена всякая, уже знакомая, еда. Быстро поев и запив вкуснейшей холодной водой, он прилег под куст.

Проснулся от криков. «Стой, шалава!» «Ты куда пошла?» «Лови ее, ребята!» Еще окончательно не придя в себя, он подумал: это — «Дунька».

И, действительно, открыв глаза, он увидел, как его «Дунька» любимой своей рысцой удаляется по дороге в деревню. Ей надоело и она захотела к себе в конюшню.

Сережа быстро сообразил, что по дороге он ее уже не догонит, и помчался напрямик через некошеное поле, забыв, что он босиком. Он никогда в жизни больше так не бегал! Где–то через километр он выскочил лошади наперерез и схватил ее за веревку. К этому времени подъехали двое ребят на лошадях, но, увидев, что все в порядке, развернулись и ускакали. Переведя дыхание, он забрался на лошадь и медленно двинулся назад.

То, что произошло потом, Сережа даже не сразу понял. Ногу пронзила страшная боль, потом еще, потом — другую ногу. Еще, еще и еще! В чем дело? Оказывается, на лошадь со скоростью выпущенной пули падали сверху огромные «слепни» («оводы»). Они мгновенно впивались в тело животного, вырывали от него куски мяса и столь же стремительно устремлялись вверх. От боли животное только вздрагивало и пыталось бесполезно отмахиваться хвостом. Но время от времени «слепни» промахивались и впивались в голые ноги мальчишки, потому что он вскочил в трусах, как спал после купания. Боль была невыносимая, но сделать что–либо было невозможно. Оставалось только терпеть. К счастью стан был недалеко. И когда они подъехали, все уже разошлись по местам.

Сережа отправился на свое поле и без приключений завершил свой рабочий день. Когда солнце уже склонилось к речке, работа была закончена. Мужики расселись по телегам. А ребята — верхом на своих лошадях. Сережа, естественно, — на своей «Дуньке». Ехали, не торопясь, устали люди и лошади. Он въезжал в деревню гордый тем, что выдержал первое испытание.

После уже привычной «ванны» у бочки и сытного ужина ребята завалились замертво на сеновале.

«Дунька» снилась Сереже всю ночь.

И потом в течение несколько лет она часто навещала его во сне.

Огонь в тайге

Мотоцикл завести не удавалось…

Отцовский военный мотоцикл М-74 с коляской был завистью Сергея. Он его холил и лелеял как живое существо. Но отец ему ездить на нем не разрешал. Вчера родители уехали во Владивосток на два дня вместе с друзьями, родителями его приятеля Юры, оставив на него поросёнка, жившего в загородке дровяного сарая и десяток кур. И он решил воспользоваться этим редким случаем. Рано утром они с Юрой выкатили со двора мотоцикл и, заведя его, бодро покатили вниз под горку по лесной дороге, ведущей от гарнизона к шоссе. Но внизу перед поворотом они влетели в небольшой ручей. Сергей от неожиданности тормознул и мотоцикл заглох.

Ничего не оставалось, как тащить тяжелый мотоцикл вверх по той же дороге. Когда ребята, уставшие, вкатили мотоцикл во двор и поставили на привычное для него место, Юра сказал:

— Ну, я пошел домой завтракать. После этого будем у вас, как договорились.

Ребята жили в маленьком военном гарнизоне, находившемся в глухой тайге. Гарнизон делился на две половины: военную, где располагались казарма, военные постройки и артиллерийский парк, и офицерский городок, состоявший из нескольких одноэтажных домиков. Территория гарнизона не была огорожена, так как ближайший поселок, под названием «Промысловка», находился в пятнадцати километрах.

Там была школа, в которую ребят возили на гарнизонном «газике». Собственно школьников в гарнизоне было всего четверо. Это, кроме четырнадцатилетнего Сергея, — его брат–третьеклассник Сашка, Юра и его сестра Олька. Юра был на два года младше Сергея, а Олька училась с его братом в одном классе.

В гарнизоне ребята жили военной жизнью, имея свободный доступ в казарму, столовую, «ленинскую комнату» и вообще везде. У каждого был свой «тайный арсенал»: противогазы, учебные муляжи оружия, гильзы патронов и прочее предметы воинского обихода.

Однажды Сергей, придя домой с улицы и открыв дверь, застыл на месте.

Его младший брат сидел на полу кухни и держал в руках гранату!

— Ты что! — заорал Сергей.

Сашка от неожиданности дёрнулся, и Сергей увидел, как он непроизвольно выдернул кольцо. Сергей прыгнул от двери на брата и, выхватив из рук гранату, бросил её в открытую дверь во двор.

Прошло несколько томительных минут. Взрыва не последовало.

— Ты чего орешь? Напугал, дурак, — проворчал Сашка. — Она же учебная.

Сергей медленно поднялся, вышел во двор и подошел к валявшейся на земле гранате. Он увидел, что она выкрашена в красный цвет. Значит, действительно, учебная. Вернувшись в дом, он влепил брату затрещину, больше злясь на себя.

— Та чего дерёшься? — вскинулся Сашка.

— Это тебе за дурака. Старшие дураками не бывают.

…Сергей часто задерживался в школе после уроков. Школьные «вечера», спортивные тренировки, репетиции художественной самодеятельности, — все это скрашивало однообразную жизнь в гарнизоне. Он много читал. Серьезно увлекся Шекспиром и Гюго, на которых наткнулся в школьной библиотеке, открыв для себя новый мир. Книги стали его самыми надежными друзьями. Когда в классе провели конкурс на сочинение на тему: «Что такое счастье?», Сергей неожиданно получил первое место. Его это удивило потому, что он написал просто так, как думал: «счастье — это жизнь, и как жизнь, оно может быть большим для одних и маленьким для других».

После школы часто приходилось возвращаться домой пешком, напрямик через тайгу. От посёлка шла просека под ЛЭП, которая значительно сокращала расстояние. Сергей любил эти прогулки. Ему нравились таинственная тишина леса, нарушавшаяся только щебетанием птиц. Вдоль едва заметной тропы, скрывавшейся под высоким папоротником, были разбросаны по просеке красивые лесные цветы…

Сейчас в конце лета Сергей изнывал от безделья. Иногда по вечерам он ездил на своём велосипеде в «Промысловку», когда в парке посёлка устраивались «танцы». Он прятал велосипед в кустах и шел на «танцплощадку». В его классе была девчонка, по имени Люда, с которой они вместе участвовали в художественной самодеятельности. Она пела, а Сергей аккомпанировал ей на аккордеоне. Он думал, что влюблен в неё, но она не отвечала ему взаимностью, называя его лишь своим «лучшим другом». Зато в него явно была влюблена её подруга Галя. Так что на «танцплощадке» они всегда появлялись втроем, и потом он должен был их обеих провожать домой. Затем бегом он возвращался в опустевший тёмный парк. Вытаскивал из кустов свой велосипед и мчался по ночной лесной дороге, на которой был один «опасный» участок. На окраине посёлка на холме по обе стороны дороги располагалось кладбище. Мимо него он старался проскочить, как можно быстрее…

В гарнизоне было известно о «полигоне», находившемся в тайге. О нем ходили слухи, что там необычайно красиво, много ягод и грибов. Сергей, проведя в окрестностях гарнизона разведку, нашел вполне заметную тропу, которая, как он предположил, может вести на «полигон». И они с Юрой решили посетить его, как только представится такая возможность.

Сегодня такая возможность представилась. Сначала Сергей думал идти в поход только с Юрой, но Сашка заявил:

— Если ты меня не возьмешь, я скажу отцу, что вы с Юркой брали его мотоцикл.

После завтрака ребята стали собираться в дорогу. В рюкзак были уложены бутерброды, фляжка с чаем, бутылка воды, заранее сваренная картошка «в мундире» и, конечно, соль. К рюкзаку была привязана сапёрная лопатка. Юра и Олька взяли с собой бидон для ягод и корзину для грибов. Сергей положил в карман спички и пристегнул к ремню свой «нож–штык». Все это было взято так, «на всякий случай». Предполагалось, что к обеду они вернутся.

Когда ребята вошли в лес, над ним ярко светило солнце. Бодро шагая, они продвигались вперед по тропе. Но Сергей знал, что за тропой надо следить внимательно. Тропа в тайге — это не парковая тропинка. Она проходит по засыпанной хвоей земле или в высокой траве, часто исчезая из виду. Таёжная тропа прокладывается по склонам сопок, не спускаясь, по возможности, вниз между ними, где навален непроходимый летом бурелом. Потерять такую тропу легко, а найти трудно. Поэтому нельзя сходить с тропы до тех пор, пока не убедишься, что впереди она продолжается. Сергей шел впереди, Юра замыкал шествие.

Идти, неожиданно, пришлось довольно долго. Часов у ребят не было. Но, когда солнце перевалило на другую сторону леса, тропа привела к ограждению из колючей проволоки. Ребята поняли, что вышли к «полигону». Они без труда пролезли под проволокой и оказались в «запретной зоне».

— Смотрите, сколько цветов! — закричала Олька.

— А вон там я вижу ягоды. Да, их здесь на поляне полно! — степенно сказал Сашка. — Значит про «полигон» не врали. Он есть на самом деле.

Юра нашел гриб, потом еще и еще. Ребята рассыпались по склону собирать ягоды и грибы. Сергей поднялся на вершину сопки. Большинство деревьев и кустарник на ней были повалены или сломаны. Везде видны свежие воронки и заросшие ямы. В них и вокруг валялись «болванки» от снарядов. Он понял, что этот «полигон» использовался для артиллерийских стрельб. И решил, что здесь надолго оставаться нельзя.

Только он успел подумать об этом, как услышал характерный свистящий звук. Почти одновременно по другую сторону сопки ухнуло, затем опять. Обстрел!

Сергей ринулся вниз по склону, крича:

— Бежать! Не стоять! Быстро вниз!

Добежав до ребят, которые с удивлением и страхом смотрели на него, он одной рукой схватил за руку Ольку и другой успел поднять с земли рюкзак. Все помчались вниз и даже не заметили, как проскочили проволочное ограждение. Влетев на соседнюю сопку, ребята упали на траву. Только тогда Сергей заметил, что обстрел сзади прекратился. Отдышавшись, он огляделся. Все были рядом и поднимали головы.

— Все целы? — спросил он. — Ну, как вам грибы и ягоды?

Ребята заулыбались, ещё не отойдя от страха.

— Ты орал так, что я чуть не наложил в штаны, — съязвил Сашка. — Подумаешь, обстрел! Они же стреляли не настоящими снарядами.

— Да, ведь разрывов же не было, — вспомнил теперь Юра.

— Дурак! — сказал Сергей. — А если бы тебе такая болванка попала в голову? Какая была бы тогда тебе разница, что она учебная.

— А я — маленькая, в меня бы не попали, — встряла Олька. — Но я всё равно очень испугалась.

Наверное, он зря поднял панику, но сейчас Сергей уже думал о другом. «Они потеряли тропу!» И найти её теперь будет непросто, так как, пролезая под проволочным заграждением, они не оставили на нём никакого «сигнала». Он даже не знали, в какую сторону они бежали. Обойти все ограждение вокруг сопки не представлялось возможным. Но надо было попробовать.

— Так, Юра, ты пойдешь со мной. Остальные остаются здесь, — сказал он, вставая. — Не вздумайте отсюда сдвинуться куда–нибудь!

— А вы куда? Мы тоже с вами, — брякнула Олька.

— Они идут искать тропу, — объяснил ей Сашка. — А тебя здесь одну оставлять нельзя. Потеряешься. Потом ищи тебя по всей тайге.

Поиски оказались бесполезными. Пробродив, наверное, час вокруг колючей проволоки, ребята вынуждены были вернуться обратно. День клонился к вечеру. Сориентироваться по солнцу уже было невозможно. Вокруг стояли огромные хвойные деревья, на которые просто так не залезешь. Да, если и удалось бы, отсюда не увидишь затерянный в тайге гарнизончик. Но и оставаться здесь не имело смысла.

Сергей принял решение идти. Он знал, что, если они будут идти все время на восток, то есть, уходя от затухающего дня, то рано или поздно выйдут на берег океана…

Когда у него бывало, по каким–то причинам, плохое настроение, он не торопился из школы домой, а шел по просеке в противоположную сторону и в двух–трех километрах от «Промысловки» выходил к скалистому морскому берегу. Здесь у него был свой любимый камень, возвышавшийся над бившимися о скалу волнами. Он долго сидел на этом камне и смотрел на находившийся перед ним остров Путятина. Здесь он мечтал о том времени, когда он станет капитаном «дальнего плавания», однажды пересечет Тихий океан и увидит противоположный американский берег.

Сергей тогда не мог знать, что он не станет капитаном, но пройдет очень много лет и он, все–таки, будет стоять на противоположном берегу Тихого океана и вспомнит свой «заветный» камень…

Ребята шли долго, очень долго, переваливая одну сопку за другой, стараясь не спускаться вниз потому, что там было уже темно. Малыши устали, пришлось дважды делать привал. Сергей старался, чтобы они прошли как можно больше до наступления темноты.

Наконец, он выбрал, как ему казалось, самую высокую сопку и решил, что ночь они проведут здесь. Под большим деревом был сооружен шалаш из веток, которыми в нём также была устелена земля. Пригодились сапёрная лопатка и штык. С другой стороны дерева было расчищено место для костра. Сашка и Олька насобирали хвороста, и Юра развёл костер. Сергей разрешил доесть оставшиеся бутерброды и допить чай из фляжки. Вода, а также ягоды и собранные по дороге лесные орехи, были оставлены назавтра. Он не мог знать, сколько им еще придётся пробыть в лесу.

— Дежурить у костра будем по очереди, — сказал Сергей. — Сначала Юра, затем я, после меня Сашка и последняя Олька. Дежурный будит следующего.

Конечно, он знал, что малышам дежурить не придется. Но хотел, чтобы они тоже чувствовали свое участие в общем деле и не расслаблялись. Он удивлялся тому, как они до сих пор вели себя без капризов. Сашка и Олька забрались в шалаш и вскоре там затихли. Сергей остался у костра рядом с Юрой.

— Я посижу немного с тобой. Всё равно спать не хочется.

Они сидели и молчали, думая каждый о своем.

— Смотри, — вдруг сказал тихо Юра, — огонь.

— Где? — не понял Сергей. — Какой огонь?

— Да, вон там, на соседней сопке. Видишь?

Сергей посмотрел по направлению, куда показывал Юра, и, действительно, увидел огонь. До соседней сопки было, наверное, несколько сот метров. Но в ночи огонь был виден очень чётко.

— Как здесь может быть костер? — поразился Сергей.

— Может быть, это нас ищут? — спросил с надеждой в голосе Юра.

— Откуда? Еще никто не знает, что мы ушли. Нас хватятся только завтра вечером, когда вернутся родители.

— Тогда, может быть, это — охотники?

— Сезон охоты еще не начался. На кого сейчас охотиться, на рысь?

Это Сергей знал от своего отца, который был заядлым охотником. Поэтому, когда они шли по лесу, он, время от времени, поглядывал на ветки деревьев, где могла затаиться таёжная кошка.

— Это могут быть «дезертиры», — неуверенно сказал он.

Отец рассказывал, что иногда только что прибывшие солдаты, уходили «погулять» в тайгу, думая, что тайга — это просто большой лес. Если кто–то из них не возвращался к «поверке», отправлялись их искать. Отец переодевался в свой «охотничий костюм», который представлял собой просто его старую форму без знаков различий, брал охотничье ружье и говорил:

— Ну, я пошел за «зайцами». К ужину не ждите.

Он всегда возвращался с «зайцами», которые после такого похода отсиживались на «губе». Они никогда не уходили в лес с оружием, поэтому Сергей знал, что нечего их бояться. Но все–таки решил костёр больше не разжигать.

— Ну, иди спать, — сказал он Юре. — Твоя смена кончилась.

— А как же ты останешься один? А если «они» придут сюда?

— «Они» сюда не придут, потому что не знают, кто здесь, — сказал Сергей, больше убеждая себя, чем приятеля. — На всякий случай, ты возьми с собой саперную лопатку. А у меня есть штык.

— Ну, ладно, я пошел. Но, ты, если что, буди меня, — сказал на прощанье Юра и исчез в шалаше.

Сергей остался один. Костёр догорал, и темнота вокруг сгущалась. Это было даже лучше, потому что в темноте ориентироваться было легче. Огонь на противоположной сопке продолжал гореть. Но чем больше Сергей вглядывался в него, тем больше он сомневался. Костёр так не горит!

Костёр в лесу горит, либо уменьшаясь, время от времени, либо увеличиваясь. Вокруг него в темноте обычно виден некий «ореол» разлетающихся искр. А здесь огонь горел ровно, как будто кто–то включил большую лампу дневного света.

Подумав об этом, Сергей вспомнил, как однажды он поздно ночью на велосипеде возвращался домой от своего друга Николая. Друг его жил в рыболовецком посёлке на берегу моря в километрах двадцати от гарнизона, только в другую от «Промысловки» сторону. К этому посёлку вела бетонная, вероятно, военная дорога. Так что, мчатся по ней на велосипеде было одно удовольствие. Правда, в конце пути приходилось сворачивать с этой дороги и километра два спускаться к морю по петлявшей просёлочной дороге, в которой грузовиками была продавлена одна глубокая колея. Но он овладел этим «слаломом» и спускался, не слезая с велосипеда, за несколько минут. Назад вверх приходилось вести велосипед в руках.

Сергей очень любил эту маленькую рыбацкую деревушку. Они с другом обследовали все береговые окрестности. Облазили вытащенные на берег старые рыболовецкие суда. На вёсельной лодке уходили к скалам, ограждавшим вход в бухту. Там рыбачили и купались. В доме друга его принимали, как своего. Обычно он оставался ночевать. Но однажды он решил вернуться домой вечером, надеясь проскочить до наступления ночи. И не успел. Ночь его застигла на середине дороги. Но фонарик на велосипеде работал надёжно, и он спокойно крутил педали.

Вдруг Сергей увидел впереди два огонька, которые он принял за светящиеся глаза довольно крупного животного. Какой зверь мог оказаться на дороге? Он знал, что волков здесь никто не видел. Но волк мог появиться там, где его никто не ждет. Может быть, рысь? Останавливаться было нельзя. Если он повернет обратно, любой зверь догонит его в два–три прыжка. Единственная надежда оставалась на то, что огонь фонарика отпугнет зверя. А ещё Сергей подумал о том, что «нормальные» звери летом на людей просто так не нападают.

Эти мысли пронеслись в голове молнией, и он продолжал «жать» на педали, приближаясь к огонькам.

Но в какой–то момент он понял, что проскочил между ними!? Он резко затормозил и оглянулся. Огоньки также ровно продолжали гореть сзади.

— Чёрт, — засмеялся Сергей. — Это — же светлячки!

Успокоившись, он сел вновь на велосипед и продолжил путь…

Сейчас, вспомнив об этом забавном приключении, Сергей уже знал, что этот огонь в тайге не может быть костром. Когда стало светать, огонь моментально исчез, как будто кто–то выключил лампу.

Поднимавшееся солнце осветило кроны деревьев, и Сергей понял, что они шли правильно. На востоке был океан. Он залез на большое дерево, под которым они провели ночь. Это оказался старый дуб, по крепким веткам которого он легко забрался наверх. На счастье, их сопка оказалась выше других соседних сопок. Очень далеко в лучах утреннего солнца он ясно увидел город на берегу моря. Это была Находка! Значит «Промысловка» находится сзади. Он слез с дерева. Внизу его уже ждал Юра.

— Поднимай малышей, — сказал ему Сергей. — Пора домой.

Ребята двинулись вниз с вершины гостеприимной сопки. Через некоторое время они вышли на просеку ЛЭП. Вскоре они уже были дома. Войдя в дом, Сергей посмотрел на настенные часы. Ещё не было восьми часов утра. Куры уже гуляли по двору. В сарае его возмущённо встретил голодный поросёнок. Отцовский мотоцикл стоял на том же месте, где Сергей его вчера поставил. Теперь у него была одна забота, как объяснить отцу, почему мотоцикл вдруг перестал работать…

Прошло время, и отец Сергея узнал об их походе на «полигон». Тогда Сергей спросил его о странном огне в тайге. «Это — «гнилушка», — рассмеялся отец. — Так светится в ночи большое старое дерево, сгнившее изнутри».

Последний звонок

Было начало осени, когда мы приехали в Гурзуф с Дальнего Востока после демобилизации отца. Здесь мне предстояло заканчивать десятый класс. Школа находилась в старинном двухэтажном здании, окруженном своим небольшим парком. Классные комнаты были небольшие, но с высокими потолками и большими светлыми окнами. Все помещения выходили в большие просторные холлы. Здесь занимались только старшие классы, а младшие находились в другом здании. Так что не было ощущения привычной школьной рутины, а присутствовала необычная атмосфера свободы и какого–то вне возрастного равенства. Все друг друга хорошо знали. Учителей было немного и, хотя некоторые из них были уже в значительном возрасте, однако, отношения со старшеклассниками были скорее личными, чем «педагогическими».

Учебный год уже начался. В классе, в котором я оказался, было всего четырнадцать человек: семь девчонок и семь парней. Приняли меня сначала очень настороженно. Но вскоре мои некоторые спортивные увлечения (гимнастика, бокс и пр.) безболезненно расставили все «по своим местам». А мой немецкий аккордеон принес мне определенную популярность в школе и за ее стенами. В нашем классе образовался мужской «квартет». У одного из парней, отец которого раньше служил в Германии, кроме привезенного от туда аккордеона, оказался большой запас немецких музыкальных нот. Был и у меня неплохой запас нот современной эстрадной музыки. Мы создали «джаз–банд» (два аккордеона, гитара и «ударные»), который участвовал в школьных концертах, играл на танцевальных вечерах. Нас стали приглашать в другие школы. В то время на Южном берегу Крыму разразился танцевальный «бум»: танцевали все и везде. В каждом поселке было несколько танцевальных площадок, пользовавшихся огромной популярностью. Однако, действительно танцевальной музыки, тем более «живой», практически не было. Так что мы оказались в «нужном месте в нужное время» и вскоре стали «знаменитыми».

Музыка сделала нас неразлучными друзьями в буквальном смысле слова, так как требовала всего свободного времени. Тем не менее, мы успевали нормально учиться, заниматься спортом и… влюбляться. Но здесь неожиданно оказалась одна проблема: на четверых парней — всего две девчонки! У одного из нас была постоянная «школьная любовь» (чуть ли ни с первого класса), а вот мы трое «прикипели» лишь к одной (из младшего класса). Иногда по этому поводу между нами случались «мужские разборки», потому что она отдавала явное предпочтение одному из нас, но дружбы нашей все–таки это не разрушило. Так мы и проводили время вместе.

В поселке у нас четверых была репутация «стиляг», как это называлось в то время. Мы носили невероятно зауженные (самими) брюки, не прикрывавшие ослепительно белые носки, черные туфли с узкими носами, красные или черные рубашки (выкрашенные дома из белых «китайских»), на них узкие белые или черные галстуки. На голове, конечно, — невероятные «коки» (высокие прически, сделанные в местной парикмахерской исключительно «по знакомству»). В школе нас прозвали «истребителями», так как однажды мы придумали для музыкальных выступлений особый знак отличия: коричневые береты с металлическими эмблемами самолетов–истребителей. Выглядело это весьма эффектно! Самое интересное, что мы никому не подражали, все придумывали сами, полагаясь на свои изобретательность и вкус.

Но объединяла нас не только музыка. Мы все четверо мечтали стать моряками. Конечно, каждый представлял себе это по–своему, и нам было, о чем поговорить. Мы строили грандиозные планы на вполне ближайшее будущее и трое из нас впоследствии, действительно, стали профессиональными моряками.

Мы жили весело и интересно и не задумывались о том, что «все проходит». Однако, наконец, пришло то время, когда все кончилось. Закончилась школа, и прозвенел «последний звонок».

Это был прекрасный солнечный весенний день 22 мая 1960‑го года.

После официальной церемонии, выйдя со школьного двора, мы всем классом пошли гулять в парк Военного санатория. Затем вышли на гурзуфскую набережную, еще девственно пустую в ожидании «наезда» отдыхающих. Здесь кто–то из нас предложил:

— Давайте прокатимся на лодках.

Лодку тогда можно было взять на прокат у причала.

Девчонки отказались:

— Мы помнем и испачкаем свои праздничные платья.

Но мы четверо все–таки решили прокатиться.

Мы спустились в лодку. Сняли с себя парадные «белые одежды», сложив их аккуратно на корме и придавив, «на всякий случай», спасательным кругом. Обувь, как положено, была сложена под носовой банкой. Двое сели за весла, двое, соответственно, на корме и носу. И поход начался. С причала нас весело напутствовал поредевший коллектив класса.

Уже было тепло, небо чистое с небольшими далекими облаками, море спокойно, волна небольшая. Прогулка на веслах для нас дело привычное, и предвещала только удовольствие.

Шли, не торопясь, по направлению к Аю — Дагу мимо скал–близнецов Адаларов. Когда мы подошли к мысу Медведь–горы, один из нас спросил:

— Зайдем во Фрунзеское?

Так тогда назывался Партенит, находившийся по другую сторону горы.

Мне не хотелось, потому что состояние моря по ту сторону мыса было уже неспокойным, хотя я никогда не был в этом поселке.

Остальные поддержали эту идею.

— Мы зайдем не надолго и успеем вернуться вовремя.

Привязав лодку к причалу, мы погуляли по поселку и, заметив, что ветер усиливается, решили возвращаться. Выгребать по ветру было уже труднее, так как он прижимал нас к опасному скалистому берегу. Но, в конце концов, мы благополучно обогнули мыс, и вышли на простор. Здесь уже ветер был нашим союзником и гнал нашу лодку к дому. Для усиления скорости один из нас, сидевший на носу, растянул на руках майку, получился неплохой парус. Мы были довольны и веселы, хотя уже немного устали, попеременно меняясь на веслах. Однако волна все усиливалась и, время от времени, догоняла нашу лодку, заливая ее водой, которую сидевшему на корме приходилось постоянно вычерпывать. Когда на корме сидел я, вдруг раздался крик:

— Осторожно! Идет волна!

Но было уже поздно. Нас накрыла большая волна и окатила всех буквально с головы до ног. Ребята на веслах пытались удержать лодку в равновесии, а мне пришлось «подналечь» так как в моем распоряжении был только обычный лодочный «черпак». Наша обувь плавала по всей лодке, мешая мне работать. Но все обошлось, и мы вскоре благополучно подошли к причалу, очень довольные собой.

Посмеиваясь друг над другом, мы начали выгружаться.

И тут раздался удивленный возглас:

— А где наша одежда?!

Ответ был более чем очевиден, — ее не было! Ничего!

Вся наша «парадная» одежда, столь аккуратно сложенная на корме, была смыта, вероятно, той большой волной, когда я бросился вычерпывать воду и спасать плававшую в лодке обувь. Никто в суматохе этого не заметил.

Сейчас все смотрели на меня весьма красноречиво, а меня душил смех. Я ясно представил себе картину: в разгар яркого солнечного дня по узким улочкам и переулкам почти ползком пробираются в разные концы поселка четверо взрослых полуголых парней, боясь попасться на глаза прохожему, и еще хуже, какому–нибудь «школяру». Что нас ждет дома, — лучше было тогда не думать.

Слава богу, причал и набережная в то время были пустынны.

— Ну что, пошли, — прозвучала без энтузиазма команда.

И каждый пошел своим путем… Мой путь был самый дальний, на окраину поселка. Знакомыми тропками, через огороды и вдоль «дачных» заборов, я пробрался, чудом ни кем не замеченный, домой. Влез в окно своей комнаты и, быстро набросив домашнюю одежду, появился на кухне перед матерью. Она была, естественно, крайне удивлена:

— Ты, оказывается, уже дома. А почему я не заметила, когда ты пришел?

Я предоставил ей самой ответить на этот вопрос и начал рассказывать, как прошел «Последний звонок».

Вскоре после этого, каждый из нас уехал из Гурзуфа, расставшись навсегда со своим детством.

Мичманка

Я благополучно спрыгнул с каменного забора и, подобрав упавшую фуражку, услышал над собой вопрошающий голос:

— Это еще, что такое?

Подняв голову, я тут же вытянулся и замер. Передо мной стоял офицер и с удивлением рассматривал с ног до головы стоявшего перед ним шестнадцатилетнего мальчишку в курсантской форме.

— Это — ваш «сын полка», товарищ майор, — попытался объяснить выскочивший из КПП курсант.

— Чей сын? Мой?! — резко повернулся к нему офицер.

— Я хотел сказать, — Вашей роты, товарищ майор. Парень приехал поступать в наше училище и пока живет в нашей роте.

— Ты, кто такой? — повернулся ко мне офицер.

— Мишка из Гурзуфа, — со страхом выпалил я.

Вероятно, вид у меня при этом был такой растерянный, что майор неожиданно рассмеялся и сказал:

— Ладно, Мишка из Гурзуфа, иди спать. Завтра разберемся.

Влетев бегом в «кубрик», я рассказал моему другу Дане, что произошло. Он расстроился.

— Надо же, чтобы тебя угораздило попасться на глаза нашему «бате». Завтра он тебя, наверняка, выпрет. Да, и мне попадет.

Данил был старше меня на несколько лет. Я знал его с детства, когда наши отцы служили вместе в одном гарнизоне. Сейчас он заканчивал Ленинградское высшее инженерно–морское училище им. Макарова, куда я приехал поступать. Отправив свои документы в училище, я не стал дожидаться вызова и выехал в Ленинград. В училище мне сказали, что мои документы еще не пришли, поэтому дать мне направление в общежитие они не могут. Тогда я нашел Данила в «экипаже» на 23‑й улице и он приял решение.

— Будешь жить пока у нас. В «кубрике» сейчас есть свободные койки, некоторые ребята живут в городе, «на квартирах». Питаться будешь в нашей столовой. Для этого мы тебе подберем курсантскую форму. На КПП сейчас дежурят только наши ребята, остальные — на практике. Твоя задача днем не попадаться на глаза нашему «комроты». Он, — конечно, мужик нормальный, но «служака». Найдешь, чем заняться днем?

— Найду, — уверенно ответил я.

Так оно все и устроилось. Был 1960 год. Днем я пешком бродил по городу, который еще не был полностью восстановлен, в центре еще встречались развалины домов. Но я влюбился в этот город с первого взгляда.

В то время в городе были очень популярны «танцы». В «белые ночи» танцевали даже на Исаакиевской площади под духовой оркестр. Дворец культуры им. Кирова на Васильевском острове был местом отдыха исключительно курсантов военно–морских училищ и «Макаровки». Появляться ребятам в «гражданском» там было неуместно. Это я понял в первый же вечер, когда Даня взял меня туда с собой. Следующий раз я уже был в «своей» курсантской форме. Правда, пришлось «выкручиваться», объясняя своим юным «дамам», почему у меня на рукаве пять «шевронов».

Разумеется, после таких вечеров, мы возвращались значительно позже, чем это было допустимо «режимом». А ночью на КПП находился дежурный офицер. Поэтому ребята мне показали, где и как можно перебраться через стенку забора, минуя «дежурку». Вот, во время очередного позднего возвращения я и был «застукан» майором…

Но на утро ничего не произошло. Майор зашел в «кубрик», подошел ко мне и весело спросил:

— Ну что, гурзуфский мишка, выспался? Тебе еще рано с этими жеребцами по танцам бегать. Готовься к экзаменам! — И ушел.

Между тем, ребята один за другим защищали свои «дипломные проекты». О своих назначениях они уже знали и готовились к отъезду, закупая на свои «подъемные» в огромном количестве гражданскую одежду. Даня получил распределение в Находку и был очень доволен.

Я рассматривал их выпускные альбомы с фотографиями их заграничных «практик» и страшно завидовал. Но никак не мог понять их радости по поводу расставания с курсантской формой. Особенно ненавистными для них, как я понял, были «мичманки», которые они презрительно называли «касками».

После торжественного вручения дипломов на площади перед Кировским дворцом, на котором я присутствовал вместе с десятками родственников и подруг курсантов, Данил объявил в «кубрике»:

— Ну, сегодня — «отвальная». Ты, конечно, едешь с нами.

— Куда же нам без него? — сказал кто–то из ребят. — Мишка у нас теперь вроде талисмана.

«Отвальную» кампания друзей устраивала на «квартире», где снимал комнату один из них. Квартира находилась на Петроградской стороне, куда все и отправились вечером на нескольких «такси». Я ехал один в машине, на заднем сидении которой лежали «мичманки» ребят. Мое «спецзадание» заключалось в том, чтобы доставить их на «место», что я с гордостью выполнил.

В небольшой комнате «коммуналки» собралась большая кампания ребят и их девушек. Стол ломился от напитков и закуски. Было шумно и весело. Танцевали под «радиолу», которая крутила «заграничные» пластинки. Я чувствовал себя вполне комфортно, потому что на меня никто не обращал внимания.

Водку я не пил с тех пор, как однажды в детстве со школьным приятелем мы попробовали выпить «четвертинку» на двоих. Но я пил вино и был уверен, что «умею пить». Однако когда шампанское быстро закончилось, выяснилось, что вина на столе нет. Тогда передо мной поставили необычную бутылку с заграничной этикеткой, на которой был изображен негр под пальмами.

— Вот тебе настоящий напиток для моряков, — сказал кто–то из ребят, — приобщайся к морской жизни.

На этикетке я прочитал: «Ямайский ром». Ром мне не понравился. У него был странный приторный вкус и резкий запах, которые я запомнил на всю жизнь.

От этого рома я вскоре «набрался», но сохранял «полное сознание». Меня затошнило. Я понимал, что выходить в таком состоянии в коридор «коммуналки» нельзя, чтобы не компрометировать всю кампанию. Я сел на подоконник открытого окна «подышать свежим воздухом» и меня вырвало. После этого мне стало значительно лучше, и я присел в кресло в углу комнаты. Никто ничего не заметил.

Через некоторое время раздался громкий стук в дверь и «хозяина» комнаты вызвали в коридор. Вернулся он с какой–то женщиной и удивленно–возмущенно воскликнул:

— Ну, посмотрите сами! Вы видите здесь хоть одного пьяного? Кто из нас мог облевать ваше окно? Здесь собрались взрослые люди!

Женщина растерянно оглядела присутствующих и смущенно сказала:

— Извините, я ошиблась. Это, наверное, из другой квартиры.

Меня в углу она вообще не заметила. Но, когда дверь за ней закрылась, все дружно уставились на меня.

— Это твоя работа, юнга? — утвердительно спросил «хозяин».

Отпираться мне было бесполезно. Но за этим последовал смех.

— Ладно, не переживай! Это могло произойти с каждым.

— Да, ром — это не крымское вино. Будь осторожен!

Ко мне подошел Даня и подал свою фуражку.

— Вот тебе «каска». Если тебе станет плохо, трави прямо в нее. Она выдержит.

Я оторопел. Как — «мичманка»?! Нет!

Но моей выдержки хватило ненадолго. «Мичманка» была загублена окончательно.

Веселье продолжалось всю ночь.

На следующее утро я узнал, что мои документы, наконец–то, пришли. Посмотрев на мою медицинскую справку, секретарь Приемной комиссии сказал:

— Молодой человек, вы не пройдете у нас медицинскую комиссию. С Вашим хроническим заболеванием вас в море никогда не выпустят. Не стоит терять время.

Я забрал свои документы и в тот же день покинул гостеприимный «экипаж».

Вниз по труде, ведущей вверх…

Все! Сдан последний экзамен. Теперь остается ждать решения Приемной комиссии.

Мы сидим вечером в комнате общежития Механического института, что на Фрунзенской набережной, и готовимся к ужину. Нас четверо. Один из нас, которого мы зовем «дядя Паша» потому что он старше нас, вчерашних школьников, уже отслужил в армии. Он завел в нашей комнате «военную коммуну» со строгой дисциплиной и «сухим законом». Но сегодня можно расслабиться. Скидываемся на пиво. Тянем жребий, кому идти.

Стук в дверь.

— Привет! Как дела? Я не опоздал?

Это — Юрка. Он когда–то жил с нами, но провалил первый экзамен и перекинул свои документы в Институт холодильной промышленности. Он приходил к нам часто и всегда к ужину.

— А я вам гостя привел. На вахте попросили проводить, — сказал Юрка.

— Здравствуйте, гостя примите? — вошел в комнату мой улыбающийся отец.

— Привет, ты как здесь оказался? Как ты меня нашел? — ошарашено спросил я.

— Оказался я здесь обыкновенно — поездом. А найти твое общежитие было нетрудно. Ты забыл, что я — питерец.

Отец поставил на пол свой маленький чемодан и большую картонную коробку.

— Вот, ребята, это вам подарок из Крыма. Разбирайте! — сказал он, после того, как мы обнялись, и я познакомил его с ребятами.

В коробке оказались овощи и фрукты. Ребята были в восторге!

— Нам этого надолго хватит, — сказал рассудительно «дядя Паша».

Отца торжественно усадили за стол. Юрка вызвался сбегать в магазин.

— Бидон не забудь взять, — назидательно подсказал ему «дядя Паша». — И пиво бери только из «нашей» бочки. Ты знаешь, где она стоит.

Мы распределили обязанности. Одни приступили к чистке картошки, другие нарезать овощи для салата.

— Куда вам столько картошки? — удивился отец.

Но когда мы ему показали огромную сковородку, нашу гордость и зависть всего общежития, он успокоился. Но ненадолго. Ему еще раз пришлось изумиться, когда из–под кровати была извлечена «посуда» для салата. Большой эмалированный таз.

— Вы что, каждый день так ужинаете? — спросил отец.

— Нет, — ответил Вовка из Воронежа, — только, когда у нас гости.

— А гости у нас почти каждый вечер, — вставил «дядя Паша».

Когда вернулся Юрка с вином и пивом, салат был готов и картошка была «на подходе». Под «мировой» салат, — здесь у нас «шефом» был Рафик из Ферганы, — мы начали с разливного пива. Под картошку, по которой «специалистом» считался я, хорошо пошел популярный портвейн «777».

Вечер прошел прекрасно. У отца было отличное настроение. Они нашли «общий язык» с «дядей Пашей»: «бойцы вспоминают минувшие дни».

После ужина Юрка вызвал меня в коридор и спросил:

— Ты, где собираешься укладывать отца на ночь?

— Черт! Я сам ломаю голову, — ответил я. — Вообще–то, у него загородом живет брат.

— Ты что? Зачем отцу отправляться куда–то на ночь? — сказал Юрка. — Ты оставишь отца на своей кровати, а ночевать пойдем ко мне в общежитие.

Мы вернулись в комнату, и я сообщил отцу о нашем решении.

— Это далеко? — забеспокоился отец.

— Да нет, не волнуйтесь, — сказал Юрка. — Это здесь рядом, на Московском.

— Ну, тогда ладно, — успокоился отец.

Мы с Юркой попрощались. Я предупредил внизу вахтершу, что отец остается ночевать.

Была теплая августовская полночь. Город еще не спал, но уже затихал. Мы, весело болтая, пересекли мост через Обводной канал и вскоре подошли к общежитию «Холодильника». Это было старинное пятиэтажное здание, еще довоенной постройки с высокими и широкими окнами. Под козырьком подъезда лампочка в плафоне тускло освещала улицу.

Мы открыли дверь и вошли в вестибюль. Вдруг Юрка остановился.

— Черт, у нас новая вахтерша! Давай мимо нее, не торопясь. Только на нее не смотри, — прошептал он.

Я двинулся вперед, но тут же услышал за спиной:

— Молодые люди, вы это куда? Пропуск!

— Да, Вы что, меня не узнаете? — начал Юрка. — Я живу в сорок пятой комнате. А этот товарищ со мной.

— Я вас не знаю. А посторонним после двенадцати вход в общежитие вообще запрещен, — загородила дорогу вахтерша.

Юрка пытался ей что–то объяснить, но вахтерша, еще нестарая женщина, вероятно, до этого служившая в «органах», была непреклонна.

Юрка отступил, и мы вышли на улицу.

— Что будем делать? Назад в наше общежитие? — спросил я. — Но тебя туда тоже уже не пустят.

— Подожди, — ответил Юрка, разглядывая полуосвещенный фасад дома.

— Смотри, на третьем этаже в одном окне нет света. Нам надо туда, — вдруг сказал он.

— Ты что, спятил? — удивился я. — Как мы туда заберемся? И почему ты решил, что там никого нет? Может, уже спят?

— Это просто, — взбодрился Юрка. — Прежде всего, по кирпичным уступам в стене мы легко заберемся на козырек над входной дверью. Дальше, смотри, на уровне третьего этажа идет широкий карниз, по которому мы пройдем до нужного нам окна. И все. И потом, я уверен, что там никого нет. Это — окно холла третьего этажа, которое никогда не закрывается.

— Ну, ты даешь, — только и сказал я.

Юрка довольно ловко вскарабкался на козырек, который был на уровне между вторым и третьим этажами. Затем без труда, подтянувшись, поднялся на карниз и прошел по нему до окна. Но окно все–таки оказалось закрытым. Юрка влез на половину корпуса в открытую форточку и открыл изнутри задвижку. Вход свободен. Я быстро проделал то же самое. На улице не было ни души.

Когда я влез в окно, Юрка уже включил свет, и я огляделся.

Мы оказались не в холле, а в большой комнате, в которой стояли четыре железные кровати с голыми матрасами. Посреди комнаты был стол, уставленный пустыми бутылками. Юрка стоял у двери и уже убедился, что открыть ее изнутри невозможно.

— Так, и что теперь? — спросил я.

Вид у Юрки был растерянный, но он бодрился.

— Ложимся спать. Утром что–нибудь придумаем.

Мы сняли с окон длинные, черные, пыльные шторы. Завернулись в них и улеглись на кровати. Но сразу заснуть не могли.

— Послушай, — спросил я Юрку, — а почему у тебя не было пропуска?

— Какой пропуск? Его у меня уже давно забрали. Я вам не говорил, но я и здесь провалился на экзамене. Меня пропускали в общежитие знакомые вахтерши, которые об этом не знали. А вот сегодня не повезло.

Затем возникла новая проблема. Накаченный пивом мочевой пузырь требовал освобождения. Пришлось воспользоваться оставленными бутылками. Скоро я услышал, что Юрка последовал моему примеру. Но под утро мы, наконец, уснули. И проспали!

Когда я открыл глаза, в окно без штор вовсю било солнце. За окном был слышен шум проснувшегося Московского проспекта. Юрка стоял у открытого окна. Я подошел и выглянул. Под нами шли люди. Рядом находился завод «Электросила» и люди шли на работу со станции метро и с трамвайной остановки. Это была настоящая демонстрация!

— Ну, и как мы будем теперь выбираться? — спросил я. — Прыгать с карниза на этих людей? Если не сломаем ноги, то задницу отобьем точно!

— Я уже продумал, — спокойно ответил Юрка. — Выгляни в окно и посмотри налево. Там недалеко от нашего окна проходит водосточная труба. Мы спустимся по ней.

— Ты что, с ума сошел? Ей, наверное, полста лет. Она нас не выдержит, — удивился я. — Да и что подумают эти люди? Они вызовут милицию, приняв нас за воров.

— Ну, воры, положим, днем по окнам не лазят, Так что милицию никто вызывать не будет. А труба выдержит, если она простояла, как ты говоришь, полста лет.

— Ладно, хватит болтать! Время идет. Я пошел, — подвел итог дискуссии Юрка.

Он вылез из окна. Почти бегом прошел по карнизу и, схватившись за трубу, быстро спустился вниз. Мало, кто из прохожих успел что–нибудь понять. Но некоторые остановились и посмотрели вверх на открытое окно. Теперь предстоял мой выход.

Когда я выбрался на карниз и пошел к трубе, внизу уже собралась приличная толпа зрителей. Раздались сочувствующие голоса.

— Ой, разобьется! — это женский.

— Держись, парень, не дрейфь! — это мужской.

Остальные — в том же духе. И лишь только одна старушка догадалась спросить у Юрки:

— А что он там делает?

Спускаясь по трубе, я услышал за спиной его ответ:

— Понимаете, мамаша, мой приятель забыл ключи от нашей комнаты на столе…

«Хряк»

Этот обычный весенний день не предвещал ничего особенного.

После быстрого завтрака я вышел из дома, в котором жила наша семья с тех пор, как мы приехали в этот поселок после демобилизации отца. Дом находился в конце улицы «Строителей», по которой я прошел между такими же одноэтажными «щитовыми» домиками, как наш, и бараками молодежных общежитий. Эта окраина поселка называлась в просторечии «Свалка», так как здесь, действительно, еще недавно была свалка поселка. Я подошел к «конторе» управления, где собирались строители и рассаживались по машинам. Поздоровавшись с ребятами, я залез в небольшой «пазик» и сел рядом с моим приятелем аргентинцем Хуаном (в бригаде его звали Иваном). Он был эмигрантом из Аргентины, но о том, как он попал в Советский союз, никогда не рассказывал…

Мне с бригадой предстояло ехать в строившийся лагерь «Морской» под Медведь–гору. В это время активно реконструировался и отстраивался пионерлагерь «Артек». С этой целью было создано специальное строительное управление, и завозились в посёлок «вербованные» из западных областей Украины. И среди них попадались весьма интересные личности…

— Привет, ребята! Как настроение?

Это — наш «бугор», который вошел в салон автобуса и сел перед нами на своё место за водителем.

Наш бригадир — личность уникальная! Это был ещё сравнительно молодой человек, лет тридцати, высокий, худощавый, с заурядным лицом. Внешне он ничем не выделялся среди других. По–моему, у него не было даже среднего профессионального образования. Но он никогда не прибегал к «матовым» формам убеждения, но покричать любил и излишней церемонностью не отличался. Его авторитет в управлении был непререкаемый. У начальства, мастеров, водителей и кладовщиков для него, кажется, не было отказа ни в чем. Он сам никогда не работал вместе с бригадой. Дав утром задание, затем исчезал, чтобы появиться иногда для решения той или иной проблемы, и, наконец, принимал работу в конце дня. Свою задачу он понимал в обеспечении «фронта работы». На стройке это главное: есть работа — есть заработок, нет «завоза» — сиди «кури»! Нам «курить» было некогда. Мы ещё не закончили один объект, а уже знали, на каком будем работать в следующий понедельник. Для стройки в то время это было необычно.

Но наша бригада, в которой я оказался после окончания школы в качестве разнорабочего, была особой. В маленьком курортном посёлке наш бригадир, каким–то образом убедив начальство, возможно, впервые успешно использовал тот метод, который через несколько лет прогремит на всю страну как «бригадный». Наша бригада была «комплексная»: в ней были каменщики, бетонщики, штукатуры, плотники и даже свой электрик и сварщик. Естественно, что все владели смежными специальностями, никто никогда не сидел без дела. Мы работали «на совесть». Поэтому в бригаде все зарабатывали неплохо на зависть остальным бригадам. У нее была хорошая репутация в управлении, поэтому её направляли, как правило, на наиболее трудные, но выгодные объекты…

При этом наш бригадир понимал значение того, что он делал:

— Вот увидите, — говорил он, — я получу орден Трудового Красного Знамени!

Это казалось недостижимой мечтой. Тогда «наградной дождь» шёл регулярно где–то там, — на «целине» или больших «комсомольских стройках». И наш бригадир очень часто использовал этот «козырь» в споре с начальством:

— Если…, уеду в Братск!

И ему верили, что действительно уедет.

Но фамилия у бригадира была какая–то не «наградная» — Хряков, или в просторечии — «Хряк»…

— Ты, всё ещё не передумал?

Этот вопрос относился ко мне. Бригадир задавал его, по привычке, уже на протяжении нескольких месяцев. Дело в том, что «Хряк» сначала отнёсся ко мне с большим недоверием, так как ему пришлось взять мальчишку «по протекции», и как я подозревал, при этом ему обещали, что это — «на время». Никто тогда, и, прежде всего, я сам, не верил в то, что мое пребывание на стройке окажется долгим. Не потому, что я не знал физического труда. Напротив, живя раньше в «глухих» военных гарнизонах, мне пришлось немало «повкалывать». Проблема была в другом, — в моем, мягко выражаясь, неуправляемом характере: — дисциплина и подчинение для меня всегда были совершенно разные вещи. Если первое я приучен был уважать с детства, то необходимость второго для меня всегда была сомнительна.

Поэтому я понимал, что стройка будет нелегким, прежде всего, психологическим испытанием для меня. Но в то время усердно насаждался в стране лозунг о «трудовом воспитании молодежи», и потому я тогда чувствовал себя, если не героем, то, во всяком случае, мужчиной.

А повода для этого у меня было каждый день более чем достаточно. Несмотря на мой несовершеннолетний возраст и явно «непролетарское» происхождение, в бригаде мне не было никаких скидок. Да их на стройке и не могло быть, так как работа каждого зависела от работы другого. А от моей работы зависели все. Как единственный «разнорабочий» в бригаде, я должен был выполнять любую необходимую работу: нагрузить или разгрузить машину, поднять на этаж или на крышу кирпич, раствор (иногда сам его приготовить), «столярку» или бревна для стропил и прочее. И, конечно, по окончанию работ убрать мусор из помещения, чтобы наутро оно было в «рабочем» состоянии. Если у меня выдавалось несколько свободных минут, то я должен был помогать кому–нибудь из бригады. «Перекуров» для меня не было, так как я тогда не курил.

В конце концов, я втянулся в эту тяжелую работу и начал ощущать определенную удовлетворенность от соучастия в конкретном общем деле. Приятно было видеть дома и «объекты», к созданию которых и ты «приложил руки». Особый запах строительной пыли у меня уже ассоциировался с положительными эмоциями. Ребята из бригады, несмотря на разницу в возрасте и в образовании, никогда не злоупотребляли моим положением. Я никогда не был «на побегушках», выполняя свое дело наравне со всеми. И этим гордился…

При этом я понимал, что своим равным положением в бригаде обязан, прежде всего, «Хряку». Он никогда не относился ко мне покровительственно, но и грубости себе не позволял, хотя я нередко, особенно поначалу, допускал рабочие промахи. Он был со мной суров, как со всеми. Может быть несколько больше, но это было нормально. Иногда мне казалось, что он воспринимает меня как экзотическое существо, вроде «умного» попугая, залетевшего случайно на стройку. Я же, со своей стороны, никогда не демонстрировал ему своего «верноподанничества», хотя и строптивости тоже. Похоже, его это устраивало.

Надо сказать, что у этого человека был один очень заметный недостаток, который создавал ему, вероятно, много личных проблем. Он был высокого мнения о себе самом и с этой высоты смотрел на всех остальных. Нельзя сказать, чтобы он всех презирал. Нет. Он просто не видел вокруг себя никого, равного ему. В той безликой толпе случайно собранного «вербованного» люда такая личность, как «Хряк», конечно, выделялась. В этом он мне напоминал героя Николая Рыбникова в фильме «Высота», а, может быть, он ему и подражал. Это, разумеется, не нравилось многим. И, наверняка, у него было немало недоброжелателей, которые очень надеялись на то, что он когда–нибудь на чём–нибудь «споткнется»…

Машина шла по дороге вдоль берега моря. Волнение на море было небольшое, но ночью, очевидно, штормило. Март выдался дождливым, и сегодня моросил дождь. Мы подъехали к нашему «объекту» и вышли из автобуса.

Это был необычный строительный «объект». Четыре бетонных спальных корпуса нового лагеря воздвигались прямо на берегу моря. Странно, как эта мысль могла прийти в голову проектировщикам. Правда, было найдено оригинальное решение: вместо обычного фундамента здание было смонтировано на бетонных «подушках», вкопанных на большую глубину. Наша бригада была переброшена на этот «объект» тогда, когда монтаж зданий уже закончился. Проводилась обычная «доводка», то есть работа внутри помещений.

«Хряк», выйдя первым из машины и подойдя к корпусу, на котором мы работали, вдруг громко чертыхнулся. Когда мы подошли к нему, то поняли причину его неудовольствия. После ночного шторма подмыло открытый котлован одной из угловых «подушек» и он с одной стенки был засыпан галькой и песком. Ясно, что придётся «зачищать» котлован для предстоящего бетонирования. Бригадир обернулся ко мне:

— Ну, что, ты всё понял?

— Что тут не понять? — ответил я. — Дело не сложное, бери лопату и кидай. Только вот не совсем понятно, куда кидать: вверх или вниз? Тут глубина метра три будет. Я же не метатель груза в высоту.

— Ладно, молодой, не остри. На крыше остался подъёмник с электрической лебедкой. Иван, ты у нас электрик. Вот и проверь, чтобы там всё было в порядке. Для подъёма грунта возьмите вон ту железную бочку. В общем, сами разберетесь. К концу дня чтобы яма была зачищена. Я договорюсь, придёт машина с бетоном.

Бригадир сел в поджидавший его автобус и уехал.

Аргентинец отправился на крышу. Я привязал верёвкой к крюку подъемника бочку и в ней Хуан спустил меня в котлован. Ребята разошлись по своим рабочим местам.

К обеденному перерыву моя работа подходила к концу. По моим расчётам, оставалось совсем немного, и я решил не вылезать из котлована и зачистить оставшийся участок. Все остальные расположились отдыхать внутри здания, так как опять заморосил дождик. Спустился с крыши и «аргентинец». Работая, я не заметил, что загружаемая мною металлическая бочка осталась подвешенной невысоко над землей.

В какой–то момент я почему–то поднял глаза вверх и увидел, что на меня с крыши летит подъемник. Укрыться в яме было негде, бетонная опора не давала возможности развернуться. Я даже не присел, так как не успел испугаться. Всё произошло моментально, подъемник обрушился на котлован…

Но он упал так, что лег стрелой прямо на края ямы, которые его остановили.

Наступившая тишина казалась вечной. Потом я услышал, как подбежали ребята, но никто первым не мог произнести ни слова, так как не знали, что со мной. Первым голос пришлось подавать мне:

— Вы, …, — я не стеснялся в выражениях, — вытащите меня, в конце концов, из этой проклятой ямы?!

Они не сразу смогли сообразить, что надо делать, так как двигать подъемник вручную было опасно, меня могло засыпать галькой. В конце концов, догадались вытащить меня на веревке. Виноватого искать не пришлось, он был тут же. На аргентинца смотреть было тяжело.

Я постепенно приходил в себя, ещё до конца не осознав, что могло произойти.

— Ну, что теперь с нами сделает «Хряк»? — произнес кто–то.

«А что будет с ним, когда узнают в управлении о том, что произошло?» — подумал я.

Ясно, что скрыть от бригадира произошедшее было невозможно, так как подъемник по–прежнему лежал на краях котлована. Все понимали, что здесь ещё был один очень важный момент. Это случилось с «несовершеннолетним» и бригадир вполне мог быть подведён под определённую «статью» за грубое нарушение «техники безопасности». Для него это означало конец карьеры.

Все молча смотрели на меня. Я промолчал…

На попутной машине меня отправили домой. Домашним я ничего не сказал. Как объяснялись ребята с бригадиром, я так и не узнал, но произошедшее не имело никаких последствий. Только иногда я замечал на себе взгляд «Хряка» с некоторым удивлённым уважением…

Вскоре я уволился и через некоторое время надолго покинул Гурзуф. «Хряка» я больше никогда не встречал. Вероятно, он всё–таки уехал на какую–нибудь «Ударную комсомольскую стройку». Интересно, получил ли он свой вожделенный орден?

Спасатель

Моя смена подходила к концу. День выдался нежаркий. Море слегка штормило. Народ с пляжа потихонечку стал собираться по домам. Я лежал в покачивающейся лодке и думал о том, что сегодня вечером у нас с Генкой прощальная встреча с нашими «чешками». Собственно, они были не «чешками», а словачками из Братиславы. Познакомился я с ними две недели назад, когда они подплыли к моей лодке с соседней зоны пляжа молодежного лагеря «Спутник», где они отдыхали. Две недели пролетели быстро. Мы с Генкой показали им все окрестности Гурзуфа. Больше всего их поразила встреча с Юрием Гагариным в парке Военного санатория. Прошло всего два месяца со дня его полета, но он приезжал в Гурзуф не первый раз и здесь к нему уже привыкли. А «посторонние», как правило, редко узнавали его, не связывая газетные портреты с молодым парнем, в спортивном костюме или гражданской одежде свободно разгуливавшим в кампании друзей по набережной или игравшим в волейбол на спортивной площадке санатория.

Генка был младшим братом моего школьного друга Вадима, который сейчас учился в Одесской мореходке. Вернувшись домой из Ленинграда после неудачной попытки поступления в «Макаровку» и, проработав полгода на стройке, я решил перед второй попыткой взятия Питера немножко «отдохнуть». На спасательной станции начальником работал отец моей одноклассницы и партнер моего отца по шахматам. Он охотно взял меня к себе. Команда подобралась прекрасная. Во главе ее стоял настоящий боцман — Петр Кузьмич, дед лет за пятьдесят, под командованием которого было четыре матроса–спасателя, два моториста катера и два водолаза. Самому старшему из команды было двадцать пять, самому младшему, то есть Генке, — шестнадцать.

До начала «купального сезона», до 15 мая, Кузьмич весь месяц гонял нас, матросов, как «салаг». Сначала мы зачистили и покрасили наши четыре «яла», что оказалось делом совсем нелегким. Затем начались тренировки «на воде». Мы выходили на веслах на «траверз» Артека или Ай — Даниля, и там далеко от берега сдавали «нормы» по плаванию на дистанцию, нырянию с маской, «поиску» на дне, транспортировке «утопленника» и пр. Экзамены принимал начальник станции с сопровождавшего катера, на котором, «на всякий случай», находились водолаз и наш врач–женщина. Заключительным экзаменом был многокилометровый поход на шлюпках в Никиту и обратно. Было трудно, но интересно…

Подняв голову из лодки и посмотрев на часы, висевшие на павильоне соседнего санаторского пляжа, я решил, что пора собираться «домой». Я увидел, как Генка, который дежурил на «ближнем» городском пляже, уже направился к станции. Мне же, поскольку мой пляж считался «диким», предстояло подойти к берегу и собрать оставленные у кромки воды деревянные «лежаки». Было ясно, что ночью будет небольшой шторм. Вытянув лодку на берег, я начал оттаскивать к опорной стене «лежаки». Людей на пляже уже почти не было. Это был тот самый «мертвый час», когда отдыхающие, намучившись весь день под палящим солнцем, отправлялись по «квартирам», чтобы отдохнуть и перекусить, прежде чем вечером вновь спуститься на гурзуфскую набережную.

Подбирая очередной «лежак», я увидел на нем аккуратно сложенную мужскую одежду. Осмотрев внимательно море, я не заметил ни одной головы над водой. На берегу невдалеке сидела супружеская пара с девочкой. Я подошел к ним и спросил:

— Вы не видели здесь недалеко от вас мужчину?

— Нет, — небрежно ответил солидный глава семейства. — Мы здесь давно и никого не видели.

— Да нет, — встряла женщина, — я видела, как какой–то мужчина заходил в воду. Но я не видела, когда он вышел.

— Он не выходил, — категорически заявила их дочь, явно дошкольного возраста.

Мне стало не по себе. Я выскочил наверх на набережную. Она фактически была пустынна, где–то вдалеке удалялись несколько человек.

Я вернулся на пляж, быстро оттолкнул лодку от берега и выгреб на линию заградительных буйков. Достав ракетницу и зарядив ее, я выстрелил вверх. Это был сигнал, что у меня «происшествие». Это, действительно, было ЧП. Если человек утонул среди «бела дня» в моей «зоне ответственности», меня ждали, мягко говоря, «большие неприятности». Как только я увидел, что над станцией был поднят черный флаг, означавший тревогу, и от причала отошел наш катер, я надел маску и бросился в воду.

Подо мной было метров восемь–десять. Я быстро достиг дна и огляделся. Из–за волнения моря дно просматривалось плохо. Ничего подозрительного не заметив, я оттолкнулся от дна и… понял, что «опоздал». Ныряя с ластами, привыкаешь к тому, что у тебя несколько больший запас времени на всплытие, чем обычно. На этот раз я нырнул без ласт, без которых мой подъем был слишком медленным из–за привязанного на мне «свинцового» пояса (для быстрого погружения и передвижения по дну). Но «дергаться» было нельзя… Когда мне уже казалось, что «все», легкие мои разорвутся, я пулей вылетел из воды. Схватившись за борт своей лодки, я несколько секунд не мог сказать ни слова.

— Что у тебя случилось? — спросил с подошедшего катера наш водолаз Толя Скрипка.

В катере были моторист Иван, врач Наталья Ивановна и Генка.

— У меня утопленник, — сказал я, влезая в лодку.

И рассказал, что случилось.

Пока я рассказывал, Толя надел акваланг и, прежде чем надеть маску, спросил:

— Где он, твой утопленник?

— Откуда я знаю, — ответил я. — Я его не видел.

Толя выругался и прыгнул в воду.

Поиски длились долго. Толя выныривал и возвращался вновь на дно. Катер следовал за ним. Моя лодка держалась рядом. Все молчали, понимая, что будет, если мы этого «утопленника» не найдем. Наконец Толя устал и вылез на катер:

— Все! На сегодня все. На дне уже темно. Продолжим завтра.

— Ты иди на берег, забери одежду, — сказала мне Иван. — Мы возвращаемся на станцию.

— Я с тобой.

Это Генка, понимая мое состояние, перебрался с катера ко мне в лодку. Мы пошли к берегу. Прибой уже усиливался. Поэтому Генка остался в лодке на веслах, а я, спрыгнув в воду, вышел на пляж. На пляже не было ни души, кроме одного мужика, который сидел на «лежаке» и задумчиво смотрел вдаль. Одежды там, где я ее оставил, не было. Я выругал себя за то, что не забрал ее сразу, и подошел к мужику, который явно был местный и, на первый взгляд, показался мне знакомым.

— Что вы там делаете? — спросил он меня, показывая на разворачивавшийся катер.

— Утопленника ищем, — удрученно ответил я.

— Надо же, — удивился мужчина. — А я думал, у вас учения.

Разговаривать с ним у меня не было никакого желания. Да и Генка болтался на волнах, с трудом удерживая лодку у берега. Я уже повернулся к нему и махнул рукой, что бы он подошел поближе. Но вдруг я почему–то спросил:

— Скажите, пожалуйста, вы не видели здесь мужскую одежду?!

Но как только я произнес эти слова, я понял, почему мне этот мужик показался знакомым. На нем была та самая одежда «утопленника»!

— Какую одежду? — спросил мужчина. — Здесь никакой другой одежды, кроме моей не было.

Так! У меня в голове, похоже, от перенесенных волнений заклинило. Я стал соображать как–то странно: «Если этот мужик надел одежду «утопленника», то где его собственная одежда? Не мог же он прийти на пляж голым!».

— Стоп, дядя, — я перешел неожиданно на «ты». — Ты сказал, что это была «твоя» одежда?

— Ну, — мужик уже насторожился. — А чья же еще? Я что, свою одежду не узнаю?

Я почувствовал, что от него несет дешевым портвейном.

— Так, где же ты был все это время? — уже закипая, спросил я.

— Как где? На городском пляже. Пошел на набережную выпить «сухого» у «бочки» и встретил приятеля. Ну, и потом мы пошли с ним на городской пляж…и я там поспал. Когда проснулся, рядом уже никого не было. Друг, наверное, ушел. Ну, а я пришел сюда. Я же помню, где я оставил свою одежду. А что ты ко мне пристал? — вдруг возмутился он.

— Ну, дядя, ты и даешь, — только и смог сказать я.

«Спасение утопающих — дело самих утопающих», — вспомнил я, когда забирался в лодку.

«Профессор»

Строгальный станок работает монотонно. Вперед — назад, вперед — назад. Шум от работающих станков гасит огромное пространство механического цеха, который площадью с футбольное поле и высотой с пятиэтажный дом. На верху на крыше окна открыты, точнее, во многих уже давно отсутствуют стекла. В дневные смены под крышей ходит большой подъемный кран. Сейчас он стоит, нависая над головами как огромный самолет. Железные ворота цеха в ночную смену закрыты. Поэтому обычного днем сквозняка сейчас в цеху нет. На улице заканчивается декабрь, но в рабочей телогрейке сравнительно тепло. Только мерзнут ноги в кирзовых ботинках на цементном полу.

Идет четвертый час ночи — самый тяжелый час третьей смены. Именно в это время страшно хочется спать. Бороться с накатывающимся волнами сном невероятно трудно. Кажется, еще несколько минут, и ты упадешь на станок. Но останавливать работу станка нельзя — это серьезное нарушение трудовой дисциплины.

— Иди в раздевалку, поспи пятнадцать минут. Я посмотрю за твоим станком. А то ты сейчас упадешь. Опять днем не выспался!

Это — Валера. Он работает рядом на фрезерном станке. Он мой ровесник и на заводе уже второй год после школы. Но, глядя на него, этого не скажешь. Валера — типичный «очкарик». Он действительно носит очки. Сухопарый, высокий, поэтому несколько неуклюжий, он похож на молодого учителя младших классов. В школе он, наверное, был бы отличником, если не его постоянно менявшиеся увлечения. Чем он только не увлекался! Сейчас Валера мечтает стать архитектором. Он знает об архитектуре все, что можно было прочитать в книгах. Он постоянно мне рассказывает о знаменитых архитекторах мира, об архитектурных стилях, об известных памятниках. Попутно речь заходит о скульптуре, о живописи и прочее. Я об этом слышу впервые в своей жизни. Но все–таки беру реванш в том, что касается литературы и истории. Из–за наших постоянных разговоров на работе, нас в бригаде прозвали «Архитектор» и «Профессор»: «Архитектор» — это Валера, «Профессор» — это я…

Но сейчас смертельно хочется спать.

— Ладно, — соглашаюсь я. — Сейчас установлю новую болванку, поменяю резец и поставлю таймер на самый «малый», как раз на пятнадцать минут. Ну, в общем, ты знаешь. Потом я сменю тебя.

— Иди, иди, — говорит Валера, — не беспокойся. Не первый раз. Если бригадир спросит, скажу, что ты выскочил в туалет. Иди, я тебя разбужу.

Стараясь не обращать внимание работающих у своих станков, я проскальзываю в раздевалку. Здесь вдоль стен в два ряда стоят узкие железные шкафы. Тусклая лампочка, свисающая с потолка, слабо освещает помещение. Здесь мы с Валерой оборудовали «лежанку» в непросматриваемом снизу пространстве между шкафами и потолком. Фокус заключался в том, что туда физически невозможно было забраться. Мы же использовали обычную рабочую табуретку, к которой привязывали веревку. Встав на табуретку, я на руках подтягиваюсь на шкаф. Потом, когда забираюсь наверх, я поднимаю на веревке табуретку. Теперь никто не догадается, что наверху кто–то может быть. Затем табуретка будет использована для спуска и без веревки отправится в туалет.

Как только я оказываюсь наверху, сразу же проваливаюсь в сон. И, как мне кажется, тут же меня будит Валера.

— Вставай, пора, — тихо стучит он по дверце шкафа.

— Сколько я проспал? — с трудом приходя в себя, спрашиваю я.

— Полчаса. Я зарядил твой станок снова. Так что он сейчас остановится.

— Бригадир подходил?

— Нет, я его не видел, — говорит Валера. — Но, все равно, тебе пора.

— Ты полезешь? — спрашиваю я, спускаясь со шкафа на руках, как на турнике.

— Да, нет. Я сегодня, вроде бы, в норме. Доработаю. Тем более, ты знаешь, что мой станок без меня работать не будет, — говорит Валера. — Да, и потом сегодня — последняя ночная смена.

Мы возвращаемся в цех, где по–прежнему монотонно стучат станки.

Мы работаем на большом Машиностроительном заводе вместе с шестью тысячами других рабочих и инженеров. Завод выпускает железнодорожные тепловозы и судовые двигатели. Мы с Валерой по дороге в столовую иногда заглядываем в сборочные цеха посмотреть не без гордости на «дело рук своих». Но однажды эта гордость была значительно ущемлена, когда кто–то показал нам заводскую свалку, за сборочными цехами, где наряду с металлической стружкой валялись тысячи всевозможных деталей производства, среди которых мы без труда узнавали «свои». Я был поражен:

— Как же это так? Значит, мы все работаем на эту свалку? — спросил я.

— Ну, не все, — ответил, тоже озадаченный увиденным, Валера. — Чьи–то детали, наверное, попадают на сборку. Но остальные, очевидно, — здесь.

— Но как же цеховой контроль и ОТК? У меня же мастер не принимает деталь, если она не соответствует нормативам. У тебя счет идет на миллиметры, у расточников и шлифовщиков — вообще «калибровка». А наши «стахановцы», вроде Петра Алексеевича, на которого работает вся бригада. Они, что тоже гонят «брак» сюда?

— «Профессор», — сказал Валера, — ты человек умный, но простых вещей не понимаешь. Люди должны работать и за свою работу получать деньги, чтобы жить. Это понятно?

— Понятно, — буркнул я, ничего не понимая.

— Так вот, если каждому платить только за то, что действительно пошло на сборку, то на заводе останется не так уж много людей. А что будут делать остальные? Им тоже нужно семьи кормить.

— Так получается, что один человек работает за несколько других? — спросил я.

— Получается так, — ответил Валерка, — но никто не знает, к счастью, кто этот «один» человек. Каждый думает, что это он. И старается. И получает премии. И все довольны. А об этой свалке многие просто не думают.

— И что, ничего нельзя изменить? — задал я наивный вопрос.

— Зачем? Ты видел большие деревянные ящики, валяющиеся в снегу по всем дворам завода, на которых написаны адреса и названия иностранных заводов и фирм? — продолжал объяснять мне Валера. — Это — современное станочное оборудование. Один такой станок стоит больше, чем все наши станки в цеху. Но он будет валяться под снегом, потому что никому не нужен. А мы с тобой работаем на довоенных трофейных станках «Крупа».

— Почему? — скорее уже из упрямства спросил я.

— А ты помнишь один такой станок, который стоит у нас посреди цеха, и который показывают приходящим экскурсиям школьников и студентов. Ты же знаешь, что на нем никто не работает, но при нем приставлен инженер, который ежедневно стирает с него пыль.

— Но почему нельзя пригласить иностранных специалистов, которые бы обучили нас с тобой и других, или послать кого–нибудь на учебу за границу?

Валера отличался удивительным терпением:

— Как ты не понимаешь? Это уже политика. Большая политика! И здесь техника — это всего лишь кусок металла. Кому это надо? У нас умеют считать только маленькие деньги. Например, нашу зарплату, чтобы мы не получали больше, чем нам положено. А большие деньги у нас никто не считает. Это — уже не деньги! Это — «народное достояние», которым государство может распоряжаться, как ему угодно, потому что государство у нас «народное».

— Ну да, и это «народное достояние» валяется на заводской свалке.

— Ты не волнуйся так! В нашей стране чугуна и стали хватит на каждую «душу населения», — закончил Валера этот разговор…

Смена закончилась. Переодеваемся и выходим к заводской проходной. Мы с Валерой прощаемся с ребятами.

— С наступающим Новым годом!

— Хорошо вам всем отметить праздник!

— Встретимся уже через год.

— Ребята, так мы вас вечером ждем, — это две девчонки с нашей бригады, с одной из которых «дружит» Валера.

— Да, конечно, мы будем, как договорились, — отвечает им Валера.

Мы выходим в морозный, еще не проснувшийся, большой старый парк, где каждое дерево в два–три раза старше нас. Здесь расходимся. Валера бежит на автобусную остановку:

— До вечера! — кричит он издалека и машет рукой.

Мне предстоит перейти железную дорогу. Этот переход, как бы из одного мира в другой, последнее время дается мне с трудом. Иногда, после второй или третьей смены, я сажусь на холодные рельсы и долго сижу. Вставать не хочется. В эти минуты жизнь кажется мне бессмысленной, загнавшей меня в тупик. Я дважды поступал в знаменитые инженерные Вузы и не был принят только потому, что у меня не было необходимого «производственного стажа». Поэтому я решил поработать на большом заводе, который видел до этого только в кино. Мне казалось, что здесь я смогу себя проверить, как будущий инженер, делая что–то конкретное и значимое для страны. Но, вскоре я понял, что завод — это огромная гигантская машина, в которой ты лишь маленький, незаметный винтик, и ты, как личность, здесь никому не интересен. Мое желание стать инженером исчезло. Когда я приехал сюда из Москвы, не поступив в МЭИ, то думал, что это ненадолго, так как меня этой осенью должны были призвать в армию. Но каково было мое удивление, когда медицинская комиссия военкомата меня забраковала из–за… плоскостопия, о котором я и не подозревал. Но ещё большим было изумление председателя медкомиссии, который никак не мог поверить в моё искреннее огорчение по этому поводу. Он же не мог знать, что это была моя последняя надежда вырваться отсюда. Теперь я не знал, как выбраться из этого города. Но надо было продолжать жить…

Когда прожектор мчащегося железнодорожного состава пронизывает темноту и высвечивает меня, я медленно встаю и перехожу пути…

Я углубляюсь в улицы и переулки просыпающихся одноэтажных домов. Это — особый район Брянска, называемый «Бежицы». Здесь давно живет необычный люд. День освобождения города от немцев здесь отмечают особенным образом, как день трагедии и траура почти каждой семьи. По главной улице, ведущей от станции на окраину поселка, где находится кладбище, идут две колонны местных жителей. Утром одна — «партизанская», после обеда другая — «полицайская». Кладбище разделено на две половины, «полицайская» часть значительно больше «партизанской», потому что большинство братских могил партизан осталось в брянских лесах, а многие полицаи умирали здесь на глазах у своих семей. Все давно уже переженились и породнились, но на кладбище все–таки ходили отдельно.

Молодежь поселка, выросшая, в большинстве своем, без отцов и старших братьев, унаследовала от них «партизанский» характер. Поэтому с «бежицкими» не рисковали связываться ни «блатные», ни милиция. Однажды, мы с заводскими ребятами зашли субботним вечером в станционный буфет. Посидели, выпили и вышли на перрон «подышать свежим воздухом» на лавочке. К нам подошли двое молодых милиционера и решили над нами, по обыкновению, покуражиться. Но когда они в ходе короткого разговора поняли, что один из нас «бежицкий», моментально ретировались…

Подходя к своей улице имени наркома здравоохранения Семашко, я перебираю в голове, что у меня дома есть из продуктов: суповой и кашевый концентраты, банка рыбных консервов, немного картошки и, может быть, еще остался хлеб. О хлебе я вспоминаю, когда прохожу мимо нашего хлебного ларька, где уже началась раздача хлеба (по одной буханке в руки). Очередь у ларька большая, люди начали занимать её ещё с пяти часов утра. Становиться в очередь сейчас бесполезно, хлеба, все равно, уже не достанется. На деревянной стенке ларька кем–то гвоздем прибит батон отрубного хлеба с запиской: «Спасибо, дорогой Никита Сергеевич!» Эта бумажка с батоном висит уже несколько дней, никто ее не срывает.

Я подхожу к дому, где живу у своего родного дяди, младшего брата моей матери. Это — добротный кирпичный дом из нескольких комнат на высоком фундаменте. Здесь дядя Иван живет со своей женой, двумя маленькими дочками–погодками и тещей. Он работает шофером «дальних рейсов», дома бывает редко. Сегодня он должен приехать.

Открыв калитку железных ворот, я поднимаюсь на крыльцо, и вхожу в дом.

— Доброе утро, — говорю я находящейся в комнате тёте Анне, которая старше меня всего на семь лет. Анна — жизнерадостная молодая женщина, «в теле», как принято о таких говорить, и всегда с румянцем на круглом лице.

— Привет, — отвечает она. — Как дела? Устал? Проходи. Мы только что позавтракали. Осталось немного жареной картошки. Я тебе принесу.

Я прохожу в свою «комнату», которая представляет собой бывшую кладовку, примыкающую к кухне. В ней помещается только моя железная кровать и стул, который заменяет мне стол. Под потолком — небольшое оконце размером с форточку, с потолка свисает голая лампочка, которую надо выключать, выкручивая её из патрона. Вещи свои я храню в чемодане под кроватью.

Я снимаю пальто и вместе с шапкой вешаю на вбитый в дверь гвоздь. Сажусь на кровать. В это время в комнату входят мои сестрички — Ленка и Людка, одной — пять, другой — четыре года. Ленка несет тарелку с картошкой, на тарелке лежит солёный огурец и ломтик хлеба. Маленькая Людка осторожно несёт эмалированную кружку с чаем. Все это я ставлю на стул. Девчонки рассаживаются на кровать рядом со мной с обеих сторон. Картошка уже холодная, но мне все равно. Я начинаю есть. Девчонки болтают, перебивая друг друга, о домашних новостях. Я стараюсь их не слушать. Я хочу спать!

— Я выйду сейчас на рынок, потом пройду по магазинам, — слышу я голос тети. — Ты присмотри за девчонками.

— А что Марья Семёновна? — безнадежно спрашиваю я, понимая, что это неизбежная плата за картошку и соленый огурец. — Я спать хочу.

— Ну, так ты отдыхай. Девчонки тихонечко поиграют рядом. А мама неважно себя чувствует и отдыхает в своей комнате. Пусть девочки её не беспокоят.

Входная дверь захлопывается. Тут же девчонки приходят в неудержимое веселье. После того, как они относят посуду на кухню, и я ложусь, не раздеваясь, на кровать, они залезают ко мне и начинают меня тормошить. Выгнать их из своей «комнаты» я не могу, тогда они разбудят бабушку. Ей — лет пятьдесят, может быть, больше. Ее муж ещё с войны покоится на «бежицком» кладбище. Но в какой его части, я не знаю, потому что никогда с ними туда не ходил. При мне его имя в доме не вспоминают. Она побаивается своего зятя, но без него чувствует себя полной хозяйкой в доме, при этом почти ничего не делая. Она всегда «нездорова», хотя это ей не мешает регулярно прикладываться к какой–нибудь из её бесчисленных «настоек». Поэтому по утрам она всегда долго «отдыхает». И в это время в доме должен быть покой…

Так я мучаюсь часа два, то, впадая в сон, то, просыпаясь оттого, что кто–то из девчонок залезает на меня, а другая щекочет мне ступни ног. Или что–нибудь в этом роде.

Наконец, приходит Анна. Девчонки переключаются на неё.

— Ну что отдохнул? — с порога спрашивает она. — Тогда сходи за водой и наколи дров.

— Да я дров вчера наколол, — пытаюсь я сопротивляться.

— Ты же знаешь, сегодня Ваня приезжает, ему надо будет помыться. А для котла нужно много дров, — говорит она и проходит на кухню.

В печь Иван вделал большой котёл, который используется в «банные» дни. Для этого на кухне стоит ванна. В обычные дни этот котел подтапливает комнаты, где установлены чугунные батареи. Водопровода в доме нет. Его только ещё подводят к нашей улице. Поэтому я ежедневно таскаю воду от старого колодца, который находится в конце улицы. Есть у меня и другие обязанности по дому…

Я понимаю, что уже «отдохнул». Впрочем, так — почти каждый день. Сегодня ещё хорошо, что Анна не на работе. Иначе девчонки «висели» бы на мне весь день. Я снимаю с вешалки у двери ватник, беру два больших оцинкованных ведра, коромысло и выхожу на улицу.

На улице ярко светит солнце. Оно отражается на сугробах ослепительно белого снега. Несмотря на мороз, мне на минуту кажется, что я вновь у себя дома, в Крыму, где живут мои родители и младший брат. Недавно я получил от них письмо. Мать пишет, что отец собирается на несколько дней приехать, посмотреть, как я здесь живу. Я им напишу, что бы он сюда не приезжал. Отец, конечно, обидится. Но так лучше, потому что, если он увидит, как я действительно здесь живу у родственников, то нетрудно догадаться, что он меня отсюда немедленно заберёт. Но что делать дома? Работы в поселке для меня нет. Сидеть на шее у отца, который со своей мизерной офицерской пенсией хватается за любую работу, чтобы удержать от нищеты семью, я себе позволить не могу. Поэтому надо держаться здесь. Других вариантов нет…

Я ставлю принесённые ведра на скамейку у кухонной плиты и спускаюсь во двор. Захожу в сарай, где в углу возится уже подросший кабан, предназначенный к закланию на «Старый Новый год». Беру топор и колун. Колоть дрова я научился ещё в детстве, когда мы жили в дальневосточных гарнизонах. Мне даже нравилось это занятие. Сейчас оно хорошо разгоняет сон. Впрочем, как и вчера и позавчера, как и в другие дни. Дело привычное. Колода прочная, удобная. Дрова сухие. Их завозит сам дядя Ваня. Из последнего рейса он забросил великолепную большую ёлку прямо из леса, которая, украшенная, ждёт его в «гостиной».

— Ты что здесь делаешь? — слышу я его голос за спиной.

Задумавшись, я не слышал, как он вошел в калитку. Я оборачиваюсь. Ко мне подходит улыбающийся дядя Ваня с большими свертками в руках. Мне нравится мой дядя, который не так уж намного старше меня. Я впервые увидел его, когда он демобилизовался из армии и приехал к нам в Крым, где и познакомился с отдыхавшей там Анной. С тех пор прошло семь лет. Он добрый и весёлый человек. Казалось, что для него нет проблем, которые бы он не мог решить. Он из тех, кого называют надежными мужиками.

— Привет, — говорю я. — Я не слышал, как ты подъехал на машине.

— Я — не на машине. Она уже в гараже. До Нового года. Так, что ты тут делаешь? — уже согнав с лица улыбку, спрашивает дядя.

Я не успеваю ответить, как с крыльца раздаётся:

— Ой, Ванечка! Приехал, наконец, родненький. А мы тебя уже заждались.

Анна сбегает с крыльца и бросается на шею мужу. Но свёртки в его руках мешают.

— Возьми пакеты, — обращается ко мне Иван. — Так, что здесь парень делает? — поворачивается он к жене. — Я помню, что он должен быть сегодня с «ночной». Почему он не отдыхает?

— Ну, что ты, Ванечка? Он уже отдохнул. А дрова он сам вызвался наколоть. Что ему трудно? — суетится Анна.

— Наколотых им дров тебе хватит на весь год, — уже начинает злиться Иван. — Если я узнаю, что ты используешь моего племянника как батрака, я тебя проучу. Ты меня знаешь!

— Ну, успокойся, успокойся! Ничего с ним не будет. Пойдём лучше в дом.

Я стою молча. С крыльца на отца сыпятся девчонки и он сияет. Неся их на обеих руках, он входит в дом. Следом за ними со свёртками следую я.

В доме начинается суета. Я захожу в свою каморку, ложусь на кровать и сразу же отключаюсь.

Будит меня Анна:

— Вставай! Пора обедать. Умывайся и иди за стол!

За столом уже сидит вся семья. Девчонки забрались на колени отца с обеих сторон. Я здороваюсь с «хозяйкой», которая выглядит вполне отдохнувшей. Наверно успела уже приложиться к своей «настойке». Стол уставлен самой разнообразной едой, хотя празднование ещё только предстоит вечером. В этом доме вообще любят поесть и недостатка продуктов здесь не знают. Что не может достать Анна, работающая секретарем в райисполкоме, привозит Иван из своих дальних рейсов. Так что магазинами, в которых сейчас пустые полки, они почти не пользуются. Разве что иногда — рынком. Деньги им это позволяют. Я же питаюсь отдельно на свою зарплату. Так решила Анна в целях моего воспитания. Меня выручает заводская столовая, где кормят прилично и недорого. Дома приходится изворачиваться из собственных возможностей. Иногда мне перепадает кое–что с хозяйского стола, главным образом, по праздникам или даже иногда по воскресеньям. Но когда в доме — дядя Ваня, ситуация совершенно меняется. Я становлюсь равноправным членом семьи и сижу за столом вместе со всеми. В эти редкие дни я отъедаюсь и отсыпаюсь. Но с дядей я никогда об этом не говорил.

— Ну, что, племяш, давай пропустим по первой за уходящий старый год, — говорит Иван, поднимая стопку водки.

Мы выпиваем. Женщины присоединяются к нам.

— Ну, как у тебя дела на заводе? — спрашивает дядя. — Привыкаешь?

— Ты знаешь, Ваня, его даже хвалят, — вместо меня отвечает Анна. — Мне звонила в райисполком моя знакомая с завода. Секретарша директора. Та, которая помогла нам его туда устроить. Так она говорит, что цеховое начальство твоим племянником довольно. Только он, говорят, не очень напрягается. Мог зарабатывать больше, если бы захотел.

— Ты что? — спрашивает Иван. — Станок не нравится?

— Да, нет, — отвечаю я. — Дело в том, что у нас на заводе такой порядок. Чем больше ты перевыполняешь свою норму, тем больше тебе её увеличивают на следующий месяц. Получается, что зарплата растет незначительно, а нормы увеличиваются весьма ощутимо. Так что выгоднее чуть недовыполнять план и получать зарплату без надбавок, чем его перевыполнять и фактически получать за это ту же зарплату.

— Да, недаром тебя называют «Профессором», — говорит Иван. — Ты до этого сам додумался?

— Не совсем, кое–кто разъяснил. Но здесь просто надо знать математику немного больше, чем правила сложения и вычитания.

— Ну, да. Это у него Валерка такой умный, — вставляет Анна.

— Так ты твердо решил не поступать на следующий год в наш Железнодорожный институт? — спрашивает дядя.

— Да, — отвечаю я. — Теперь я знаю, что инженер — это совсем не то, что я представлял себе раньше. Хорошо, что я попал на завод. Иначе я мог бы сделать серьезную ошибку, о которой бы жалел всю жизнь.

— Ну, в общем–то, ты прав, — вдруг соглашается мой дядя. — Я, как простой шофер, зарабатываю намного больше, чем любой инженер на твоем заводе. На кой чёрт тратить годы на такую учебу?

— Он хочет стать философом, — опять вступает в разговор Анна. — Посмотри, каких книг он из библиотеки натаскал.

— А что это такое? — удивляется Иван.

— Ну, я пока себе не представляю, чем в нашей стране занимаются философы, — говорю я. — В общем, философы — это люди, которые пишут умные книги. Обо всем. О мире, человеке, истории и так далее. И я хочу читать и писать такие книги. Я узнал, что в Ленинградском университете есть философский факультет. Может быть, будущим летом я сделаю попытку.

— Ну, да! Как же, так тебя там и ждут! — комментирует Анна. — В этих университетах, наверняка, учатся дети больших начальников. А ты кто? Рабочий парень из провинции. Они даже твои документы не примут. Вбил себе в голову всякую фантазию. Лучше бы девушку себе хорошую завёл. Может быть, и женился. Тогда всё было бы в порядке.

— Не говори ерунды! — обрывает её Иван. — Ему рано еще думать о женитьбе. А девушки от него пока не шарахаются. Он правильно думает об учёбе. Но сейчас принимать решение ещё рано. Поживём, там видно будет.

Обед продолжается. «Хозяйка» в разговор не вмешивается, не забывая присоединяться к очередным стопкам. Девчонки уже ушли из–за стола и притихли в своей комнате.

— Кстати, — спрашивает Иван, — Анна сказала, что ты Новый год с нами не встречаешь?

— Да, уж извини, Ваня, — сказал я. — Нас с Валеркой девчонки пригласили.

— Вот видишь, — обращается Иван к жене, — а ты беспокоишься, чтобы он не остался холостым. Правильно, нечего тебе с нами сидеть. Ты развлекайся. А мы тут сами по–семейному отметим Новый год. А завтра с тобой продолжим.

За окном уже темнеет. Вскоре должен зайти Валера. Я встаю из–за стола и ухожу в свою комнату собираться.

Ко мне входит Анна, неся в руках мой костюм и белую рубашку, которые висели у неё в шкафу в спальне. Этот мой первый в жизни костюм мы купили с ней на мою первую зарплату к моему дню рождения. Тогда же она мне подарила эту белую рубашку. Так что к празднику я был экипирован.

— Вот, возьми. Это тебе мой подарок к Новому году, — говорит она мне, подавая галстук.

Анна может быть заботливой и внимательной, когда этого захочет. Но всегда это неожиданно.

— Спасибо, — говорю я. — Я там тоже девчонкам положил подарки под ёлку.

— Да, я видела. Молодец. Они будут рады, — Анна выходит.

Я переодеваюсь. Подаренный галстук мне нравится. Когда приходит Валера, я уже готов. Мы поздравляем всех с наступающим Новым годом и выходим на улицу. Наша улица ярко освещена луной, в свете которой снег кажется голубым. Мороз крепкий, но ветра нет. Поэтому прогулка приятна. Идти нам недалеко. Девчонки живут здесь в Бежицах, только на другом конце посёлка.

Мы подходим к старому дому, из тех немногих домов, которые каким–то чудом сохранились с войны. Это обычная деревенская изба с почерневшими брёвнами, с тесовой крышей и маленькими окошками. Мы открываем скрипящую калитку покосившегося штакетного заборчика и входим во двор, заваленный снегом. Нас встречает дворовая собака, молча бросившаяся под ноги. Хорошо, что светло, иначе от неожиданности можно было испугаться. Оказывается, это она узнала Валеру, который вступает с ней в разговор, пока мы проходим по тропинке к крыльцу. Без стука входим в сени, а затем стучим в дверь, ведущую в дом.

Дверь открывает Вера, симпатичная девушка с рыжими волосами, подстриженными коротко, и с вздёрнутым кверху носиком. На ней надето тонкое голубое платье, скорее похожее на ночную комбинацию. В комнате жарко натоплено.

— Проходите, мальчики, — говорит она. — Раздевайтесь.

Внутри изба разделена на две половины печью–лежанкой. Точно, как на картинках в книжках о русских народных сказках. За занавесками во второй половине дома, вероятно, находятся кровати. Здесь же в комнате, тускло освещенной спускающейся с потолка лампочкой, прикрытой простеньким самодельным абажуром, посредине стоит деревянный стол с добела выскобленной столешницей. По обе стороны стола приставлены две скамьи. На третьей такой же скамье у печи сидит, сложив руки на коленях, бабушка Веры. Ей, наверное, лет за шестьдесят, но выглядит она на все сто. Она тихо здоровается с нами, но её глаза строго оглядывают меня.

— Привет, — это подходит ко мне Женя, подруга Веры, и её дальняя родственница, приехавшая в город из деревни. Она одета в простое, но, похоже, новое ситцевое платье, которое обтягивает её стройную фигуру. Её темные волосы сплетены в толстую косу, которая лежит на выпирающей из платья груди.

Я чувствую, как меня начинает внутри трясти…

— Привет, — с трудом выговариваю я. — Ты выглядишь потрясающе.

— Ты просто привык видеть Женьку только в рабочей спецовке и в косынке, — встревает Вера. — А она у нас красавица.

— Ну, ты тоже сегодня красивая, — делаю я ей комплемент.

— Ага, спасибо, только заметил, — смеётся она.

Вера работает у нас в цеху токарём. Её станок стоит рядом с моим, только с другой от Валеры стороны. А Женя пришла в цех недавно учётчицей, в обязанности которой входит забирать у нас сделанные детали и доставлять их на проверку, а затем, в конце смены, сообщать нам, сколько у кого было «брака», а кто выполнил норму. Женя явно напрашивается ко мне в «подруги». Мне же это как–то неинтересно. Но Валера всё–таки уговорил меня принять приглашение девчонок. Всё равно мне не хотелось оставаться дома на новогоднюю ночь.

— Ну, давайте, ребята, накрывать на стол, — командует Вера.

Мы с Валерой выставляем на стол принесённые с собой бутылки водки и вина, и помогаем девчонкам расставлять на столе закуску.

Наконец, стол накрыт. То, что на столе, столь же отличается от того стола, за которым я ещё недавно обедал, как бабкина изба от каменного дома моего дяди. Посреди стола без скатерти стоит большой казанок с дымящейся картошкой, вокруг которого расставлены деревянные миски с квашеной капустой и солёными огурцами. На единственной фаянсовой тарелке разложена разделанная селёдка. Но украшение стола — огромное деревянное блюдо с пирогами. Пироги ещё дышат печкой.

— Это Женька весь день пекла, — с гордостью говорит Вера, заметив мое внимание к пирогам. — Видишь, какая она ещё и хозяйка.

Бабушка продолжает сидеть на скамейке, отказавшись пересесть к столу. Вера приносит ей со стола то, что она просит. Так что мы сидим как бы под её присмотром. Потом она вообще забирается на «лежанку» печи и оттуда следит за нами.

Мы выпиваем, закусываем. После первых рюмок девушки сразу же хмелеют. Но разговор за столом как–то не складывается. О заводских делах говорить не хочется. А о чём говорить, никто не знает.

— Как жаль, девчонки, что вы не были на концерте Марка Бернеса, — для поддержания разговора говорю я.

— Это какой Бернес, — спрашивает Вера, — который играл в фильме «Два бойца»?

— Ну, да, — отвечает ей Женя. — Тот, который там пел песню «Тёмная ночь».

— А он что, еще жив? — удивляется Вера. — Он ведь должен быть очень старым.

— Он не стар, хотя теперь в кино почти не снимается, — раздраженно обрывает её Валера и обращается ко мне. — Расскажи о концерте. Я видел в городе афиши, но билеты не смог достать.

— Это было здорово, — начинаю рассказывать я. — Вы представляете, зал нашего заводского Дома культуры был переполнен. Люди даже стояли в проходах во время концерта. Принимали его восторженно. Он исполнял свои известные песни в сопровождении гитары и небольшого оркестра. В это время на экране демонстрировались фрагменты его фильмов. Он рассказывал много интересного о себе и о своих друзьях. О Петре Олейникове, Борисе Андрееве и других. Но самым потрясающим был конец концерта.

— А что было? — спрашивает Женя.

— Когда фактически концерт уже закончился, Бернес вышел из–за кулис один, казалось бы, поблагодарить за неистовые аплодисменты. И здесь он вдруг без музыкального сопровождения тихо запел:

«Враги сожгли родную хату, убили всю его семью.

Куда идти теперь солдату, куда нести печаль свою…»

— Я слышал эту песню впервые. Но зал, очевидно, её знал. Бернес пел в гробовой тишине. Такая же тишина сопровождала его, уходившего, после низкого поясного поклона в зал, за кулисы. Аплодисментов больше не было. Люди тихо вставали со своих мест и выходили. У многих были слезы на глазах. Меня это потрясло!

Ребята за столом притихли. Молчание прерывает Вера, как бы говоря сама себе:

— У меня родители остались здесь в брянских лесах. Я даже не знаю, где их могила.

— А мой отец умер уже после войны дома от ранений, — произносит тихо Женя. — Я ещё была маленькой, когда мы с мамой остались вдвоем.

— Мой отец и его брат вообще не вернулись с войны, — добавляет Валера.

Я молчу. Мой отец, пройдя войну от Ленинграда до Будапешта, к счастью, остался жив.

Наконец, Валерка первым приходит в себя:

— Ну, давайте, ребята, выпьем за наступающий Новый 1962‑й год. Пусть он нам всем принесет удачу!

— И за любовь! — добавляет Женя и, улыбаясь, смотрит на меня.

Сантехник

— Здравствуйте, я — сантехник.

В дверях стояла старушка лет шестидесяти.

— Здравствуй! Здравствуй, сынок. Проходи, пожалуйста. Уже заждались. Месяц почти, как вы в нашем доме работаете… А мы никак не дождемся.

— Вот и дождались, — сказал я, входя в квартиру. — Завтра начнем работать у вас. Я пришел проверить, все ли комнаты подготовлены к работе. Все жильцы дома?

Это была обычная ленинградская коммунальная квартира.

— Все готово, сынок, — засуетилась бабуся. — Можешь посмотреть. Некоторых жильцов сейчас дома нет. На работе. Но они мне ключи оставили. Не волнуйся!

— Вот и хорошо. Давайте начнем осмотр с этой. Чья это комната?

— Моя, моя. Заходи!

Я вошел. Комната была небольшая, вся заставленная старой мебелью. Справа от входа на всю

высоту стены была вделана изразцовая печь с красивым орнаментом плитки. У печи была сложена небольшая поленица дров и ведро с углем, возле которого был прислонен железный совок.

— Не жалко будет расставаться с печкой? — спросил я.

— Нет, сынок. Она, конечно, хорошо греет. Ничего не скажу. В блокаду она меня спасла. Но сейчас стало тяжело носить дрова, да и уголь трудно достать. Скорее бы вы уже подключили тепло. Мы все так этого ждем.

— Ничего, бабушка, через две–три недели закончим ваш дом. Так что через месяц подключим.

— Дай вам Бог здоровья, ребятки! За то добро, что вы людям делаете.

— Так, ну что? — я огляделся. — Стена под окном освобождена. А вот шкаф не отодвинут. Сегодня после обеда будем сверлить потолок. В вашей комнате пройдет стояк. Пыли, конечно, будет немного. Но все–таки, давайте отодвинем ваш шкаф, хотя бы на полметра.

Старинный, с зеркалом, еще, наверное, дореволюционный, шкаф неожиданно оказался нетяжелым. Я без особого напряжения сдвинул его. Из–за задней стенки выглянул край большой рамы. Из любопытства я вытащил раму, перевернул картину и увидел… портрет Сталина! На большой цветной фоторепродукции Сталин был в серо–голубой форме Генералиссимуса со звездой Героя на кителе.

Я заметил, что за моей спиной наступила полная тишина. Я обернулся. Хозяйка стояла бледная, сцепив руки перед собой.

— Совсем, совсем забыла, — наконец заговорила она срывающимся голосом. — Это еще покойный муж снял его со стены в пятьдесят шестом и убрал за шкаф. А я о нем забыла. Что же теперь делать, сынок?

— Ничего не делать, — сказал я небрежно. — Пусть полежит еще там, где уже пролежал шесть лет. Ничего ему не будет. Идемте смотреть другие комнаты!

Бабуся открыла мне закрытые комнаты. В них было все подготовлено к работе: проходы освобождены, мебель накрыта, паркет застелен половиками или тряпками. Из одной комнаты вышел полный невысокий мужчина с лысой яйцевидной головой в майке и в пижамных штанах на подтяжках. Когда мы зашли в его комнату, он пренебрежительно произнес:

— Слушай, парень! Мне надо поставить дополнительные секции. У меня, видишь, комната больше других и окно выходит на улицу.

Я обходил комнату и к нему не обернулся:

— Во–первых, почему это мы — на «ты»? Во–вторых, я Вам не «парень»! А, в-третьих, если Вам что–то нужно, обращайся к бригадиру. — После этого я повернулся к нему.

Мужчина смотрел на меня, как на заговорившую швабру…

Наконец, он пришел в себя.

— Извините, молодой человек! Я не собирался Вас оскорблять. А к бригадиру я не пойду. Я знаю, что обращаться к нему бесполезно. Все в доме говорят, что дело надо иметь только с Вами.

— Правильно, — встряла, высунувшаяся у него из–за спины старушка. — Потому что он непьющий и сделает все, что обещает. Хоть и молодой. Это все знают.

— Ладно, — обратился я к мужчине, — дополнительные секции мы Вам поставим. Но это будет стоить Вам определенную доплату.

— А это не очень дорого? — насторожился мужчина.

— Для Вас, — я сделал паузу, — думаю, будет недорого. Ну, так как, будем ставить?

— Будем, будем, — почти испугался мужчина.

— Ну, что ж, завтра с утра ждите, — сказал я и вышел со старушкой в коридор.

Закрывая за мной входную дверь, она попыталась сунуть мне в карман «трешку».

— Зачем? Мы еще ничего вам не сделали.

— Возьми, возьми, Ты — молодой, тебе пригодится. А «твои» все равно пропьют.

— Спасибо, бабушка. Я и так хорошо зарабатываю. Не надо. До завтра!

Я обошел еще две квартиры на этом этаже и поднялся наверх в квартиру, где работал бригадир.

Наш бригадир, Леонид Кузьмич, был интересной личностью, лет за тридцать. «Мужик–хозяин», из тех, которые нравятся опытным женщинам. Но он был неженат. По уму ему бы быть инженером, а то и выше. Он обладал удивительным даром разговаривать с разными людьми на понятном для них языке, хотя, по натуре, был немногословен. В бригаде у него был «полный порядок», хотя сантехники — народ трудно управляемый. Но мы, собственно, не были «сантехниками», так сказать, в бытовом смысле. Наша бригада, как и все наше УНР‑69, занималось прокладкой тепловых сетей и монтажом оборудования в жилых районах центра Ленинграда. Поэтому нам приходилось иметь дело с большим количеством живых людей с их разными характерами и судьбами. Пока мы работали неделю в одной квартире, мы знали об ее жильцах практически все. А за месяц нас знал уже весь дом.

Но у нашего бригадира была профессиональная «мужская слабость». Поэтому, когда мастер участка направлял меня в бригаду, он предупредил:

— Смотри, парень! Эта бригада — хорошая. Можно сказать, лучшая в управлении. Но, — мастер замялся, подбирая слова, — пьющая. Понимаешь?

— Что тут не понять, — удивился я. — Я на стройке работал, да и на заводе встречал «пьющих». Так что не в первой.

— Ну, я тебя предупредил. Выдержишь, не пожалеешь. Бригада зарабатывает хорошо, — напутствовал меня мастер.

— Ладно. Где я найду бригаду? — спросил я.

— В Консерватории.

— Где?!

— В Консерватории. Я же сказал. Ты знаешь, где это?

— Я город знаю, — ответил я. — На Театральной.

Консерваторию я нашел. Вахтерша на служебном входе отправила меня на крышу. Я поднялся на чердак, который, наверное, не чистили со времен Н. А. Римского — Корсакова. Пробираясь в полутьме между старыми креслами, диванами, поломанными пюпитрами и прочим хламом, я наткнулся, наконец, на людей, которых в этой паутине и пыли можно было принять за приведения.

— Где бригадир? — спросил я.

— Ну, я — бригадир, — ответил один из мужчин. — А ты кто?

После моего представления бригадир осмотрел меня как клопа и изрек:

— Что умеешь делать?

— Все умею, — не задумываясь, ответил я. — А что не умею, научите.

Бригадир удивился моей наглости. Перед ним стоял «пижон» в кремовых брюках и в белой рубашке с закатанными рукавами.

— Хорошо еще, что туфли черные обул. Ты чего так вырядился?

— Так, мастер сказал, что буду работать в Консерватории, — «прикинулся» я.

— Консерватория, парень, — это то, что внизу. Там — музыка. А мы — это то, что наверху, — мрак и дерьмо.

Потом сощурился и неожиданно спросил:

— Пьешь?

— Пью, — мгновенно среагировал я.

— Ну что ж, хотя для твоего возраста это еще рановато, но, я так думаю, что мы сработаемся.

Я промолчал.

— Значит так! Считай, что ты отметился. Здесь тебе нечего делать. Мы заканчиваем. Бригада уже на новом месте. Так что приходи в понедельник на Малый, угол пятой. Это — на Васильевском. Найдешь?

— Найду.

— Только не опаздывай! Я этого не люблю. Да, — он, наконец, улыбнулся, — и подбери себе одежонку, что–ли, соответствующую профессии. А пока отдыхай!

— А у меня такой нет, — ответил я, тоже улыбаясь. — Но я не опоздаю, не имею такой привычки.

Так произошло мое знакомство с Кузьмичом. Прошло три месяца. Со временем бригада приняла меня за своего, постепенно научив всему тому, что мне нужно было знать и уметь. Когда бригадир заметил, что я действительно «пью», но знаю «меру», ситуация в бригаде изменилась. Теперь всем членам бригады было категорически запрещено, под страхом изгнания из бригады, самим брать с жильцов «чаевые». Теперь все переговоры и «договоры» с населением были возложены на меня. У меня же хранилась общая «заначка» на «дополнительные расходы». Пьянки во время работы и «прогулы» в бригаде прекратились…

— Ну, как, Философ, провел инструктаж с населением? — не отрываясь от работы, спросил Кузьмич. — Все нормально?

— Да, все в порядке. Жильцы предупреждены. Только одна комната закрыта. Жильцы будут завтра утром. Но там стояка нет, сверлить сегодня не надо.

— Хорошо. А сколько заказов на «дополнительные»?

— Пока два. Но, думаю, что завтра будут еще. А что мне делать сейчас?

— Так, забирай этого пацана. Нечего ему за моей спиной болтаться. И — во двор.

«Пацан» — это Андрей. Интеллигентный и «домашний» мальчик. Он младше меня на год, но выглядит так, как будто вчера закончил школу. Приобщить его к нашему «мастерству» бригадиру пока не удается, как я подозреваю, по причине отсутствия терпения. Поэтому бригадир при случае спихивает его мне на «воспитание».

— Да, кстати, Сережа, — вдруг уже нам вслед произнес небрежно Кузьмич, — тут приходила одна старушенция из третьего подъезда. Просила тебя подойти в сорок восьмую квартиру. У них там кран на кухне подтекает. Ты сходи в конце дня.

— А почему я? — уже догадываясь, спросил я.

— Ну, она очень, очень настаивала, чтобы пришел именно ты. Но, если ты не хочешь, то могу зайти и я, — ухмыльнулся Кузьмич. — Только, я думаю, что для нее я уже староват.

— Ладно, зайду, — буркнул я, уже выходя с Андреем из квартиры.

Мы спустились с ним во двор, где стоял монтажный стол для сборки батарей. Был декабрь месяц. Морозы в этот год стояли за двадцать градусов. Так что работать на «свежем воздухе» с обледеневшими чугунными батареями было «одно удовольствие»!

Мы стали специальным ключом собирать секции батарей назавтра. В наших рабочих ватниках и кирзовых ботинках долго так проработать было невозможно. К тому же брезентовые рукавицы примерзали к ледяному металлу. Чтобы согреться, мы по очереди таскали собранные батареи, взвалив их на спины, на третий этаж. Вспотев после двух–трех таких «ходок», можно было вновь становиться к монтажному столу. В короткие «перекуры» мы разговаривали:

— Послушай, — спросил Андрей, который не курил, — почему Кузьмич меня так невзлюбил? Всегда старается отправить меня на самую неинтересную работу. Как сейчас.

— Ничего ты не понимаешь в людях, малыш, — сказал я. — Кузьмич вообще никого из людей не любит. Как род человеческий. Он либо уважает человека, либо нет. И все! А тебя он просто жалеет. Потому что ты для него еще не человек, хотя может быть со временем и будешь. Ведь любому ясно, что тебе не с нами надо тут разводным ключом крутить, а за фортепиано сидеть.

— Но ведь ты же работаешь наравне со всеми, — сказал Андрей. — Я же вижу, мужики тебя уважают.

— Ну, я, положим, уже прошел и «огонь», и «воды». Мне остались только «медные трубы», что я сейчас и имею. У меня все логично. Кстати, видишь у меня шрам на верхней губе? Это я въехал себе гаечным ключом, когда пытался открутить старый заржавевший вентиль при сборке теплопункта еще на Васильевском. Ты знаешь, что такое работать в подвале?

— Подумаешь! Я что подвалов не видел? — удивился Андрей.

— Так все думают, когда проходят мимо. А подвалы питерских домов — это фундамент бутового камня в полтора–два метра толщиной, в котором надо отбойным молотком пробить дыры для подвода внешних труб. И сделать это надо почти на уровне пола, то есть полулежа. В полутьме, иногда по колено в воде, при постоянной нехватке воздуха. Ошалевшие крысы шныряют вокруг. Грязь, хлам, паутина. В общем, — Ад, только наяву! Через неделю мы начинаем работать в подвале этого дома. Но тебя Кузьмич туда не пошлет, — закончил я.

— Это почему? — возмутился Андрей.

— Потому что тебе вечером надо изображать королей и вельмож. Да к тому же еще и петь. После такой работенки не только петь, ты стоять на сцене не сможешь. А ты говоришь: «не любит»!

— Да, Серега, — сказал Андрей, — у меня в воскресенье — премьера.

— Поздравляю, — искренне обрадовался я. — Кто на этот раз?

— Жак Оффенбах, конечно, — ответил Андрей. — «Перикола». Придешь? Я тебе оставлю два пригласительных билета.

— Конечно, приду, — ответил я. — Какая же это премьера без меня!

Андрей поступал в этом году в Ленинградскую Консерваторию, приехав из какого–то уральского города. Прошел все «туры», но на собеседовании ему все–таки сказали, что он не прошел «по конкурсу». Но, признав, что тенор у него «великолепный», посоветовали обратиться в театр–студию при Дворце культуры Первой пятилетки. Андрей с радостью ухватился за эту возможность. Театр был музыкальный. Дворец находился почти напротив Консерватории, сзади Мариинского театра оперы и балета. Так что все складывалось блестяще! Он мог постоянно бывать на всех спектаклях «Мариинки» и по вечерам брать уроки вокала в Консерватории. Дело было за малым. Нужна была ленинградская «прописка». Так, Андрей оказался в нашей бригаде. Жил он в строительном общежитии на обуховской окраине города, где должен был жить и я. И каждый день после работы мчался то к себе в студию, то в Консерваторию на занятия. И был счастлив…

— Андрей, у меня к тебе будет просьба, — сказал я, когда мы закончили работу. — Зайди в конце дня в сорок восьмую квартиру. Ты слышал, там, на кухне надо посмотреть кран.

— А ты, что сам не пойдешь? — спросил удивленно Андрей. — Это же Галина тебя зовет. Вы, что поссорились?

— Да, понимаешь, вчера ночью на меня что–то нашло, и я наговорил ей много лишнего.

— Ну, так извинись. Подумаешь, проблема! — сказал Андрей. — Она, конечно, старше тебя, но, по моему, хорошая женщина.

— Вот именно! Я не хочу хорошей женщине морочить голову. Надо с этим кончать. Да, у меня, ты знаешь, на это совсем нет времени.

— Да, — задумчиво сказал Андрей, — так мы с тобой останемся «старыми холостяками». А в квартиру я зайду, хотя уверен, что с краном там все в порядке.

Мы поднялись на третий этаж и сели на сложенные на лестничной площадке батареи. До обеденного перерыва оставалось около получаса.

— Послушай, Серега, — спросил меня Андрей, — а почему ты не поступал на дневное отделение Университета?

— Видишь ли, мой друг, когда я приехал в Ленинградский университет, то оказался в интересной кампании жаждущих стать философами. Здесь были председатель литовского колхоза, инструктор белорусского провинциального райкома партии, профсоюзный деятель «местного значения» из Казахстана и даже «капитан Дальнего плавания», правда, речного, ну и прочее. Некоторые из них не только не знали того, что Карл Маркс никогда в России не был и с Лениным не дружил, но и весьма «условно» владели русским языком. Но у всех были необходимые «рекомендации», которых у меня не было. Я наивно рассчитывал на мой двухлетний «трудовой стаж», дававший мне право прохождения «вне конкурса». Экзамены я сдал, не напрягаясь, на «проходной бал» и спокойно ждал зачисления. Однако в списках зачисленных меня не оказалось. Потом мне зам. декана, очень интеллигентная женщина, доходчиво объяснила, что из двадцати пяти принятых я оказался двадцать шестым. И меня «вычислили» по причине моего «юного» возраста. Мне посоветовали «перекинуть» документы на вечернее отделение, но нужна была срочно хотя бы временная городская прописка. Ну, а дальше ты уже сам знаешь…

— Мда, — глубокомысленно подвел итог моих воспоминаний Андрей, — нам с тобой повезло.

— Если это можно назвать везением! — закончил я.

Мы спрыгнули с батарей, и пошли в квартиру, где был бригадир. Здесь уже собралась почти вся бригада.

— Ну, что, мужики, «большой перекур», — сказал Кузьмич.

Все спустились во двор. Здесь к нам присоединились остальные, которые работали в других подъездах. Мы вышли на Нарвский проспект.

— Так, — скомандовал Кузьмич, — Философ и Пацан в «Гастроном». Остальные — за мной.

Мы с Андреем зашли в магазин. Я купили три пачки пельменей и две бутылки «Московской». Андрей отправился в «бытовку» варить пельмени, а я присоединился к остальным в «Закусочной». Здесь уже были заняты столы–стойки, на которых стояли кружки с пивом. Пока я расплачивался за пиво, Кузьмич разлил всем в кружки «на глаз» по «сто» и произнес, как всегда:

— Что–то стало холодать…

— Не пора ли нам поддать, — дружно ответили мы и осушили свои кружки пива «с прицепом».

Душа у меня стала отогреваться. Затем все, повеселевшие, отправились в «бытовку», которая находилась в том же доме, где мы работали, в так называемой «дворницкой» в полуподвальном этаже, Здесь уже нас ждал Андрей с закипевшими в огромной трехлитровой кастрюле пельменями.

Во время обеда Кузьмич меня спросил:

— Сережа, сколько у нас в «заначке»?

— Как всегда. На неделю хватит.

— Ладно. Ты, кстати, после работы останешься?

— Нет, сегодня же четверг. У меня занятия в Университете.

— Ну что ж, тогда и мы не остаемся. Ничего, потерпим до субботы. Ты, как в субботу свободен?

— Свободен. Я мы, что опять работаем в субботу?

— Работаем, работаем. Надо же людям дать тепло к Новому году. Так что до субботы, Философ, никому ни копейки. Даже мне! Понял?

— Ладно, понял, — ответил я.

После обеда я работал на монтаже. Не дожидаясь Андрея, чуть раньше всех, я ушел в бытовку. Быстро переоделся и выскочил на улицу. Нырнул в метро и через несколько минут вышел на Московском вокзале.

Проехав по Лиговке три остановки на трамвае, я подошел к дому, где снимал «койку» в небольшой коммунальной квартире. Я открыл ключом входную дверь, прошел по коридору и вошел в свою комнату. В продолговатой шестнадцатиметровой комнате располагались металлическая кровать моей «Хозяйки» с набалдашниками на спинках и «горкой» подушек под тюлевой накидкой, напротив нее платяной шкаф, рядом с ним «обеденный» стол у окна, из которого была видна, находившаяся в двух метрах кирпичная стена соседнего дома, и напротив стола у двери, отделенный от кровати изразцовой печкой, «мой» кожаный диван с зеркалом на верху спинки и со слониками на полочке. На диване возлежал Олег.

— Привет, Серега, — сказал он, не вставая, — я тебя уже заждался.

— А где Анна Семеновна? — спросил я.

— Твоя хозяйка отбыла к дочери и внучке на Литейный. Просила передать, что на кухне, на плите тебе оставлены котлеты с жареной картошкой. Между прочим, я посмотрел. Там две котлеты и картошки на двоих тоже хватит. Они еще теплые. Если поторопишься, то разогревать их не придется.

Олег был ленинградцем и моим однокурсником по факультету. Он работал механиком на знаменитом заводе ЛОМО, на котором выпускали известные фотоаппараты «Зенит», чем он очень гордился. Вообще он был несколько завышенного мнения о себе, воображая, что он, может быть, потомок «того самого» графа Шереметова, так как носил ту же фамилию. Но мне он нравился. С ним было интересно. В свободное время он таскал меня по всем музеям и театрам города. Товстоногов, Владимиров, Акимов — он говорил о них, как о своих знакомых. Преувеличивал, конечно, но с билетами у нас никогда проблем не было. Особенно мы любили ходить в уютный театр Комедии, в фойе которого сам Николай Павлович Акимов встречал зрителей, а Сергей Филиппов, когда не был занят в спектакле, любил в антрактах прогуливаться по коридору и с удовольствием принимать знаки поклонения публики. Однажды в уютной «курилке» театра мы наткнулись на Аркадия Райкина, разговаривавшего со своими знакомыми. Мы с Олегом объездили все пригорода Ленинграда и не один раз. В общем, он поставил цель сделать из меня «цивилизованного питерца», за что я ему был благодарен и прощал его фанаберию. Моя «хозяйка» его обожала, и они могли часами за чашкой чая говорить о «делах минувших».

— А ты что это разлегся на моем диване? — спросил я.

— Простой же ты человек, Серега, — начал резонировать мой друг. — Ничего еще не смыслишь во вкусе жизни. Меня сегодня угостили рюмочкой французского коньяку. Так что, я лежа пытаюсь сохранить подольше это ощущение удовольствия. Кстати, у тебя шоколад есть? Впрочем, я знаю, что его у тебя нет. А жаль!

— А может быть, это был не французский, а армянский или грузинский коньяк? — подначил я.

— Может быть, — спокойно ответил Олег. — Но до чего же приятно думать, что это был французский коньяк!

Я вышел на кухню и принес котлеты, захватив хлеб. Олег уже встал с дивана и накрыл («сервировал», как он говорил) стол.

— Всегда, сеньор, — произнес он свое любимое изречение, — все нужно делать красиво. Даже если это и заурядные котлеты.

Мы сели за стол и приступили к еде.

— Знаешь, — сказал я Олегу, — а меня вчера чуть не ограбили.

— Ну и что? — не прерывая трапезы, отреагировал он. — У нас любого могут ограбить, если это кому–то нужно.

— Да, нет. Я серьезно. Представляешь, я вчера поздно задержался у Галины. Только успел вскочить в последний поезд метро. Вышел, как всегда, на «Московском», но трамваи уже не ходили. Пришлось топать пешком. Ты знаешь, что ночью Лиговка освещается только редкими фонарями от трамвайных линий, а тротуары — во тьме. В общем, иду я себе спокойно, никого не трогаю, потому что на улице ни души. Ну, а дальше, как в кино… Выходят из–под арки трое. Двое — обычная лиговская «шпана», а третий — «дядя» серьезный. Один из них, — такой щупленький, — начинает обычную канитель:

«Не найдется ли сигаретки?»

Закурили. Тогда второй «шестерка» уже с наглой ухмылкой говорит:

«Фраер, а твоя шапка мне нравится. Да, и пальтишко у тебя тоже подходящее. Может, махнемся? А то, видишь, хорошие люди ходят в каком–то рванье. А на улице холодно».

Олег напрягся и стал внимательно меня слушать:

— И ты, что — отдал? — задал он дурацкий вопрос, глядя на висевшие против него на вешалке мои пальто и шапку.

— Ну да, сейчас! — ответил я. — Конечно, я струсил, потому что понял, что мне от них не отвязаться. Но вида не подал, и решил брать их на «понт».

«Ребята, — говорю я им, как можно развязней, — вы, что теперь уже «своих» раздеваете?»

— Они от такой наглости сначала опешили. Потом заржали.

«Это ты что ли «свой»? Откуда ты такой смелый?»

«Как откуда? — продолжаю я. — С Лиговки. Иду спокойно домой от своей женщины. Весь в прекрасном настроении. Дышу хорошей погодой. А вдруг тут вы тормозите и хочите испортить мне настроение».

— Они насторожились.

«Да, врет он все, — заверещал «щуплый». — Я всех лиговских знаю. А его вижу в первый раз».

— Я заметил, перед тем как он забежал мне за спину, в темноте у него в руке блеснуло лезвие ножа. Но я его проигнорировал, зная, что с «шестерками» вступать в разговор нельзя. Я все время обращался только в «старшему», который пока молчал. На этот раз он спросил спокойно:

«Ты где живешь?»

— Я назвал номер своего дома. Ты же знаешь, что на Лиговке у «моего» дома «дурная слава». Помнишь, я тебе рассказывал, как однажды вечером у арки дома пырнули ножом мужчину. Он был уже мертв, когда я подбежал, а прохожие даже не остановились.

«Ну, что ж. Если ты говоришь, что «свой», — продолжил «старший», — то мы тебя проводим до твоего дома. Если, конечно, ты не возражаешь. А то, как бы с тобой чего не случилось по дороге. Ночь темная. Народ разный».

— «Шпана» молчала. Я решил, что проиграл. Не поверили. Но делать было нечего.

«Хорошо, — бодро сказал я. — Пошли. В кампании веселее».

— Так мы и шли. Впереди я. Они трое за моей спиной. Все молчали. Только снег скрипел под ногами. Я, конечно, напрягся, ожидая удара в спину, но не оглядывался.

Олег смотрел на меня молча, как на воскресшего покойника…

— По мере того, как мы продвигались ближе к моему дому, шаги сзади меня отдалялись. Когда я, наконец, подошел к арке моего дома, то оглянулся. Улица была пустынна. Я закурил сигарету. Постоял и потом вошел под арку. Вот и все.

— Да, — пришел в себя Олег. — В какой школе, сеньор, Вы освоили язык и манеры этого туземного народа?

— В брянской, мой друг, — ответил я. — В Брянске я жил в районе, который назывался Бежицы. А это был район шпаны и бандитов. Так что «бежицких» никто не осмеливался трогать, даже милиция предпочитала с ними не связываться.

— Что ж, я снимаю шляпу, — резюмировал Олег. — Хотя я тебя предупреждал, что твои отношения с Галиной к добру не приведут.

— С Галиной все кончено, — сказал я.

Олег от комментариев воздержался.

Мы собирали посуду со стола.

— Кстати, Олег, о шляпе, — сказал я. — Мы с тобой приглашены в воскресенье на премьеру Оффенбаха.

— Это приглашение от твоего Лемешева? — скептически промямлил Олег. — Мы же собирались в это воскресенье на «открытие» ресторана «Нева» на Невском. Говорят, — шикарный кабак с хорошей кухней и музыкой. Весь ленинградский бомонд туда рвется. Я уже договорился со швейцаром, что бы он нас пропустил без очереди.

— Ничего, договоришься на следующее воскресенье. А на оперетту пойдешь. Ты ведь, наверняка, никогда не слышал Оффенбаха. Только не ври!

— А я тебе никогда не вру. Оффенбаха я, действительно, не слышал. Это же — не Кальман! Поэтому пойду. И не надо меня отговаривать.

Мы оделись и вышли из квартиры на лестничную площадку.

— Да, между прочим, — спросил Олег, — а что у нас сегодня вечером?

— У нас сегодня, сеньор, Высшая математика и Античная философия, — ответил я. — Следует поторопиться, а то мы опоздаем. Профессор Вознесенский этого, как ты знаешь, не любит.

Меньшиковский дворец

повесть

БАЛ

Сергей Кольцов стоял на верхней площадке широкой мраморной лестницы и время от времени смотрел вниз. У входных дубовых дверей двое ребят в белых рубашках и темных костюмах с красными повязками на рукавах встречали гостей, мельком поглядывая на их пригласительные билеты. В обязанности Сергея входило следить за «порядком», хотя в этом не было особой необходимости, так как собирались только хорошо знавшие друг друга люди.

Комитет комсомола университета устраивал «женский бал» для комсомольского актива. Великолепный зал предоставили соседи, Военная Академия, которая располагалась в Меньшиковском дворце со стороны 1‑й линии Васильевского острова.

Вскоре Сергей увидел, как по лестнице поднимается его друг Валера Воронин со своей подругой Риммой. Валера был секретарем факультетского бюро и на один курс старше Сергея, Римма была его однокурсницей. Вместе с ними шла незнакомая девушка.

— Привет, — произнес, подходя, Валера, — как служба идет?

— Служу ленинскому комсомолу! — протягивая ему руку, отрапортовал Сергей.

— Здорово вы это придумали, — сказала, оглядывая полный людьми зал, Римма.

— Это была его идея, — похлопал Сергея по плечу Валера.

— Ну, положим, не моя. Это Комитет решил.

— Да, ладно, не прибедняйся. Идея все–таки была твоя.

— Позволь тебе представить мою подругу, — прервала мужскую пикировку Римма. — Это — Галя.

Сергей повернулся к девушке, которая, улыбаясь, смотрела на него в упор. Перед ним стояла худенькая, среднего роста девушка. Ее овальное лицо со слегка вздернутым носиком обрамляли черные волосы, мягко спадающие на плечи. Черная юбка и белая блузка подчеркивали ее стройную фигурку. Она показалась ему симпатичной. Но когда он взглянул в ее глаза цвета морской зеленоватой воды, у него в груди пробежал холодок.

— Я думал, что знаю всех твоих подруг, — сказал он. — Вы кто, мне не известная подруга?

— Галя с филологического, — ответила Римма. — Но она не из вашей комсомольской братии. Поэтому ты ее не знаешь.

— А я Вас знаю, — неожиданно сказала девушка. — Мы с Вами однажды танцевали твист в клубе вашего общежития. Это было под Новый год.

— Ну, это единственное, что он умеет, — танцевать, — прокомментировала Римма. — А вот на девушек, с которыми танцует, ему посмотреть некогда. У них с Валеркой только комсомол в голове и в сердце.

— Положим, ты от этого только в выигрыше, — парировал Сергей. — Иначе не видать тебе Валерки, как своих ушей. Ему просто некогда посмотреть вокруг на других девушек.

— А Вы, — обратился он, все–таки задетый, к девушке, — живете тоже на «Мытне»?

— Нет, я живу в «четверке» на Васильевском, в общежитии филологов.

— Ну, тогда понятно, что я Вас не помню, — почувствовал себя реабилитированным Сергей.

— Сергей, можно мы снимем красные повязки? — Подошел к Сергею один из дежурных. — А то смешно получается. Кругом свои.

— Ладно. Мы пошли развлекаться, а ты служи, — сказал Валера и, подхватив девушек, устремился в зал.

— А Вы к нам присоединяйтесь, — обернулась Галя.

— Ну, да. Если вспомнит, — съязвила Римма.

— Так, — Сергей повернулся к дежурному, — повязки, конечно, снять. И вообще, снимайтесь с двери. Похоже, уже все пришли. Я сам здесь посмотрю еще немного. А вы отдыхайте. Скажи всем нашим ребятам, чтобы были в зале у меня на виду.

Через некоторое время Сергей вошел в танцующий зал, где играл оркестр курсантов Академии. К нему подошел Марк Бушмакин, его «шеф», первый секретарь Комитета комсомола.

— Как дела? — спросил он.

— Нормально.

— Ну, хорошо. Ты тоже отдыхай.

Сергея подхватили знакомые девчонки и он был вовлечен в круг танцующих. Мельком увидел Валеру и Римму, помахавшую ему рукой издалека, и танцующую Галю. Когда объявили «белый танец», она подошла к нему.

— Я могу, наконец–то, с тобой потанцевать? — неожиданно на «ты» спросила она и решительно вложила свою ладонь в руку Сергея.

Танец оказался вальсом. Это был его любимый танец. Когда–то в школьной юности Сергей потратил немало часов, чтобы его освоить. Сейчас Сергей закружил девушку по паркету, не отрывая взгляда от ее завораживающих глаз.

— Ты смотри, мы танцуем одни, — задыхаясь и смеясь, крикнула сквозь музыку она.

Только тогда Сергей оглянулся и увидел, что почти все перестали танцевать и стояли, образовав вокруг них круг. Но музыка вскоре закончилась, раздались аплодисменты и одобряющие выкрики.

Сергей отвел свою партнершу в сторону.

— После такого успеха мой джентльменский долг — пригласить Вас в буфет, — с легким поклоном произнес Сергей.

— А у вас что, еще и буфет есть? — воскликнула девушка. — Ну и ну! Конечно, ведите даму в буфет.

Буфет, организованный хозяевами, был, по договоренности, без спиртного. Хотя, судя по оживленным лицам оккупировавших его курсантов, «что–то» все–таки «где–то» было…

Как только Сергей и девушка вошли, из–за столиков раздалось:

— Серега, давай к нам!

— Нет, к нам. У нас веселей!

Однако кто–то из курсантов догадался.

— Вы что, не видите? Сергей с девушкой. Им надо поговорить. Наверное, познакомиться. Так что, быстро освободите столик! — обратился он к сидящим с ним приятелям.

Ребята с шумом и шутками поднялись и пересели за соседние столики.

Галя усмехнулась:

— По–моему, здесь пахнет культом личности.

— Да нет, — засмеялся Сергей, подавая девушке стул. — Просто они меня знают по комсомольским делам. Мы же часто встречаемся.

Сергей принес две чашечки кофе с пирожными. И мир вновь сузился до этих притягивавших к себе глаз.

— Обо мне Вы, похоже, все знаете. Странно. Расскажите, кто Вы? Как мы с Вами встретились?

— Да, собственно, рассказывать нечего. Учусь на третьем курсе, на немецком отделении. Приехала из Семенова, есть такой городок под Горьким. Ничего интересного. Случайно познакомилась с Риммой и узнала, что вы — друзья. Напросилась на этот вечер, чтобы познакомиться с тобой. Вот и все.

— Интересно, — несколько ошарашенный такой откровенностью, произнес Сергей. — А зачем?

— Что, зачем?

— Зачем познакомиться?

— Правильно говорит Римма, — рассмеялась девушка, — вы с Валеркой — не от мира сего. Зачем девушка хочет познакомиться с парнем? Тебе что, никто до этого не объяснял?

— Ладно, Римма несколько преувеличивает. Зачем девушка знакомится с парнем, допустим, я знаю. Но для меня это впервые. Обычно я сам знакомлюсь с девушками.

— Теперь понятно. Пожалуй, мне бы пришлось долго этого ждать. Если бы вообще дождалась. Я после того вечера тебя часто вспоминала и захотела еще раз увидеть… Ну, скажем, чтобы потанцевать и выпить чашечку хорошего кофе. Годится такой ответ?

— Годится, — согласился Сергей, почувствовав, что он, похоже, проявил бестактность.

— Ладно, — вновь улыбнулась девушка, — ты все–таки расскажи мне немного и о себе. Римма говорит, что ты — удивительный человек. Приехал поступать на философский факультет из какого–то Брянска, чуть ли не от заводского станка. Здесь работал сантехником и учился на вечернем отделении. Добился перевода на дневное. За год сделал комсомольскую карьеру. Секретарь Комитета комсомола университета. С ума сойти! Сколько тебе лет?

— Так, — начал спокойно Сергей, — отвечаю по порядку. Во–первых, я не из Брянска, а из Гурзуфа. На Южном берегу Крыма есть такой небольшой городок, где я заканчивал школу. В Брянске оказался случайно по дороге из Москвы, где не прошел по конкурсу в МЭИ. Насчет завода — правильно. Во–вторых, я работал не сантехником, а сантехником–монтажником. Это — большая разница. Одно дело унитазы прочищать, другое — монтировать тепловое оборудование, проводить людям тепло. Между прочим, здесь на Васильевском в нескольких домах меня, наверное, вспоминают иногда. В-третьих, в Комитете я оказался случайно.

— Как это, случайно? — удивилась девушка.

— Очень просто. Как только я появился в прошлом году на «Мытне», ребята с нашего факультета протолкнули меня в студсовет, как новичка.

— Ну, это я знаю. У тебя в общежитии непререкаемый авторитет до сих пор, — заметила Галя.

— А потом Валера попросил меня помочь ему разобраться с документами по комсомольским взносам, которые были в полном запустении. Я помог. Разобрался. Об этом узнали в Комитете комсомола. Пригласили на «собеседование» и предложили помочь в тех же вопросах «оргработы». Согласился. Второй год помогаю. Вот так все просто.

— Ничего себе просто, — воскликнула девушка. — У тебя, что всегда получается все случайно и просто? Так, все–таки, сколько тебе лет?

— Двадцать один, — небрежно бросил Сергей и заметил: как будто тень пробежала по девичьему лицу. — А насчет случайности, Вы, пожалуй, правы. Моя жизнь проста, как вода в стакане.

— Ладно, пойдем танцевать, — вдруг встала девушка. — А то так и вечер пройдет в воспоминаниях. Рано нам еще… — она явно не закончила фразу.

Ребята вернулись в шумный и веселый зал.

— Молодцы, здорово вы это организовали!

Это подошла замдекана факультета. Светлана была молодой и обаятельной женщиной, в которую были влюблены почти все студенты–мужчины философского факультета. Сергей — тоже. Она совсем недавно была секретарем Комитета университета, поэтому все еще жила комсомольской жизнью…

— А это кто? — посмотрела Светлана на Галю. — Познакомь, Сергей, меня с твоей девушкой.

Сергей с удивлением почувствовал в ее голосе что–то необычное.

— Это — не моя девушка, — с ударением на первом слове произнес он. — Это — Галя с филологического. С ней мы познакомились сегодня.

— А это — Светлана Николаевна — наш замдекана, — представил он ее Гале.

— Я думаю, — сказала Светлана, глядя пристально на Галю, — что это знакомство будет для тебя долгим.

— А она тебя приревновала, — сказала Галя, когда Светлана отошла.

— Да ерунда! Светлана — свой парень. Она для нас, как старшая сестра. Мы все ее уважаем, несмотря на ее молодость.

Галя промолчала.

Вечер продолжался. Они уже не расставались.

— У тебя сегодня найдется свободная койка в комнате? — спросил в конце вечера Валера.

Валера жил в Гатчине дома. Но часто задерживался и ночевал в общежитии, где жила Римма. Комната Сергея была особая, «тринадцатая». Не по номеру, а по количеству проживавших. Ребята жили в ней с первого курса и не хотели расселяться в другие комнаты, хотя никто другой здесь долго не задерживался. В комнате собрались самые разные по возрасту и своим судьбам люди. Кто–то пришел из армии, кто–то с завода или стройки. Кто–то побывал уже председателем колхоза, кто–то успел «поплавать». Ребята приехали из разных мест. Так что здесь была представлена почти вся географическая карта страны, которая висела на одной из стен комнаты. Напротив нее находились три больших окна, выходивших на набережную Невы, с которых хорошо был виден Зимний дворец. На другой стене висел самодельный плакат, на котором красной краской было написано одно слово: ЗАЧЕМ? Философский девиз обитателей комнаты.

Жили «коммуной». По ночам все где–то работали: сторожами, кочегарами и прочее. Поэтому в комнате всегда была свободная койка…

— Да, сегодня двое ребят на дежурстве, так что определимся, — ответил Сергей.

Бал закончился поздно. Сергею, естественно, пришлось уходить последним. Он попрощался с хозяевами–курсантами, которые были в восторге от вечера.

— Слушай, Серега, надо будет такое же мероприятие организовать на Новый год, — предложили они.

— Ну, до Нового года еще далеко. До него еще дожить надо. А пока, спасибо. Увидимся.

…Валера с девушками ждал на улице. Была теплая мартовская ночь. Ощущался легкий морозец. Неглубокий снег поскрипывал под ногами.

Ребята вышли на Университетскую набережную. Прошли мимо фасада Меньшиковского дворца, еще не реставрированного, в отличие от той части, где находилась Академия.

— Вот там, — показал Сергей на одно из широких окон второго этажа, — находится наш Комитет.

— А твой кабинет где? — спросила Галя.

— У него нет своего кабинета, — ответил за него Валера. — Он еще не заслужил.

— Да нет, — пояснил Сергей. — Отдельный кабинет есть только у первого и у зав. учетным отделом. Помещения этой части дворца все пустуют. Здесь начинаются реставрационные работы. Нам отвели более–менее пригодные комнаты. Может быть, позже получим еще.

— Зато, представляешь, в каком дворцовом интерьере они работают? — воскликнула Римма. — В покоях, где бывал сам Петр Великий!

Они прошли мимо здания филологического факультета и торца главного корпуса университета, за углом которого в глубине Менделеевской улицы находился философский факультет. Подошли к сфинксам, чтобы полюбоваться на том берегу Невы подсвеченным Адмиралтейством и куполом Исаакиевского собора за Сенатской площадью. Нева еще не освободилась ото льда, но он уже потемнел и подтаял на протоптанных тропинках.

— В прекрасном городе мы все–таки живем, — с грустью произнесла Римма.

— В таком городе нужно быть счастливыми, — сказала Галя и посмотрела на Сергея.

Пройдя Васильевскую стрелку с ее Ростральными колоннами и Тучков мост, подошли к уже спящему общежитию на Мытнинской набережной. Предупрежденная заранее вахтерша открыла дверь.

— Хорошо дружить с председателем студкома, хотя бы с бывшим, — не преминула проиронизировать Римма.

Попрощавшись с девушками, Сергей с Валерой отправились на свой четвертый этаж. Покурили на площадке «запасной» лестницы.

— Ну, как тебе Галина? — почему–то серьезно спросил Валера.

— Нормально, интересная девчонка, — небрежно ответил Сергей. Но почувствовал, что это прозвучало фальшиво. — А ты ее знаешь?

— Потом поговорим, — оборвал разговор приятель. — Идем спать. Уже поздно.

ГАТЧИНА

Следующий день был 8 марта.

Сергей проснулся, по обыкновению, рано и в прекрасном настроении. Сразу же вспомнил о вчерашней незнакомке. Встал. Ребята еще спали. Валера на соседней кровати приоткрыл глаза:

— Ты куда? Который час?

— Спи, еще рано. Я выйду посмотреть, какая сегодня погода.

Сергей спустился вниз и вышел на улицу. Ярко светило солнце, поднимавшееся над Петропавловской крепостью. С крыш падала капель, но снег под ногами еще не таял. Весна!

Он прошел по улице Горького к Зоопарку. Здесь стояла бочка с пивом. Выпив с удовольствием кружку свежего пива, он увидел рядом пожилую женщину, продававшую цветы. Сегодня эти первые алые тюльпаны показались ему прекрасными и созвучными его настроению. Он купил у женщины букет и не сразу сообразил, что делает это впервые в жизни. Женщина улыбнулась ему, как первому покупателю, и сказала:

— Счастливая у тебя девушка, сынок, если ты ей так рано преподносишь цветы.

— С праздником, мать, — весело ответил Сергей и направился к общежитию.

Тихонько постучал в комнату Риммы. К счастью дверь открыла она сама, и только тогда Сергей сообразил, что не догадался купить и ей цветы.

— Ну, что молчишь? — догадалась сокурсница. — Понятно. Эти роскошные тюльпаны не для меня. Воронин мой, наверное, еще спит. Но «твоя»…, — сделала паузу, оглянувшись, — нет, уже проснулась. Но тебе сюда нельзя. Я ей передам. Приходите позже…

Когда Сергей входил в свою комнату, ребята уже вставали. Валера пришел из туалета с Серегиным полотенцем на плече и с его мыльницей в руках.

— Ты где был? — спросил он.

— Пиво пил, — ответил Сергей.

— Один, без меня? Такой ты друг!

— Я знаю, что пиво ты любишь меньше, чем поспать, — парировал Сергей. — Я тебя пожалел.

— Ладно, я не в обиде, — смирился приятель. — Я пошел к Римме.

— А нас просили зайти позже, — заправляя свою кровать, негромко сказал Сергей.

— Так…, — за его спиной последовала выразительная пауза. — Как это — «позже»? Позже кого? Ты что, уже там был? Зачем?

— Да, просто зашел по дороге пожелать «доброго утра», — сказал как можно небрежнее Сергей. — Между прочим, сегодня — праздник. Ты не забыл?

— А черт! Конечно, забыл, — вскинулся Валера.

Ребята слушали их, занимаясь своими делами, но в этот момент они засмеялись:

— Ну, Валера, ты и даешь! Где же вы были вчера?

— Ребята, кто–нибудь знает, где неподалеку можно сейчас купить цветы? — забыл о Сергее Валера.

— Я знаю, — спокойно ответил Сергей. — Здесь на Горьковской.

Валера замер и затем медленно повернулся к нему.

— Ты что, уже там был?

— Ладно, не теряй времени, — сказал Сергей. — Беги за цветами. Заодно и пива попьешь.

Валера выскочил за дверь.

Вскоре он вернулся, и ребята отправились к девушкам.

В этой комнате Валера был своим человеком. Он элегантно поздравил всех присутствующих с праздником, в комнате были еще две девушки. И вручил цветы Римме, покосившись на букет в центре тумбочки у кровати, на которой сидела, молча улыбаясь Сергею, Галя.

— Мальчики, давайте пить чай, — предложила Римма.

Быстро накрыли стол. У кого–то нашлось печенье, конфеты, варенье, которое, как знали девушки, Валера обожал. Девчонки пошутили:

— Как варенье, так наше. А как цветы — так только Римме.

Валера только глупо улыбался и молча налегал на варенье.

Перепало и Сергею:

— А Вы, товарищ секретарь, теперь к нам чаще будете заходить? Мы Вам всегда рады.

Галя, не отрываясь, смотрела на Сергея, как будто что–то хотела ему сказать глазами.

— Ну, девочки, большое спасибо за угощение, — сказал, вставая из–за стола, Валера. — Несколько минут на сборы, — обратился он к Римме, — и мы едем.

— Куда это вы? — спросила одна из девушек.

— В Гатчину, — ответила Римма. — Ты тоже с нами, — повернулась она к Сергею.

Сергей посмотрел на приятеля и понял, что вопрос был решен заранее, и Галя тоже едет с ними.

Сергей пару раз бывал в Гатчине, где его друг жил с матерью в небольшой двухкомнатной хрущевке. По словам его матери, отец Валеры был летчиком и погиб во время войны. Но сам Валера никогда о нем не вспоминал. В его комнате было так много книг, что они лежали не только на полках и его школьном письменном столе, но повсюду: на диване, на подоконнике, на полу. Так, чтобы пройти к его дивану, нужно было сначала убрать с дороги книги, переложив их на стул. А чтобы сесть на стул, надо было сделать наоборот. Валеру это не смущало. Он все обещал «навести порядок». Особенно, когда появилась Римма, которая каждый раз приезжая, заявляла, что ее ноги больше здесь не будет, пока комната не приобретет «приличный вид». Но ничего не менялось…

В этом Сергей убедился, когда они вошли в квартиру, приехав на электричке в Гатчину. Матери Валеры не было. Она уехала к сестре в Ленинград. Бросив приобретенные в городе продукты в холодильник, ребята отправились гулять.

Гатчина представляла собой невзрачный, занесенный снегом поселок с однообразными пятиэтажками, перемежиющимися кое–где с сохранившимися довоенными деревянными постройками за высокими заборами и обязательными воротами. Центром, конечно, был Гатчинский парк с озером и Павловским дворцом на его берегу. Сейчас во дворце находилось какое–то военное училище, и внешне его одряхлевший фасад не привлекал внимания.

Погода была прекрасная. Ярко светило весеннее солнце, хотя чувствовался небольшой мороз. Все–таки в парке пахло весной. После прогулки ребята вернулись домой в великолепном настроении. Быстренько «сообразили» обед. Расположились в большой комнате, где был круглый стол, два продавленных старых кресла и столь же старый диван. Время летело быстро. В доме был старый патефон с набором пластинок. Слушали довоенную и военную музыку, играли в карты. Валера был заядлый преферансист, а вот Сергею так и не удалось полностью освоить это карточное искусство. Играя в паре с Риммой, они лишь набирали долг, который, хотя и был символическим, но к вечеру оказался весьма внушительным.

Когда за окном уже стемнело и закончилось привезенное с собой вино, возникла пауза. Выходить в магазин было уже поздно. Римма выразительно посмотрела на Валеру. Тот встал из–за стола и попросил дам выйти из комнаты. Сергей не понимал, в чем дело. Когда девушки вышли, Валера подошел к стоящему у стены серванту с застекленной «горкой».

— Заходи с другого конца, берись за низ и потихоньку двигай вперед по моей команде, — попросил он Сергея.

Тот, все еще ничего не понимая, сделал, как ему было сказано.

Когда сервант был отодвинут от стены, Валера зашел за его заднюю стенку. В руках у него была отвертка, которой он быстро открутил шурупы и снял фанеру. Получилось это у него быстро. Нагнувшись вниз, он извлек из недр серванта на свет пол–литровую бутылку.

— Спирт, — торжественно произнес он. — Медицинский! Давай пустую бутылку.

Сергей знал, что мать Валеры работает медсестрой в местной больнице, и сразу понял, откуда спирт. Валера перелил половину бутылки со спиртом в пустую и затем разбавил обе водой из стоявшего на тумбочке графина. Потом они проделали операцию с сервантом наоборот. Когда дело было сделано, Валера сказал:

— Мать закрывает от меня сервант на ключ еще с детства. Так что приходится проявлять изобретательность.

— А как ты справляешься с этим сам?

— Здесь самое главное — терпение, — ответил Валера. — Сейчас Римма помогает.

— А если мать заметит, что спирт разбавлен?

— Не заметит. Она сама его не пьет, а только применяет для своих «настоек» и «наливок». А потом, у нее еще где–нибудь обязательно припрятано.

— Хорошо, — смирился Сергей, — а зачем девчонок нужно было выгонять?

— Сейчас увидишь, — сказал Валера. — Приглашай дам.

Когда Галя увидела на столе полную бутылку «водки», она изумилась. «Откуда?» Римма правдоподобно ей подыгрывала. Валера был в восторге от произведенного эффекта.

Преферанс продолжился…

Спать ложились заполночь. Возникла заминка. Понятно, Валера с Риммой оставались в «маминой» комнате. Гале расчистили место на диване Валеры. А Сергею пришлось довольствоваться раскладушкой, втиснутой в маленькую кухню среди пустых бутылок. Все были довольны…

Вскоре ребята в своей комнате затихли. Сергей лежал на качавшейся при его малейшем движении раскладушке и вспоминал все, что с ним случилось за последние два дня. Он был вынужден себе признаться, что ему это приятно. Что–то с ним происходило, пока ему непонятное, но он чувствовал, что «оно» захватывает его все глубже…

Вдруг он услышал шорох открывшейся двери. В темноте промелькнула тень, и он почувствовал, что горячее женское тело прижалось к нему, и холодные губы закрыли ему рот…

Утром Сергей проснулся, когда уже солнце ярко светило в незавешенное окно кухни. Не успел он сообразить, где находится, как открылась дверь и вошла улыбающаяся Римма.

— Привет, Серега. Люди есть хотят. Так что освобождай помещение.

— Доброе утро, — ответил Сергей, бросив взгляд на табуретку, где лежало его белье. — Я не могу встать при тебе.

— Подумаешь, Аполлон! Может быть мне хочется посмотреть, наконец, на настоящего мужчину, — рассмеялась она. Но все–таки вышла, не прикрыв за собой дверь.

Серега быстро надел белье и, схватив одежду, выскочил в ванну, которая была рядом.

Когда он вышел, стол в комнате был накрыт, и вскоре Римма, сопровождаемая Галей, вынесла из кухни огромную сковородку, на которой шипела салом яичница из десятка яиц.

— Где–то я уже это видел, — произнес задумчиво Валера.

— Видел, видел, — сказала, водружая сковородку на стол, Римма. — Только не воображай, что ты — Мастрояни.

Яичница была сметена под оставшиеся в бутылке последние капли спирта.

После этого Валера произнес:

— Как ни жаль, гости дорогие, но нам надо возвращаться в город.

— Почему так скоро? — удивилась Галя.

— Мальчикам сегодня выходить в ночь на работу, — пояснила Римма. — Кончился праздник. Завтра — на занятия.

Валера работал кочегаром в одном из «Больших домов» на Васильевском острове, фасад которого был сплошь увешан табличками со знаменитыми именами, и в котором сохранилась собственная угольная котельная. Попасть на такую работу было большой удачей. Эта работа хорошо оплачивалась. Поэтому кочегарное дело было «профессией» старшекурсников. А Валере постоянно нужны были деньги, так как у него, кроме книг, была еще поглотившая его страсть. Он был нумизматом, причем — начинавшим. Римма эту его страсть ненавидела.

— Он свои монеты любит больше, чем меня, — нередко жаловалась она Сергею.

Сергей знал, что это так, но пытался ее разубеждать. Говорить с Валерой об этом было бесполезно.

Сергей раньше работал ночным сторожем в столовой, которая находилась на улице Добролюбова, рядом с общежитием. Работа была «непыльная»: пришел, поспал и утром вышел. Но денег платили немного, так как брали только на полставки (по совместительству). И работа ему не нравилась, потому что было что–то унизительное в том, что ему, как кошке, оставляли на плите кухни тарелку с холодными котлетами и пюре, или макаронами, которые нередко были похожи на объедки. К тому же спать приходилось на приставленных пластмассовых стульях с вогнутыми сидениями. Зимой было холодно. Сейчас у Сергея была другая работа. Платили там намного больше и было, за что…

Ребята быстро собрались и побежали на станцию. В полупустом вагоне электрички разговор шел о пустяках. Иногда Сергей ловил на себе взгляд Гали, но она была спокойна, как будто то, что произошло ночью, ему приснилось.

Когда Сергей вышел с Валерой покурить в тамбур, тот неожиданно спросил:

— Я надеюсь, что у тебя с Галиной ничего серьезного?

— Почему ты спрашиваешь, — удивился Сергей. — В чем дело?

— Да так, ни в чем, — замялся приятель. — Мне бы не хотелось, чтобы ты увлекся ею.

— Ты что, знаешь о ней что–нибудь плохое? — настаивал Сергей. — Зачем же вы тогда меня с ней познакомили?

— Нет, ничего плохого, — испугался Валера. — Если честно, я ее почти не знаю. Она ведь подругой Риммы стала недавно.

— Ну, друг, давай выкладывай, о чем это тебе Римма не разрешила мне говорить, — настаивал Сергей.

— Понимаешь… Я думаю, что это, конечно, ерунда, — выдавливал из себя Валера. — Ну, в общем, она… старше тебя.

Сергей рассмеялся:

— Ты что? У меня нет собственных глаз? На сколько лет она старше меня, по–твоему?

— На год, — выдохнул приятель. И сам вдруг улыбнулся.

— Не морочь мне голову, — закончил разговор Сергей. — Я жениться завтра не собираюсь. А, если когда–нибудь соберусь, то возраст для меня будет иметь последнее значение. Пошли в вагон.

Прибыв в Ленинград, ребята в метро попрощались с Галей, которой надо было на Васильевский.

— Все было замечательно, — вдруг погрустнела девушка. — Спасибо вам, ребята.

— Мы еще увидимся, — попыталась ободрить ее Римма.

Галя посмотрела на Сергея. Он ей молча улыбнулся и сделал прощальный жест рукой…

Вечером, вместе со своим соседом по комнате Славой Ботвиным, Сергей отправился на работу. Когда они сошли с трамвая на Черной речке Петроградской стороны, часы над проходной завода «Полиграфмаш», показывали почти двенадцать. Из проходной выходили рабочие второй смены. Ребята прошли почти полупустой заводской двор и подошли к трехэтажному зданию котельной, над которой, как из крематория, валил из высокой трубы черный дым. В котельной находились три огромных котла, топившиеся углем. Уголь подавался в них автоматически, но зола от этих гигантских «кочегарок» периодически сбрасывалась вниз в подвал–штольню. Здесь и предстояло ребятам провести ночь.

Спустившись по лестнице вниз, Сергей открыл дверь подвала, и они вошли в «предбанник». Здесь в небольшой комнате, освещаемой голой лампочкой, висевшей под потолком, стояла деревянная скамья и рядом тумбочка. На противоположной стене были вбиты два крючка, на которых висела «рабочая одежда»: две пары замызганных брезентовых курток и рваных брюк, под которыми стояли разбитые кирзовые ботинки. У тумбочки под водопроводным краном находилось ведро с водой и веник. На тумбочке на клочке газеты лежало полбуханки черного хлеба, и стояла бутылка, в которой примерно на треть осталось еще водки. Рядом с бутылкой были две мятые алюминиевые кружки. Вероятно, предшественники отмечали «женский праздник» и позаботились о своих сменщиках.

В комнате было жарко. Жар шел от железной двери, ведущей в «зольную». Поэтому ребята быстро разделись, оставшись в трусах и майках.

— Ну что, выпьем сейчас, — спросил Слава, открыв пробку бутылки и понюхав содержимое, — или оставим на утро?

— Это зависит от того, кто дежурит первый, — ответил Сергей.

По инструкции следовало работать вдвоем. Но это было глупо. Всю ночь выдержать без сна в такой жаре было невозможно. Поэтому один спал, другой работал. Потом менялись. Спать приходилось на голой деревянной скамье. Но привередничать было нелепо.

— Если ты не возражаешь, — сказал вежливый Слава, — я сейчас вздремну. А потом ты.

— Ладно, мне все равно, — ответил Сергей, — Тогда ты пей и ложись спать, а я — потом, после своей смены.

Слава отмерил свою порцию в кружку, выпил залпом и закусил, ломая хлеб. Затем он растянулся на голой деревянной лавке, подложив под голову свою сложенную одежду и заснул почти моментально. Сергей остался один.

Вскоре он услышал звонок. Это означало, что пора вычищать котлы. Он натянул тяжелые грязные брюки и набросил на почти голое тело брезентовую куртку, голову прикрыл затрепанной армейской шапкой и открыл тяжелую дверь в «зольную». Это был длинный подвал, освещаемый только сверху раскаленными поддонами котлов. На бетонном полу были проложены рельсы, на которых стояла вагонетка. Одев на руки прожженные брезентовые рукавицы, Сергей подошел к вагонетке под одним из конусов. Взявшись за металлический рычаг, он открыл поддувало котла, откуда, разбрасывая жар и горящие угли, высыпалась в вагонетку зола. Теперь нужно было быстро закрыть люк, иначе попавший какой–нибудь уголек оставит щель, из которой будет сыпаться зола. После этого он взялся за железные скобы вагонетки и покатил ее под уклон к концу подвала. Сверху на плечи, на голову и спину сыпалась мелкая раскаленная зола. Горячая скоба вагонетки жгла через рукавицы руки. Подкатив вагонетку к концу колеи, Сергей, используя специальный рычаг, опрокинул ее в распахнувшиеся оббитые железом створки ворот проема. Зола оказалась на улице, откуда ее утром вывезут. На Сергея на несколько минут дохнуло ночной прохладой, и створки ворот захлопнула пружина. Он откатил вагонетку к другому котлу. После того, как были очищены все три котла, он вернулся в предбанник. Теперь в комнате ему показалось прохладно после пятнадцати минут, проведенных в аду. Он был весь мокрый. Окунув веник в ведро с водой он побрызгал на свое голое тело. Вода моментально высохла. Из принесенной с собой бутылки он плеснул в кружку воды и выпил, но вкус глотка не почувствовал.

Сергей сел на деревянный табурет, прислонился к стене и закрыл глаза. Спать было нельзя. Иначе прозеваешь звонок и тогда случится беда. Котлы работали на автоматике. Через сорок пять минут — все сначала…

После четвертой ходки в «зольную» Сергей разбудил напарника и сам занял его место. Когда он открыл глаза, Слава уже переодевался.

— Привет, — сказал он. — Поторопись. Пора сматываться.

Сергей быстро набросил свою одежду.

— Ты извини, — сказал приятель. — Я допил оставшуюся водку. Ты все равно ее сейчас пить бы не стал.

— Да, ладно, пошли, — отмахнулся Сергей.

Они вышли в утренний заводской двор, Навстречу им шли рабочие первой смены…

ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Время летело стремительно. По радио передали о выходе в открытый космос Алексея Леонова.

По утрам вместе с другими обитателями «Мытни» Сергей выскакивал из общежития, пробегал через продуваемый весенним ветром Тучков мост, затем мимо Биржи (Военно–морского музея), к зданию в античном стиле. Пройдя по галерее с колоннами, входил в просторный вестибюль и, сбросив пальто на руки знакомой гардеробщице, он влетал по широкой лестнице на третий этаж. Здесь располагался философский факультет.

Обстановка на факультете была необычная. На курсе Сергея было всего 25 человек, почти все — мужчины, прошедшие «огни и воды». Отношения преподавателей и студентов, которые, в большинстве своем, по возрасту, не намного разнились друг от друга, были доброжелательно–уважительными. Преподавателями нередко были аспиранты или только что защитившиеся «кандидаты». Учебников по философии еще не было, так что приходилось вести конспекты. На лекции некоторых из преподавателей аудитория набивалась битком. Приходили не только студенты с других курсов, но и с соседних факультетов. Слушали, открыв рот, забывая о конспектах. Это были настоящие «авторские» курсы, которые уже не повторялись. Занятия по специальным дисциплинам проходили на соответствующих факультетах: высшая математика — на математическом, физика — на физическом, физиология — на биологическом и т. д. Здесь альтернатива была проста: либо ходи на занятия, либо по ночам сиди за учебниками. И все–таки главная головная боль всех студентов курса была сдача текстов по английскому языку. Здесь Сергею «повезло». Интеллигентная, чудом выжившая в ленинградскую блокаду, Цецилия Марковна, знавшая его еще с вечернего отделения, обожала его за то, что он вполне прилично знал английский. И в школе, и в университете он занимался языком с удовольствием. А вот со стороны других преподавателей Сергею не было никакого снисхождения. Накапливались пропуски занятий, так как комсомольская работа затягивала его в себя все больше…

Сегодня, отсидев одну пару по немецкой классической философии, которую читала уникальная женщина–профессор, знавшая в свое время лично Луиджи Лонго и Мориса Тореза, Сергей выскочил из здания факультета. Он пересек небольшую площадь и направился к университетской столовой, обычно битком набитой студентами и преподавателями. Но пока народу было немного и он наскоро перекусил «комплексным», но вполне сносным, обедом.

Затем он прошел через двор главного корпуса и вышел на набережную. Подошел к Меньшиковскому дворцу. Открыл массивные деревянные двери подъезда По мраморной лестнице поднялся на второй этаж и вошел в «комнату заседаний».

Посреди большой комнаты, чуть влево от двери, стояли два массивных стола буквой «т». За ними у трех широких и высоких окон размещались два «секретарских» стола, один из которых был его. Между столами в простенке стояло незачехленное комсомольское знамя под фотографическим портретом Ленина. На нем, сделанном в последние годы его жизни, Ленин выглядел необычно, не как восковая маска на официальных портретах, а как «живой». Это была фотография умного, но очень уставшего человека, чем–то напоминавшего Сергею отца.

У противоположной от стола для заседаний стене стоял большой старый диван из черной кожи, который все называли штрафным, так как на нем располагались приглашенные на заседания комитета представители факультетских бюро. Этот диван комитету на «новоселье» подарил партком. Здесь же вдоль стены стояли шкафы со стеклянными дверцами, набитые папками с «документами». Везде по комнате были расставлены простые канцелярские стулья. Но на «председательском» месте во главе стола для заседаний стояло почерневшее деревянное кресло с подлокотниками, которое явно пережило, по крайней мере, революцию, но вполне прилично сохранилось. Это кресло неофициально называлось «троном».

Сейчас на этом «троне» восседал дежурный по Комитету Володя Огородников. Он был, на первый взгляд, простой, из тех «своих» парней, которых всегда можно встретить в комсомольских кабинетах. Общителен, услужлив, исполнителен и всегда в хорошем настроении. Он с готовностью брался за любое поручение, был незаменим и торчал в Комитете почти безвылазно, хотя числился второкурсником исторического факультета. Огородников был ленинградцем и, похоже, комсомольская работа его привлекала больше, чем учеба.

— Привет, — сказал Сергей дежурному. — Как дела? Где Марк?

— Привет. Марк уехал в Смольный, в обком. Просил, если ты появишься, быть на связи. Он будет звонить.

— Хорошо, я подожду, — Сергей прошел к своему столу и начал разбирать лежавшие на нем бумаги.

— Тебя разыскивает твой «тезка», — не оборачиваясь к нему, сказал Володя. — Просил тебя срочно ему позвонить.

— Что стряслось? — насторожился Сергей. Секретарь парткома университета просто так к себе не вызывал.

— Не знаю, — буркнул Огородников.

Сергей набрал номер телефона парткома.

— Слушаю, у телефона Кольцов, — раздалось в трубке.

— Это — Кольцов–младший. Здравствуйте, Николай Дмитриевич.

— А, Сергей. Здравствуй. Ты что сейчас делаешь? Можешь ко мне зайти?

— Да, конечно. Сейчас буду, — ответил встревоженный Сергей.

— Ну, вот и хорошо. Жду, — и в трубке раздались гудки.

Николай Дмитриевич Кольцов — профессор экономического факультета, был однофамильцем Сергея.

Сергей, проходя по Университетской набережной к главному корпусу университета, ломал голову, что же могло произойти? Об обычных делах можно было поговорить по телефону.

Сергея в партком вызывали довольно редко. Помещение парткома располагалось на втором этаже рядом со знаменитым «Петровским залом» Ученого Совета, где Сергей, как и другие смертные, никогда не был. Дальше простирался хорошо известный по многим кинофильмам длинный коридор с большими окнами с одной стороны, и рядом высоких, до потолка, шкафов, в которых за стеклянными дверцами на полках возлежали реликтовые фолианты, с другой, в простенках между окон, стояли мраморные бюсты знаменитых учеников и преподавателей университета, мимо которых Сергей всегда проходил в главную университетскую библиотеку, как сквозь строй молча вопрошавших его олимпийских богов: «А ты что здесь делаешь?»

Сергей открыл дверь парткома и поздоровался с секретаршей.

— Проходи. Николай Дмитриевич о тебе спрашивал, — приветствовала его миловидная женщина среднего возраста.

Секретарь парткома сидел за длинным столом заседаний и беседовал с кем–то. Повернув голову и увидев Сергея, он махнул ему рукой издалека и негромко сказал:

— Заходи, Сергей. Присядь. Мы сейчас с товарищем закончим разговор.

Беседа, действительно, быстро закончилась. И, провожая посетителя к двери, Кольцов подошел к Сергею, привставшему с дивана.

— Ничего, садись, — сказал, пожав ему руку, присаживаясь рядом, секретарь. — Ну, как дела?

— Нормально, — ответил Сергей.

— У меня к тебе разговор.

— Слушаю, Николай Дмитриевич, — напрягся Сергей.

— Вчера состоялось заседание парткома, на котором обсуждался вопрос о подготовке к летнему трудовому семестру, — секретарь пристально посмотрел на Сергея. — Так вот, Бушмакин рекомендовал тебя на должность начальника Объединенного штаба университетских строительных отрядов.

Кольцов замолчал. Молчал и Сергей. Он, конечно, знал, о чем речь. Этот вопрос не раз обсуждался в Комитете. Подбирались командиры и комиссары отрядов. Он, фактически, уже втянулся в подготовительную работу. Но чтобы… начальником университетского штаба? Нет, ему это в голову не могло прийти! Он был не готов взять на себя ответственность за несколько сот, больше тысячи, людей!

— Ну, что молчишь? — вывел его из состояния задумчивости секретарь парткома.

— А что я могу сказать? — вдруг неожиданно для себя резко ответил Сергей. — Вы все и сами знаете. В комсомоле я работаю меньше двух лет. У меня нет опыта руководителя. Да еще в таком масштабе! Здесь нужен авторитетный человек. И самое главное, я — не член партии, улыбнулся Сергей. — Так что, это нереально.

— Вот здесь ты прав. Именно это и говорили члены парткома. Но Бушмакин, хитрый лис, выложил после обсуждения свой козырь. «Это, — заявил он, — рекомендация Областного штаба и горкома комсомола». Я даже не подозревал, что ты у нас такой авторитетный. Может быть, и меня в горкоме партии знают лишь потому, что я твой однофамилец?

Сергей понимал, что профессор шутит. Но в этой шутке была доля правды. Сергей иногда, в интересах дела, не очень старался разубеждать свое городское и обкомовское комсомольское начальство в том, что они не родственники

— Имей в виду, — продолжил секретарь, — при обсуждении твоей кандидатуры я воздержался. Я решил сначала узнать твое мнение. И правильно поступил. Сейчас я вижу, что ты понимаешь всю степень ответственности, которая на тебя возлагается.

— Пока еще не понимаю, но уже догадываюсь, — пробормотал Сергей.

— Но времени на долгие размышления мы тебе дать не можем. Бушмакин сейчас в обкоме комсомола и вот–вот должен позвонить. Что мне ему сказать? Согласен я или нет? Что посоветуешь? — улыбнулся Кольцов.

— Николай Дмитриевич, я понимаю, что Вы уже приняли решение. Я согласен. Но, опять же, я — не член партии, поэтому без поддержки парткома вряд ли что–либо получится.

— В этом можешь не сомневаться. С нашей стороны ты получишь полную поддержку. На следующей неделе утвердим твою кандидатуру на парткоме. И действуй, не оглядываясь ни на какие авторитеты. Мне можешь звонить в любое время. Но главное придется делать самому.

Кольцов поднялся с дивана, дав понять, что разговор окончен.

— Я рад, что в тебе не ошибся. А что касается партийности, то это дело поправимое. Вот выполнишь задание партии, я сам буду тебя рекомендовать. Это мы решим. Удачи тебе, секретарь! — и он проводил Сергея до двери кабинета.

Сергей вышел из здания и посмотрел на ручные часы. На весь разговор ушло пятнадцать минут. Но тогда он не мог знать, что эти пятнадцать минут круто изменят его судьбу…

1 МАЯ

Через несколько дней после поездки в Гатчину, в перерыве между парами, к Сергею подошла Римма.

— Слушай, Сережа, ты знаешь, что в Питер приезжает Рихтер?

— Какой Рихтер?

— Ты, что? Святослав Рихтер — известный пианист. В Большом зале Филармонии будет только один концерт. Нам обязательно надо на него попасть.

— Нам — это кому?

— Привет. Мне с Ворониным и тебе с Галкой. Что непонятно?

— Теперь понятно. Ну и что?

— Какой ты сегодня несообразительный! Как что? Надо достать билеты.

Он уже давно понял, к чему этот разговор.

Сергей нередко посещал музыкальные концерты и слышал многих известных музыкантов и оркестры с еще мало известными в то время дирижерами. Попасть на такие концерты было нетрудно, так как издавна существовала традиция так называемых «студенческих билетов». Это были «входные» билеты по одному рублю на балкон, куда вел еще с театрального подъезда отдельный вход с глухой лестницей. Но продавались эти билеты только в день концерта и обязательно в «одни руки». Сергей не помнит случая, чтобы кто–то перепродавал такие билеты. Похоже, это было неприлично. В случае гастролей знаменитостей очередь в кассу за такими билетами надо было занимать с ночи. Это тоже была своеобразная студенческая традиция. Сергей уже ночевал в таких очередях. Так он побывал на концертах Давида Ойстраха, Эмиля Гилельса и других знаменитых музыкантов…

Но он был удивлен предложением Риммы, так как знал, что его друг совершенно равнодушен к классической музыке. У него были другие художественные пристрастия. Валера любил поэзию, наизусть читал классиков. Особенно любил Булата Окуджаву. Однажды он затащил Сергея на встречу в Актовом зале университета с молодыми поэтами Вознесенским, Рождественским и Казаковой. Их имена тогда были у всех на слуху. Но их произведений почти не печатали. Поэтому Сергею было интересно послушать их «живьем». Зал был набит битком, люди стояли даже в вестибюле перед открытыми настежь дверями. Молодые поэты читали со сцены с большим энтузиазмом. Роберт иногда заикался от волнения, потому читал свои стихи нараспев, с ударениями. Андрей, напротив, читал монотонно, при этом много жестикулировал. Римма читала спокойно и тихо. Как будто рассказывала что–то, для нее очень важное. Все это произвело на Сергея большое впечатление, но фанатом поэзии он так и не стал, хотя любил поэзию Сергея Есенина. Ему нравились песни Визбора и Клячкина, без которых не обходилась ни одна студенческая вечеринка…

— Я уже сказала Воронину, — прервала его размышления Римма. — Вы занимаете очередь, а мы с Галкой к вам присоединимся утром. И принесем перекусить.

— Хорошо, — смирился Сергей. — Когда выходить в «ночное»?

— Сегодня. Концерт завтра.

— Побойся бога! — взмолился Сергей. — Я сегодня отработал в ночь, еще не спал.

— Вот и хорошо! Воронину хуже, он заступает на дежурство сразу после концерта. Днем отоспишься. А ночью подышать свежим воздухом — для здоровья вашего полезно.

Римма поняла, что сопротивление сломлено и исчезла…

На концерт Рихтера они попали. Все остались очень довольны, кроме Валеры, который откровенно скучал.

После этого вечера Сергей стал часто встречаться с Галиной. Римма теперь все больше пропадала в Гатчине. Дело у них с Валерой явно шло к свадьбе, хотя ее отношения с будущей свекровью как–то не складывались. Галя фактически перебралась в ее комнату на «Мытне», чтобы быть рядом с Сергеем. Уединиться им в общежитии было трудно. Вокруг всегда были люди. Только сейчас Сергей ощутил, что он живет в каком–то человеческом муравейнике, от которого некуда скрыться. Они могли остаться одни только, когда ребята уходили на занятия…

Сергей и Галина теперь почти не расставались. Он показал девушке город и его пригороды, Петергоф, Пушкин, Павловск, которые хорошо знал. Они ходили в кино, в театры. Часто посещали «Синематограф», который открылся во Дворце культуры им. Кирова на Васильевском острове. Здесь, по заранее объявленной программе, демонстрировались одним сеансом старые известные киноленты, в основном «трофейные». Фильмы шли на языке оригинала с русскими субтитрами. Они впервые увидели «Мост Ватерлоо» с Вивьен Ли, «Газовый свет» Хичкока, «Большой вальс» и многое другое… Посмотрели в театре Ленинского комсомола, который находился рядом с общежитием на Горьковской, пользовавшийся огромным успехом новый спектакль «До свидания, мальчики!» по мотивам песен Булата Окуджавы с Виторганом и Немоляевой. Побывали в «Мариинке» на балете «Спартак», о котором говорил весь город.

В Кировский театр они попали по «контрамаркам», благодаря Виктору Склярову, однокурснику Сергея и соседу по комнате, который подрабатывал в театре статистом. В «Спартаке» он был занят в массовке, постоянно находясь на сцене то в костюме воина, то раба. Он был счастлив и приглашал всех на «свой» спектакль. Это был высокий худой парень с «римским профилем». Он мечтал о театре, но понимал, что ему там ничего «не светит» по причине полного отсутствия дарования. У него был проигрыватель и большая коллекция грампластинок оперной музыки, которую обитатели комнаты слушали почти каждый день и знали уже наизусть самые известные арии и хоры…

Праздничное утро началось под марш из оперы «Аида». Обычно этот марш гремел в комнате по воскресным утрам, означая «генеральную уборку». Но на этот раз — праздник 1 мая. В окна ярко светит весеннее солнце. У всех бодрое приподнятое настроение.

— Так, быстро приводим комнату в порядок, — командует «староста» Саша Георгиевский. — Кто сегодня дежурный? Бегом на кухню, занимать чайником камфорку. Коллективный выход вниз через час…

Сергей вышел из общежития вместе со всеми и направился к главному корпусу университета, где собиралась праздничная колонна. Издалека уже слышался шум разговоров, смех, музыка. Студенты и преподаватели заняли всю набережную. Он подошел к головной группе, где собиралось руководство. После приветствий Марк спросил:

— Ты идешь с нами?

— Нет, — ответил Сергей, — я до площади пройду с ребятами. И там присоединюсь к вам.

Он вернулся к группе своего факультета. Через некоторое время, когда с Васильевского подошли группы других факультетов, колонна тронулась под звуки оркестра к мосту лейтенанта Шмидта. Пройдя через него, колонна прошла площадь Труда и свернула на улицу Невельского. На пересечении с улицей Дзержинского, которую питерцы называли по старому Гороховой, колонну остановили. Здесь к ним присоединились Валера с Риммой, они добирались с Витебского вокзала.

— Ну что? — спросил Валера. — Это надолго, как всегда. Пора бы и согреться.

От пронизывающего ветра с Невы было действительно прохладно. Сергей с Валерой и несколько факультетских ребят, отойдя от колонны, зашли в уже знакомый подъезд старого ленинградского дома. Гранитная лестница с дубовыми почерневшими перилами освещалась скупым светом из высоких окон, выходивших на дворовый «колодец». На широком подоконнике одного из них была расстелена газета и выложена незамысловатая закуска.

— Ну, за нашу солидарность с мировым пролетариатом! — провозгласил Валера.

Единственный стакан пошел по кругу. Две бутылки портвейна «777» разошлись быстро.

Повеселевшие ребята вернулись на улицу, где под звуки оркестра вовсю шло веселье.

— Где Галка? — спросила Римма.

— Она со своим факультетом, — ответил Сергей. — Подойдет после прохождения Дворцовой площади.

— Ладно, встретимся в сквере у Зимнего, — сказал Валера.

Вскоре колонна двинулась вперед. Затем все побежали. Остановились. Опять побежали. Так перебежками прошли мимо Адмиралтейства по Профсоюзной улице и вышли к Дворцовой площади. Здесь Сергей перешел во главу колонны.

Колонна прошла мимо арки Главного штаба и, повернув у Жандармского корпуса, подошла к трибуне у ворот Зимнего дворца. Покричав приветствия и помахав флажками, университетская колонна стала распадаться при выходе с площади. Сергей зашел в многолюдный скверик и подождал своих. Сначала подошли Валера с Риммой, затем подбежала веселая и возбужденная Галя. После объятий и поцелуев Валера сказал:

— Ну что, двинулись?

Им предстояло пешком пройти Дворцовый мост, так как Невский проспект был закрыт. Затем от Василеостровской стрелки ехать на трамвае до станции метро «Петроградская». Оттуда на «Пушкинскую».

На электричке добрались до Гатчины.

Мать Валеры опять была в городе. Но на ее спирт не посягали. Вина было достаточно. Пели песни, танцевали под патефон и опять играли в карты. Праздник был отмечен хорошо.

Вечером вышли на улицу. Погода была теплая, хотя загородом все–таки было еще прохладно. Но весной, в зелени распускавшихся листвой деревьев, Гатчина стала намного привлекательней. В парке было вообще здорово. Здесь гуляло много народа, группами бродили курсанты училища. Играла музыка. Настроение было прекрасное.

Римма взяла Сергея под руку и замедлила шаг.

— Мы с Ворониным решили пожениться. Что ты на это скажешь?

— Давно пора, — с энтузиазмом воскликнул Сергей. — Какие вопросы? Я только за. Когда свадьба?

— Подожди, не кричи, — тихо сказала Римма. — До свадьбы еще далеко. На нее у нас нет денег. А хочется, чтобы свадьба была настоящая. Воронин говорит, что свадьбу сыграем осенью, когда заработаем денег в строительных отрядах. Он собирается ехать на Север. Я хочу поработать летом проводником. Ты нам поможешь?

— Конечно, помогу, — Сергей обнял Римму за плечи. — У вас будет отличная свадьба.

Но Римма оставалась сосредоточенной. Сергей чувствовал, что она еще что–то хочет ему сказать.

— Так, — приостановился он. — Выкладывай, что там мой друг еще натворил?

Римма подтолкнула его, и они вновь медленно пошли вперед. Валера и Галка виднелись в конце уже темневшей аллеи. Сергей только сейчас заметил, что Галя ни разу не обернулась.

— Сережа, я не знаю, как тебе сказать, — замялась Римма. — Но я тебя прошу, выслушай меня до конца и не психуй.

— Ну, начинай, — с настороженной улыбкой произнес Сергей.

— Это, конечно, я виновата во всем, — торопливо начала Римма. — Я должна была тебе сказать сразу. И, может быть, вообще не надо было вас знакомить. Но я не думала, что у вас так быстро все пойдет, — Римма сделала паузу. — И что ты влюбишься в нее, как мальчишка.

Сергей молчал, но внутренне напрягся. В его короткой жизни так иногда бывало. Когда он чувствовал себя на каком–то душевном подъеме, когда появлялось ощущение полной гармонии с самим собой, когда мир виделся прекрасным и его окружали только великолепные люди, вдруг почва начинала уходить из–под ног. Он неожиданно физически ощущал, что на какое–то мгновение зависает над бездной, которая разверзается под ним…

— Что с тобой? — услышал он встревоженный голос Риммы. — С тобой все в порядке?

— Нормально, — тихо ответил Сергей. — Продолжай.

— Может быть, не надо? — неуверенно, скорее самой себе сказала Римма.

— Так, ты уже почти все сказала. Заканчивай.

— Ну, в общем, Галка — замужем. У нее есть ребенок. Девочка. Ей уже скоро два года.

Они продолжали идти по темной аллее. Ребят впереди уже не было видно. Теперь Римма говорила без остановки, будто опасалась, что Сергей начнет задавать вопросы. Но он слушал молча.

— Они поженились, когда были на первом курсе. Он на два года ее старше. Отслужил в армии. Учится тоже на филологическом. Рожать она уехала к родителям в Семенов. Там и оставила ребенка. А Валера, его тоже зовут Валера, перевелся на заочное отделение, и уехал в Семенов. Сейчас он там. Преподает в школе. И, конечно, ничего не подозревает….

— Понимаю, — тихо произнес Сергей, — скоро ему приезжать на сессию, и тогда он все узнает. Поэтому ты мне все это рассказываешь.

— Да нет, тебя должен был предупредить Воронин. Но он не смог. А потом у вас с Галкой все так закрутилось. Кто мог подумать? Она говорит, что сама этого не ожидала…

Дальше они шли молча. Вдруг Сергей увидел Валеру и Галю, сидевших на скамейке, и, как ему показалось, спокойно разговаривавших.

— Что ты молчишь? — взяла его за руку Римма.

— Тебе следовало сказать это мне раньше, — жестко проговорил Сергей. — Хотя вряд ли это что–то бы изменило. Не знаю…

Они подошли к ребятам. Присели. Сергей взял у Валеры сигарету, и они закурили. Все молчали… Потом встали и пошли домой… Римма завела какой–то разговор. Валера и Галя пытались его поддержать. О чем они говорили, Сергей не слышал. Ни о чем не думал. Во всяком случае, никаких определенных мыслей в голову ему не приходило. Он даже ничего не чувствовал. Двигался в какой–то пустоте. Конечно, он был давно не мальчик. И случившееся не было его первым разочарованием. Это нельзя было считать обманом. Ему никто ничего не обязан. Сам должен был видеть и понимать. Сейчас он вспоминал отрывками некоторые странности в поведении и в разговоре Гали. Но это уже не имело значения. И он осознавал, что их отношения уже не могут быть прежними.

Ночью он ничего не сказал Геле, понимая, что разговор с Риммой произошел по ее просьбе. Лишь под утро спросил:

— Почему сейчас?

— Потому что я беременна, — спокойно ответила она.

Это был удар, к которому Сергей не успел подготовиться. У него перехватило дыхание…

Теперь он все понял и сразу все простил. Он почувствовал страшную жалость к ней.

— Что же ты будешь теперь делать? — глупо спросил он.

— Аборт. Что же еще? — спокойно ответила Галя.

— Как? Это ведь запрещено!

— Глупый, не волнуйся. Я все продумала. Как замужняя женщина я имею право сделать аборт… платно. Все пройдет нормально. Ты ведь мне поможешь?

— Конечно, — Сергей стиснул зубы, чтобы не выругаться.

Он знал, что она права. Другого выхода не было. Он ничего изменить не мог. И все–таки почувствовал со всей остротой свое мужское унижение.

Больше они об этом не говорили…

Утром за столом во время завтрака ощущалась какая–то неловкость. Сергей и Галя быстро собрались и побежали на электричку. В вагоне она спала у Сергея на плече до самого города. Они расстались в метро…

Когда Сергей вошел в свою комнату, он замер на пороге.

Была уже почти середина дня. Яркое солнце через окна освещало следы большого кутежа. Ясно, что ребята накануне хорошо отметили праздник. Это было не впервой. Но всегда неукоснительно выполнялось святое правило: прежде чем разобраться по кроватям, нужно было навести порядок в комнате. Даже если на ногах оставался только один человек. Никто никогда не осмелился нарушить этот закон. Сейчас Сергей видел невероятное!

На большом столе, стоявшем посреди комнаты, была натуральная помойка: грязные стаканы и тарелки, мятые листы газетной бумаги с валявшимися на них остатками «закуски». Окурки, спички, пепел. Некоторые стулья валялись опрокинутыми на полу. В воздухе висел необычный тяжелый запах…

Все это Сергей увидел сразу и тут же услышал стоны. Оглядев комнату, он к огромному своему удивлению увидел многих своих сожителей на кроватях в самых невероятных позах. Кто–то завалился одетый поперек кровати, кто–то, полураздетый скорчился на боку, один лежал наполовину на кровати, наполовину на полу. Странно, что все они уже не спали, но не пытались изменить свое неудобное положение.

Сергей увидел Славу и не мог удержаться от улыбки. Его приятель стоял на своей кровати «раком», на коленях и локтях, уткнув голову в подушку. Время от времени он предпринимал попытку изменить позу, но у него это не получалось. Он только мог двинуться вперед и вернуться к исходной позиции. При этом он глухо произносил: «Ух». Видеть это было невозможно!

— Отравились, идиоты, — услышал Сергей за спиной и обернулся.

Это зашел с полотенцем в руках «артист» Виктор. Он не пил вообще из–за любви к искусству.

— У меня вчера вечером был спектакль. Вернулся поздно ночью. А они тут, видишь, в скотском состоянии. Пытался их вразумить, но уже было поздно. Ночь была кошмаром. Сейчас они придут в себя. Не обращай на них внимания. Давай наводить порядок. Из под них я уже убрал…

Сергей заметил у дверей ведро с водой и швабру.

— Чем они отравились? — спросил Сергей, переодеваясь у своей кровати.

— Ну, ты же знаешь, что Слава накануне получил большую посылку из своей белорусской деревни. Они тебя вчера ждали, когда я уходил в театр. Но, видимо, не дождались.

— Ну и что?

— Да ты посмотри, что эти идиоты пили? — Виктор поднял с пола резиновую медицинскую грелку, в которой что–то булькало. — Ты только понюхай!

В нос Сергея ударил сильный запах самогона. Но было еще что–то.

— Вот–вот, — сказал Виктор, — самогон разъел резину, и они лакали резиновый коктейль. Отметили ребята День солидарности. Чудо еще, что они дуба не врезали! Ну, ладно, давай работать! — закончил соболезнования Виктор…

«НОВАЯ ГОЛЛАНДИЯ»

Через несколько дней Сергей проводил Галину в роддом.

Перед тем, как войти ей во двор больницы, Сергей подбадривающе улыбнулся и поцеловал ее в щеку.

— Не волнуйся, все будет нормально, — сказал он.

Галя долго смотрела на него, как бы прощаясь. На душе у Сергея было скверно…

После этого дня они больше не встречались. Пару раз Сергей видел ее случайно, а, может быть, и неслучайно…

Он с головой ушел в подготовку строительных отрядов. Надо было согласовать массу вопросов. Составлялись и утверждались списки факультетских отрядов, подбирались командиры, комиссары, бригадиры. Уточнялись адреса и объекты работы. Звонки, переписка, подписание договоров. Приобретение палаток, инструмента, медикаментов и прочее. Нужно было даже собрать небольшие библиотечки. Ребятам предстояло жить и работать в «автономном режиме», вдалеке от «цивилизации». Бесконечные совещания в горкоме комсомола, в областном штабе…

Университет формировал несколько отрядов. Специальный отряд формировался на Север, на строительство и ремонт железной дороги в Мурманской области. В него подбирались только мужчины, имевшие до учебы опыт работы или вернувшиеся из армии. Отряд был небольшой, но желавших попасть в него было значительно больше, так как предвиделись неплохие заработки. В этом отряде комиссаром уезжал Валера Воронин.

Был сводный отряд проводников пассажирских поездов. Он подбирался, главным образом, из девчонок филологического, исторического и других факультетов. Здесь конкурс был еще выше. Сергею приходилось «держать оборону», так как он был вынужден периодически сокращать списки, предоставляемые факультетскими комсомольскими бюро.

Но главным отрядом был, конечно, целинный. Это фактически было несколько отрядов, формирующихся по факультетам и по местам работы. Предстояло ехать в Казахстан, в район Кокчетава. Фронт работ был самый разнообразный: строительство «коровников», складов, школ и прочее. Здесь больших заработков никто не обещал. Поэтому в этот отряд рвались, главным образом, романтики и «флибустьеры».

Вцелом набиралось около тысячи человек. И всех надо было отправить, как положено.

Однажды во время очередного вызова Сергея секретарь горкома Жора Кринкин в своем кабинете представил ему секретаря Комитета Горного института.

— Николай Варфоломеев, — протянул руку улыбающийся крепкий парень среднего роста с вьющимися волосами цвета выгоревшей соломы. От него исходила деревенская простота и добродушие.

— Сергей Кольцов, — ответил он на крепкое рукопожатие.

— Вот так, ребята, — обратился к ним Кринкин, — у вас два самых больших отряда в городе. Как вы думаете их одевать и обувать?

Оба секретаря посмотрели друг на друга.

— Да мы как–то об этом еще не думали, — растерянно пробормотал Сергей.

— А что, на месте нам не выдадут рабочую одежду? — как–то неуверенно спросил Николай.

— Нет, дорогие мои друзья. На «местах» до вас никому не будет дела. Вы сами по себе. Ваши отряды будут полностью на самообслуживании. Они будут работать там, где, может быть, и жилья никакого нет в радиусе десятков километров. И жить им придется в суровых условиях два месяца. Днем — жарища, а ночью — холод. Так что ребят надо одеть и обуть.

— Ничего себе! — воскликнул Николай. — Мне институт на это денег не даст. Да и где мы сейчас успеем закупить столько формы?

— А ты что думаешь? — обратился Кринкин к Сергею.

— А что, если одеть всех в военную форму? Здорово было бы…

— Правильно мыслишь, секретарь, — сказал Кринкин. — Городской комитет пришел к такому же решению. Быстро, дешево и красиво.

— Подождите, ребята, вы это, всерьез? — смотря по очереди на обоих, воскликнул Николай. — Где мы возьмем такое количество военной формы и обуви?

— Неправильно ставишь вопрос, Варфоломеев, — сказал Кринкин. — Армия и народ едины. Слышал? Что это значит? А это значит, что мы — народ, и армия нам должна помогать. Понял?

— Нет, не понял, — упрямо сказал Николай.

Сергей тоже пока ничего не понимал.

— Ну, ладно, мне с вами тут разговаривать некогда. Вот телефон. Вот номер, — Жора протянул листок из своего блокнота. — Здесь звание, фамилия, имя и отчество. Это — зам. начальника по тылу Балтийского флота. Он располагается в Главном штабе на Дворцовой площади. Звоните. Он вас ждет.

Николай набрал номер. Ему ответили. Разговор был коротким. Положив трубку, он повернулся к Сергею.

— Ну, что? Мы поехали, — все еще ничего не понимая, озадаченно сказал он.

Секретарь горкома пожал руки обоим и проводил до двери.

— Да, кстати, Сергей, вы там кого решили назначить командиром целинного сводного отряда?

Сергей остановился в дверях.

— Вообще–то я сам хотел бы поехать, но Бушмакин слышать об этом не хочет. Он считает, что я должен остаться летом в Комитете для координации всех отрядов.

— Правильно он считает. Горком тоже считает, что ты нужен в Ленинграде.

— Ну, тогда я бы рекомендовал на командира Пушкарева Вячеслава. Он — студент экономического факультета, отслужил в армии, член партии.

— Ты его хорошо знаешь? Можешь за него поручиться? Он не подведет?

— Да. Я его хорошо знаю. Мы живем в одном общежитии и часто общаемся. Надежный и крепкий парень.

— Ну, смотри! Я тебе верю. Давайте на бюро горкома свои предложения, не затягивайте.

До арки Главного штаба ребята добрались за полчаса. В вестибюле нужного подъезда они предъявили свои комсомольские удостоверения и назвали фамилию ожидавшего их начальника. Связавшись с кем–то по телефону, дежурный офицер объяснил, как им найти нужный кабинет. В приемной сидела миловидная женщина, которая с улыбкой встретила их.

— Проходите, ребята. Вас ждут.

Из–за стола встал, протягивая руку, офицер в морской форме капитана первого ранга.

— Здравствуйте. Присаживайтесь. Я не ожидал увидеть настолько молодых людей. Вы — действительно секретари комитетов комсомола?

Сергей и Николай переглянулись и полезли в карманы за удостоверениями.

— Не надо, не надо, — рассмеялся офицер. — Я пошутил. Да, и, знаете, привычка: доверяй, но проверяй.

— А вы тоже для «капраза» выглядите слишком молодо, — сострил Николай. — Мы можем посмотреть Ваше удостоверение?

— Ладно, понял, извините, — посерьезнел офицер.

Он снял трубку телефона.

— Слушай, Петр Афанасьевич, сейчас к тебе зайдут двое молодых ребят… Нет, — это студенты. Ты не обращай внимание на их возраст, — «капраз» посмотрел с улыбкой на ребят, — они комсомольские секретари Университета и Горного института. Оформи на них документы для получения формы и обуви, согласно запроса горкома комсомола. Ну, ты в курсе… Да, приказ у меня есть. Подписан контр–адмиралом. Узнаешь у моего секретаря исходящий номер… Нет, головные уборы не нужны, — офицер посмотрел на ребят. Те кивнули. — В общем, встречай!

Он положил трубку на телефонный аппарат. И встал. Ребята тоже встали.

— Ну, вот и все. Пройдете на этаж ниже. Секретарь вам объяснит. Возьмете документы и извольте получить форму. Как ваш секретарь горкома говорит: «флот и народ едины»… Да, кстати, я чуть не забыл. Вам ведь и транспорт для вывоза нужен. Скажите от меня майору, чтобы выделил вам машину. Назовите время и место. Желаю удачи! Рад был познакомиться…

Офицер вновь с нескрываемым удивлением осмотрел обоих.

Сергей и Николай вышли в приемную. Нужный кабинет нашли без труда. Каждому выдали необходимые бумаги.

— Извините, комсомольцы, — сказал на прощание майор, — что обмундирование не новое. Но, как я понимаю, оно вам нужно не для парадов. Машина будет завтра в девять ноль ноль у Университета. В случае чего, звоните!

Ребята поблагодарили и вышли из–под арки Главного штаба на Дворцовую площадь…

На следующее утро грузовик прибыл в точно назначенное время. Провожая, Марк спросил:

— Может быть, возьмешь с собой кого–нибудь?

— Да, нет. Я думаю, что мы с Николаем вдвоем справимся, — небрежно бросил Сергей.

Николай кивнул:

— В крайнем случае, попросим помощи на месте.

Ребята забрались в кузов и сели на доски, прислонившись спиной к кабине. Они не знали, куда их повезут. Но, когда грузовик, проскочив мост Шмидта, свернул направо и подъехал к высоким железным воротам в конце глухого уличного тупика, Николай сказал:

— Мы — в «Новой Голландии».

Сергей знал, что это — закрытый для посторонних квартал в центре города, где находились военные склады, еще, наверное, со времен Петра Первого.

После проверки документов у водителя и у ребят, грузовик въехал в большой двор, с обеих сторон которого высились на несколько этажей примыкавшие друг к другу корпуса складов. Машина подъехала к воротам одного из них. Подошедший мичман открыл маленькую дверь в воротах, и ребята вошли вместе с ним вовнутрь.

По мере того, как глаза привыкали к полутьме, тусклые от грязи окна находились под крышей огромного помещения, Сергея охватывала оторопь. Он посмотрел на Николая и понял, что тот чувствует то же самое.

Перед ними высилась невероятно огромная гора, в несколько метров высоты, флотской одежды. Здесь были тысячи черных форменок и брюк, набросанных в беспорядке. Среди них выделялись голубые клочки «гюйсов», как бы напоминавшие, что все это — не просто груда тряпья.

— Ну, вот. Выбирайте, ребята, — сказал за их спиной мичман. — Когда закончите здесь, переедем в склад с обувью.

— А там, что? То же такой же хлам? — спросил Николай.

— Конечно, — удивился старшина. — Это же списанное «бэу»!

Сергей взглянул на Николая и вспомнил, как до позднего вечера они с ним сидели в университетском комитете, тщательно составляя списки необходимых размеров формы и обуви. Спорили друг с другом, стараясь учесть все. Эта бумага и сейчас лежала у него в кармане. Какие тут размеры?!

В это время ворота сзади них открылись, и грузовик стал въезжать задом в склад.

— Так вам будет удобнее, — сказал мичман. — Грузиться прямо в кузов грузовика. Желаю удачи!

И он удалился, прихватив с собой водителя. Ребята остались одни.

— Ну, что — вперед! — бодро произнес Николай. — Берем Эверест!

Он начал карабкаться на вершину горы. Сергей последовал за ним.

Вначале они старались тщательно просматривать каждую пару и аккуратно складывать в кузове грузовика, но вскоре поняли, что так они просидят на этой куче до рассвета. Решили упростить работу и ограничились лишь отбраковыванием явного рванья.

Прошло два–три часа. У Сергея уже темнело в глазах от мелькавшей черноты. Мичман заглядывал несколько раз, удивляясь их терпению.

Наконец, Николай устало произнес:

— Все, хватит! И так мы отобрали, наверное, вдвое больше, чем понадобится.

Кузов грузовика был загружен почти на половину.

Переехали в другой склад. Здесь картина была еще более впечатляющая. Огромная гора матросских кирзовых сапог внушала ужас. Состояние их было такое, будто в них ходили не люди, а слоны. И из этого хлама нужно было выбрать ни одну пару пригодной обуви! Решили, что каждый будет отбирать по одному: Сергей левые, Николай правые. Стараясь подбирать размеры, кричали друг другу с обеих сторон горы:

— Сорок первый!

— Есть сорок первый!

— Сорок второй!

— Есть сорок второй!

Пара сапог летела с вершины в кузов. Складывать сапоги уже не было сил и времени.

Смеясь над собой и матерясь, секретари двух крупнейших вузов города, как нищие копались на этой гигантской помойке в поиске пары пригодных сапог. В непроветриваемом ангаре стоял такой тяжелый запах преющей старой кожи, что Сергею казалось, что он весь им провонялся.

В конце концов, терпение лопнуло у мичмана.

— Хватит, ребята, — у меня уже рабочий день давно закончился.

Обессиленные они сползли с горы прямо в кузов и растянулись лицом вверх на куче.

— Поехали!

Так, возвышаясь над кузовом грузовика, они проехали обратный путь. Можно было только представить, о чем думали видевшие их прохожие и водители машин. Картина была весьма впечатляющая! Когда подъехали к Меньшиковскому дворцу, встречать их высыпали все, кто в это время находился в Комитете. Увидев привезенное, Марк застыл в изумлении:

— Это что такое? Зачем? Что мы будем с этим дерьмом делать? — воскликнул он.

Сергей готов был его убить за это.

— Р–а–з-г–р–у-ж–а–т-ь! — вдруг заорал он, спрыгивая с кузова. — Только без меня, — добавил тихо, и вместе с Николаем ушел внутрь здания.

Пока заведующая учетным отделом, маленькая и добрая Верочка, отпаивала их чаем, вскипяченным в электрическом самоваре, грузовик был разгружен, а одежда и сапоги были аккуратно сложены прямо на площадке второго этажа. Когда они вышли из комнаты и увидели эти смиренно лежавшие в стопках брюки и форменки, в ряд стоявшие вдоль длинного коридора пары сапог, с таким трудом выбранные из тьмы служебного хлама, Сергей подумал о том, что идея была правильной. Ребятам, особенно на Севере, эта еще прочная и надежная форма будет очень кстати. Но смотреть на это он уже не мог.

— Давай, Серега, ко мне в общежитие, — обнял его за плечи Николай. — Напьемся за все эти мытарства. Имеем право! А свою долю я заберу на днях.

Они вышли на вечеревшую невскую набережную и направились к остановке трамвая.

ПАВЛОВСК

Однако Сергею нужно было думать о неминуемой сессии. А здесь надвигались серьезные проблемы. И, прежде всего, следовало разобраться с зачетами, которые «отрабатывались», главным образом, на семинарах. Поэтому пришлось засесть за книги. На это время оставалось только по ночам, свободным от работы в кочегарке «Полиграфмаша».

Кроме всего прочего, началась экскурсионная практика в Русском художественном музее, как итог курса по истории русского искусства, который вела очаровательная сотрудница музея Лариса Ивановна. Эти занятия Сергей старался не пропускать, так как ему очень нравилась обстановка музея. Вскоре он почти всю коллекцию музея знал на память. Еще до университета он много читал об искусстве. Нередко посещал Эрмитаж. Поэтому экскурсии у него проходили легко и непринужденно. Он любил русский портрет, русский пейзаж. Ему очень нравилась недавно открывшаяся экспозиция русского «авангарда» на первом этаже. Но об этих художниках он знал очень мало. Хотелось что–то об этом почитать…

Иногда он жалел, что не пошел на искусствоведческое отделение исторического факультета. Молодой преподаватель с этого факультета Моисей Самуилович читал у них курс эстетики. И Сергей решил, что именно это и будет его философской специальностью. В этом году он должен был представить свою первую курсовую работу. Ее темой он выбрал киноэстетику С. М. Эйзенштейна. Когда он предложил эту тему преподавателю, тот отнесся к этому весьма скептически:

— Молодой человек, что Вы знаете об Эйзенштейне? О нем почти нет никакой литературы.

— Пока ничего, но я просмотрел все его картины, кроме «Да здравствует Мексика!». Кроме того, сейчас началось издание его теоретических работ.

Молодой доцент удивленно посмотрел на наглого студента.

— Когда и где Вы это успели? Кстати, Вы знаете Гриффита? Вы видели фильмы Чаплина?

— Дейвида Гриффита я знаю. Его фильм «Нетерпимость» и «Золотую лихорадку» Чаплина я смотрел в «Синематографе», как и фильмы Эйзенштейна.

— Ну, что ж, дерзайте, — подвел преподаватель итог короткому разговору.

Теперь все воскресенья Сергей просиживал в Публичной библиотеке «Салтыковке» на Мойке.

Галину Сергей давно не видел. Но никак не мог выбросить ее из головы. Постоянно думал о ней по ночам. И щемило сердце. Он понимал, что ничего изменить невозможно…

Вдруг однажды вечером Галина зашла в его комнату и сказала:

— Надо поговорить.

Сергей вышел в коридор. Они уединились на площадке «служебной» лестницы, которая вела в подвал. По вечерам вся лестница была «засижена» парочками студентов. И было ясно, что поговорить не удастся.

— Поедем в Павловск, — неожиданно предложил Сергей.

— Здорово! Поехали, — обрадовалась Галя.

Впервые Сергей увидел Павловск еще тогда, когда его дворец лежал в развалинах, парк зарос, как дикий лес, пруды были затянуты тиной и перенаселены огромными, постоянно квакавшими, лягушками. Но и тогда он влюбился в этот заброшенный уголок цивилизации. Потом он побывал там зимой на «сборе» городского комсомольского актива. «Актив» проходил два дня. Они жили в комнатах начавшего реставрироваться дворца. Была зима. И днем все катались по парку на лыжах, взятых на здесь же находившейся лыжной базе. Тогда время прошло великолепно. После того, как Сергей познакомил Галю с Павловском, он стал их любимым местом.

Сейчас, поздним весенним вечером, Павловский парк был тих и пуст. Среди высоких вековых деревьев белели статуи вдоль гравиевых дорожек. Моросил дождик.

Ребята брели по аллее, как и раньше, взявшись за руки.

— Да, что ты хотела мне сказать? — наконец нарушил молчание Сергей.

— Завтра приезжает Валера, — тихо сказала Галя.

Он не сразу понял, что этот Валера — ее муж.

— Ну и что? — настроение было испорчено.

— Ничего. Я просто хотела с тобой попрощаться.

Сергей остановился и пристально посмотрел в глаза девушки. В них он увидел мольбу о прощении. На какое–то мгновение он растерялся. Он не знал, что сказать и что делать. Он не думал, что однажды настанет этот день прощания. Они давно не виделись. Да и то, что произошло между ними, было столь скоротечным и неопределенным, что он так и не понял, что это было. Но сейчас, вот так просто сказать: «прощай», — и все?!

Все это промелькнуло в голове у Сергея мгновенно, и он вдруг ощутил, как девушка крепко прижалась к нему, охватив руками его шею. Ее худенькие плечи содрогались. Он подумал: «Как странно, что она плачет молча». Поднял, сжав ладонями, залитое слезами и дождем ее лицо. Тихо поцеловал в соленные губы…

В себя они пришли нескоро. В парке уже начало темнеть.

Они лежали под широкими лапами огромной ели, надежно закрывшей их от моросящего дождика.

— Нам надо возвращаться, — сказала Галя, приподнимаясь с брошенной на траву куртки.

Они встали и быстро пошли к вокзалу, услышав, что подходит электричка. Всю дорогу сидели, обнявшись, молча в почти пустом вагоне. Пожилая женщина, сидевшая вдалеке, изредка посматривала на них с сочувствием…

Когда они подошли к общежитию, Галя сказала:

— Я сегодня ночую у Риммы.

Они постояли на лестничной площадке, смотря друг на друга, не отрывая глаз.

Галина привычным жестом провела по своим черным волосам, спадавшим мягко ей на плечи. Сергей очень любил этот жест. Вдруг девушка тихо вскрикнула:

— Ай, моя цепочка?

Сергей знал, что она носила на шее тонкую золотую цепочку с небольшим лазурным камешком. Сейчас цепочки на шее не было.

— Может быть, ты оставила ее в комнате?

— Нет, этого не может быть. Я в комнате не задерживалась. Сразу пошла к тебе. Она, вероятно, раскрылась и упала под елью. Зацепилась за что–нибудь.

— Ладно, не переживай, я тебе куплю новую, — небрежно произнес Сергей.

Лицо девушки омрачилось.

— Такую не купишь, — с раздражением сказала она. — Это свадебный подарок мужа.

Сергея это резануло. Он понял, что это значит. Мельком взглянув на часы, сказал:

— Ну, вот что. У меня с утра много дел. Да и тебе нужно отдохнуть. У тебя завтра нелегкий день. Так что разбегаемся…

— Ты что? Еще не поздно! — удивилась девушка. — Хотя я понимаю… — тихо добавила она.

— Ничего ты не понимаешь, — обнял ее Сергей. — Мне, действительно, нужно выспаться. Я очень устал. Не думай ни о чем. Сегодня было прекрасно. Спасибо тебе. Ты — молодец.

Сергей легко развернул девушку к себе спиной, поцеловал под ухо и со всей нежностью, на какую сейчас был способен, сказал:

— Спокойной ночи.

Галя, не оглядываясь, пошла по длинному коридору.

Не дожидаясь, пока она дойдет до центральной лестницы, Сергей развернулся и влетел в свою комнату.

— Кто знает, когда последняя электричка на Павловск? У кого есть электрический фонарик? — кричал он, сдергивая с себя мокрую куртку. — Слава, я беру твой плащ.

Фонарик нашелся. Расписание пригородных поездов тоже.

— Ты куда собрался на ночь? С ума сошел? — спросил, не вставая с кровати, Слава. — Плащ, конечно, возьми. Дождь, похоже, усиливается.

Сергей, набросив плащ и схватив свою кепку, выскочил за дверь и помчался по коридору. Затем, перепрыгивая через ступеньки, сбежал вниз.

— Тетя Маша, я буду очень поздно, — прокричал он вахтерше, вылетая за дверь.

У него было всего полчаса, чтобы добраться до Витебского вокзала. Он успел вскочить в последний вагон отходящей электрички. Весь путь курил в тамбуре, стараясь вспомнить прогулку в парке по минутам.

В Павловске дождь не прекращался. Вода лилась с кепки на плащ. Туфли вскоре намокли. Но Сергей не обращал на это внимания. Ночь преобразила парк. Узнать тропинки было трудно. Но он все–таки нашел ту ель, потому что запомнил, что она была самая большая. Включив фонарик, он начал рассматривать ковер из старых иголок. Вот! Под лучом света цепочка блестела как маленькая змейка. Он осторожно поднял ее. Замок был цел, камешек на месте.

В это время он услышал отдаленный шум приближавшейся электрички. Зажав цепочку в руке, он помчался к воротам парка. Влетел на платформу, когда поезд уже остановился. Двери за ним закрылись, он прислонился к ним спиной…

Он добрался до общежития, когда куранты уже пробили полночь.

Подойдя к двери Римминой комнаты, Сергей увидел, что из–под двери пробивается свет. Он тихо постучал. Дверь почти сразу же открылась. В дверях стояла Галя. Он взял ее руку и вложил в нее свою ладонь, затем раскрыл ее. Она даже не посмотрела на руку. Она уже все поняла, глядя на Сергея, с плаща которого на пол коридора падали капли воды. В ее глазах он видел изумление и благодарность. Он улыбнулся и тихо прикрыл дверь…

С того дня Сергей не видел Галину. Он знал, что приехал ее муж и, конечно, нервничал по этому поводу. Нужно было сосредоточиться на сессии. Так прошло несколько дней.

Однажды вечером, когда Сергей был в комнате один, дверь без стука открылась и влетела Галя. Она упала на кровать и зарыдала. Сергей впервые видел ее в таком состоянии. Она всегда ему казалась сильной и уверенной в себе. Сейчас он чувствовал ее беспомощность и боль.

— Я больше не могу, — сквозь слезы начала тихо говорить она.

Сергей молчал. Он не знал, что нужно говорить.

— Он постоянно издевается надо мной. Он что–то подозревает. Или ему кто–то сказал, — услышал Сергей сквозь рыдания.

— Я не хочу возвращаться к нему, — вдруг успокоившись, заявила Галя. И подняла заплаканное лицо.

Сергей обратил внимание на то, как она изменилась за эти дни. Милое ему лицо стало незнакомым и чужим. Он порывисто взял его в свои ладони и поцеловал.

— Успокойся, успокойся, — тихо заговорил он.

— Я ему все скажу, — твердо сказала девушка, пристально смотря на Сергея.

— Что ты ему скажешь? — отодвигая ее, настороженно спросил он.

— Все! Я ему расскажу все про нас с тобой. Мне надоело лгать! Мне надоели его наглые намеки и постоянное нытье. Я ему сегодня же скажу, что у меня есть ты!

Сергей растерялся.

— Зачем? Я не понимаю, зачем тебе это надо?

Сергей чувствовал, что его вопросы глупы. Но он не знал, что ей сказать.

Галя не успела ответить.

Раздался громкий стук кулаком в дверь. Затем она распахнулась. В комнату ворвался сухопарый парень с перекошенным лицом. Он был года на три–четыре старше Сергея и на голову выше. Сергей догадался, что это и есть муж. Но тот явно ожидал застать другую сцену и на минуту растерялся. Галина вскочила с кровати и бросилась между мужем и Сергеем, встав к нему спиной, как бы загораживая его от мужа.

— И это тот сопляк, с которым ты связалась? — парень смотрел через ее плечо на Сергея с ненавистью. — Что ты в нем нашла?

Сергей понимал идиотскую абсурдность ситуации и напрягся.

— То, что в нем есть, — неожиданно со злостью ответила Галя, — у тебя я не нашла за все время нашей жизни.

Парень разразился бранью. Он явно хотел ввязаться в драку, но жену, стоявшую на его пути, не решался тронуть.

— А ты, кто ты такой? Что ты себе позволяешь? Ты знал, что у нее есть муж и дочь? — кричал он Сергею. — Секретарь комсомола! Сволочь, ты! Ты еще об этом пожалеешь!

— Оставь его, — сказала ему спокойно Галина. — Он не виноват. Он ничего не знал. Это я его обманула. Ты, слышишь?

Муж насторожился, ожидая, что скажет Сергей.

Сергей протянул обе руки и положил их на плечи Гали. Он почувствовал, как она вся дрожит.

— Знаешь что, Валера, оставь ее в покое. Ты же видишь, что с ней сейчас происходит, — сказал он. — Позже мы с тобой разберемся во всем сами.

— А тебе какое дело, — заорал парень, — что ты лезешь между нами?

— Я люблю ее, — жестко произнес Сергей. — Ты слышал, я люблю ее? И, если ты еще тронешь ее пальцем, я тебя убью…

Все замерли. В комнате повисла тишина. Галина резко повернулась к Сергею и посмотрела на него, как будто увидела его впервые. Ее муж выглядел ошарашенным. Сергею казалось, что время остановилось.

Наконец, парень с отчаянием посмотрел на свою жену, которая к нему так и не обернулась, круто развернулся и выскочил из комнаты, оглушительно хлопнув дверью.

Сергей, обессиленный, сел на кровать. Галина присела с ним рядом.

— Зачем ты ему это сказал? — наконец произнесла она.

— Я ему сказал правду, — резко ответил Сергей. — Я его убью, если он тебя тронет.

— С чего ты взял, что он меня может ударить?

— Я что, не вижу этих синяков и подтеков на твоих руках и лице, которые ты так неумело пытаешься скрыть?

— Ладно, это — неважно, — мотнула головой Галя. — Я тебя спросила о другом. Почему ты ему сказал, что любишь меня? Это — ведь неправда!

— Правда, — злясь на себя, глухо произнес Сергей.

— Неправда! — закричала девушка. — Почему? Почему ты мне не говорил об этом раньше? — она схватила его за плечи и начала трясти.

Сергей движением плеч сбросил ее руки и взял их в свои.

— Не кричи! Я сам это понял только сейчас.

Опять наступила тишина. Они долго сидели, не глядя друг на друга. Каждый думал о своем.

— Какой же ты, Сережка, дурак! — нарушила тишину девушка. — Если бы я знала! Я ведь думала совсем другое. Ты понимаешь, что я должна была думать?

Сергей молчал. Он понимал. Но говорить что–либо не хотелось.

— Ну, так вот, — решительно встала с кровати Галя. — Я к нему больше не вернусь. Я остаюсь с тобой. Я не могу без тебя, хотя и знаю, что я — дура.

Сергей прижал девушку к себе. Как только он почувствовал теплоту ее тела, голова его закружилась. Все вокруг перестало существовать…

ПРОЩАНИЕ

На следующий день были проводы университетского целинного отряда.

С утра Сергей был в Комитете, и его захватила предотъездная суета. Телефон не замолкал ни на минуту. Кто–то чего–то уточнял, проверял, согласовывал. Сергей сам то звонил в Областной штаб, то на вокзал, то на факультеты… Ребята уезжали, все досрочно сдав сессию.

Наконец, во второй половине дня университетский отряд колонной двинулся через Дворцовый мост на Невский проспект. Шли свободным шагом, но держали строй. Впереди знамя университета и оркестр, который не играл. Машина ГАИ освобождала дорогу, хотя колонна шла по центральной полосе, оставляя с обеих сторон место для движения транспорта. Люди на тротуарах сначала не понимали, что происходит. По Невскому проспекту растянулась колонна ребят и девчат, одетых в черную матросскую, без гюйсов, форму. У каждого на левой груди была пришита голубая лента со словами: «Университет ССО». Когда люди разобрались, стали останавливаться, послышались крики приветствия, аплодисменты.

Так дошли до Московского вокзала и прошли на последнюю платформу, где уже стоял подогнанный пассажирский состав из плацкартных вагонов. Началась погрузка. Здесь были провожавшие. Повсюду слышался смех, плач, крики, песни под гитару и без нее:

«Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены…

Тих и печален ручей у янтарной сосны…

…Милая моя, солнышко лесное,

Где в каких краях встретишься со мною».

«Пусть новые дни стоят у порога.

Пусть надежды сбываются вновь.

Пусть новою будет наша дорога,

Пусть будет старой наша любовь…»

Наконец, заиграл оркестр. Началось построение у вагонов. Трибуны не было. Провожавшее университетское и городское начальство группировалось на платформе. Сергей обошел с Пушкаревым весь строй, отдавая последние указания бригадирам и комиссарам. Все это встречалось с улыбками и шутками. Ребята мысленно уже были в пути. Сергей им страшно завидовал. Как здорово сесть сейчас в этот вагон и уехать далеко от своих забот и проблем!

После короткого напутственного митинга через мегафон прозвучала команда:

— По вагонам! Готовность — десять минут!

Началось прощание. Оркестр пытался перекрыть прощальные крики.

Сергей проводил Пушкарева до штабного вагона и пожал ему на прощание руку.

— Серега, ты не волнуйся! Все будет нормально, — сказал, улыбаясь, Слава.

Все уже было сказано и обсуждено.

— Давай, Слава, — хлопнул его по плечу Сергей. — Держи связь. Я буду в Комитете все лето.

Раздался короткий гудок локомотива. Проводники вступили в тамбуры. Открытые окна вагонов были забиты головами кричавших и махавших руками студентов. Поезд медленно тронулся с места и стал набирать скорость.

Сергея захватила толпа провожавших.

— Ну что, Сергей, загрустил?

Это подошел Кринкин. С ним был Марк Бушмакин.

— Тяжело провожать других?

Сергей промолчал и еще раз пожалел, что не настоял на том, чтобы самому ехать с отрядом.

— Послезавтра отправляем мурманский отряд, — только сказал он.

…Сессия была благополучно сдана. Правда, тройку по политэкономии социализма Сергей все–таки схлопотал. Это была его первая тройка в зачетке. Но он по этому поводу не переживал. Домой написал, что приедет только в конце лета, сейчас некогда.

В комнате он остался вдвоем со Славой Ботвиным, который не хотел терять работу. Валера уехал с мурманским отрядом в Кандалакшу строить железную дорогу. Римма периодически была в рейсах. Конечно, стало скучно. Он старался приходить в общежитие, как можно позже, задерживаясь в Комитете. Комсомольские дела шли своим чередом. Через него поддерживалась связь со всеми студенческими отрядами и областным штабом. Иногда звонили из Москвы, из Центрального штаба, от Иосифа Орджоникидзе. Интересовались, как дела…

Галя перебралась вновь в Риммину комнату. Муж ее вскоре уехал. Сергей его больше не видел.

Со своей работы на «Полиграфмаше» Сергей ушел. Сейчас он устроился ночным сторожем в парке на Каменном острове. Стояли белые ночи, и они с Галей часто гуляли по пустынному парку, катаясь на карусели и качелях. И были счастливы. Когда Сергей дежурил один, он читал. Впервые за последние годы появилась для этого возможность. Благодаря Гале, он узнал и полюбил Блока, Ахматову, Цветаеву и других поэтов, о которых раньше даже не слышал. Перед ним открывался новый мир… Но все–таки любимым оставался Есенин.

«Вижу сон. Дорога черная.

Белый конь, Стопа упорная.

И на этом на коне

Едет милая ко мне.

Едет, едет милая. Только нелюбимая…»

В свободное от дел время они гуляли по городу. Сергей показал Гале тот «смертельный трюк», которому его научил когда–то его друг Олег Шереметьев, с которым он учился на вечернем отделении. Трюк заключался в следующем. Они брали прогулочную лодку напрокат у Петропавловской крепости. Лодка была настоящим морским «яликом», устойчива и быстроходна. Друзья выплывали на середину Невы, очень близко к фарватеру прогулочных катеров. Пересекать фарватер было запрещено. Но как только катер приближался, ребята вдвоем «налегали» на весла, и лодка проскакивала буквально под носом катера. Теперь на несколько минут она была закрыта от берега длинным корпусом катера. За это время нужно было подскочить к противоположному берегу и уйти под мост «Зимней канавки». Затем они входили в каналы города и спокойно плавали по ним. Столь же опасно было и возвращение, так как лодка опять же должна была вынырнуть из–под катера неожиданно. Ни разу они не попались…

Сейчас Сергей проделал этот трюк один. Он с детства хорошо владел веслами, поэтому ему это удалось. Галя была в восторге от прогулки на шлюпке под мостами города.

Они посмотрели выставку японского искусства в Эрмитаже, которая явилась событием в Ленинграде. Попали (отстояв ночь в очереди за билетами) на концерт Вана Клайберна. В Большом зале Филармонии набилось столько публики, что администрации пришлось открыть окна, которые находились на крыше. Так вот, все эти окна были облеплены желавшими увидеть и услышать знаменитого американского пианиста. Сергею особенно понравилась в его исполнении «Лунная соната».

Но все хорошее когда–нибудь кончается…

В конце июля в Ленинграде появился брат Галины, приехавший из Семенова поступать в Лесную Академию, так как после армии работал лесником. Алексей Сергею понравился, и они, вроде бы, нашли общий язык. Через несколько дней после его приезда Галя сообщила Сергею:

— Мне придется поехать домой. Алексей привез письмо. Мама пишет, что Зайка заболела.

Сергей не стал интересоваться, чем вдруг заболела среди лета ее дочь.

— Ты представляешь, что тебя там ждет? — только спросил он.

— Да, я представляю. Алексей рассказал, какой переполох устроил там Валера, когда вернулся, — ответила Галя. — Но ты, пожалуйста, не думай… У нас с ним все кончено. Я ему перед отъездом сказала, что к нему не вернусь. Но дочь я должна увидеть, Я не могу больше…

Сергей понимал, что помешать отъезду он не имеет права. Он видел, что ей, действительно, тяжело. Но он чувствовал, что ее решение было неслучайным.

— Хорошо, — сказал он. — Ты должна ехать.

Через два дня он провожал ее в аэропорту «Пулково». В тот день он был занят и примчался на аэродром на такси за несколько минут до объявлении посадки. Галя очень обрадовалась, увидев его.

— Я вернусь! Я поцелую Зайку и через несколько дней буду здесь. Ты меня жди!

Она крепко обняла Сергея, и он почувствовал, как сердце в груди сжалось в кулак. Глядя в любимые глаза, он тихо прошептал слова Визбора:

«Ты у меня одна

Словно в ночи луна,

Словно в степи сосна,

Словно в году весна.

Нет у меня такой,

Ни за какой рекой,

Нет за туманами,

Дальними странами».

Галя улетела. С Алексеем Сергей больше не встречался и даже не знал, поступил ли тот в Академию.

С отъездом Галины дни для Сергея стали однообразны. Свободного времени появилось слишком много. Он написал письма домой в Гурзуф и своим школьным друзьям. Один из его дальневосточных друзей — Вадим — заканчивал службу в армии, другой — Николай — остался в своем рыболовецком колхозе и ловил рыбу. Гурзуфские друзья — Леня и Алик — оба учились в Нахимовском училище в Севастополе. Сергей им очень завидовал…

В Комитете всегда было, чем заняться. Однажды он поздно задержался. Вдруг дверь в комнату заседаний открылась, и он увидел на пороге ректора университета. С ним Сергей не был знаком лично, хотя они иногда встречались на заседаниях парткома. Но он знал, что профессор Александров, как математик, — шеф Марка Бушмакина по аспирантуре.

— Добрый вечер, — сказал, проходя в комнату, ректор.

— Добрый вечер, Александр Данилович, — растерялся Сергей.

— Вы один, молодой человек? — спросил, присаживаясь на диван, ректор. — Вот, проходил мимо. Увидел свет в вашем окне. Решил зайти. Я ведь у вас в Комитете еще ни разу не был. С тех пор, как вы переехали в этот дворец. Если бы Вы знали, чего мне это стоило! Жаль, что теперь, наверное, его заберут.

— Почему его заберут?

— Как Вас зовут?

— Сергей. Сергей Кольцов.

— Да, да, я слышал о Вас. Вы занимаетесь строительными отрядами. А почему работаете так поздно? Я, собственно, думал застать здесь Марка.

— Марк сейчас на Урале. Плавает с друзьями на байдарках. Должен приехать через две недели.

— Верно. Он мне говорил. Я совсем забыл.

Ректор помолчал. И потом, глядя на Сергея с какой–то грустью, сказал:

— Уезжаю я. Мне предложили возглавить Научный городок в Новосибирске. Слышали? Перспективное и очень интересное дело. Обещают дать академика. Но жаль… — он оглядел комнату. — Жаль расставаться с Ленинградом и… с вами. Но от такого предложения не отказываются.

Они помолчали. Затем ректор встал с дивана, пожал Сергею руку:

— Сколько тебе лет? — неожиданно на «ты» спросил он.

— Двадцать один год, — ответил Сергей.

Александров удивленно посмотрел на него:

— Ну, держись, секретарь! Желаю тебе удачи!

И он вышел. Сергей долго сидел, осмысливая то, что произошло…

КОКЧЕТАВ

Через несколько дней в Комитете раздался телефонный звонок. Междугородний.

— Сергей, у нас «чепэ», — услышал он далекий голос комиссара кокчетавского отряда. — Ты меня слышишь? У нас несчастный случай. Погибла девушка!

В критические минуты жизни Сергеем овладевало удивительное спокойствие. В момент опасности как будто кто–то выключал его нервную систему. Реакция приходила позже и была, как правило, тяжелой.

Сейчас он подумал о том, что нужно, прежде всего, погасить панику, которую он явно слышал в голосе комиссара.

— Так, Алик, спокойно, — медленно и тихо произнес Сергей. — Объясни мне, что у вас произошло. И подробно. Когда это случилось? Кто погиб?

Комиссар начал рассказывать:

Поздно вечером, после работы, ребята, по обыкновению, сидели у костра. Отдыхали и пели песни под гитару. Бригада строила коровник в степи и ребята жили в палатках. У костра вместе со всеми сидела «парочка» студентов с филологического факультета. Первокурсники. Никто не обратил внимание, когда они отошли от костра. Вдруг в тишине ночи раздался шум автомобильного двигателя. В бригаде была старая, еще военная, полуторка. Ее использовали для подвоза стройматериала и продуктов из ближайшего совхоза. Парень решил прокатить свою девушку на этой машине. Степь в свете луны была гладкая, как стол. Машина кружила вокруг костра, все набирая скорость. И вот на одном из крутых поворотов, дверца кабины распахнулась и девушка выпала из машины. И, возможно, все обошлось бы ушибами, но, по роковой случайности, она ударилась головой о камень и умерла моментально…

— Где парень? — спросил Сергей.

— Сегодня приезжала милиция из Кокчетава. Забрали труп девушки и арестовали парня, — сообщил комиссар. — Я звоню из Кокчетава.

— А почему мне звонишь ты? Где Пушкарев?

Последовало долгое молчание.

— Я тебя спрашиваю, где Слава? Что еще случилось?

— Ничего с ним не случилось, — зло ответил комиссар. — Он сейчас у себя в палатке. Никого к себе не пускает. После отъезда милиции он ни с кем не хочет разговаривать.

— Он не пьян? — резко спросил Сергей.

— Нет. Ты же знаешь, у нас — «сухой закон». Но мне кажется, что он просто испугался.

— Ладно, не паникуй. Без истерики. С Пушкарева не спускай глаз, — Сергей посмотрел на стенные часы. — Сейчас у вас уже вечер. Ты сможешь позвонить мне через час?

— Смогу, — ответил комиссар и положил трубку.

Сергей тут же набрал номер горкома. Рассказал Кринкину коротко о случившемся.

— Я тоже получил телефонограмму из Кустаная, из областного штаба, — сказал секретарь горкома. — Какое решение ты принял?

— Я должен туда лететь, — ответил Сергей. — Меня беспокоит Пушкарев. Я его знаю — он может психануть. А отряд в такой ситуации нельзя оставлять без командира. В крайнем случае, я отправлю его в Ленинград, а сам останусь с отрядом.

Кринкин помолчал.

— Да, пожалуй, ты прав. Пушкареву надо помочь. На нем ответственность за сотни людей. Только отстранять его не торопись. Попытайся привести его в чувство. Иначе парень сломается. Когда ты можешь вылететь?

— Сейчас. Завтра я должен быть в лагере.

— Хорошо. Сейчас я дам команду позвонить в аэропорт и заказать тебе билет. Будь на связи.

Сергей набрал номер домашнего телефона секретаря комсомольского бюро филологического факультета Милютина, который, как он знал, остался на лето в Ленинграде.

— Привет, Женя, — сказал он без предисловий. — У нас в кокчетавском отряде несчастный случай. Погибла девушка с твоего факультета. Парень, который виноват, тоже с твоего факультета, — Сергей назвал фамилии ребят, которых он сам не знал. — Я сегодня вылетаю в Казахстан.

— Я их знаю. Прекрасные ребята. Я лечу с тобой.

Подумав и перекурив сигарету, Сергей набрал еще один городской номер телефона.

— Здравствуйте, Николай Дмитриевич, Это — Сергей, — сказал он, услышав знакомый голос. — Извините, но Вы разрешили звонить Вам домой в случае необходимости.

— Что случилось, Сережа?

— У нас в отряде погибла девушка с филологического факультета. Я вылетаю туда сегодня.

Сергей коротко рассказал о том, что сам знал.

— Правильно. Держи меня в курсе дела, — ответил секретарь парткома.

Когда Сергей положил телефонную трубку, сразу же раздался звонок. Это была Лена — секретарь Кринкина.

— Сережа, сегодня рейса на Алма — Ату уже не будет, — сказала она. — Вечером есть рейс на Свердловск. Что делать?

— Заказывай, Леночка, на Свердловск. Там, наверняка, перехватим какой–нибудь проходящий рейс. Только, пожалуйста, два билета. Скажи Кринкину, что я беру с собой секретаря филологического факультета.

— Хорошо, — сказала Лена.

Вскоре она перезвонила.

— Сережа, два билета в Свердловск, рейс в 23. 00, на твое имя получишь по броне горкома партии. Они оплачены. Так что отправляйся прямо в аэропорт, командировку оформим по возвращению. Желаю тебе удачи!

Сергей поблагодарил и перезвонил Милютину:

— Встретимся в «Пулково».

Оставив Володе Огородникову необходимые указания, Сергей помчался в общежитие собираться…

В назначенное время Сергей с Милютиным сидели в салоне «Ил‑62».

Подремав после позднего ужина в удобных креслах, Сергей заметил, что прибытие в Свердловск почему–то задерживается. По затемненному салону несколько раз пробежали стюардессы. Сергей взглянул в иллюминатор и увидел внизу огни большого города. Вскоре он понял, что самолет делает круги над городом. Что–то случилось?!

Некоторые пассажиры в салоне тоже пристально смотрели в иллюминаторы. Но они молчали. Многие продолжали спать. Наконец, зажглось световое табло: «Не курить! Пристегнуть ремни!» Сергей посмотрел на свои часы «Полет», подарок отца, и увидел, что посадка задержалась почти на час.

Самолет резко пошел вниз с каким–то особым ревущим звуком. Земля в иллюминаторе приближалась стремительно. Но посадка прошла вполне мягко. Только пробег самолета по полосе показался Сергею короче, чем обычно. Выходя последним из салона на трап и увидев невдалеке пожарные машины, он тихо спросил бортпроводницу:

— Девушка, что случилось? Почему мы опоздали?

— Шасси, — так же тихо и коротко ответила она и улыбнулась.

Сергей понял: шасси не открывалось, и пилот кружил над городом, чтобы совершить посадку без горючего. Но все обошлось!

Однако они опоздали! Разница во времени была в два часа. Рейс из Москвы на Алма — Ату ушел час тому назад. Кассирша посоветовала отправиться в город на вокзал и продолжить путь поездом. Ребята еле успели вскочить в отходивший в город автобус. До города было больше двадцати километров. Новенький «Икарус» мчался по пустынной асфальтированной дороге среди высоких деревьев уральского леса. Его догоняло поднимавшееся на востоке солнце.

Когда добрались до вокзала, утро уже было в разгаре. Подойдя к кассе, Сергей только успел спросить о поезде, как в ответ услышал:

— Поторопитесь, сейчас отправляется поезд на Караганду.

Не спросив номера пути, ребята ринулись на платформу. Здесь оказалось несколько пассажирских составов, закрывавших друг друга. Впрыгивая и соскакивая с вагонных тамбуров, пролезая под вагонами, ребята, наконец, выскочили к карагандинскому поезду. Заскочили в тамбур уже двинувшегося вдоль платформы вагона. И налетели на проводника. Еще не старый, но уже довольно помятый, мужчина уставился на них.

— Вы куда собрались? — спросил, оглядывая их с подозрением, проводник. Никаких вещей у них с собой не было.

Сергей сбивчиво объяснил ему, что они только что прибыли из аэропорта и им срочно надо ехать в Кокчетав, а билеты они не успели купить.

Поезд набирал скорость.

— Ладно, — снисходительно изрек, наконец, проводник. — Рассчитаетесь в Кокчетаве. Ехать долго. Проходите в последнее купе и располагайтесь.

Вагон оказался «мягким» и совершенно пустым. Ребята забрались на верхние полки купе и заснули…

Сергей проснулся от того, что поезд стоял. Он выглянул в окно и прочитал на здании вокзала «Петропавловск». Зашевелился и Женя.

— Как ты думаешь, до Кокчетава еще далеко? — спросил он.

— Откуда я знаю, — ответил Сергей. — Я впервые еду в Казахстан.

Поезд тронулся и стал набирать скорость.

— Есть хочется, — с тоской сказал Женя. — Хороший был ужин в самолете, но жаль, что не было завтрака.

— Да, и попить тоже не мешало бы, — ответил Сергей.

В это время дверь купе открылась и всунулась голова озабоченного проводника.

— Ревизоры сели в поезд. Скоро будут здесь. Сидеть тихо. Как мыши. И не высовываться.

Дверь закрылась. Валяться на полке надоело. Делать было нечего.

— Послушай, Серега, мне нужно в туалет. Мы не догадались на вокзале сходить.

— Ну, да. Было у нас для этого время! Терпи!

Через некоторое время Сергей почувствовал, что ему то же невтерпеж.

— Нет, — заявил решительно Женя, слезая с полки — я больше не могу. В вагоне тихо. Может быть, ревизоры еще не пришли? Давай, я осторожно посмотрю.

Он тихо приоткрыл дверь и выглянул в коридор.

— Никого. Я пошел.

И он выскользнул, прикрыв за собой дверь. Вскоре он вернулся.

— Тишина. Иди ты.

Сергея не надо было уговаривать. В коридоре, действительно, не слышно было ни шороха. Туалет был рядом. Быстро решив свою проблему, Сергей подошел к купе. Замок двери предательски щелкнул и тут же он услышал голоса. Краем глаза он увидел, как из служебного купе высунулась чья–то голова. Он закрыл за собой дверь и сказал:

— Кажется, мы попались.

— Может быть, не заметили? — с надеждой сказал его попутчик.

Оставалось только ждать. А ждать пришлось недолго.

Дверь открылась, и в купе вошли два ревизора в форме. За ними маячила фигура проводника. Старший из ревизоров, казах, сел на нижнюю полку и спросил:

— Кто такие? Как здесь оказались? Билетов, конечно, нет.

Сергей с Женей достали свои документы и стали объяснять, как все получилось и почему им срочно надо быть в Кокчетаве.

— Хорошо, — сказал мудрый казах, — если все это правда, то где ваши командировочные удостоверения?

Удостоверений не было. Тогда более молодой ревизор, русский, спросил:

— Мы вам, ребята, поверим, если вы скажете нам, знал ли о вашем вторжении проводник и сколько он с вас взял денег?

Сергей видел, что стоявший в дверях проводник смотрит на него из–за спины молодого ревизора испуганными глазами.

— Нет, — сказал Сергей, — мы заскочили в вагон на ходу и проводник нас не видел.

— Ну, что ж, — рассудительно изрек старший. — Чтобы все было по закону, мы сделаем так. Выпишем вам небольшой штраф… — он выглянул в окно. Поезд как раз остановился и почти тут же двинулся опять. — Ну, вот со станции Красноармейск. Она до Кокчетава уже последняя. Согласны?

Сергей прикинул, что выбора у них нет. А за одну станцию штраф должен быть небольшой. Он посмотрел на Милютина, тот кивнул.

— Хорошо, выписывайте, — согласился он.

Молодой ревизор вынул из своей сумки квитанции и, присев рядом с казахом, быстро заполнил бланк. Когда он подал его Сергею, что бы он подписал, тот удивился:

— Почему такая большая сумма? Вы же сказали — одна станция!

Казах хитро улыбнулся.

— Да, я так сказал. От Красноармейска до Кокчетава — шестьдесят километров. Плюс — поезд скоростной. К тому же, — мягкий вагон. Это умножьте на два. Все правильно.

— Так это — почти стоимость билетов от Свердловска! — воскликнул Сергей.

— Верно, — согнал улыбку со своего лица казах. — Кто виноват, что вы заскочили не в плацкартный вагон? Следующий раз будьте внимательней. А еще лучше — покупайте билеты.

Ребята вывернули свои карманы и отдали почти все деньги, которые у них были.

Когда дверь за ревизорами закрылась, Милютин меланхолично изрек:

— А ведь нам эту квитанцию никто не оплатит. Это ведь не билеты.

Вскоре поезд подошел к станции Кокчетав. Выходя из вагона, ребята проигнорировали заискивающее «спасибо» проводника.

Штаб Ленинградского штаба ССО нашли в городе без труда, так как он располагался в здании горкома комсомола. Здесь ребят встретили радушно. Посмеялись над их приключениями. Накормили и устроили на ночлег.

Утром Сергей отправился в прокуратуру. Здесь он выяснил, кто занимается их делом. В кабинете сидел в синей прокурорской форме с одной звездой в петлице казах среднего возраста и разговаривал по телефону. Он кивнул Сергею и тот сел на стул. Разговор по телефону шел на казахском языке, но вскоре Сергей стал улавливать, о чем идет речь. Прокурор, сам, наверное, не замечая этого, употреблял в разговоре не только русскую специальную терминологию, но пересыпал ее хорошим русским матом. Сергей старался сдержать улыбку. Наконец, прокурор положил трубку и обратился к Сергею.

— Здравствуй. Ты из Ленинграда? Мне звонили.

— Я бы хотел узнать Ваше мнение о случившемся, — сказал Сергей.

— Мое мнение может быть пока предварительным, — осторожно начал прокурор. — Но я считаю, что это — несчастный случай. К сожалению, у нас бывают время от времени такие несчастные случаи, но со смертельным исходом впервые. Нелепая случайность.

— Ребята хорошие, — продолжил прокурор. — Хорошо работают, очень помогают нам. Спасибо им, — прокурор улыбнулся. — Но они совершенно не приспособлены к такой тяжелой жизни и работе. А это — опасно. А вот так, не на работе, трезвый… О чем сейчас думает этот мальчишка, я бы не хотел знать. И девушку жаль. Молодая, красивая, наверное, умная…

— Что будет с парнем? — спросил Сергей. — Мы можем что–нибудь сделать?

— Конечно. Надо теперь спасать мальчишку. Дурак! — прокурор явно хотел выругаться, но сдержался. — Но незачем ему жизнь ломать. Оттуда нормальным человеком он уже не вернется. Дайте ему хорошую характеристику. Плохой бы к нам сюда не приехал. Сидел бы у родителей под боком и ходил бы сейчас в кино. Объясните ребятам, чтобы не врали. Ложь ему только помешает. А правда поможет.

— Хорошо, — сказал Сергей. — Характеристика будет. Я сейчас еду в отряд и поговорю с ребятами.

— Да, еще вот что, — сказал, провожая его до двери, прокурор, — разберись там с командиром. По–моему, он потерял голову. Слабый человек!

В этот же день Сергей с Милютиным выехали в отряд, который находился в районе Борового. Рейсовый автобус оказался старым разбитым «пазиком», дожившим с послевоенных времен. Жесткие, с рваной кожаной обшивкой сидения. Окна без стекол. Только лобовое стекло перед водителем. Салон набит битком казахами с детьми и мешками. Ребята не видели, чтобы они предъявляли билеты водителю. Как только автобус выехал за город и оказался в степи, дорога исчезла в густом пыльном тумане, через который смутно пробивалось спускавшееся к горизонту солнце. Создавалось впечатление, что автобус идет прямо по степи. На эту мысль наводила ужасная тряска. Так что стоять было легче, чем сидеть. Пыль забила весь салон. Теперь было понятно, почему в окнах нет окон. Иначе находиться в автобусе было бы невозможно. Дороге этой, казалось, не будет конца. Водитель останавливался, похоже, у каждого камня, высаживая или подсаживая пассажиров…

Наконец, им сказали, что они приехали, и ребята с облегчением покинули этот казахский ковчег.

До расположения отряда добрались пешком без проблем. Посреди ровной, как стол, степи в лучах заходившего солнца стоял палаточный городок. Вдалеке белели несколько маленьких домиков совхоза. Ребят встретил комиссар отряда, армянин Алик Габрелян, старшекурсник исторического факультета.

— Где Пушкарев? — спросил сразу, после приветствий, Сергей.

— В штабной палатке, — ответил комиссар. — Я провожу. Он не знает о твоем приезде.

— Почему?

— Да я сам только что узнал. Когда прискакал нарочный из управления совхоза.

Но Сергей понял, что комиссар не хотел сообщать об этом командиру.

— Ладно, веди! — Сергей обернулся к Милютину. — А ты найди своего бригадира и поговори с ребятами.

Комиссар объяснил, где находятся палатки его бригады, и Женя свернул в указанную сторону.

По дороге к штабной палатке Сергей спросил:

— Что ты по этому поводу думаешь?

— Несчастный случай, — ответил комиссар.

— Я тебя спросил не об этом. Я был в Кокчетаве у прокурора. Он считает также, что это был несчастный случай. Я тебя спросил о Пушкареве.

— Думаю, что он испугался. Его надо срочно заменить. Это плохо действует на ребят.

— Ты понимаешь, что для него будет означать это снятие? Это хуже суда. Это его сломает.

— По–моему, он это понимает не хуже нас с тобой, — резко ответил Габрелян.

— Вот именно, — сказал Сергей, подходя к палатке. — Не жди меня здесь. Занимайся своими делами. Я тебя сам найду.

Сергей откинул полог палатки и вошел…

На следующий день Пушкарев сам отвез Сергея и Милютина на совхозном «газике» в Кокчетав. Здесь Сергею выдали командировочные деньги и билет на самолет. Женя Милютин оставался в штабе до окончательного выяснения дела. При прощании Пушкарев крепко обнял Сергея и тихо сказал ему на ухо:

— Спасибо тебе, я этого никогда не забуду!

Обратный путь был комфортен и быстр…

ВСТРЕЧА

В общежитии его ждало письмо от Галины. «Здравствуй, мой дорогой!» — начиналось письмо. Дальше Галя описывала, как она проводит время в кругу семьи. Особенно подробно был описан поход в лес за грибами и ягодами. Какие были прекрасные грибы! Какие были чудесные ягоды! Но ни слова о болезни дочери! И ничего о разговоре с мужем. И, наконец, ни слова о возвращении. Сергею стало не по себе. Он понял, что Гале хорошо… без него.

Он написал ей письмо, задав конкретные вопросы…

Комсомольские дела не очень обременяли Сергея. Все шло своим путем.

Как вдруг однажды раздался звонок из горкома.

В Ленинград нагрянула молодежная делегация, которая состояла из работников Союза молодых коммунистов Югославии. Это случилось впервые. Горком брал на себя их размещение и обеспечение. Их времяпровождение и развлечение возлагалось на университетский Комитет, т. е., фактически, на Сергея.

Сергей позвонил секретарю комбюро восточного факультета Володе Севастьянову, и они вдвоем взялись за это дело. Группа состояла из пятнадцати мужчин и женщин в возрасте 25–30 лет во главе с двумя руководителями со странными именами Володимир и Ягода. Севастьянов сразу же влюбился в Ягоду, девушку небольшого роста с короткой стрижкой каштановых волос и с голубыми глазами. Она была явно старше Володи, еще недавно закончившего школу, и не проявляла к нему особого внимания. Но этот домашний мальчик ничего не замечал.

Ребята показали гостям город, Эрмитаж, Русский музей и Исаакиевский собор. Свозили их в Петергоф и Пушкин, где уже заканчивались реставрации дворцов. В общем, проводили с ними все дни. Наконец, югославы запросились в строительные отряды. Оказалось, что это была главная цель их приезда.

Сергей, с удовольствием, отвез их в один из студенческих отрядов в Сясьстрой Ленинградской области. Там он провел пару дней, купаясь и загорая на речке Сясь. Это был единственный его отдых за все лето. Затем вернулся к своим делам в Ленинград. Вскоре предстояла встреча целинных отрядов.

Накануне Сергею позвонил Кринкин.

— Университет награжден двумя медалями «За освоение целинных земель». Одна медаль, понятно, — университетская. Как думаешь, кому мы вручим вторую медаль?

— Пушкареву, — не задумываясь, ответил Сергей.

Кринкин помолчал. Потом, как бы нехотя, сказал:

— Правильно мыслишь, секретарь. Ты, конечно, прав.

И вдруг зло добавил.

— А я бы эту медаль отдал тебе!

Университетский отряд встречали на той же платформе, с которой провожали его два месяца назад. Вся платформа была забита друзьями и близкими. Вылезавшие из вагонов загоревшие и лохматые ребята падали прямо в объятия встречавших. Игравший оркестр с трудом перекрывал шум и гам.

К группе стоявших чуть в стороне руководителей, среди которых был и Сергей, пробились Пушкарев и Габрилян, оба веселые и счастливые. Пушкарев доложил Кринкину:

— Университетский объединенный студенческий строительный отряд прибыл в полном составе. Задание комсомола выполнено. Больных и отставших нет.

Кринкин пожал руки ему и комиссару. Пушкарев подошел к Сергею.

— Здорово, Серега! Я рад тебя видеть!

Они обнялись.

— Давай команду ребятам на посадку в автобусы, — сказал Сергей и подал ему мегафон.

Пушкарев передал несколько раз команду по мегафону. Постепенно ребята двинулись к выходу с платформы и, выйдя через арку, стали рассаживаться в стоявшие автобусы. Колонна автобусов проехала по Невскому проспекту. Из открытых окон ребята весело приветствовали прохожих. Через Дворцовый мост въехали на Университетскую набережную и стали высаживаться у Главного корпуса университета. Отряд выстроился на Менделеевской улице перед главным входом «Двенадцати коллегий». На балкон над парадным входом вышло руководство комсомола и университета. К Сергею подошел секретарь парткома.

— Открывай, Сережа, митинг. Это — твой день.

Сергей растерялся. К этому он не был готов. Он посмотрел на Кринкина и Марка. Они одобряюще улыбались. У Сергея ком подкатил к горлу. Не от страха, а от осознания значимости происходившего, и он сделал шаг вперед к микрофону:

— Друзья, — преодолевая волнение, начал он.

Строй замер. Сергей видел знакомые лица. Бледного Пушкарева во главе колонны, улыбающегося Габриляна и многих других. Почему–то в этот момент он вспомнил «Новую Голландию», те старые форменки и сапоги…

Теперь он знал, о чем он будет говорить.

Он говорил о том, что они были первыми… Что они выполнили задание партии, несмотря на трудности, на тяжелые условия казахских степей. Никто не дезертировал. Никто не отступил.

— Пусть дружба, сплотившая вас, останется с вами на всю жизнь, — заключил свою короткую речь Сергей. — Эта медаль, которой наградила Родина университет, достойная награда вашего мужества и труда.

Медаль была торжественно прикреплена Кринкиным к знамени комсомола университета, которое держал Сергей. Затем Сергей передал слово Кринкину, который в конце своей речи сообщил о награждении Пушкарева под гром аплодисментов.

Митинг продолжался недолго.

— Давайте, ребята, заглянем ко мне, — предложил после митинга Марк.

— А что? Давай, — согласился Кринкин. — А ты как?

Вопрос был обращен к Сергею. Тот ответил:

— Я — за.

Они доехали до Московского вокзала. Зайдя в гастроном и отоварившись всем необходимым, комсомольские секретари вышли на Суворовский проспект. Через несколько минут они были в квартире Марка.

Марк жил с матерью в одной комнате коммунальной квартиры старого ленинградского дома, в которой пребывали еще три семьи. Но квартира была такая большая, коридор длинный, кухня просторная, а двери массивными, что присутствие соседей не ощущалось. Мать Марка, еще не старая женщина, типичная ленинградская школьная учительница, встретила гостей радушно. Быстро был накрыт круглый стол, стоявший посреди комнаты. И мать незаметно исчезла.

Марк пил мало. Жора имел оригинальную манеру пить. Он наливал полный граненный стакан водки и отпивал от него глотками, как чай. После того, как стакан пустел, он наполнял его вновь. За крепкой выпивкой и хорошей закуской постепенно завязался разговор.

— Как ты думаешь, — спросил Марк Кринкина, — Сергей Павлов удержится на посту первого секретаря ЦК комсомола после отставки Хрущева?

— Я думаю, удержится, — ответил Жора. — Он — ставленник Семичастного и с Хрущевым был мало связан.

— А почему, все–таки, сняли Хрущева? — обратился к обоим собеседникам Сергей.

— Видишь ли, — начал рассудительно Марк. — Хрущева надо было остановить. Своей авантюристкой политикой он привел бы страну к экономическому краху и к порогу новой мировой войны.

— А я считаю, — попытался высказать свое мнение Сергей, — что его сняли за Сталина. Ему не простили развенчание его культа личности. Народ продолжает боготворить Вождя.

— Вы оба правы, как говаривал Ходжа Насредин, — изрек Жора, сделав глоток из своего стакана. — Но истина заключается в другом…

— Ну, и в чем же? — спросил Марк.

Кринкин помолчал, как бы раздумывая, продолжать ли разговор.

— Какая тут может быть третья точка зрения? — удивился Сергей. — Все ясно, как день.

— Нет, молодой коллега, — начал менторским тоном Кринкин, — в жизни самое ясное, оно, как правило, и не есть истина. Понятное — это иллюзия. Жизнь — штука непонятная. А политика — это та же жизнь, только вывернутая наизнанку. В ней, как и в жизни, нельзя доверять простому объяснению.

— Допустим, — иронично прореагировал Марк, — а при чем здесь Хрущев? Даже если его сняли в результате каких–то сложных личных интриг, какая нам разница? Решение было правильным! И все вздохнули с облегчением.

— «Облегчаться» еще рано, — подхватывая иронию, ответил Жора. — Посмотрим, кто придет к власти. И тогда поймем, зачем это было сделано. Просто так ничего в политике не бывает: заменили одного человека на другого и все осталось по–прежнему.

— И все–таки, — встрял в разговор Сергей — почему, как ты думаешь, был снят Хрущев?

— Потому что он — д у р а к! — вдруг резко сказал Жора. — Голый король! Десять лет страной правил полуграмотный «пролетарий». Не понять, то ли деревенский свинопас, то ли шахтовый «коногон». Не даром Сталин называл его, как личного шута, «Микитой».

— Но он же убрал Берию, — перешел на серьезный тон Марк.

— Берию, допустим, убрал не он лично, а те, которых Берия вскоре бы убрал сам. И это, прежде всего, Микоян и Жуков. Маленков и Хрущев просто предали Берию, с которым они были друзья. Потом Хрущев предал Маленкова и Жукова, а затем Микоян сдал его.

— Хорошо, — сказал, ошеломленный услышанным, Сергей. — А реформы? А международная разрядка?

— Все его реформы закончились крахом. Ты знаешь, что сейчас творится на целине? Почему туда сейчас направляются студенческие отряды со всей страны? Потому что целина оказалась блефом! А международная разрядка закончилась «Карибским кризисом», когда американцы нам просто дали оглушительную на весь мир оплеуху.

— Да, — задумчиво произнес Сергей, — я помню в Брянске ночные очереди за хлебом. На нашем заводе рабочие готовы были выйти демонстрацией на улицу.

— Ладно, — резко произнес Марк. — Но ведь заслугу Хрущева в реабилитации жертв сталинских репрессий и создании того, что называют «оттепелью», ты не можешь отрицать.

— А я и не отрицаю, — неожиданно согласился Жора. — Хрущев сделал то, что нужно было сделать. Вместо него это сделал бы кто–нибудь другой. Берия, например, или Маленков. Массовые репрессии стали бессмысленны. Но хрущевская реабилитация была похоже больше на амнистию, так как никто по существу в этих репрессиях разбираться не стал. И многие до сих пор не реабилитированы. Не понятно, почему? Троцкий, например. Он, что — «враг народа»? Он был личным и непримиримым врагом Сталина. Может быть, единственным. За что и был убит. Но, если реабилитировать Троцкого, то тогда вся политическая биография Хрущева и других превратится в пыль. А хрущевская «оттепель» закончилась травлей Бориса Пастернака…

— Полет Гагарина, наконец, это что? — сникнув, спросил Сергей. — Между прочим, я видел Гагарина и других космонавтов в Гурзуфе, где они отдыхали в военном санатории. А Германа Титова после его полета встречал вместе с демонстрацией на Красной площади в Москве. Кстати, там видел на мавзолее и Хрущева. Это то же блеф?

— Нет, не блеф, — успокаиваясь, ответил Жора. — Это, действительно, великое достижение советского народа, которое Хрущев бесцеремонно приписал лично себе. Вспомни, когда мы узнали имя Сергея Королева? И что мы знаем вообще о тех людях, которые создали эту фантастическую технику? На Западе их знают, а мы не знаем! Почему? «Спасибо, дорогому Никите Сергеевичу?!»

В это время в комнату заглянула мать Марка узнать, не надо ли сменить посуду.

Разговор прервался, и больше никто не возвращался к этой теме до окончания вечера.

Сергей был удивлен откровенностью Кринкина, хотя ему было понятно, что в комсомольских верхах грядут перемены, которые неизбежны после партийных кадровых перестановок…

Через несколько дней раздался звонок из горкома комсомола. Сергею поручили срочно сформировать группу для ответного визита в Югославию. На сборы дали несколько дней. В конце концов, группа была сформирована из двадцати человек, в нее вошли, кроме университетских комсомольских активистов, еще комсомольцы из Политехнического института. Официально группу возглавлял секретарь Пушкинского райкома комсомола, Виктор Смоляков, который был старше всех по возрасту. Ему было двадцать пять лет. Все впервые выезжали заграницу. Конечно, в группе оказался и один «товарищ», который представился как «рабочий» с Кировского завода.

СПЛИТ

В конце августа группа отправилась в Москву. Здесь, получив необходимые инструкции у заведующего отделом по связям с международными молодежными организациями ЦК ВЛКСМ Янаева, благополучно загрузились в поезд «Москва — Будапешт». Вагон оказался «международным», т. е. с двухместными купе, в которых был свой туалет на два купе и прочие «удобства». Так прибыли на границу в Чоп, которую миновали благополучно. Вечером были в Будапеште.

Высыпались с вещами на платформу. И здесь столкнулись с первой проблемой. Не зная мадьярского языка, невозможно было разобраться, от какой платформы и когда отходит поезд на Белград. Наконец, кто–то обратил внимание на световые табло на платформах. Решили рассредоточиться у каждого из этих табло и дожидаться, когда появится объявление о нужном поезде.

Затем появилась вторая проблема.

— Серега, — подошли к нему девчонки, — туалет здесь платный, а денег у нас нет. Что делать?

Посовещались. Отправили на «дипломатические переговоры» со смотрителем туалета Ковалева, тезку и однокурсника Сергея, знавшего неплохо немецкий язык. Переговоры закончились успешно. Смотритель разрешил пользоваться привокзальным туалетом бесплатно, но так и не понял, что оказал любезность русским.

Третьей проблемой оказались билеты, которые были у Сергея. В них стояла цифра 1, которую сначала приняли за номер вагона. Но когда подошел поезд и толпа пассажиров, ринулась в вагоны, заметили, что «первых» вагонов несколько и запоздало поняли, что это номер класса. Поэтому, когда поднялись в один из таких вагонов, с трудом рассредоточились по свободным местам, которые были предназначены только для сидения. Так предстояло провести ночь. Пришлось располагаться на полу и на багажных металлических полках. Пограничники были очень удивлены, посреди ночи открывая затемненные купе.

К середине дня были в Белграде. Здесь никто не встречал. Простояв на пустынной платформе больше часа вместе с местными крестьянами, которые целыми семьями, похоже, расположились здесь надолго, решили звонить по телефонным номерам, которые были даны в Москве. Звонить отправился Виктор Смоляков как руководитель группы.

Дозвонились. Приехала совсем молоденькая девушка, которая на ломанном русском языке объяснила, что сегодня выходной день и в «аппарате» никого нет. О времени приезда группы их никто не предупредил.

Девушка посадила всех в поезд на Загреб. Это оказалась обычная электричка из нескольких вагонов, набитых битком самым разным простым людом с собаками, поросятами, курами. Естественно, немногим ребятам повезло с сидячими местами, остальные оставались в проходах. В тамбуре было невозможно повернуться от громоздящихся мешков, тут же спокойно стояла привязанная к ручке двери коза.

В Загреб прибыли поздно вечером. Здесь их уже встречали. Тут же отвезли в вполне приличную гостиницу. После того, как ребята разбросали свои вещи и привели себя в порядок, их пригласили в ресторан гостиницы. Столы были сдвинуты, и состоялось нечто вроде официального приема. Хозяева представились как местное руководство Союза молодых коммунистов. Их было трое, среди них одна девушка, прилично говорившая по–русски. Прежде всего, объяснили, что группу ждали значительно раньше, так как предполагалось, что ребята должны были быть направлены в международные студенческие отряды, строившие большую автомагистраль по призыву президента Тито. Но группа прибыла слишком поздно. Строительство дороги заканчивалось и скоро должно произойти ее торжественное открытие. Так, что делать теперь с группой, они не знали. Предложили пока отдыхать.

— Кажется, мы приперлись не во время и никому здесь не нужны, — заключил Виктор.

На следующий день осматривали Загреб, который оказался красивым современным городом. В центре, рядом с двухбашенным готическим собором (Хорватия — католическая страна) высился стеклянный небоскреб и были расположены современные здания торговых центров и офисов. На улицах обращали внимание на себя регулировщицы дорожного движения в элегантной форме и в белых перчатках. Но больше всего поразили попадавшиеся на пути группы оборванных малолеток, которые выпрашивали сигареты и деньги.

— Вот тебе и заграница! — воскликнул в досаде, оставшийся без сигарет, Ковалев.

Утром сообщили, что группа выезжает в Сплит.

— Это курортный город на берегу Адриатического моря, — объяснила переводчица Мария. — Там вы пробудете несколько дней до открытия автомагистрали. Я еду с вами.

До Сплита добрались вполне комфортно, в вагоне второго класса. В середине дня Мария пригласила в вагон–ресторан, где накормили вполне прилично.

В Сплите ребят разместили в пустующем, по случаю каникул, студенческом общежитии. Комнаты на четырех человек, с поднимавшимися к стене на день кроватями, простыми и удобными. На окнах, вместо стекол, жалюзи, затемнявшие комнату от яркого солнца. На две комнаты — туалет с душем. Но горячая вода отключена. Нагреть воду в общежитии было негде. Это затрудняло бритье и, прежде всего, стирку белья. Столовая закрыта.

На кормление определили в небольшой ресторанчик неподалеку. Хозяин был очень рад. Это был мужчина среднего возраста, среднего роста и средней комплекции. Вскоре он освоил несколько русских слов, хотя русских видел в своем ресторане впервые. Сразу же после первого завтрака, состоявшего из малюсенькой чашечки крепкого черного кофе и небольшой булочки, которую можно было намазать маслом или джемом, ребята поставили вопрос об увеличении рациона. Был достигнут компромисс: со следующего дня подавали яичницу из одного яйца и кофе разрешалось пить без ограничения. Обед был вполне приличный с мясом или рыбой, и обязательно на столе стоял литровый графинчик с сухим вином. Очень скоро ребята заметили, что хозяин заменял графинчик, как только его опорожняли. Это понравилось, и этим стали злоупотреблять. Два графинчика за обедом на четверых стало нормой. Хозяин не возражал.

Вечером можно было всегда зайти в «свой» ресторанчик и выпить чашечку кофе или рюмочку «сливовицы». По вечерам все ресторанчики и бары города были забиты людьми. Они превращались в особые клубы, где проводили время знакомые друг другу люди и бурно обсуждали волновавшие их проблемы. Особо популярной темой был, конечно, футбол. Во время значимых матчей люди выходили на улицы с огромными оплетенными бутылками сухого вина. Не обращая внимания на транспорт, рассаживались прямо на тротуары и вели бесконечные жаркие споры. Вскоре и ребята освоили этот местный обычай, который очень скрасил их по началу однообразную жизнь.

Сплит осмотрели в первые дни. Он оказался небольшим приморским городком, разбросанным на холмах вдоль узкой полосы побережья, чем–то напомнившим Сергею Ялту. Это был старинный город, ведущий свою родословную еще с римских времен. Поразительно было ходить по булыжным мостовым, построенным римскими рабами, и видеть старинные крепостные, сегодня обитаемые, постройки первых веков нашей эры, на окнах которых на веревках сушилось семейное белье. Двух–трехэтажные современные дома стояли рядом с дворцами XVIII–XIX веков. В центре города, недалеко от «рыбного» рынка в средневековом стиле, высился большой Кафедральный собор. Улочки городка между высокими глухими стенами зданий были настолько узкими, что на них постоянно сохранялась прохлада и тень.

В один из первых же дней Сергей неосторожно вышел из такой затемненной улочки на открытую площадь, и сильное солнце буквально ударило по глазам. Его пронзила резкая боль, и он ослеп. Ребята проводили его в общежитие и там закрыли в темной комнате. Зрение к нему стало возвращаться постепенно только на следующий день. Все ребята сразу же приобрели самые дешевые защитные очки.

Набережная, украшенная пальмами и цветовыми газонами тянулась от холма Марьян, где находился городской парк, и завершалась морским пассажирским портом. Вся бухта, которую ограждали небольшие острова, была забита десятками яхт и катеров. Это был город моряков и рыбаков.

Вскоре выяснилось, что все пляжи в городе — платные, а подходы к морю — частные, то есть, огорожены с предупреждающей надписью «private». Пришлось проявить хитрость. Было замечено, что охранник пляжа, который находился недалеко от общежития, приходил на работу и уходил в строго определенное время. Ребята стали приходить на пляж либо до него, либо после него. Перелезали через забор и нагло располагались на досках пляжного помоста (здесь никто не входит в воду прямо с берега). Сторож вскоре заметил эту уловку и перестал закрывать калитку на ночь. Так что, уходя утром, или приходя вечером, ребята вежливо с ним здоровались и иногда обменивались сигаретами.

Сергея сразу же поразило море. Оно было неправдоподобно синим. Вода оказалась очень соленной. При нырянии нельзя было открывать глаза. Но зато было легко плавать. Можно было лежать на спине, не напрягаясь. Температура воды была, наверное, не меньше температуры тела. Во всяком случае, разница никак не ощущалась. А ведь было уже начало сентября. Днем можно было загорать на плоской крыше общежития, но вскоре это надоело. Ребятам больше нравилось сидеть на крыше по вечерам, наблюдая панораму освещенного города и моря, с «плетенкой» вина и с гитарой. Любимой песней всех была: «Над Канадой небо синее…», которую переделали на: «Над Сплитом небо синее…»

Сергей, с кем–нибудь из друзей или один, часто бывал в двух местных кинотеатрах. Один был современный с мягкими креслами и кондиционером в зале, с широким экраном. В этом кинотеатре демонстрировались новые зарубежные фильмы. В старом дешевом кинотеатре, где собиралась простая публика с кульками жареной кукурузы и семечками, где в зале курили и занимались любовными делами, не обращая внимания на соседей, можно было посмотреть старые классические киноленты. Конечно, качество кинопленки и звука были ужасны, но это не имело значения. Выбирали, по возможности, англоязычные фильмы, которые были понятны.

Вообще языковой барьер был преодолен быстро. Хорватский язык, по мелодике произношения, очень похож на украинский. Схватив несколько ключевых слов и фраз, можно было уже понять смысл сказанного. А времени и возможности для общения было более чем достаточно. Когда местные мужики узнавали, что они — русские, отвязаться от них было невозможно, и редко ребята уходили трезвыми. Поэтому приходилось избегать слишком частых знакомств.

Своих соотечественников встретили лишь однажды. Как–то вечером Сергей со своим тезкой сидели в баре и к ним подсели двое немолодых людей и завели разговор на русском языке. Вначале ребята очень обрадовались. Но вскоре заметили некоторую странность в их поведении. Слишком явно чувствовалось недружелюбие к родной стране. Это насторожило, и ребята постарались быстрее покинуть бар.

— Эмигранты, — презрительно изрек Ковалев. — Наверное, власовцы.

Вторая встреча с уже настоящими соотечественниками произошла на советском пароходе «Аджария», который зашел с туристами в Сплит. Сергей с Ковалевым, который до университета плавал «капитаном» на Енисее, поднялись на борт, приведя в смятение вахтенного офицера. Ковалев потребовали капитана или старшего помощника. «Старпом», сам бывший комсомольский работник, быстро разобрался, кто такие «гости» и пригласил к себе в каюту. На следующий день он устроил всей группе экскурсию по пароходу и торжественный обед в кают–компании. Несколько часов ребята побывали «дома». Высыпавшие на палубу туристы завидовали им, а ребята — туристам, которые через несколько дней будут на Родине. Им уже стала надоедать однообразная заграничная жизнь. Это — как задержаться в гостях надолго.

Казалось, хозяева о них забыли. Но вскоре все изменилось. В Сплит нагрянули Ягода и Володимир, которые были в полном восторге от своей поездки в Ленинград. Они сообщили, что руководство решило продлить их пребывание еще на две недели. Но присутствие советских студентов на торжественном открытии автомагистрали им. Броз Тито сочли неуместным.…

На следующий день Володимир вернулся в Загреб, а Ягода осталась. Теперь группа почти каждый день куда–нибудь выезжала.

Сначала осмотрели северо–западное побережье от Сплита. Посетили развалины античного города Солин, напоминавшие Сергею севастопольский Херсонес. Поднялись на гору к средневековой крепости Клиш, похожую на крепость в Судаке. Побывали в прекрасном городке Трогир со средневековой крепостью и замковой архитектурой. Затем был Примоштен, который располагался на крошечном полуострове, выдававшемся в море и соединявшимся с берегом узкой полоской суши. Это был красивейший курортный городок. На юго–восток от Сплита осмотрели городки Омиш и Писак. Это — большие приморские поселки…

Вообще восточное побережье Адриатического моря, которое в Югославии называлось Далмацией, очень напоминало Сергею Южный берег Крыма. Только здесь было много островов и прибрежные горы значительно ниже крымских.

Везде пребывание начиналось с приема в местной мэрии. Ритуал был одинаковый: та же чашечка кофе и непременная рюмочка «сливовицы», которую при желании можно было повторить. Таких приемов иногда за день было по два–три. Поэтому ребята ходили под палящим солнцем пьяненькие и голодные.

В связи с этим однажды случился комичный случай.

Как–то после трудного экскурсионного дня ребят повезли на автобусе в горы, где в лесу находился очень уютный ресторан. Здесь расположились надолго. Обед плавно перешел в ужин. В перерыве пели русские песни, гуляли по лесу. В общем — отдыхали. Конечно, как всегда, молодого вина на столе было без ограничений, и никто не считал, сколько он выпил. У всех было прекрасное настроение, с которым под вечер собрались возвращаться. Но когда уже рассаживались в автобусе, кто–то крикнул:

— Ковалева нет!

С Сергея моментально слетел хмель.

Это надо себе только представить, как в горном лесу найти в начинавшихся сумерках человека, если он прилег где–нибудь под кустиком отдохнуть!

После получаса бесплодных поисков и криков Виктор принял решение.

— Все искать бесполезно. Спускаемся вниз в город и сообщим полиции о случившемся.

Настроение у всех было, конечно, испорчено. Ехали медленно, внимательно выглядывая в открытые окна по сторонам лесной дороги. И вот через некоторое время шофер спокойно произнес:

— Вот он.

Автобус остановился. Все высыпали из него и то, что увидели, вызвало у них гомерический хохот. Недалеко впереди парень спокойно топал по дороге… на четвереньках. Когда к нему подбежали и подняли, он вполне спокойно спросил:

— Чего вы так долго ехали?

Уже в автобусе на вопрос Сергея:

— Ты, почему шел на четвереньках?

Ответ приятеля его сразил:

— Я устал, а надо было идти.

Он, оказывается, вышел «прогуляться» и подождать автобус впереди…

Однажды утром всех погрузили на небольшой теплоход и вместе с другими пассажирами вывезли из Сплита. На пароходе было много туристов, главным образом, говоривших по–немецки. Ребята расположились прямо на палубе среди местного населения и его груза. Пароход вышел в море между двумя островами и взял курс на юг вдоль побережья среди Далматинских островов. Море было спокойно, прибрежные виды и ландшафт островов великолепны.

Неожиданно в вечернем свете приближавшегося к морскому горизонту солнца Сергей увидел впереди необычный город. Он уже стал привыкать к красоте приморских городов, но то, что предстало перед ним, поражало его воображение.

Это был Дубровник!

Прямо от кромки прибоя, как единая глыба камня, поднимался город–крепость. Мощные оборонительные башни с бойницами охраняли подход к причалам пристани, от которой в город можно было попасть только через арочные ворота в крепостной стене, опоясывавшей весь город. На одном из прибрежных утесов возвышался над морем средневековый замок. За крепостными стенами в центре города были видны купол большого кафедрального собора и высокая квадратная башня с часами городской ратуши.

Пароход подошел к пристани, которая напомнила Сергею картины итальянских мастеров. Ребята, вместе с другими туристами, спустились по деревянному трапу и вошли через крепостные ворота в город. Они медленно прошли по центральной улице мимо собора и ратуши, и вышли к замку. Здесь его называли «замком Гамлета». Он оказался мощной крепостью, стены которой возвышались над морем на пятнадцать–двадцать метров. Ширина стен со сторожевыми башнями на верху позволяла разминуться сегодня двум небольшим автомобилям. С берега крепость была окружена глубоким, сейчас заросшим травой и кустарником, рвом, через который был переброшен подъемный мост.

Ночевать ребят распределили по частным домам. Сергея с двумя приятелями хозяева встретили как родных и ни как не могли поверить в то, что они настоящие «русские» и что они недавно видели Красную площадь и Кремль. Потом начались воспоминания о войне. Хозяин с большим уважением отзывался о советских солдатах, воевавших в Югославии, потому что сам партизанил у Тито. За бутылочкой «сливовицы» прошла почти вся ночь.

На следующий день, после прогулки по городу и купания на отличном пляже, ребята покидали этот город с чувством сожаления.

После этого была Черногория. Они посетили родной город Броз Тито — Титоград. Сам небольшой современный город не произвел на Сергея особого впечатления. Больше запомнилось посещение судостроительной верфи Котор. Это была первая встреча с «рабочим классом». Принимали их в профсоюзном комитете завода. Как понял Сергей, партийных организаций на предприятиях в этой стране не было. Председатель профкома показал им в окно своего небольшого кабинета на стоящее против завода на площади здание и сказал:

— Там хозяева — коммунисты, а здесь — мы.

Им терпеливо объяснили, что такое «югославский социализм». Например, собственником завода, на котором они находились, было не государство, а производственный коллектив, чьи интересы выражал профсоюз. Уважение к Тито, как личности, было безгранично. После традиционного кофе главный инженер завода показал стапеля, на которых стоял почти готовый танкер для советской страны.

Затем их повезли в горы, на Динарское нагорье, где в последний год войны шли тяжелые партизанские бои. Сейчас здесь был праздник. Нарядно одетые в национальные костюмы люди с музыкой, песнями и танцами веселились прямо на зеленных склонах холмов. Здесь же была устроена ярмарка народных ремесел. Но к приезду иностранцев люди отнеслись настороженно. И ребята постарались быстрее покинуть чужой праздник.

Пребывание в Югославии приближалось к концу. Группа покинула гостеприимный Сплит и переехала в Загреб. Здесь их разместили в приличной гостинице и предоставили самим себе.

Вечер Сергей провел в гостях у Ягоды. Она жила в маленькой однокомнатной квартирке в центре города. Комната была очень скромно обставлена. Его удивило отсутствие книг, и поразила миниатюрная кухня, совмещенная с ванной, которая была отделена только полиэтиленовой занавеской. Ягода объяснила:

— Так живут многие в Загребе, потому что квартиры здесь очень дорогие.

Время прошло за разговором обо всем. Она вернулась из Союза с сильными впечатлениями и засыпала Сергея вопросами. Ее многое восхищало, но многое было непонятно.

— Почему вас не уважают в собственной стране? Почему в такой богатой и культурной стране народ живет бедно и поведение людей бескультурно?

Увидев благоустроенную и доброжелательную Югославию, Сергей понимал, почему Ягода задает такие вопросы. Но ответить на них откровенно он не мог, хотя теперь задумывался над многим, что раньше казалось ему самоочевидным.

На следующий день все отправились за покупками. Ребятам еще в Москве обменяли «ленинские десятки» на югославские «динары». В Загребе было два типа магазинов. Одни — большие, так называемые «народные», похожи на советские универмаги. Здесь товары были сравнительно дешевыми. Продукты — значительно дороже. А вот в маленьких частных, «кооперативных», магазинчиках, — тут же рядом, на соседних улочках, — цены были во много раз выше.

Сергей купил себе вполне приличный черный костюм (свой первый в жизни костюм) и белую нейлоновую рубашку. Почти все купили какие–то книги, конечно, на английском языке. Удержаться было невозможно. Сергей приобрел «Архипелаг ГУЛАГ» и Оксфордский словарь. Видя все это изобилие в магазинах, очень трудно было отделаться от навязчивой мысли, почему у нас этого нет?!

Вечером состоялся прощальный ужин в одном из уютных ресторанчиков города, снятом на всю ночь. Здесь ребята встретились со многими из югославской группы, побывавшей в Ленинграде. Вечер прошел прекрасно. Выпито было очень много. Пели русские, югославские песни, танцевали под оркестр. Говорили на разных языках, кто какой знал или понимал.

В связи с этим с Сергеем произошел забавный случай. В разгар вечера к нему подсели два незнакомых югослава, здорово уже «поддатые» (или «прикидывавшиеся») и завели странный разговор, из которого он понял, что они приняли его за «своего», т. е. «кэгэбешника». Он рассмеялся и спросил:

— С чего это вы пришли к такому выводу?

Их ответ был оригинальным.

— Ты, — сказал один, — все понимаешь, но делаешь вид, что не знаешь нашего языка.

— А еще, ты пьешь наравне со всеми, а не пьянеешь, — добавил уверенно другой.

На это возразить Сергею было нечего. Оно так и было. За месяц пребывания в стране он, действительно, вполне сносно начал понимать хорватский и сербские языки, но говорить на них, естественно, не пытался. А пить он в то время умел. Иначе на комсомольской работе долго не удержишься. Не мог же он сказать своим собеседникам: «Ребята, вы ошиблись, я — не тот, за кого вы меня приняли. А тот — совсем другой и сидит за столом рядом с вами, не догадываясь, кто вы такие». «Рабочий» с Кировского завода набрался уже так, что лез ко всем, пытаясь «объясниться», что он «свой парень» и всех «любит».

Разошлись лишь под утро.

Поздним утром отбыли в Белград. На вокзале провожали Володимир и Ягода, которая неожиданно расплакалась. У Сергея на душе было грустно, хотя он, как и все, пытался это скрыть, дурачась и шутя.

В Белграде их встретили вежливо, но, по–прежнему, холодно. До поезда оставалось несколько часов и все отправились осматривать город, который Сергею очень понравился своей грандиозностью и официальностью. Особенно — центр, где находился парламент, «Скупщина». Вечером, загрузились в «Восточный экспресс»: Париж — Стамбул, они покинули страну, ставшую Сергею очень близкой.

Вагон оказался набит турками–гастарбайтерами, возвращавшимися из ФРГ домой. Их «кофрами» и сумками были заставлены коридор и все купе снизу до верху. Мужчины были огромны по своим размерам, обвешаны золотом везде, где можно было его прицепить. Они встретили ребят радушно. Пытались потесниться, чтобы усадить их между собой. Наконец, к ночи они затихли и можно было немного подремать.

В Будапешт прибыли утром. Весь день был свободен. Обменяв последние динары на пфенниги, сдали вещи в камеру хранения, и все отправились гулять по городу, в котором Сергей жил 20 лет тому назад, когда его отец здесь служил.

От вокзала Сергей с Ковалевым прошли по красивой улице Ракоши. Здесь он догадался зайти в гостиницу и попросить (на английском языке) карту города. Затем они вышли на набережную Дуная. Будапешт, чем–то напоминавший Ленинград, разделен Дунаем на два города: Буду и Пешт. Прошли по красивейшему мосту «Елизабет» на берег Буды и углубились в парк. Справа был виден архитектурный комплекс средневековой Будейской крепости. На площади «Москвы» повернули назад к Дунаю и перед ними, на том берегу, открылся вид на потрясающее по своей готической архитектуре здание парламента. По мосту перешли на остров Маргит, находившийся посреди Дуная. Это — место отдыха будапештцев. Здесь было полно гулявших людей, семьями расположившихся прямо на лужайках или под деревьями с вином и закуской. Сергей вспомнил свою фотографию сорок шестого года, на которой трехлетний мальчишка с родителями был снят на одной из этих лужаек…

К вечеру все собрались на вокзале. Спокойно загрузились в Московский поезд. И отбыли на Родину. Ночью — знакомый Чоп. На время замены колесных тележек и таможенного осмотра ребят попросили выйти из вагона с вещами, и провели в пустую комнату на вокзале. Здесь они оставили вещи, и пошли гулять по спящему городку. Когда пригласили на посадку, все быстро разобрали свои вещи и вернулись в вагон. Сразу же завалились спать, довольные тем, что избежали осмотра вещей.

Утром Сергей проснулся от бесцеремонных толчков. Выяснилось, что ночью в Чопе был оставлен в вокзальной комнате мешок, в который ребята сложили свое белье. В этот большой белый мешок, на котором было красными буквами написано: «Made in USA», были сложены так же приобретенные книги, полагая, что пограничники не будут копаться в грязном белье. Они и не копались, но теперь обязательно заглянут… Идея была Сергея. И пострадавшие высказали ему все, что они о нем теперь думали. Правда, книжку Солженицына он, все–таки, провез в кармане своего пиджака.

Еще одной неприятностью для всех оказалось полное отсутствие советских денег. Никто об этом не подумал. А значит, все были обречены в дороге на голодное существование. Оставалось только отсыпаться, валяясь на полках…

За все время путешествия Сергей не раз вспоминал о Галине, но боль под воздействием сильных впечатлений постепенно затихала…

ДОНОС

В Ленинграде друзья встречали их как героев. Разговорам не было конца.

Когда на следующий день, после занятий, Сергей пришел в Комитет, Марк сразу пригласил его в себе в кабинет.

— Как съездил? — сухо спросил он, подавая руку.

— Нормально, — настраиваясь на деловой разговор, ответил Сергей.

— О твоей поездке поговорим подробнее на Комитете. А сейчас, вот что… — Марк вышел из–за стола и начал ходить по комнате. — На тебя поступил донос.

Сергей улыбнулся. У него сразу в голове мелькнула мысль о «рабочем» с Кировского завода.

— Какой донос? Поездка прошла без проблем. Все ребята вели себя вполне нормально. Я — то же. — Говоря это, Сергей уже понял, что «рабочий» не мог так быстро написать на него донос, да и разговаривали бы с ним тогда не в этом кабинете.

— Я тебе сказал, — раздраженно произнес Марк, — что разговор о поездке будет позже. Пришло письмо от гражданки Сафоновой.

— Ну и что? Я не знаю никакой гражданки Сафоновой. Сколько ей лет? — попытался пошутить Сергей.

— Я не знаю, сколько ей лет, — еще больше раздражаясь, сказал Марк. — Но она тебя очень хорошо знает. Хотя и живет в каком–то городишке под названием Семенов. На, читай!

И Марк протянул Сергею несколько исписанных листов бумаги, к которым скрепкой был прикреплен конверт. Сергей взглянул на конверт и понял, что письмо от матери Галины, фамилию которой он, действительно, не знал. Письмо было адресовано в партком Университета.

«Уважаемый секретарь парткома университета, — начиналось письмо, — пишет Вам…» И дальше шло подробное описание трудной жизни по воспитанию дочери, которой мать мечтала дать высшее образование, не жалея своих сил. Женщина описывала свою радость от того, что ее дочь удачно вышла замуж за «замечательного и заботливого человека», который «очень любит ее». Непонятно было из письма, кого «любит» — жену или тещу? Длинное письмо заканчивалось словами возмущения в адрес того «негодяя», с указанием имени и фамилии, который хочет разрушить «дружную» семью ее дочери и сделать «сиротой» ее малолетнюю дочь. «Как может такой мерзавец возглавлять комсомол университета?!». Дальше шли простонародные проклятия на его голову.

Прочитав письмо, Сергей поднял глаза на Марка.

— Кольцов это читал? — спросил он.

— Конечно. Письмо ведь адресовано ему. Оно пришло, когда ты был в Югославии.

— Ну, и что он сказал?

— Ничего! Он просто передал это письмо мне.

— Что я теперь должен делать?

— Не знаю, — уже успокаиваясь, ответил Марк. — Это — правда?

— Если не обращать внимание на брань, то — правда.

— И ты, можешь так спокойно об этом говорить?

— А что ты хочешь? — теперь уже начал злиться Сергей. — Чтобы я врал или каялся?

— Ну, в общем, так, — Марк сел за свой стол. — Звони Кольцову и объясняйся с ним. Ты, я думаю, понимаешь, что для тебя значит это письмо.

— Не буду, — резко ответил Сергей.

— Как?!

— Если он сочтет нужным, он вызовет меня сам. Мне сейчас важно знать твое мнение.

— Хочешь знать мое мнение? — вновь вскочил из–за стола Марк. — Ты — идиот! Ты из–за чужой жены испортил себе блестящую карьеру. Ты понимаешь, что это — а м о р а л к а!

— Нет, не понимаю, — спокойно ответил ему Сергей. — Мне, что написать тебе заявление о сложение с себя обязанностей секретаря Комитета?

— Дурак! При чем здесь заявление? Ты сам знаешь, что теперь тебе дорога в комсомоле закрыта.

В это время раздался телефонный звонок. Марк снял трубку.

— Здравствуйте, Николай Дмитриевич. Да, он сейчас у меня.

Сергей взял у него трубку и услышал голос секретаря парткома.

— Сергей, здравствуй. Можешь ко мне зайти?

— Здравствуйте, Николай Дмитриевич. Да, конечно, я сейчас буду.

Не попрощавшись с Марком, Сергей вышел из его кабинета.

Проходя по Университетской набережной, он вспомнил, как почти полгода тому назад он шел в партком для того, чтобы услышать предложение, от которого он не сможет отказаться. Как давно это было! Сейчас его ждал, наверняка, другой прием…

Секретарь парткома встретил его спокойно. Поздравив с возвращением, он сказал:

— Ну, а теперь рассказывай, как ты дошел до жизни такой?

Сергей начал рассказывать. Он старался быть кратким, но рассказ получился долгим. В конце его Кольцов, как бы утвердительно, спросил:

— Значит, ты ее любишь? А она тебя?

— Я — да, а она не знаю.

— Вот в том–то и дело, — резюмировал секретарь.

Они помолчали. Наконец Кольцов–старший подвел итог разговора.

— Ладно, иди работай и учись. У тебя есть дела поважнее. Пора готовить перевыборную конференцию. А об этом, — он показал на письмо, которое Сергей держал в руке, — знаем только мы трое. И пусть так и останется. А ты постарайся все это забыть. Держись, Сережа!

Сергей вышел на набережную и медленно пошел к Дворцовому мосту. В общежитие идти не хотелось. Никого он сейчас не хотел видеть.

Он долго бродил по городу. Вечером вернулся в общежитие. В комнате никого не было. Он лег на свою кровать и почувствовал, что на него падает потолок. Он потерял сознание…

Вероятно, он так пролежал недолго. Когда пришел в себя, понял, что оставаться одному нельзя. Он встал и пошел в комнату, где жил Пушкарев. Он был один. Они пили почти до утра…

…Дни шли своим чередом. Сергей втянулся в учебу. На четвертом курсе пошли специальные предметы. Появился курс «Современной буржуазной философии», который читал весьма требовательный доцент Кейсель. Учебников по этому предмету не было и быть не могло. Преподаватель требовал, что бы студенты готовились к семинару по «первоисточникам», т. е. читали статьи в журналах на тех иностранных языках, которыми владели. Сам он, кажется, знал все европейские языки. Курс социологии интересно читал только что вернувшийся из стажировки в Англии молодой преподаватель Ядров. Что–то там заграницей произошло, поэтому вокруг него веял ореол таинственности. Интереснейший спецкурс читал Игорь Семенович Кун. И, конечно, шеф Сергея начал свой новый курс по «Морфологии искусства». В общем, Сергею было интересно на факультете. Но Комитет требовал своего времени.

От Галины пришло короткое письмо, в котором она сообщала, что переводится на заочное отделение и в Ленинград сейчас не приедет. Сергей на письмо не ответил, а лишь вложил в конверт письмо ее матери и отправил.

Через некоторое время его вызвал в партком Кольцов и спросил:

— Ты собираешься вступать в партию или передумал?

— Да, — замялся Сергей, — после того, что произошло… Я не знаю…

— А что произошло? — раздраженно спросил секретарь. — Ничего не произошло. Понял?

— Понял.

— Вот и хорошо. Начинай обычную процедуру прохождения. Ты знаешь. С секретарем партбюро факультета я поговорю. Он тебя поддержит. С партийными рекомендациями проблем не будет. Получишь комсомольскую рекомендацию и вперед… Скоро конференция, поторопись.

Сергей был удивлен и благодарен Кольцову.

Сначала он переговорил с Марком.

— Да, у меня уже был разговор с Кольцовым. Если твой вопрос с партийностью будет решен, готовься принимать у меня дела.

— Да, брось, ты, — не придал этим словам значения Сергей, — мы еще с тобой вместе поработаем.

Потом состоялся разговор с Игорем Толкуновым. Игоря Сергей знал хорошо. Они жили в одной комнате и Сергей считал, что у них нормальные отношения. По его рекомендации Игоря только что выбрали комсоргом курса. Здесь не должно быть никаких проблем. Но Толкунов неожиданно поставил ультиматум:

— Так, в партию мы вступаем вдвоем, либо никто.

Сергей опешил.

— Я не решаю такие вопросы. Ты же знаешь, что на прием в партию существуют строгие квоты. На весь университет такую квоту дают лишь на несколько человек в год.

Игорь усмехнулся.

— Ты хочешь быть членом партии? Мне то же это надо. Мы скоро заканчиваем факультет. И распределение наше будет зависеть от партийности. Не прикидывайся, что ты этого не знаешь. Себе место в аспирантуре ты уже обеспечил. А я не хочу ехать в какой–нибудь Благовещенск на Амуре.

Сергей пришлось рассказать все Марку.

— Да, твой комсорг — конечно, прощелыга. Но ты ничего не докажешь. А без комсомольской характеристики тебе не пройти. Не может быть, чтобы вся комсомольская группа его поддержала. Ну, скажи ему, что его кандидатура будет рассмотрена позже.

Толкунов, вроде бы, остался доволен полученным ответом. Но то, что произошло на комсомольском собрании, застало Сергея врасплох.

После того, как Толкунов сообщил об обсуждаемом вопросе, выступило два–три человека, с которыми у Сергея не было никаких «особых» отношений. Они неожиданно обрушились на Сергея с критикой за «зазнайство», за «высокомерие», за «отрыв от коллектива», наконец, за «систематические пропуски занятий» и прочее. Все это было, конечно, очень неприятно слышать, но, в глубине души Сергей понимал, что, вероятно, в чем–то они правы. Он действительно слишком увлекся комсомольской работой и «Меньшиковский дворец» оторвал его от факультета. Но в последнее время он старался преодолеть этот разрыв, и, очевидно, не успел. Выступили Ковалев и Ботвин, которые пытались по–своему «защищать» Сергея. Пока ничего не предвещало катастрофы. Но вот, поднялся Толкунов.

То, что он говорил, повергло Сергея в шок. Он вроде бы говорил то же самое, что и другие до него, только расставляя более жесткие акценты. И с какой злостью! Как будто обличал «врага народа»! В заключение своего страстного монолога он выкрикнул:

— И вообще, Кольцов — аморальный тип. Он на глазах у всех нас жил с чужой женой и тем самым пытался разбить «счастливую семью», чуть не «оставил сиротой маленького ребенка». Ему не место не только в партии, но и в комсомоле!

Сергей был поражен: Толкунов цитировал письмо матери Галины. Откуда он узнал?!

После выступления комсорга прошло голосование. Большинство группы проголосовало за отказ в рекомендации.

На собрании присутствовал новый секретарь факультетского комбюро пятикурсник Юра Петров, сменивший Валеру Воронина, которого Сергей даже не предупредил о предстоявшем собрании. С Юрой Сергей был хорошо знаком как с другом Воронина, не раз они проводили время вместе за преферансом. Сейчас он сидел молча.

Сергей не пытался оправдываться. У него не было слов. Он был сломлен. Да, очевидно, он был виноват в том, о чем говорили ребята. Но ведь он — не мерзавец, каким его здесь представили. И как те же ребята, с которыми он вместе не один год пил и ел за одним столом в общежитии, которых провожал со стройотрядами, с некоторыми он лазил через забор на пляж в Сплите, — столь легко его предали?!

В общежитие в этот вечер Сергей не вернулся. Он уехал в Гатчину к Воронину. Тот был возмущен, но не очень удивился.

— Я ожидал чего–то подобного, — сказал он. — Ты, действительно, слишком резко и далеко оторвался от «них». Коллектив этого не прощает. Он любит сереньких, средненьких, таких, как все. Но я не думал, что они поступят с тобой так по–свински. Ведь каждый из них в отдельности — нормальные ребята. Но откуда Толкунов узнал о письме? Кому, кроме меня, ты рассказывал о нем?

— Ты знаешь, — медленно произнес Сергей, — я сам всю дорогу в электричке думал об этом. О письме знали только трое: Кольцов, Марк и ты. Никому из вас не нужно было разглашать содержание письма. Да, и тогда бы о нем стало известно раньше…

— Послушай, Сергей, но ведь ты мне рассказывал, что в тот день ты пил с Пушкаревым. Ты, наверняка, ему что–то сказал. Не могли вы всю ночь пить молча! Вспомни!

— Да, ты прав, — согласился, подумав, Сергей. — Я тогда был не в себе и мог ему рассказать. Но Слава не мог меня предать! Ты же знаешь, чем он мне обязан. Мы же друзья!

Валера промолчал. В тот вечер они пили спирт. Но хмель Сергея не брал…

На следующий день состоялось неизбежное объяснение с Бушмакиным. Марк отнесся к случившемуся крайне нервно.

— Черт возьми, — выругался он. — Как это некстати. Накануне перевыборной конференции.

— Марк, ты что, ничем не можешь мне помочь? — удивился Сергей. — Ты же меня знаешь не первый год! Ты можешь поставить вопрос о проведении факультетского комсомольского собрания. В конце концов, именно оно дает рекомендацию как первичная организация. Не мне же ставить этот вопрос! Ведь никто на факультете не знает, чем я здесь занимаюсь. Может быть, действительно, — только любовными шашнями. Ты же можешь выступить на этом собрании. Я уверен, ребята к тебе прислушаются. Они поймут, поддержат.

— Нет, — твердо сказал Марк, — я вмешиваться не буду. Это — твое личное дело. Иди к Кольцову. Расскажи ему все. Он ведь обещал тебе поддержку.

— Ты что! В своем уме? — возмутился Сергей. — Ты испугался за свою репутацию накануне перевыборной конференции, а я должен идти к секретарю парткома, которого я подставил. Как ты себе это представляешь? Я приду и скажу: «Уважаемый Николай Дмитриевич, я распустил язык и оказался в полном дерьме, вытащите меня из него, пожалуйста». Так что ли?!

— Ну, как знаешь, — буркнул Бушмакин.

Сергей понял, что дальнейший разговор бесполезен.

КОНФЕРЕНЦИЯ

Сергей занимался подготовкой к конференции как секретарь по оргработе. Этому предшествовало проведение перевыборных собраний на всех десяти факультетах, которые он «курировал». Главной его задачей был подбор кандидатов на выборные должности, контроль за оформлением отчетов и других документов. И многое другое. Неоднократно на заседаниях Комитета обсуждался вопрос о его новом составе.

Сергей заявил Бушмакину твердо:

— Выдвигать свою кандидатуру на перевыборы не буду. После того, что произошло на факультете, я считаю, что не имею морального права.

Марк не настаивал.

Кринкин, не знавший подробностей произошедшего, был удивлен:

— Сергей, ты не прав. У тебя хорошие перспективы. Ну, сорвалось с приемом в партию, вернемся к этому на следующий год. У тебя же вся работа налажена. Особенно по строительным отрядам. О тебе знают в ЦК. Не надо тебе уходить!

Но Сергей принял решение. С Кольцовым–старшим он больше не встречался. Тот ему не звонил. Бушмакин, наверняка, сообщил ему об итогах комсомольского собрания…

Комсомольская конференция должна была проходить в Актовом зале Академии наук, который любезно предоставили соседи. Сергей занимался переговорами по этому поводу и подготовкой всех необходимых для работы условий. От содоклада он отказался и передал все материалы по студенческим строительным отрядам Бушмакину.

В день открытия стояла прекрасная октябрьская погода. Осень в Ленинграде была любимым временем года для Сергея. Суетное нежаркое лето с постоянными дождями уже ушло, а долгая снежная, но промозглая зима еще не наступила. Природа как бы отдыхала. Город был окрашен в небесно–голубой и оранжево–золотой цвета. Солнце светило щедро, но спокойно. Прохладный ветерок тянул с Невы.

Сергей прошел из общежития по Васильевской стрелке и подошел к парадному подъезду здания Академии в классическом стиле. Он поднялся по лестнице и открыл массивную дверь. Из вестибюля по широкой мраморной лестнице с балюстрадой он прошел мимо площадки с большим мозаичным панно Ломоносова «Полтавская битва» к входу в зал. Осмотрев от двери помещение, украшенное плакатами и флагами, он поднялся на сцену, где его ждал комендант. Сергей еще раз проверил работу микрофонов. В общем, все было в порядке.

Вскоре подошли ребята из мандатной комиссии и стали прибывать делегаты конференции. В зале стоял шум от взаимных громких приветствий и разговоров, через ретрансляторы звучала музыка комсомольских песен. Сергей занял удобное место в задних рядах зала. К нему постоянно подходили знакомые ребята, поговорить было о чем.

После того, как Марк объявил о начале конференции, зазвучала песня неофициального комсомольского гимна: «Не расстанусь с комсомолом. Буду вечно молодым!» Весь зал встал и подхватил слова песни. Сергей почувствовал, как его охватила волна душевного подъема, чувство сопричастности к большому коллективу, мощную энергию которого он сейчас ощущал, как будто попал в сильное магнитное поле…

Доклад Бушмакина, над которым они просидели поздними вечерними часами, был содержателен и четок. Марк не упустил ничего, что было сделано университетским комсомолом за два года. Особое место в докладе было уделено успехам студенческих строительных отрядов. Здесь были названы многие имена, но имя Сергея названо не было.

После доклада Сергей сделал краткое сообщение мандатной комиссии, которое было утверждено. Конференция шла по задуманному сценарию…

В конце дня должны были состояться выборы нового состава Комитета. После того, как ведущий конференцию секретарь горкома Кринкин огласил со сцены список кандидатов, из зала раздались удивленные голоса:

— А Кольцов?

— Почему в списке нет Кольцова?

Многие стали оглядываться на задние ряды, где сидел Сергей. Некоторые встали со своих мест, готовые выйти на сцену.

Кринкин стоял за трибуной, молча глядя на Сергея через зал. Бушмакин за столом президиума опустил голову и перебирал какие–то лежавшие перед ним бумаги.

Сергей испытывал странное внутреннее напряжение. Как будто кто–то закрутил у него внутри пружину до отказа и она вот–вот может лопнуть. Он понимал, что, если он сейчас промолчит, то его фамилия будет включена в список кандидатов и при тайном голосовании он пройдет в новый состав Комитета. В то же время он чувствовал, что наступил решающий момент в его жизни. Либо он остается на комсомольской работе, либо навсегда покидает ее. Он должен принять решение…

Сергей резко встал и быстро направился к сцене. Весь зал, как ему казалось, провожал его глазами. Он подошел к трибуне, которую уступил ему Кринкин, отошедший на два шага. Он посмотрел в сторону стола президиума на Кольцова–старшего. Взгляд секретаря парткома был ему понятен: «Поздно, Сергей! Принял решение — держись!»

И Сергей, преодолев волнение, начал говорить.

Он поблагодарил всех за совместную двухлетнюю работу, назвав имена многих из присутствовавших в зале. Вдруг увидел в первых рядах зала напряженные глаза Пушкарева и какая–то догадка мелькнула у него в голове. Затем он объяснил, что он сам попросил не включать свою фамилию в список для голосования, так как решил временно прервать комсомольскую работу. За это время у него возникли серьезные проблемы с учебой и, кроме того, он хочет попробовать себя в научно–исследовательской работе.

Сергей чувствовал, что его слова звучат для этой аудитории неубедительно. Тогда он произнес:

— Я прошу всех тех, кто по–прежнему относится ко мне с уважением, понять меня и не настаивать на включении моей фамилии в список кандидатов.

Со сцены он сошел при полном молчании зала. На этот раз ребята его поняли. Он прошел по проходу между креслами и вышел из зала. Его трясло. Бегом спустившись по лестнице, он выскочил на улицу. Здесь он, перейдя улицу, подошел к парапету набережной и закурил. По–прежнему ярко светило солнце. Над Невой, сопровождая катера, летали чайки. Сергей посмотрел на Адмиралтейство напротив. Он подумал о том, как в ночь на 8 марта после бала они с Галиной, Валерой и Риммой остановились здесь у сфинксов, и какое у них было прекрасное настроение! Как они тогда верили в себя!

Сейчас он был один и ему было очень плохо…

Неожиданно Сергей вспомнил, что у него сегодня день рождения!

ЭПИЛОГ

…Выборы нового состава прошли без проблем. Пушкарев был избран в Комитет комсомола и стал вторым секретарем по оргработе, т. е. занял место Сергея. Через год Пушкарев уже был первым секретарем Комитета. Поступил в аспирантуру к Н. Д. Кольцову. Женился и стал ленинградцем. Впоследствии сделал хорошую карьеру.

Комитет комсомола все–таки из Меньшиковского дворца «выгнали» и перевели во «флигель Попова» во двор Главного корпуса университета…

Сергей больше там никогда не бывал.

КУБИНСКИЙ ДНЕВНИК

Сергея Кольцова

27 октября, 1966. Москва

В 22.10 мы вылетели из Шереметьево международный рейсом 047 Москва — Гавана. Летим на Ту‑114, бортовой номер № 7642. Позади прощание с ребятами в Ленинграде, сумасшедшие дни в Москве, «отеческие напутствия» в ЦК ВЛКСМ, обед в ресторане «Метрополь» (на последние «подъемные» деньги) и скетч–ужин в ресторане аэропорта (коньяк, икра и яичница). Последними вбегаем по трапу (после «вежливого приглашения» прямо у столика ресторана). Отличный ужин на борту почти в полночь. В первом часу — аэропорт Мурманска. Снег, мороз — отправили прощальные открытки. В три часа вылетели из Мурманска.

Предложение из Москвы выехать на Кубу в составе «комсомольской группы» явилось для меня полной неожиданностью, так как я уже год не был связан с комсомольской работой и решил, что обо мне уже забыли в ЦК. Оказывается, не забыли. Не задумываясь о последствиях (5‑й курс университета!), сразу дал согласие. Вскоре узнал, что в нашей ленинградской группе всего три человека, и один из них мой друг Николай В. Как к нам попал Яша Р., студент третьего курса, никогда никакого отношения к комсомолу не имевший, для нас было загадкой. Собирались недолго. Выехали в Москву «без приглашения». В Москве жили в гостинице ЦК ВЛКСМ. Занимались оформлением документов, что оказалось хлопотным делом, и ждали самолета. В Москве навестил своих «троюродных» сестёр, с которыми уже давно не виделись. В Ленинград уже не возвращались…

Вместе с нами летят трое московских ребят с философского факультета МГУ. С нами в самолете группа советских специалистов и кубинская актерская труппа. Протяженность трассы 10 тыс. 805 км., летим на высоте 9000 м. со скоростью 900 км/час. Полет продлится 19 часов без посадки. Ночью — великолепная картина белого безмолвия облаков, освещенных луной. Получили красивые Свидетельства о пересечении Полярного круга. Солнце появилось в 1‑м часу дня (по московскому времени) над океаном. В разрыв облаков видели Атлантику (и корабль). В пятом часу увидели Кубу.[1]

28 октября, Гавана, 1‑й день

В 9 часов утра, по гаванскому времени, самолет опустился в аэропорту «Хосе Марти» в Гаване.[2] Грандиозная встреча наших спутников–артистов и весьма холодная встреча нас («не ждали!»). Три часа просидели в аэропорту. Знакомство с русской девушкой Тамарой. Наконец–то нас забрали. От аэропорта до города около 20 км. Вся трасса украшена флагами и макетами шахматных фигур: в Гаване проходит XVII международная шахматная олимпиада. Много бюстов Хосе Марти. Привезли нас на виллу сбежавшего врача. Очень приятный домик на calle F между 7 и 9 улицами. Мы трое получили просторнейшую комнату с такими же просторнейшими кроватями. Разобрали чемоданы, приняли холодный душ, пообедали и пошли осматривать город. Вышли на берег океана. Красивая большая волна накатывает на рифовый берег. Вдоль берега идет набережная–автотрасса (Malecon). Я чуть не стал жертвой набежавшей ребятни: девчонки и мальчишки от 5 лет и старше просят сигареты. Быстро понял, чем это мне грозит. Урок стоил шести сигарет. Идем по набережной. Восхитительны проносящиеся на довольно больших скоростях машины. Такое впечатление, что это авто–парад всевозможной доисторической утвари, при этом ее состояние, очевидно, небезопасно для жизни самих водителей. Сворачиваем с набережной и углубляемся в город. Никакой закономерности в расположении домов: некоторые виллы–коттеджи довольно хорошо сохранились, но большинство в обветшалом состоянии. Среди них неожиданно вырывается красавец–небоскреб. Ближе к центру вышли к гостинице «La Habana Libre». Здесь совершенно другая жизнь. Шикарные кафе, клубы и рестораны, восхитительная реклама. Уже вечер. На фасаде гостиницы ярко освещенная неоновая шахматная доска. Здесь проходит шахматный матч. Болельщиков на улице перед доской много. Стемнело очень быстро. Забежали в книжный магазин: кое–что есть — Ленин, Мао — Дзедун, современный театр и пр. Значит, на Кубе есть литература. Быстро вернулись домой. Ужин нам подали в 8 часов, после этого легли спать. Все проснулись в 3 часа ночи. Пишу в 4 часа утра, сейчас в Ленинграде 12 часов дня.

29 октября, Гавана, 2‑й день

Утро началось, естественно, с туалета. Просторная светлая ванна с отдельными входами с каждой из двух спален. Рядом с унитазом стоит странная штука, из которой вода бьет фонтанчиком вверх, решили, что это для мытья ног.[3] Приняли душ — это хорошо! Начали бриться — это уже плохо! Штепселя наших новеньких электробритв «Харьков», (приобретенных с гордостью в последние дни в Москве), не подходят к розеткам. Соорудили приспособления из проволоки, брились, помогая друг другу. В общем, — морока. На завтрак подали сухой порошок–какао (шоколад) с горячим молоком и поджаренный хлеб — вместе получилось очень даже неплохо. В общем, кормят здесь хорошо: молоко, рис, мясо, яйца, хлеб, фруктовое желе и т. д. У московских ребят, если они здесь остаются, отличные условия.

Что ждет нас в Сантьяго, мы не знаем.[4] Здесь же нам нравится. Постепенно осваиваем Гавану. После завтрака побывали в отеле «Riviera» (это рядом с нашим домом). Красиво, фешенебельно, потрясающе! В кафе выпили кока–колу и чашечку чудесного кофе. Целый день идет тропический[5] ливень. На обед были жареные бананы (кроме всего прочего) — вкусно. Ребята уехали купаться. Я же часа 4 проспал. Вечером под проливным дождем мы отправились в кинотеатр ICAIC (кубинского кинофонда) смотреть «Мсье Верду» Чарли Чаплина. Дождь лил, как из ведра, пришлось добираться короткими перебежками с заходом в кафе «Cienfuegos», где выпили пива со льдом. Кинотеатр — очень приятный, в фойе — экспозиция медалей, дипломов и призов, среди них есть и наши Московского фестиваля 1963 г. В начале сеанса на полчаса погас свет. Никто не выразил неудовольствия, очевидно, это в порядке вещей.

Да, после обеда нам выдали «аванс» в 15 «песо», но я «прогорел» на кино на почти 7 песо. Но фильм был отличный, хотя английский язык я улавливал с трудом. После фильма мы с Яшей собрались, было прогуляться по городу, но дождь загнал нас в автобус…

Итак, в Москве сейчас 9 часов утра. Ребята уже спят.

30 октября. Гавана, 3‑й день

Сегодня после обеда мы с Яшей попали в район старой Гаваны. Это было очень интересно. Мы просто заблудились в таких маленьких улочках, среди старых домов, крошечных лавчонок. Наконец–то попали на свой автобус, но сели не в том направлении. Уже знакомый кондуктор провез нас по всему маршруту, т. е. через всю Гавану от порта до отеля «Сьерра — Маэстра». Осмотрели старый и новый районы города, Капитолий, «La Habana Libre» и пр. Было колоссально интересно!

В «Сьерра — Маэстра», — огромном, довольно безвкусном, в стиле «модерн» отеле, искупались в бассейне. Шел проливной дождь, но мы получили большое удовольствие. Вернулись пешком, познакомившись с этой частью столицы.

После ужина по приглашению Ильермо (наш кубинский «куратор») вновь вернулись в старую Гавану. На Кафедральной площади присутствовали на спектакле–карнавале XVIII века. Это — потрясающе, грандиозно, фантастично! Сам собор, освещенный изнутри и прожекторами снаружи, был восхитителен. Танцы, пение, музыка, костюмы, декорации — предел вкуса и мастерства! Все воспринималось в нереальности, как во сне. Очень жаль, что не имели возможности это сфотографировать. Это было неожиданно! Серенады с балконов. Пляски на крыше собора. Эксцентрика. Завершилось все пляской в синих фосфорицирующих костюмах. Феноменально!!!

На празднике познакомились с двумя девчонками и очень бойким, но милым маленьким кубинцем. Доехали до «La Habana Libre» и зашли под «Звезду» — кафе[6]. Мороженое — нечто невообразимое! Одна из девчонок, очень даже симпатичная, знает английский и французский, была в Европе, изучает искусство. К сожалению, мой языковый лимит свел мое участие в «разговоре» к великому «пассиву». Распрощались в час ночи. Троем дошли пешком домой. Погода была отличная, с таким же настроением ложились спать.

31 октября, Гавана, 4‑й день

Сегодня прочитали в газете «Granma», что увиденный нами вчера спектакль назывался «Un dia en la plaza de la Catedral»[7] и был организован Комитетом XVII шахматной олимпиады (в которой участвует Михаил Таль). В нем участвовало 108 артистов и 450 жителей, среди знаменитых артистов Esther Borija, Bola de Nieve, Celeste Mendoza, Armando Pico…(с некоторыми из них мы летели вместе в самолете).

С утра зашли, наконец–то, в наше посольство. Были на приеме у представителя ЦК комсомола на Кубе, некоего Рудольфа Шляпникова (в распоряжение которого мы все прибыли). Наше посольство — отличная белая вилла, очень уютная (рядом находится вилла китайского посольства). Поговорили о жизни «там» и «здесь». «Здесь» — «не очень–то»…, но «может быть и хуже» (?). Но нам приказано: «отдыхать и не совать нос». Нам было сразу сказано, что никаким «комсомольским шефством» мы здесь заниматься не будем, а поступаем в распоряжение Министерства образования. Сдали ему свои документы, завтра обещал деньги.

После обеда были в бассейне «Сьерра — Маэстра». Погода была довольно солнечная. Вечером были в районе Parada (Vibora), в кинотеатре «Novedades» смотрели фильм Фредерико Феллини «Сладкая жизнь». Фильм шел три часа, отлично поставлен, снят, срежессирован и сыгран. Даже не верится, что я его, наконец–то, увидел! Получил огромное удовольствие, хотя плохо понимал диалоги. Кинотеатр довольно симпатичен, но находится в неосвещенном районе маленьких лачуг с негритянским населением где–то на окраине города. Когда вышли из кинотеатра, нас накрыла непроницаемая мгла, в которой наши попутчики–негры были неразличимы. Нас вывела из этого «Аида» девушка–мулатка, с которой мы познакомились в автобусе, и которая любезно согласилась сходить с нами в кино. Знает немного русский язык, учится в Академии им. Авраама Линкольна. Читала Виктора Гюго, но не знает Антона Чехова. Тем не менее, очень милая девушка. Мы забрались очень далеко, около часа езды на автобусе до центра. На обратном пути познакомились с Мигелем- переводчиком, молодой парень, учился полтора года в Ростове, бывал в Ленинграде. Посоветовал быть осторожными в городе и дал свой адрес. Домой мы попали опять к двум часам ночи. В Ленинграде уже 10 часов утра.

1 ноября, Гавана, 5‑й день

После обеда состоялась встреча с представителем министерства образования Кубы. Очень милая, даже красивая «женщина в черном». Выяснила наши личности, уточнила наши темы «научных работ» и приказала … «ждать и отдыхать». Возникли некоторые затруднения. Из–за проблемы языка (никто из нас не знает испанского), остаются под вопросом наши сроки отъезда в Сантьяго. В Гаване бездельничать бы не хотелось. Написал и отправил первое письмо домой.

Вечером в кинотеатре «San Migel» смотрели фильм Чарли Чаплина «Диктатор». Никогда даже не мечтал, что увижу этот фильм. Фильм, конечно, отличный. Перед сеансом немного погуляли, забрались на холм, откуда открылся изумительный вид на ночную Гавану. Зашли в кафетерий выпить сока, познакомились с кубинскими мальчишками (история с копейкой).

2 ноября, Гавана, 6‑й день

С утра были на пляже им. Патриса Лумумбы (это в районе Ведадо). Не купались, была плохая погода, довольно холодный ветер, неспокойное море. Познакомились с девочками. После обеда получили в посольстве деньги. Заказали под «Гавана Либре» в кафе «Capelia» огромные салаты–мороженое. Вкуснятина необыкновенная! Затем пошли в старую Гавану. Я купил в какой–то лавке белую рубашку с короткими рукавами и кошелек. После ужина написал письмо Лаци (в Ленинград). Прогулялись в посольство (отправить письмо). Море разбушевалось. Волны перекатывают за набережную до домов. Прибрежные кварталы в воде. Зрелище грандиозное! Завтра нас перебрасывают в другое место. Кажется, нас оставляют на полгода в Гаване. Посмотрим…

5 ноября, Гавана, 9‑й день

Два дня нас перевозили на новое место. За эти дни встретили в посольстве очень приятную женщину Мариану Маркову из ВТО Москвы. Поговорили о кубинском театре. У нее интересный материал по театру. Договорились созвониться, это было бы очень интересно. В этот же день посмотрел в ICAIC «Наше гостеприимство» с Берстоном Китоном. В восторге! Вообще–то очень милый кинотеатр, где кубинская фильмотека устраивает периодические просмотры шедевров мирового кино. На другой день попали в район магазинов старой Гаваны. Голова пошла кругом от букинистической книги. Купил карманный английский словарь — рад до смерти!

В Гавану прибыл наш Большой театр, попытаемся на него попасть.

Итак, сегодня нас (семь человек: трое ленинградцев и четверо москвичей) перевезли на новую виллу «Casa Barca», которая находится на 5‑й авениде в районе Marianao.

Впечатление потрясающее! Такую виллу можно было увидеть только в кино, а уж мечтать о такой мы не могли. Красный кирпич с рустовкой, цилиндрические формы стен, интерьер красного дерева, мягкая мебель, внутренний сад. Первый этаж — стекло, это столовая, холл и кухня. Второй этаж — три спальни с роскошными туалетами, стены — деревянные жалюзи. Из столовой через раздвижные стеклянные двери выход в небольшой пальмовый сад, где расставлена плетеная мебель. Все чудесно…если бы не огромные красные крысы, которые гуляют по саду и вокруг дома как кошки, не боясь людей. Мы тоже вскоре перестали обращать на них внимание (только поднимали ноги, когда они проскакивали под плетеными стульями в саду). В дом крысы не попадали…[8]

Для нас был устроен роскошный обед и еще более роскошный ужин «по–русски» (в доме кухарка и приходящая прислуга).

Вечером были в посольстве на «спевке»: на 7‑е число мы приглашены в Гаванский университет. Собралась вся студенческая группа (включая прибывших до нас), картинка была «еще та». Сегодня прибыла еще одна группа москвичей, их оставили на «нашей» старой вилле на F. Ребята — «лучше не надо». К тому же с «нашими» москвичами отношения обостряются. Потихоньку мы их подкусываем. Сегодня, наконец–то, получили в посольстве «тархеты»[9] Сделали вывод: если хочешь что–либо получить, нужно быть только настойчивым («московские» остались без карточек).

Сегодня у Галки и Олега (в Ленинграде) дни рождения. Поздравляю, ребята! Грустно немного. Как вы там без меня? Здесь пока все идет хорошо.

6 ноября, Гавана, 10‑й день

Целый день льет дождь. Сегодня ночь прошла в москитном кошмаре. Днем занимались испанским языком. Отсыпались. Вечером прогулялись в окрестностях. Зашли в детский парк («Kony–iland»). Затем — в итальянский ресторанчик.[10] За ужином наша «синьора» подала нам русские котлеты! Объелись до полусмерти. Вообще кормят нас здесь «на убой». По утрам кофе, в обед кока–кола, апельсиновый сок — на ужин. Мясо, рис, картошка — «до упора». Месяц такой жизни и нас не сдвинешь с места. Но, к счастью, завтра начинаются занятия в школе.

7 ноября, Гавана, 11‑й день

Сегодня 49‑я годовщина Октября. С утра сходили в нашу школу (им. Пепито Мендоза). Это недалеко от нашего дома. Школа для иностранцев, народу очень много: китайцы, вьетнамцы и пр. Приняла нас директор школы Луиза Лима Леон. Обаятельная женщина, учившаяся в США, свободно говорящая на английском языке. По случаю праздника нас отпустили домой. Вечером были в экономической школе (факультете) Гаванского университета[11] по случаю даты. Встреча прошла очень сухо. Университет произвел приятное впечатление — типичный университет большого города. Потрясающая роспись актового зала. После этого с новыми знакомыми девчонками посидели в клубе «Gonny 88». Пили «бакарди» и нами принесенное сухое вино «Ркацетели» (из лавки посольства). Было весело, но не очень. Решили впредь от случайных знакомств воздерживаться. Вернулись поздно. Доехали на такси бесплатно, так как шофер–испанец 20 лет провел в Союзе и был нам очень рад.

8 ноября, Гавана, 12‑й день

Конечно, мы не выспались. Утром в 8 часов были в школе. Занятия длятся 6 часов с перерывом на обед. Прогресс удивительный. У этой женщины большой педагогический талант. Она сдерет с нас три шкуры, но язык мы знать будем. С самого начала говорит с нами только на испанском языке[12] и запрещает пользоваться английским (только в личном разговоре). Вечером был в ICAIC на фильме «Кабинет доктора Каллигари» (1919 г., реж. R. Weine). Потрясающий сюрреализм в кино! Выдержан с большим талантом. Потрясен и восхищен. Познакомился с симпатичным мальчишкой из Перу.

9 ноября, Гавана, 13‑й день

С утра были в школе. Учимся, как 16 лет назад: вновь «букварь», вновь «азбука». Настроение бодрое. Вечером были в отеле «Ривьера», там в магазине я купил по карточкам летние туфли и брюки (ходить здесь в нашей синтетически–шерстяной одежде невозможно). После учения нам привезли деньги: 100 песо — стипендия и 80 — «подъемные». После расчета с долгами осталось 140, сумма для меня большая. А что с ней делать? Ведь на еду и прочее мы денег не тратим. Написал письмо Ласло. Писать, конечно, хорошо, но пора уже и получить ответ.

11 ноября. Гавана, 15‑й день

Вечером были на балете «Жизель» Большого театра с участием Людмилы Богомоловой и Владимира Никонова в театре «СТС» (Театр профсоюзов). Билеты с огромным трудом «выбили» в посольстве. Спектакль произвел колоссальное впечатление. Изумительная декорация, оркестровка, костюмы, не говоря уже о мастерстве исполнения. Сначала мы сидели на балконе, затем перешли в партер. Сам театр очень умно и со вкусом сделан. Очень большой и с приятным интерьером. Встретил, как и следовало ожидать, доктора Портвондо[13] (с которым меня познакомил перед отъездом мой «шеф»[14] на нашем факультете в Ленинграде), но разговора, конечно, не получилось, так как встретил он меня довольно сухо, но я большего и не ожидал, лишь напомнил о себе. Для общения надо форсировать язык. Приглашенная нами на спектакль «профессора Луиза» была в восторге.

12 ноября, Гавана, 16‑й день

Сегодня не надо идти в школу. На Кубе — выходной день, у нас тоже. Выспались. С утра с Яшей и Колей были в бассейне отеля «Сьерра — Маэстра». Погода была отличная, немного подзагорели. Вечером были в старой Гаване. В магазинчиках видели великолепные китайские механические игрушки. Зашли в ICAIC, посмотрели фильм Рене Клера «Свободу нам». Перед сном произошла перепалка с москвичом Володей Т. по вопросу о «коллективе и личности». Я — дурак, идиот и псих!

13 ноября, Гавана, 17‑й день

С утра выяснилось, что я потерял билет в театр(?) Было очень «грустно», но мы все–таки поехали. Еле добрались! Опоздали. Кое–как объяснили, что я забыл билет дома. Прошел. Смотрели «Лебединое озеро» со Светланой Адираевой и Борисом Хохловым. Очень здорово! Работа художника — совершенство! Танцы, костюмы и пр. — все очень и очень хорошо. Вечером был один в ICAIC, смотрел фильм Карио Грюна «Улица». Очень даже неплохо. Познакомился с одним парнем. Он не бельмеса в русском, я, естественно, — в испанском. Поговорили! Его звать Хулио…

18 ноября, Гавана, 22‑й день

Неделя подходит к концу. День стал настолько регламентирован, что падаю на кровать замертво. Кажется, начинаем привыкать к москитам, ночь проходит спокойно. Но все–таки спим не больше шести часов. После обеда на занятиях сидеть невозможно, клонит усиленно в сон.

За эти дни посмотрел «Первые фильмы Чарли Чаплина», «Смерть Зигфрида» (Фрица Ланге, 1924 г.) и «Веселая вдова» Эрнеста Любита (США, 1934 г.) с Морисом Шевалье и Жанетт МакДональд.

Вчера в школе не был, с Яшей торчали в посольстве, искали в комсомольской картотеке «мертвые души». Там и пообедали, интересно, конечно, но «сравнительно» скромно. Побывали в ГКЭС (наша экономическая миссия), где в лавке купили чай (отсутствующий «дефицит» на Кубе). Затем зашли к нашему новому другу Хулио, осмотрели его апартаменты, выпили чашечку кофе. Отправились в старую Гавану, искали джинсы, не нашли[15]. Поужинали в итальянской «пиццерии» с пивом. Получилось вкусно, но дорого. Устали, как черти. Писем нет.

Сегодня вечером приехал Жора К.[16] из Сантьяго. Мы с Колей еле его узнали. Встреча была очень теплой. Жора сильно изменился с нашей последней встречи в Ленинграде (как давно это было!). Дернули «Vien Valge» (испанское вино) с мариноваными огурчиками (из посольской лавки). Потом добавили в баре по «Bacardi» («Carta Blanca»). В голове было хорошо, но на душе тоскливо. Впервые! Попрощались у «Гавана Либре», где Жора остановился, и мы с Колей поехали домой.

19 ноября, Гавана, 23‑й день

Сегодня был замечательный день! С утра поехали в «Сьерра — Маэстра» к Жоре К. Познакомились с его друзьями Пашей Е. и с его очаровательной женой Нелли. Очень приятные ребята (оба с юридического факультета нашего университета), которые здесь то же больше года.[17] Были искренне рады нам. «Сообразили» пару бутылочек «3 Toneles» с лимончиком и со льдом, пошло очень даже хорошо. Поболтали, вспомнили Ленинград, общих знакомых по университету. Они много рассказали о том, как жили в Ориенте (куда нам предстоит ехать). Проводили Жору на аэродром. С удовольствием выкупались в бассейне отеля. Неожиданно встретился с Женькой М., студентом с филологического факультета нашего университета, (бывшим секретарем комбюро факультета), работающего здесь переводчиком. Не сказал бы, что он был очень рад встрече.

Мы трое смотались «на минутку» домой, поужинали. Захватили с собой мяса, картошки, куклу, цветок и открытку, и отправились вновь в «Сьерра — Маэстра». У ребят сегодня 5‑я годовщина свадьбы. Пили «Brendy». Когда разошлись их кубинские знакомые, мы остались. Завязался интересный разговор с Хулио, нашим знакомым кубинцем. Умнейшая голова! Узнали очень много интересного. Разговор шел о кубинских женщинах, о том, как к ним относятся, и, как есть на самом деле. Речь шла о нем и о нас, о каждом в отдельности и, в общем, обо всех как представителях страны, об отношении к нам большинства кубинцев, о положении в стране и об отношении к этому на Кубе и его лично.[18] Разговор был интересным. Мои ребята были в восторге. Вернулись в отличном настроении.

Ночью сцепился с Яшей по вопросу «вежливости». Разговор был очень болезненный, но не удачный. Впредь не стоит заострять эту проблему, кроме нервотрепки, это — не к чему.

20 ноября, Гавана, 24‑й день

Воскресенье. С утра сидел дома, решал «хозяйственные проблемы». Ребята ушли на концерт. Весь день идет дождь.

Вечером приехал Хулио. Привез для Павла пластинку и французские учебники. Потрепались. Уже кое–что начинаю понимать по–испански. Когда уже ложились спать, поймали по транзисторному приемнику «Голос Анд» из Эквадора (религиозная передача для русских эмигрантов). Посмеялись вдоволь над примитивностью пропаганды.

22 ноября, Гавана, 26‑й день

Вчера были у Паши, говорили на тему «Ориенте».[19] После этого заехали в «Ривьеру»[20]: заказанные брюки оказались не готовы, купил себе две легкие рубашки. Сегодня подсчитал, что за эти дни истрачено 160 песо, из них около 90 на мелкие расходы. Такое мотовство непростительно.

Сегодня посмотрел фильм реж. Шлезингера «Кое–что о правде». Очень хорошая вещь, получил удовольствие. По возвращению домой смотрел по телевизору американский детектив до часу ночи. Телевидение на Кубе было весьма примитивно. Днём шли либо политические, либо детские программы. Но поздно вечером можно было посмотреть старые американские фильмы. Потом воевал с москитами, в 3 часа ночи пришлось принять горячий душ, стало несколько легче.

23 ноября, Гавана, 27‑й день

После обеда был в школьном городке «Ciudad Liberdad» (бывший военный гарнизон). Видел тысячи и тысячи ребятишек разных возрастов, собранных вместе, по указанию Фиделя, с каждой семьи по всей стране для обязательного получения среднего образования на интернатной основе (т. е. на полном государственном обеспечении). В книжной лавке купил английский словарь «Webster». Вечером в ICAIC смотрел «Берлин, симфония большого города» (Германия 1929 г.). Весь вечер идет дождь. Ночью опять бился с москитами. Ночь превращается в кошмар.

25 ноября, Гавана. 29‑й день

Первое — сегодня нам не дали стипендию. Обещали в понедельник. Второе — выяснилось, что у Юрки Б. (москвич, аспирант УДН) пропали деньги и свитер. Сначала мы все всполошились, затем подумали — что–то здесь не так (в нашем закрытом и охраняемом доме этого произойти не могло). Третье, — вечером посмотрел фильм Хичкока «Подозрение» (классический бытовой детектив). В окрестностях кинотеатра в баре попробовал впервые шотландское виски и купил бутылку испанского вина (очень дорого!) И, наконец, последнее — ночью все мы устроили в ванной «великую битву» с летающими очень агрессивными лягушками, оккупировавшими наши ванны (у них на лапах желтые перепонки как у уток, позволяющие им приляпаться к стене, а затем, сильно оттолкнувшись, перелетать на другую стену или на тело и лицо). Живой ушла (в окно) только одна…

Здесь летают даже огромные тараканы («кукарача»).

28 ноября, Гавана, 32‑й день

В субботу после обеда мы с Яшкой выбрались, наконец–то, в книжный квартал старой Гаваны («Obispo»), но ничего не нашли. Вечером посмотрел итальянский фильм Ренато Кастелльяни «Ромео и Джульетта» (1953 г.). В стиле американских боевиков, понравилось: красивый фильм.

В воскресенье с утра были в «Сьерра — Маэстра», купались в бассейне. Встретили знакомую венгерку Илико и побывали на выставке «Культура Кубы», которая произвела на меня потрясающее впечатление. Фотовыставка театра, истории, литературы и поэзии. Оригинальная демонстрация мод. Играли струнный оркестр и популярные эстрадные ансамбли. Интересная экспозиция плакат–рекламы. Но особенно интересной оказалась выставка современной кубинской живописи. Magnifico! Представлены все направления живописи и скульптуры XX в., от импрессионистов до «Pop–art». После выставки прошли по набережной до гостиницы Riviera. Ночь была тихая, светлая, море нереально спокойно. Большей частью мы говорили по–испански, делая первые шаги в языке. Вроде получалось неплохо.

Да, вчера приобрел книги Сартра, Гароди, Лукача (на испанском языке). Очень доволен, хотя прочесть их сейчас не могу.

Сегодня — понедельник. После занятий поехали в посольство на разговор с культурным советником Квасовым. Для нас разговор обернулся плохо. Намечается наша «переаттестация» (с «аспирантов» на «студентов–стажеров»). Университет Ориенте на запрос обо мне ответил, что не может меня принять, так как нет условий для работы над моей темой (заявленной мною научной темой стажировки была «Эстетика латиноамериканского кино»). Все очень плохо. Я ушел удрученный. Что будет дальше, увидим…

Наконец–то получил письма. От мамы и от Ласло. Это очень приятно и я очень рад. Грустно и тоскливо, но не о том, что должно быть. Вечером посмотрел фильм Роберта Олдриджа «Интимная жизнь звезды» (1955 г.). В восторге от игры актеров, фильм умный и талантливый. Ребята без меня отпраздновали месячный срок нашего пребывания в Гаване.

1 декабря, Гавана, 35‑й день

Во вторник состоялся первый политсеминар (по текущей международной обстановке), который вел Толик В. (студент МГУ из другой группы). В основном — трепотня, почти все показали себя «не на уровне» даже элементарных знаний, но апломба было достаточно. После этого у ребят было бурное партсобрание. Дали Юрке Б. хорошую трепку за махинации с паспортом и за его откровенный снобизм. В основном по делу.

В среду мотались по старой Гаване по книжным лавкам. Я нашел два томика Ортеги–и–Гассета. Вечером никуда не поехал, валял дурака, рано лег спать.

Сегодня — четверг. Наша школьная «профессора» объявила, что 9‑го у нас экзамены по первой книге курса. Вечером еще раз съездили на выставку. Сделал фотографии. В автобусе увидел в руках у одной кубинки интересную книгу, выскочил из автобуса, вернулся и купил «Историю цивилизаций. Средние века», сорбонское издание (на испанском языке). Очень доволен.

Подсчитал для интереса свой месячный баланс. Общая сумма получилась 340 песо. На книги потрачено 33, 8 (14 штук), на вещи — 47, отдано долга 18, «по делу» истрачено 20 и осталось 123. Итого за месяц ушло 90 песо — сумма назидательная.[21]

3 декабря, Гавана, 37‑й день

Вчера посмотрел испанский фильм «Королева Шантеклер» Рафаэля Хила с участием Сариты Монтиель. Изумительно красивый фильм, великолепная работа режиссера и оператора, хорошая музыка, Посмотрел с большим удовольствием.

Сегодня — хороший день. С утра съездил в «Galeria de la Habana», посмотрел выставку современного скульптора–модерниста Франциска Антигуа. Очень интересно. Вечером с Николаем были в ICAIC, смотрели «Нетерпимость» Д. У. Гриффита с участием Лилиан Гиш. Конечно, в восторге. Грандиозный Вавилон! После фильма заглянули в «Salon de Exposiciones» у отеля «La Habana Libre», посмотрели выставку картин современных художников Латинской Америки. Интересная экспозиция. Особенно понравились конструкции Комо и Криса Диеза из Венесуэлы и красно–синяя геометрическая композиция аргентинца Поторрути «Красная птица». В завершение зашли в кафе «Капеллия», съели по порции чудесного мороженного и приехали домой. Сегодня написал и отправил Лаци письмо.

4 декабря, Гавана, 38‑й день

Воскресенье. С утра с Яшей взяли фотоаппараты и забрались в район старой Гаваны. Доехали на 132 маршруте до Капитолия и затем пешком углубились в интересные места колониального города. Прежде всего, мы попали в католическую церковь «La Mircedes Church», построенную в неоклассическом (колониальном) стиле в 1755 г. Над ее росписью и украшениями работали итальянский, испанские и кубинские художники. Мы были в восхищении от внутреннего убранства собора, интересно было наблюдать за проходящей службой и внутренней жизнью этого дома. Зашли во внутренний дворик, где были статуя Христа и его бюст из белого камня.

Незадолго до этого с нами произошел весьма забавный случай на вокзале. Мы пытались сфотографировать первый кубинский паровоз 1842 года, уникальная вещь. Но очень долго собирались, пока на вокзале не поднялся переполох. Естественно, нам запретили снимать (вероятно, нас приняли за американских шпионов, так как на Кубе человек с фотоаппаратом — это только янки!).

Прошли до порта. Типичные испанские колониальные дома. В порту много наших кораблей. Видели очень симпатичное с архитектурной точки зрения здание испанского посольства. Вообще–то чувствуется, что этот район недавно (в прошлом веке) был центром города. По набережной вышли к входу в парк. На противоположной стороне гавани — старинная крепость («Кабанья», XVIII в.) и огромная возвышающаяся над портом белая статуя Христа. Здесь же мы осмотрели небольшой замок–крепость с подвесным мостом, рвом и пушками («Кастильо де ля Рояль Фуэрса», XVI в.). По уже знакомой улице «Obispo» вернулись к площади Капитолия. Сделали очень интересные снимки.

Вечером у нас в гостях были Паша и Нелли. Они пришли с одним интересным парнем из газеты «Granma». У нас было испанское вино «Marques de Riscal». Название громкое, бутылочка и этикетка красивые (стоило нам дорого), но оказалось обыкновенное красное сухое вино. Сделали цейлонский чай (по нынешним временам большой деликатес) с принесенным огромным тортом. Вечер прошел очень хорошо. После этого трепались с Яшей до 3‑х ночи.

6 декабря, Гавана, 40‑й день

Вчера отсыпался и написал письмо Олегу. Вечером никуда не ездил.

Сегодня был веселый день. Первое — получили кучу писем, мне — от мамы и от Лаци. Два отличных письма. Радовался как ребенок. Сразу же откуда–то взялась энергия и настроение. Вечером посмотрел испанский фильм Хулио Диаманте «Искусство жить».

10 декабря, Гавана, 44‑й день

В среду мы не учились. День смерти Антонио Масео[22] — день траура по погибшим в национально–освободительной борьбе. Утром с фотоаппаратами мы с Яшей забрались в старую Гавану, на этот раз спустились от Капитолия вниз налево до «Малекона». Погода была чудесная, на набережной масса гуляющего народа с детьми. Сделали много интересных снимков.

В четверг были в ГКЭС, отоварились на наше вино. Со списками опять бардак (нас до сих пор не включили в списки на право приобретения продуктов в магазине нашей миссии). Вечером смотрел фильм Чарли Чаплина «Золотая лихорадка» (1925 г.).

В пятницу у нас был экзамен в школе. Для нас он прошел спокойно, как для нашей «профессоры» — не знаю. Вечером съездил в район Obispo, приобрел две книжонки по американскому искусству. После ужина до поздней ночи писал всем письма (самолет прибывает в понедельник).

Сегодня — суббота, день получился интересным. С утра с Колей поехали в «Дом Хэмингуэя», который находится в нескольких километрах от Гаваны. Сначала проскочили мимо, но добрый дяденька–кондуктор автобуса привез нас обратно на нужное место. Домик у Хэмингуэя отличный, красивейший парк. Сам дом довольно скромный, одноэтажный в шесть комнат, не считая туалета. Но в нем везде полно книг (9038 штук), сувениров, подарков, шкур убитых животных, рогов, голов, развешанных по стенам столовой и гостиной. В гостиной на стене картина испанского художника Ортего Доминго «Тореадор», на полу шерстяной ковер с Филиппинских островов. В левом углу столик, на котором стоит подарок Микояна, дешевый «ширпотребовский» макетик «Спутника». В спальне небольшая кровать, заваленная книгами, на столе пишущая машинка. В кабинете на деревянном столе — масса сувениров, под окном — «мокасины» 45 размера с дырявой подошвой (Хэм очень любил свою старую разношенную обувь). В туалете — напольные весы, книжная полка над унитазом, на которой также стоит стеклянная банка с маленьким крокодилом (заспиртованным). В библиотеке — масса книг, большой полукруглый стол красного дерева, перед которым лежит огромная шкура льва. Слева со стены свисает шкура леопарда. На стене и на полке афиша боя быков и картина Пикассо. Простая комната для гостей и столовая, посреди которой стоит стол с сервировкой на три персоны, посуда с личным знаком Хэма (индейский знак) выполнена по его заказу. Слева на столике портрет–шарж хозяина дома, выполненный художником Давидом, на другом столике большая голова антилопы и несколько небольших, справа большие рога американского оленя.

Слева от дома — трехъярусная смотровая башня, на первом этаже, вероятно, рабочая комната с мебелью и с фотопортретом Хэма с ружьем и убитым тигром, на втором — охотничья комната с коллекцией охотничьих ружей и набором сапог и ботфортов. В этой же комнате находится телескоп, через который прекрасно видна Гавана. С открытой площадки верхнего яруса открывается великолепный вид на окрестности. Внизу виден бассейн с террасой.

Сделал массу интереснейших снимков. Сегодня впервые работал с цветной пленкой. Встретили группу наших туристов и спортсменов. Вернулись уставшие, но довольные. Вечером в ICAIC посмотрел «Броненосца Потемкина», получил большое удовольствие, но публики было очень мало. Это–то в стране Революции!?

Да, сегодня получил свою первую отснятую пленку. Напечатана довольно плохо, но пленка получилась хорошая. Со страхом жду, что будет со второй, поскольку в первой на солнце большие передержки. И совершенно не знаю, как проявить здесь цветную пленку[23].

14 декабря, Гавана, 48‑й день

В воскресенье утром были в бассейне «Сьерра — Маэстра». Отличная погода — хорошо покупались. Вечером в ICAIC посмотрел американский фильм «Доктор Джекил и мистер Хайд» (1931 г) с участием Фредерика Марша и Мирьям Хопкинс. Фильм оставил очень сильное впечатление.

В понедельник купил в «Ривьере» черную вельветовую рубашку. По вечерам в Гаване стало прохладно, сильный ветер с моря. День прошел без особых приключений.

Во вторник вечером посмотрел фильм Роберто Роселлини (и других режиссеров) «Рогопаг» с участием Орсона Уэллеса и Росанны Чиаффило. Очень интересная вещь Игра актеров и работа режиссеров исключительно кинематографическая. Опять же обидно из–за незнания итальянского языка, но многие диалоги были понятны, так как итальянский очень похож на испанский (как украинский на русский).

Сегодня — среда. В школе украшали класс к праздникам. Мы «сымпровизировали» елку из пальмовых листьев, получилось неплохо. Занятия, естественно, пошли кувырком. Вечером посмотрел в ICAIC американский фильм «Табу» (1931 г.) с участием Анны Шевалье и Матахи Хиту. Отличный фильм, отличные съемки, сделанные в джунглях Китая. Интересно, получил большое удовольствие. Возникла идея о поездке на остров Пинос.[24]

15 декабря, Гавана, 49‑й день

Четверг. Сегодня занятия были свёрнуты. «Профессора» металась по школе в заботах. Мы украшали класс. «Замерялись» на предмет получения школьной униформы. Завтра последний день занятий перед рождественскими каникулами. После занятий был митинг. Подписались под протестом против бомбардировок Вьетнама. На завтра мы приглашены на просмотр вьетнамского фильма нашими вьетнамскими «одноклассниками». Вечером были в ГКЭС, мне писем нет. Получил вторую проявленную пленку. Уже лучше, чем первая, но нужно снимать аккуратнее. Затем посмотрели фильм Пудовкина и Зархи «Мать» (1926 г.) в ICAIC.

16 декабря, Гавана, 50‑й день

Пятница. Сегодня последний день занятий в этом году. С утра почти не занимались. Вручили подарки нашей «профессоре» — два набора пластинок: Чайковский («Щелкунчик») и Бетховен (6‑я симфония в исполнении Рихтера), набор новогодних игрушек и духи «Огни Москвы». Принято было все это совершенно невозмутимо. После обеда мы имели в школе маленькую «фиесту». Много пели под гитару, немножко ели вкусные слоеные пирожки и запивали их «Кока–колой». В этот же вечер поехали на вьетнамский фильм–балет. Фильм был настолько «интересным», что вскоре сбежали в соседний кинотеатр и посмотрели французский боевик «Кабальеро из Какаду» с Жаном Марэ. Отличные цветные съемки оператора Пети. Весело, легко и приятно! Возвращались на такси, на чем потеряли 4 песо. Глупо.

17 декабря, Гавана, 51‑й день

Суббота. Отличный день. С утра с Колей отправились в Аквариум, который оказался от нас недалеко. Самыми интересными были огромные и очень маленькие черепахи, которые заполнили весь бассейн. Затем отправились в ЗООпарк. Прежде всего, — отличный сам парк, ну и, конечно, звери — интереснейшие. Огромное впечатление произвел остров крокодилов, над которым невысоко возвышается смотровой мостик, — царство спящих огромных крокодилов и заповедник маленьких крокодилят. Флегматичный слон, симпатичный гиппопотам, возмущенный осел и прекрасные гиены. Огромный орарий с львицами, бурые медведи в бассейне (жарко!). Орангутанги, попугаи, анаконда, обезьяны, пеликан и много всякой интересной твари. Все время нас пугали бегающие по прохожим тропкам маленькие «типы», похожие на крокодилов, но еще безобразнее.[25] Приятно было сфотографироваться между двумя красивейшими павлинами, возле орария огромного африканского страуса. Получили уйму удовольствия. Сделали массу уникальных снимков, но …

Вечером выяснилось, что Яша перепутал пленки, и испорченными оказались не только его, но и наша, пленки. Кроме всего прочего, имею серьезное подозрение, что моя цветная пленка, заснятая в домике Хэма, за проявление которой я должен заплатить 3, 75 песо (деньги огромные!), может оказаться пустой. Удар — непереносимый!

18 декабря, Гавана, 52- день

Воскресенье. Сегодня был веселенький денек, вернее сказать, веселая ночь. С утра были в ICAIC, посмотрели немецкий фильм Штернберга (1930 г.) «Голубой ангел» с участием Марлен Дитрих. Трагическая вещь. После кино прошли с Колей пешком до кафе «Capellia», на авениде «De los Presidentes» набрели на школу им. Ленина. Познакомились с интересным парнишкой.

Вечером мы трое были приглашены к Паше Е. на грибной суп. Супец был великолепный и с двумя бутылкам «Bacardy» вечер прошел хорошо! После этого смотались домой, взяли деньги и отправились все в «Salon de Capri» (в отеле «Капри» на набережной), где Паша предварительно заказал столик. Было великолепно! Изысканная публика, хороший оркестр. Около часа ночи началось «Show»: веселая программа — история Кубы в музыкальных пародиях с изящными девочками и бодрыми ребятами. Все это — с большим вкусом и потрясающее красиво!

Набрались порядком! Вернулись домой в 3 часа. Я спустил свои последние 37 песо, в такси мы уже расплачивались советскими монетами! Но было здорово!

19 декабря, Гавана, 53-день

Понедельник. Весь день льет дождь. Трещит голова, сидим дома. Познакомились с братьями Веласкес, младший учился в школе искусств, поет, целый час пел нам испанские песни, песни «Beatles». Написал письмо домой, отправил свое первое фото. Вечером были с Яшей в кино, посмотрели итальянский фильм «Злоключения китайца в Китае» с участием Ж-П. Бельмондо. Приключенческий и веселый фильм.

20 декабря, Гавана, 54‑й день

Вторник. С утра смотался в центр города, бесполезно. После обеда вечером оказались у Паши. Приехал Жора К., прилетевший из Москвы. Выпили, поболтали. После этого все поехали в к/т Radiocentro на английский фильм Тома Ричардсона «Том Джойс», веселая комедия из американской истории. Жору потеряли где–то в середине сеанса (он привез нам из Москвы шариковые ручки[26]).

21 декабря, Гавана, 55‑й день

Среда. С утра были в посольстве у Квасова. Подали заявления о пересмотре наших аттестатов, т. к. от вчерашнего дня кубинцы нам платят стипендию лишь в 20 песо. Настроение, конечно, от этого ухудшилось: мы теряем былое финансовое благополучие. Зашли в нашу «контору» (ГКЭС), отоварились положенными нам (по списку) продуктами, хотя не представляем, зачем они нам сейчас нужны. Получил короткое письмо от брата, который сейчас в Ленинграде.

Вечером были в к/т Acapulca, посмотрели фильм Антонио Пьетранчели «Знаменитый рогоносец» с участием Клаудио Кардинале и Уго Тогназзи. Отличный, веселый фильм, почти весь проходит в постелях и насыщен стриптизными сценами.

Да, вчера ночью к нам в дом забрался какой–то тип, мне пришлось с ним «поговорить». Ушел, все обошлось мирно. Значит, на Кубе тоже есть свои «домушники».

22 декабря, Гавана, 56‑й день

Четверг. Целый день пропал впустую. До обеда пробыл дома. Затем съездил в Старую Гавану, купил книжку Ортеги–и–Гассета и несколько вестерновских книжонок (которые легко читаются из–за простоты языка). Вечером вдруг неожиданно во время политсеминара нагрянули из Сантьяго наши ленинградские ребята: Саша К. и Вадим Щ. (студенты — один из Горного, другой из Техноложки, — прибывшие сюда еще в прошлом году). Потрепались и отправились по кабакам. Поужинали у знакомого итальянца в «Rosinita». Затем распили бутылочку «Carta Blanca» в баре. И неожиданно попали на Show в другом баре. В 4 часа лишь вернулись домой, устали как черти.

Сегодня получил письмо от отца.

23 декабря. Гавана, 57‑й день

Пятница. С утра, по вызову Нелли (жена Паши), мы были в магазине «Gran America», где «наши» люди отоваривались к праздникам. Впервые в жизни видел, как много люди могут унести с собой жратвы. Впечатляет! Устал как волк. Искупался в бассейне, стало лучше. Прибежал домой. С ребятами раздавили вчерашнюю (из бара) бутылку Bacardy. Секунду поспал, и помчались с Яшкой в старую Гавану. Обошли своих «знакомых» книжных торговцев, накупили массу книг. Денег у меня, конечно, нет, должен ребятам уже 50 песо. Вхожу в «обычную норму». Купил словарь «Laruoss», набор книжек по французскому импрессионизму и Пикассо и другие. Приехал домой и подсчитал: за два месяца куплено 37 книг на общую сумму 110 песо, в кино за это время побывал 30 раз (30 песо), на одежду истрачено 60. Итого, по делу истрачено 200 песо (из 340 полученных), 140 — «пущено на сторону»… Весело живем! Завтра на Кубе рождество — «Noche Buena». Колька с нашими сантьягскими ребятами вернулись из кабаков лишь под утро.

24 декабря, Гавана, 58‑й день

Суббота. С утра с ребятами были на пляже, где нас застиг сильный ливень. Сегодня утром ребята купили, вернее, принесли, транзистор «Banga». Отличная игрушка. Отличный рождественский подарок. Вечером по этому случаю мы «раздавили» бутылочку коньяка и подались на празднование Noche Buena (Рождества), которое проходило в «Circulo de Naranjo» недалеко от «Сьерра — Маэстра». В огромном зале были накрыты столы на «тыщу» человек, не меньше. Пили сухое вино, «Кока–колу», кофе. Ели жареных поросят с орехами и всякую сладость. Всю эту гору продуктов умяли смело. Потом начались танцы и «поилка» пивом в баре (по карточкам). Пришлось отдать предпочтение второму, так как с первым ситуация была неразрешимая в виду отсутствия «своих» девушек. С чужими здесь танцевать не принято (говорят, что наш актер Н. Рыбников, — во время шахматной олимпиады, — за свое незнание этого местного «табу» получил бутылкой по голове в баре). Так что нам было не очень весело (гости на чужом пиру). После этого зашли к нашим ребятам (москвичам) в общежитие университета. Довольно приличное общежитие, как снаружи, так и внутри. Домой вернулись на такси в тоскливом настроении.

Похоже, что здесь никому до нас дела нет. Никогда так остро не осознается одиночество, как в толпе.

25 декабря, Гавана, 59‑й день

Воскресенье. Весь день валяли дурака. Вечером был домашний большой ужин. Распечатали рождественскую корзину с подарками от кубинского правительства. Была «профессора» с дочерьми, наши сантьягские ребята Вадим и Саня. Стол ломился… Пили, ели. Где–то в районе подачи сладкого я «отошел»… Для меня это было полной неожиданностью. Такого раньше не было.

26 декабря, Гавана, 60‑й день

Понедельник. Приходил в себя. С утра съездил с Яшей в посольство, получили деньги. Опять нас «нагрели» на 10 песо. Ругались — бесполезно. После обеда валялся дома. Написал письма домой. Вечером с Яшей съездили к Паше на несколько минут.

27 декабря, Гавана, 61‑й день

Вторник. Наконец–то, через двое суток объявились наши ребята (Сашка и Вадим). Поужинали и подались вшестером в «El Tropican». Потрясающе шикарный кабак под открытым небом (точнее — под огромными пальмами). Оркестр располагался под бетонной модерновой конструкцией, которая опиралась на огромную пальму. Синяя, желтая и красная подсветка. Фантастично! Пили «Ron», курили гаванские сигары, смотрели «Show» лучшей кубинской труппы. Потрясающее впечатление! Чистая музыка, тончайший ритм, приятные голоса. Представление состояло из двух отделений (в 11 и 1 час ночи) и проходило буквально перед нами на приподнятой сцене, на несущей плите и на той же высоте вдоль зеленой стены деревьев, где были незаметные переходы и площадки. Классическая хореография. Восхитительные краски костюмов. Ну и, конечно, красота и грация девушек!!! Никакого намека на порнографию — настоящее искусство. Исполнялось большое количество танцевальных композиций от «Шербургских зонтиков» до Хачатуряна. Феноменальны были «Китайский танец с фонарями» и «Тропический танец с фруктами». От всего этого мы были в «собачьем восторге»! В восхищении, потрясении. Mama mia!

После этого начался «цирк»… Наш мексиканский друг Хуан, который все это организовал, заранее договорился с девушками из труппы, и они подошли к нашему столу где–то после 2‑х часов. Мы — 12 человек на двух такси покатили в бар «Джонни 88», (где мы были 7 ноября). Итак, приехали, втиснулись все за маленький столик (свободных мест уже не было). Трепались, ребята танцевали и обжимались. Но для «наших» девушек этот кабак был свой, их все тут знали, и через час они скрылись со своими парнями. Правда, одну из них все–таки пришлось проводить на такси домой. После этого мы отправились к себе, куда и прибыли в 5‑ть часов утра. Ребят решили не будить, поспать до 6-ти и ехать на «воскресник» в посольство.

28 декабря, Гавана, 62‑й день

Среда. Итак, «воскресник» мы проспали все! Наш парторг группы Саша Л. (москвич) долго искал виноватых, но вынужден был извергать свой гнев в безмолвное пространство.

Вечером у нас была встреча с нашим послом. «Дядя»[27] говорил о жизни «вообще» и на Кубе в частности. Для Кубы — первая проблема — проблема безопасности. Верно! Влияние антикоммунизма на острове сказывается до сих пор. Верно (это мы уже почувствовали на себе). Экономические трудности. Да, мы это заметили. Но… почему такое потребительское отношение к нашей стране, почему такое неуважительное отношение к нам, как представителям великой страны? Почему «советикос» здесь среди детворы насмешливо–оскорбительное прозвище? И это в то время, когда у нас «дома» кубинская революция — это апофеоз восторга и восхищения! Они здесь нас за «революционеров» не считают. Они восхищаются вьетнамцами и китайцами, как «борцами» против империализма. Но нас принимают как «необходимость»: ушли американцы, пришли «советские», которые рано или поздно то же уйдут. Все это не понятно и жаль, что посол об этом ничего не сказал, хотя, по крайней мере, не морочил нам голову привычной демагогией (которую мы уже здесь не воспринимаем). После его назидательной речи мы решили отметить это «дело» и пошли с ребятами на Malecon. В конце концов, осели в баре под Rampa. Долго говорили с Сашей К. об их осложнившихся отношениях с Пашей и Жорой (с которыми они знакомы еще по Сантьяго). Похоже, что мы попали между двух огней. Но ситуация настолько сложная, что надо разбираться самим.

29 декабря, Гавана, 63‑й день

Четверг. День прошел впустую. Вечером с Колей были на пляже. Ничего интересного, кроме маленького злющего краба. После ужина поехали в кино. Посмотрели французский фильм Кристиана Жака «Черный тюльпан» с Аленом Делоном. Обычный развлекательный фильм. После этого зашли к ребятам в общежитие на Малеконе.

Да, вчера получил фотопленки. Действительно они оказались испорченными. Написал и отправил письмо домой. С сегодняшней почтой мне писем нет. Настроение неприятное.

30 декабря, Гавана, 64‑й день

Пятница. Сегодня были в местечке Soroa (провинция Пинар дель Рио) в горах Sierra del Rosario в 150 км. на север от Гаваны. Очень живописный курортный городок. Небольшой симпатичный водопад с ведущей к нему бетонной лестницей. Сад орхидей. Полазили впервые по горам, пообедали за одним столом с 500 членами молодежного «Интернационала» (похоже, вывезли всех студентов–иностранцев) и вернулись домой. Понравилось, но устали (отвыкли от «свежего воздуха»).

31 декабря, Гавана, 65‑й день

Суббота. Итак, сегодня последний день 1966 года. С утра был в отеле «Сьерра — Маэстра», палило солнце. Впервые вышел купаться в открытый океан, но далеко заплывать боялся, так как раньше мы видели плавники акул вблизи от берега. Потом поднялся в номер к Паше. В 4 часа дня (по московскому — 12‑ть) с ребятами встретили Новый год. Пили, ели, пели. Вечером искупались в бассейне и отправились на площадь им. Хосе Марти, где была организована грандиозная «фиеста» (на 100 000 человек). В толпе потерял своих ребят. Набрел на одну кубинскую семью, с ними и провел весь вечер. Пили пиво, ели «лечон» (зажаренный поросенок), — все это было выставлено на деревянных столах бесплатно. Трепался, танцевал «Мозамбик». Было весело. Познакомился с симпатичной девчонкой–креолкой, студенткой университета по имени «Чарито».[28]

Фидель и члены кубинского руководства сидели все это время за столом у подножья памятника Хосе Марти в освещении прожекторов, так что их могли видеть все присутствующие. Эрнесто Че Гевары среди них не было! Говорят, что его нет сейчас на Кубе. В 12‑ть Фидель поздравил кубинский народ с Новым годом (и с 9‑й годовщиной кубинской революции).

«Patria o Muerte!»

В 3 часа отправился сам домой. Сначала добирался на автобусе до «моста» (начало нашего района Vedado), потом пешком (почти 5 км.). По дороге толкал чью–то заглохнувшую машину. Настроение отличное, но устал и болит голова.

Viva el Ano Nuevo! С Новым годом!

1967 год

1 января, Гавана, 66‑й день

Воскресенье. Сегодня — разгрузочный день. Днем спал. Звонила Илия, девочка–мулатка, с которой я вчера танцевал. Договорились, что позвонит завтра, так как сегодня вечером Хуанита (наша хозяйка) дает нам маленькую «фиесту». «Фиеста» прошла очень хорошо, но не очень весело (мы, уже похоже, друг другу стали надоедать). После этого я, Коля и Юра отправились в бар «Rumbo Palace», недалеко от нас. На последние песо взяли бутылку Bacardy, хорошо потанцевали, получив на это разрешение от матери семьи, сидящей за соседним столиком. Посмотрели довольно незамысловатое Show–стриптиз. Все было хорошо, но Юра испортил впечатление от вечера. Набрался еще в баре, поднял шум. Затем пришлось волочь его по нашей «Кинта авенида» (центральная улица города) на виду у гулявшей публики и проходившей к центру (на завтрашний парад[29]) бронетехники. Хорошо еще, что была ночь, но картинка была еще та! Дотащили его домой и бросили на кровать как свинью.

2 января, Гавана. 67‑й день

Понедельник. Утром отправились на площадь Хосе Марти. Военный парад смотрели вместе с народом с улицы Paseo, это близко от площади. Знакомая картина: наши «катюши», Т-55 и пр. В военной выправке чувствуется высокая дисциплина. После парада видел (в метрах 20-ти) и слушал Фиделя. Окончание его речи мы уже слушали дома по телевизору. Новый год объявлен «Годом Героического Вьетнама». Позвонила Илия, встретились у «La Habana Libre». Она пришла с подругой, очень насмешливой девицей, но, тем не менее, вечер прошел сносно, но без особых надежд на будущее. Завтра договорились встретиться. Домой вернулся рано.

Да, сегодня Юрка был послан… достаточно далеко. И второе — я начал наращивать долги. Завтра — последний день каникул.

3 января, Гавана, 68‑й день

Вторник. Утром купался в бассейне «Сьерра — Маэстра». За обедом «сцепились» с москвичами на денежный предмет. Вечером сдали с Яшей фотопленки. Поужинали в «Фоксе» (ресторан для советских «специалистов»). Полчаса побывали в Союзе! Затем встретились с Илианой (Илико), посидели часок в кино, и затем отвез ее в школу (интернат). Просто приличная девчонка. Да, мне сказали, что днем звонила какая–то девчонка, кто — не знаю. Интересно? Ребята получили гору писем. Завидую. Дома разыграли с ребятами подарки Революционного правительства Кубы. Мне досталась довольно симпатичная рубашка. Ну что ж, с этим ложусь спать. Завтра в школу. Это значит — вновь вставать в 7 утра!

5 января, Гавана, 70‑й день

Четверг. Страшно холодно (14 градусов). В школу ходить не хочется. Вечером был в ICAIC. Смотрел «Процесс» (по Ф. Кафке) с Орсоном Уэллесом. Фильм, конечно, потрясающий, только многое из диалогов было не понятно. Поставлен скромно, но с большим талантом.

7 января. Гавана, 72‑й день

Суббота. С утра написал письмо домой, Лаци и Л. Вечером были у ребят в общежитии на «Малеконе». Приехали поздно и долго ничего не могли «сообразить». Наконец, оставили Сашку в каком–то баре и отправились втроем в «наш» бар («Rumba Palace») в нашем районе (Marianao). Посмотрели неплохое Show. Подошел знакомый певец Вилли и позже подсела танцовщица. Стройная, рыжая мулатка. Оказалась довольно приятной женщиной. Я же познакомился с удивительной девчонкой Хильдой. Танцевал, немного трепался и без всяких «экцессов». В четыре часа выбрались на улицу с двумя привязавшимися «приятелями». Пели песни. Наконец–то от них отвязались и благополучно прибыли домой. Вечером все остались довольны. Мой денежный долг растет катастрофически.

10 января. Гавана, 75-день

Вторник. День рождения матери.

В воскресенье вечером встретился с Charito. Эта девушка, с которой я познакомился в новогоднюю ночь, звонила мне накануне. Она пришла с подругой (так здесь принято). У отеля «Riviera» подобрали наших ребят и зашли все вместе в бар. Чарито оказалась «типичной» креолкой[30], лет 18-ти, студенткой гаванского университета. Пили, танцевали. Наши ребята удрали «к Вилли», куда мы с Саней подъехали к 2‑м часам, после того как проводили девчонок до общежития университета. Домой явились, как «нормально», в 5‑м часу. Ржали с Колькой до коликов, глядя как стремительно пожирали наши гости запасы Хуаниты из холодильника.

Вчера наша «профессора» привезла из министерства пренеприятнейшее известие. Срок нашей учебы в Гаване продлевается еще на 6–7 месяцев. Конечно, есть много положительного в этом решении, но все–таки настроение хреновое (надоело безделье). Сейчас занятия в школе отнимают большую часть времени, хотя проходят весьма не эффективно из–за отсутствия практики (мы фактически изолированы от реального мира). Да и в доме обстановка деморализует. Нервы постоянно на пределе, раздражает «замкнутость пространства». К тому же для работы в Сантьяго остается мало времени.

Сегодня же — хороший день. С утра в школу не пошел, съездил в посольство и договорился о периодике для нас. После обеда уже появились газеты. Яша привез мою пленку. Получилось очень даже неплохо, приятно. Получил, Mama mia! три письма от Галки Хорошие, милые письма, из которых, правда, совершенно ничего не понятно… Но что–то не так?

13 января, Гавана, 78‑й день

Сегодня пятница.

В среду приехали Саня и Вадим, долго думали, куда податься, так как все деньги пропиты давно. Отправились в «Кони — Айленд» (детский парк аттракционов). Благо, что это удовольствие бесплатно. Испытал все ощущения самоистязания. Катал «шарики», стрелял в тире, гонял «собак», болтался в кабине «самолета», покатался на «Русских горках». Самое острое ощущение испытал в лапах «осьминога», полетал на «самолетной» карусели, испытал прелести центробежной силы на карусельном «поезде» и закончил в кабинке «цветка». Получили по–детски огромное «удовольствие», но Яша чуть не отдал своему богу душу! Выпили пива и разошлись по домам.

В четверг вечером были в зашарпанном кинотеатре на отличном фильме «Вампир из Дюссельдорфа». Но демонстрация было столь паршивая, что впечатление было испорчено.

Сегодня — вновь отличный день. Получил письма: от шефа, из дома и от моих девчонок (из Москвы). Да, что для нас значат слова «письмо» и «самолет», могут понять лишь полярники на льдинах Арктики. Вечером был у Чариты. Как ни забавно, но пришлось идти с ней в библиотеку им. Хосе Марти, которая произвела на меня достаточно приятное впечатление. Аккуратные открытые для доступа стеллажи с книгами по философии и эстетике довольно насыщены. После этого зашли в кафе «Capelia» и затем разошлись по домам.

17 января, Гавана. 82- день

Вторник. Кажется, сегодня смогу спокойно описать, что произошло за эти дни. А было много интересного.

Денег, по–прежнему, — ни копейки. Тем не менее, в субботу здесь дома закатили «банкетик» в честь дня рождения нашего «шефито» (Кольки). Выпили много. Затем мы с Сашкой взяли машину (украли у приехавшего Яшкиного приятеля–кубинца) и съездили за девчонками. Привезли их в бар «к Вилли», где и закончили очень даже неплохо этот вечер. Вернее, после того как отвезли девчонок домой, вернулись к ребятам и продолжили с ними до конца (до 4‑х часов ночи).

Воскресенье. Сумели встать рано. Подошли вчера заказанные такси. Нагрузили Яшкину сумку питьем, едой, взяли его транзистор и втроем (Коля, Сашка и я) отправились на загородный пляж, по дороге захватив наших девчонок (Чарито с подругами). Пляж Guanabo — отличный песочный с сосновой рощицей. Время провели очень весело. Снимали фотоаппаратом и кинокамерой такие сцены, что любое модельное агентство отдало бы за них большие деньги! Вечером зашли в пляжный ресторан, где допили последнюю бутылку коньяка (весь день состоял из русских конфет, шоколада, «Муската» и коньяка). Попробовали впервые «лангусту» (лобстер) в натуральную (огромную) величину. Ужасно вкусная вещь! Понравилась и запеченная лягушка (но узнали мы об этом, естественно, позже).

Прибыли домой уже довольно поздно, но приехали с девчонками, что было крайне глупо и испортило мне настроение. Наконец, мы с Юрой на такси отвезли девчонок и вернулись к ребятам, которые уже «на бровях» дули пиво. В конце концов, их пришлось оставить одних.

В общем, день рождения Коли прошел отлично. Сантьягские ребята скоро уезжают назад. Рассказали много, многое у них наболело на душе. И действительно, вырисовывается довольно сложная картина жизни в Сантьяго, взаимоотношений, мыслей и настроений. Да, нам предстоит еще нечто неопределенное. И задумываешься, стоит ли туда ехать? Но есть ли какой–либо смысл оставаться здесь? Здесь мы никому не нужны, ни «своим», ни кубинцам. Нас все стараются просто не замечать. Мы вроде бы есть (кубинцы деньги нам платят, кормят, одевают), и вроде бы нас и нет (это для нашего посольства). Со своими «соотечественниками» мы практически не общаемся, изредка видя их на очередных «сборах». Ни мы им, ни они нам неинтересны. С кубинцами вообще нет никаких контактов. Мы — похоже, «на карантине». Отсюда все проблемы.

Ну что же, надо сделать так, что бы все это имело какой–то смысл, иначе будет совсем тяжело…

Вторник. Завтра Саня и Вадим уезжают в Сантьяго. Вечером с Саней были у девчонок. Сидели в баре, пили, целовались до одури, но это начинает надоедать. Расстались весело. Интересно, веду, прямо–таки «шикарную» жизнь, не имея ни копейки. Два дня уже льет проливной дождь. Яшка завтра уезжает в университет Санта — Клары, затем хочет пробраться в Сантьяго (в разведку). Написал письмо девчонкам в Москву. Самолета из Москвы не было, значит, нет почты.

22 января, Гавана, 87‑й день

Итак, ребята уехали в Сантьяго. Уехал и Яша. Без ребят стало совсем грустно. Ходим в школу. Написал письмо домой и Г. Получил пространное письмо от Сани (брата). В свободное время скучновато. Эта изоляция начинает бесить, к тому же, из–за этого очень слабо прогрессирует испанский язык.

В пятницу с Юрой и Колей были в кино. Посмотрели хороший видовой фильм «Небо угрожает» о службе на американском авианосце. Очень понравились наивные кадры с «русской» подводной лодки. После кино познакомились с двумя девчонками, пошли в бар. Неожиданно выяснилось, что мой кошелек остался дома. При наличии у Юры всего 3 песо, положение было забавное. Выкрутились, взяв деньги у девчонок. Вернулись поздно.

В субботу долго спали, успели лишь сбегать на пляж, где меня укусила какая–то тварь. Вечером с Чаритой были в кино, смотрели фильм Хичкока «Тень сомнения». Еле нашли свободное место. Фильм очень хороший. После кино нашли бар и хорошо посидели. Бар попался отличный, стены расписаны под джунгли, кресла отделаны под шкуры. Приятно. Чаро подарила мне свою маленькую фотографию. Не сказал бы, что с ней очень весело, но пока выбора нет, к тому же, девчонка умна.

Сегодня день был полностью испорчен. Вчера притащился в 4 часа утра (целый час ждал автобуса) и проспал почти до обеда. После обеда поехали с Юрой на встречу с новыми девчонками. Поужинали в «Rampa» и вернулись в два часа ночи домой злые, как собаки. Поговорил по телефону с Чарой, кажется, поругался. Глупо! Вечером втроем долго «выли» на вентилятор… Наконец, потащились в «Кони — Айленд», но ничего хорошего из этого не вышло. Злые как голодные собаки встретили «Феликса» (Мануэль, офицер–переводчик, учился в Москве, «прижился» в нашем доме, вероятно, «неслучайно») и отправились пить пиво. Началась обычная мужская трепотня, я быстро ушел. Ребята же вернулись очень поздно, кажется, разругавшись вдрызг. Разрядились, наконец! Я, по–прежнему, не могу ночью спать, засыпаю лишь под утро и опаздываю в школу.

23 января, Гавана, 88‑й день

Понедельник. Вечером посмотрел отличный японский фильм «Легенда о дзюдо» реж. Сенчиро Учикава, сценарий Акира Куросава.

26 января, Гавана, 91‑й день

Четверг. С самолетом что–то происходит[31]. Вторую неделю уже нет писем. Ходим в школу. Вечером «выходим в люди». Во вторник с Юрой встретились с девчонками, (из «Тропикана», которых Юра, все–таки, разыскал), посидели в «Gonny 88», особенного удовольствия не получил. Провожали их на такси, забрались на край света, откуда выбирались, матюгаясь. В общем, ухлопали на них 30 песо, это последние деньги. Я сел крепко на мель.

В среду весь вечер просидел дома. Лишь к двенадцати сходил в бар выпить пива.

Сегодня вечером был у Чарито. Интересно поговорили, приятно, что почти все понимал. Говорили о поэзии, литературе. Сама пишет стихи. Напела песню, которую они с Роситой сложили о 18 января (выезд на пляж). Очень даже неплохо. И приятно услышать песню о твоих глазах! Мда? Позже зашли в бар. Наконец–то сегодня я чувствовал себя нормально, хотя для моего здоровья это небезвредно. Расстались очень хорошо, Вторую неделю не могу ночью спать. Это уже идиотизм. Получил деньги — 70 песо, ушли на долги.

Сегодня посмотрел отличный фильм Микеланжело Антониони «Красная пустыня» (1964 г.) с Моникой Витти и Ричардом Харрисом. Действительно, это потрясающая вещь, изумительная работа оператора с цветом в стиле абстракционизма. Антониони потрясающе талантлив.

28 января, Гавана, 93‑й день

Суббота. Вчера приехал Вадим (из Сантьяго). Вечером с Юрой встретились с «его» девчонками (из «Тропикана») и забрались к Вадиму на 24 этаж «La Habana Libre». «Подняли» в номер бутылочку Bacardy (Carta Blanca). Посидели. Настроение у меня было препаршивое. Это уже надоело. Отправили девушек домой на такси. Я с твердым намерением — последний раз.

Сегодня все утро лил дождь. Весь день — ужасный холод (ведь у нас нет костюмов). В посольстве была комсомольская конференция, здесь встретил Магду С., мою бывшую преподавательницу по политэкономии в ленинградском университете. Сейчас она работает в Сантьяго. Конференция прошла серенько, как обычно. Народец хилый и не очень умный. Одно время зашла трепотня о выдвижении меня в комитет от Сантьяго, но видно во время одумались. Это — к лучшему. Дело в другом: в Комитет выбрали Володю Т. и Валеру (москвичи из нашей группы), о чем я не имел понятия. А это уже плохо. Круг московского «начальства» вокруг нас (ленинградцев) замкнулся полностью.

Да, вчера притащился Яша (из «командировки»). Он меня все больше начинает раздражать. Написал и отправил письма ребятам в Ленинград и брату. Вечером в ужасный холод потащились с Юрой в кино. Посмотрели англо–итальянский исторический боевик «Норманны». Фильм глупый, но посмеялись и отдохнули. Почти полностью уже разбирал титры. Выпили пива со льдом и завалились спать.

31 января, Гавана, 96‑й день

Вторник.

В воскресенье получилось интересно. Юра договорился со «своими» девчонками о встрече, а позвонившей Чаре сказал, что я уехал в Сантьяго. Девчонки опоздали, как всегда, но на этот раз — на час. Юрка уехал со своей Рейной., а я пошел в «Gonny 88». Вечер прошел отлично, насколько это было возможно. Отношения «прогрессируют», но движутся к неизбежному тупику. Все упирается в одну и ту же проблему… Расстались весьма холодно.

В понедельник позвонила Чаро и подняла шум. Вечером встретились, был небольшой скандальчик, но потом все уладилось. Кажется, мне с ней становится интересно. Но мне на будущее надо быть осторожнее.

Сегодня вечером опять ездил к Чаро забрать письмо Роситы для Саши. Потом посмотрели на Rampa сельскохозяйственную выставку, довольно хорошо организованную (Чаро учится на ветеринарном отделении университета). Больше всего поразили седла, сбруя и роспись на коже. Потом посмотрели в к/т Trianon фильм Пазолини «Мама Рома» с Анной Магнани. Фильм конечно отличный, многое понял по титрам, получил удовольствие.

Да, вчера получил письма от отца и Лаци. Очень хорошие письма, Санька собирается поступать в Ленинград. Сегодня написал им ответы. Настроение бодрое. Почему–то нет денег? Нервы выматывает «адмирал», новая наша «профессора» в школе, которой, похоже, совсем наплевать, будем ли мы знать язык и когда закончим учебу. Тянет время. По несколько дней сидим на том же самом месте, неизвестно почему.

6 февраля. Гавана. 102‑й день

Понедельник. Посмотрел английский фильм Шлезингера «Кое–что о том, что кажется любовью». Отличный фильм, но его первый фильм («Кое–что о правде») значительно сильнее, в этом же он уже повторяется в основной мысли о потрясающей серости провинциальных будней. Приятно, что почти все понял дословно.

Как я сегодня попал в кино? Очень интересно! Юра встретился с Рейной, прихватив меня и Колю, но Рейна пришла лишь только с одной подругой. Мне пришлось ретироваться. Все оказалось к лучшему, не было особого желания тащиться с ними. Это уже надоело. К тому же чувствую себя все хуже, привязавшаяся чесотка усиливается нестерпимо. В пятницу был в гаванском госпитале. Прописали что–то, но действует слабо. Ко всему, уши покрылись отвратительной коркой, ужасно болит. Что делать, совершенно не представляю. Отсюда настроение паршивое.

Вообще, многое уже надоело. В школе не был два дня. Поднадоели и девчонки. В субботу встречался с Чарой, вместе с Роситой сходили в «Кони — Айленд». Время провели неплохо, но мне уже с ними скучно. В конце вечера поговорили с Ч. о «положении вещей». Многое было сказано откровенно, тем не менее, мало утешительного. Так и не пойму, чего она все–таки хочет, но, в любом случае, от нее можно ожидать много «хлопот». Слишком на серьезную почву она хочет поставить наши отношения. Мне сдается, что здесь так принято: отношения должны быть «открытыми» для всех и «ясными» для самих себя. В таком случае я могу «свалять большого дурака».

В воскресенье был веселенький день. Встретился с Илианой, от встречи с которой увиливал почти месяц. Она очень милая девочка, но зачем мне еще это? Сходили в кино. Посмотрели испанский фильм. Проводив ее в школьный городок (она, кстати, уезжает на месяц в Пинар дель Рио), помчался в кино с Терезой (!) на американский фильм «Путешествие к центру земли» (по Ж. Верну). Такая чушь! С Т. расстались очень холодно. Жалко, но что делать… Вот так и выкручиваюсь.

За эти дни получил письма от Лаци и Людмилы (из Ленинграда). Последнее полно свадебных отчетов. Написал ей большое разъясняющее письмо, вложив в него письмо во Францию (для Нины). В четверг сдали, наконец–то, экзамен по следующей книге учебника. В субботу были с Колей у Паши, забрали гитару. Встречены были довольно сдержано (из–за ребят).

10 февраля, Гавана. 106‑й день

Пятница. Целую неделю не хожу в школу. Ужасно болят мочки ушей. Коля лечит. Старая болезнь на теле не проходит. Настроение препаршивое. С Яшкой почти не разговариваю. Ни у кого из нас троих денег нет. Залез в долги. От девчонок отговариваюсь, что болен.

Тем не менее, в среду мы все трое встретились с девчонками Рейны. Был представлен некоей Джозефине. Женщина в полном порядке (танцовщица из «Тропикана»), смотрится и держится великолепно, но дура беспредельная. Раньше о ней уже был наслышан. Были в ночном клубе «Tikoa» на Rampa. Кабак, конечно, оказался дорогим, и Юрке пришлось заложить свои часы. Я держался вначале холодно, но потом разговорились с Джозефиной на тему: «сколько стоит». Выяснилось — «очень дорого»: свитер, парфюмерия, два песо и вообще 40 $ (в конце концов, сошлись на 20 $). Потом выяснилось, что у меня вообще нет ни цента, и разговор был исчерпан. И тут мы стали «шутить» открыто и зло. Но девчонка оказалась не столь глупа, как мы думали. Заставила везти ее на «Playa» за пиццей, затем домой на такси, хлопнула дверью и исчезла. Вечер был испорчен для всех, поскольку (как выяснилось позднее) «всё» ставилось на ее квартиру. Так что, я испортил всем «удовольствие». Вернулись домой злые и смеялись над собой.

А вообще–то уже все надоело! Может быть еще и потому, что во вторник получил последнее письмо от Г. Мой «малыш» не выдержал даже трех месяцев. Жаль мне тебя, человечишко! Мне, конечно, тяжело, обидно, препаршиво, но ведь я уже «дубленный»… Я постараюсь забыть тебя, как можно быстрее. Прощай, малыш!

Наверно от безделья, стал заниматься языком серьезно, много читаю книг и газет. Слава богу, мы получаем в достатке советские газеты и журналы (в том числе и литературные), так что в курсе того, что происходит у нас «дома» (правда, с опозданием на две недели, но это пустяк). С огромным (удивительно!) интересом зачитываюсь «За рубежом» и «Литературкой». Внимательно следим мы за тем, что происходит в Китае (это понятно). У нас здесь обстановка довольно сложная, но лично к нам отношение кубинцев неплохое. И, слава богу, что в наши газеты сведения отсюда попадают «крохами», наши старики будут за нас спокойны.

За окном поет гитара Володи Т. «Над Канадой небо синее…». Вспомнился Сплит, как там было хорошо! На душе стало грустно. Здесь, ничего не похоже на Югославию. Здесь многое по–другому. Здесь — другая заграница!

Вчера нас вызывал Квасов, разговор был о последнем выступлении «Федора Ивановича».[32] Темное было это выступление, никто ничего не знает, но просачиваются неприятные слухи. Вот так и живем. В Сантьяго меня действительно не пускают. В ближайшее время встретимся с Квасовым для обсуждения создавшегося положения, но сам ведь он ничего не решает. Ну, ничего, страха нет!

15 февраля, Гавана, 111‑й день

Среда. Болею, на ушах экзема. В школу не хожу. Занимаюсь дома.

В субботу под давлением домашних съездил в больницу «бекадос» (для студентов). Направили в понедельник к специалисту. Был. Прождал 4 часа, получил приличную головную боль. Как ни настаивал, не госпитализировали. Лечусь дома. Чесотка проходит, но уши выглядят ужасно. Вечером никуда не выхожу. Часто остаюсь совсем один во всем доме. Перебрался в Юркину комнату (Юра теперь почти постоянно у Рейны). Здесь кажется спокойнее.

В воскресенье устроили «локальное» собрание, дали Яшке «взгрев» по накопившимся «делам». Присмирел. Он устраивается на работу в один из институтов Гаваны (!). У меня настроение какое–то дрянное. Нет денег.

Во вторник вечером встретился с Чаритой. Вчера на Кубе был «День жениха и невесты». Девочка принесла мне свои стихи, песню и письмо. «Yo tengo miedo quererte»[33]. Немного погуляли в нашем районе у моря. Поговорили. В общем, не знаю, что с ней делать. Ребята настаивают, чтобы я ее бросил. Не хочется, не говоря уже о том, что она здорово помогает мне в языке.

Колька вчера с целой кампанией наших ребят был у девчонок (из «Тропикана»). Ему так и не удается встретиться со своей Сельгой. Юра был у Рейны, но вернулся рано. Он отлично провел вечер, принес ей французские духи(!) и … разругался с ней «в дым». Сказал ей, что женат, и уходит от нее. Переживал всю ночь. Сегодня они с Колькой удрали опять. Я вновь сижу один дома и со злостью чешу уши. А днем с Юрой валяли дурака, даже не занимались.

На этой неделе получили письма. Я — от мамы и от Лаци. Писем от Марики (жена Лаци) до сих пор нет. Боюсь, что затерялись. Жаль, если пропали фотографии.

А вообще–то, на душе погано и грустно.

19 февраля, Гавана, 115‑й день

Воскресенье. Чувствую себя намного лучше.

В пятницу впервые вышел с ребятами в кино. Смотрели японский супер–фильм «Пират–самурай». Широкоэкранный, цветной, красивый, с драками и страстями. В общем, сказка–боевик. На кино соскребли последние «сентавы». Но, слава богу, в субботу получили свои жалкие 20 песо (стипендия). Юрка в этот день поужинал с Рейной на 260 песо (еще принес домой 227 песо). Это его преподавательская зарплата.* Отметили за ужином бутылочкой коньяка. Потом сходили втроем выпить пива. По телевизору посмотрели обычный американский детектив и собрались спать, но в 12 позвонила Чаро и мы с Юрой отправились в город. Были в ночном клубе недалеко от нашего «Fox» до 3 часов ночи. Потом зашли в «Gonny 88», но народу там было битком, пришлось ретироваться. Пешком прошли по «Малекону» и к 5 часам дошли до общежития девчонок. На 32‑м маршруте вернулись домой спать. Вечер прошел хорошо. Но, во–первых, Юра был зол, а Чаро — в истерике. Мать ее начинает подозревать о том, что она с кем–то встречается. Действительно, надо что–то делать… Кстати, получил сегодня письмо от Илианы из Пинар дель Рио. Трогательное письмо, но с ней придется расстаться. Ни к чему это.

Сегодня день прошел глупо. Целый день проспал, Юра уехал к Толе (в общежитие). Перед самым ужином позвонила Чаро. Поехал к ней домой. Живут неплохо, но книг очень мало. Родители ее сейчас в Камагуэйе. Проводил ее на несение «гвардейской службы», сам посмотрел фильм «Палач» Гарсиа Беланги. Фильм очень умный и хорошо поставлен. Завтра выхожу на занятия после двухнедельного перерыва. Не очень хочется, толку от этого «адмирала» мало. Но ничего не поделаешь. До сих пор не решил, ехать ли мне в Сантьяго или нет. Настроение препаршивое. Написал довольно краткие письма домой и Лаци.

21 февраля, Гавана, 117‑й день

Вторник. Сегодня написал письмо Людмиле в Ленинград, в котором неожиданно ударился в размышления об экране Гаваны. Решил перенести это в дневник.

Итак, в Гаване (в центре — Vedado) находятся 9 кинотеатров. 6 из них перворазрядные, в которых идут в основном фильмы «первого экрана»: «Acapulco», «La Rampa», «Radiocentro», «Riviera», «Trianon», «Cine 23 y 12». 2 — «второразрядных»: «Olimpic» и «Ambar». И, наконец, просмотровой зал ICAIC, где ежедневно прокручивают фильмотеку Кубинского института кино или обзоры фильмов прошедшего года (по специальной программе). За исключением ICAIC, все залы непрерывного прокручивания фильмов (можно войти в зал в любое время). Всего в Гаване 108 кинотеатров и одно «Auto–cine» (для просмотра с автомобилей). Из них я побывал в 10-ти, не считая всех кинотеатров Vedado. Как правило, цена билетов во второсортных кинотеатрах — 40–60 сентавов, помещения и публика — соответствующие, но там идут фильмы прежних годов и часто «классического» репертуара. В престижных кинотеатрах цена билета — 1 песо и все — соответственно, включая автостоянки и кондиционеры. В ICAIC собирается постоянная публика, как правило, людей бывает не очень много (нередко 4–5 человек), но это зависит не от качества фильма, а от известности режиссера. Большим успехом, конечно, пользуются фильмы Чарли Чаплина. Перед фильмом обычно показывают современную кубинскую кинохронику, сделанную на очень высоком зрелищном и пропагандистском уровне. Здесь я просмотрел 17 «классических» фильмов. Это, безусловно, талантливые фильмы разных лет и разного уровня технического качества. Это и такие «мастера», как Гриффит, Чаплин, Пудовкин, Эйзенштейн, Клер и Китон, но и интересные «новые» имена Морис Шевалье, Лилиан Гиш, Марлен Дитрих, Джаннет Мак — Дональдс и др. О многих из этих фильмов и их авторах я, конечно, читал (занимаясь киноэстетикой в университете), но как здорово, что я это увидел, и как жаль, что, может быть, не увижу уже никогда. Однако, кроме всего этого, фильмы — прекрасная языковая практика, быстро понимаешь испанские титры, накладывая их на видовой смысловой ряд (к тому же здесь помогает знание английского языка). Так что, кино оказалось не только великолепной эстетической, но и «жизненной» школой. Может быть, единственным моим психологическим убежищем. Очень рад, что приучил к «классическому» кино не только своих ребят (о котором они даже не подозревали), но даже наших «девчонок» и, прежде всего, Чариту. Кино стало нашей почти повседневной потребностью. Если не увидели ничего нового, считай, день пропал. И все к этому уже привыкли (и денег на это не жалеем).

Вечером сегодня посмотрел итало–югославский фильм «Мы уходим в город» с участием Джеральдины Чаплин, которая была очень мила в этом, в общем, не без «слабостей», но интересном фильме.

Юрка, паразит, сегодня опять не ночевал дома!

25 февраля, Гавана, 121‑й день

Суббота. Сидели с Юрой дома. На улице ужасный холод, сильный ветер с моря. В основном, весь день спали. Вечером, после большого скандала, Юра «выкрал» у Коли приемник Мануэля. Сделали на всю комнату антенну, и мы слушали музыку.

Я по–прежнему болею. Уши в ужасном состоянии уже почти месяц. Целую неделю не высовываю носа из дома. С Чарой почти поругались. В воскресенье ее не видел. Настроение настолько паршивое, никого не хочется видеть, ничего не хочется делать. Писем ни от кого уже больше недели нет. Поздравил всех своих женщин с 8 марта. 23‑го собрались с парнями в доме за коньяком (одесский «Арарат» и шоколад — это единственно, что нам разрешают покупать в посольской лавке), отметили День Советской армии. Было не очень весело, но, в общем–то, сейчас никому не весело. Время первых дней бурных впечатлений кончилось, прошло время буйных восторгов и туристских набегов. Многое узнали, но и многое уже надоело. Прошло четыре месяца. Появилась какая–то потребность в стабильности (определенности). Подвешенное в воздухе полулегкомысленное и полулегальное состояние уже тяготит. Мы — вроде есть, как «факт», и вроде нас нет — «юридически». Кто мы и зачем мы здесь?

Меня раздражает безделье и болезнь, угнетает психологическое одиночество. Да, одиночество! Из нашей небольшой группы (7 человек) так и не получилось дружного коллектива. За эти четыре месяца достигли лишь относительно «мирного сосуществования» на «замкнутой» территории. Отношения складываются с каждым по–разному. Самые плохие отношения, в конце концов, сложились со своими ленинградцами. Обидно, но мною исчерпаны все возможности.

С Яшкой Р. затяжные скандалы кончились тем, что я был вынужден уйти из нашей комнаты. В первые дни пребывания здесь наши отношения складывались на основе, так сказать, общности «культурных» интересов. Нам было интересно то, что других интересовало мало: кино, выставки, книги, туристические «вылазки». Сейчас почти не разговариваем. С ним все ясно… Сын какого–то питерского «главного инженера», привыкший, по его словам, к «комфорту» и к «приятному» общению. Типичный «столичный» сноб, имеет познания во всем понемногу, легко овладевает языками, знает правила этикета, никогда не выходит из себя, постоянно в отличном расположении духа, потому что всегда доволен собой. Быстро заводит здесь нужные и полезные знакомства. С московскими ребятами вежлив и обходителен. Когда считает нужным, идет на помощь, но помощь эта «американская» — с прибылью как минимум 100 %. (то есть с полным возвратом своих затрат и с непременным напоминанием о своем одолжении). В первые дни, когда мы все не знали испанского языка, ему приходилось на нас «много работать». После этого он часто об этом напоминал при всяком случае. Коля определил его однажды одним словом — эгоист, (Юра выразился еще хуже). Но он оказался еще трусом и подлецом. Крупный скандал произошел перед его отъездом в Сантьяго из–за его вещей. После его возвращения отношения уже не восстанавливались, хотя мы с Колей пытались ему что–то объяснить, доказать, полагая, что он этого просто не понимает. Но его резюме было четким: не учите меня жить, если вы не можете со мной жить, то это не значит, что я должен к вам приспосабливаться. «Bien!», сказали мы, «Siga bien!»[34]

Сейчас он всячески старается показать, что ничего не произошло, что он как бы нам все простил и, вообще, ничего не было. Но это и понятно. Сразу после нашего разрыва, все наши ребята дали ему групповой «взгрев» на ту же тему. Поводом послужило то, что мы прознали о его махинации по устройству на работу в Гаване, не имея на то никакого права (выдавал себя за дипломированного «специалиста–химика»). Но не на того нарвались! Сейчас он все–таки работает, и после того, как побывал в Сантьяго, категорически отказывается туда ехать. Плевать он хотел на какой–то там «договор» и прочее, на все и вся (как всегда). И, конечно, он любой ценой останется в Гаване и… купит себе машину (получая 10 $ в месяц!). В Ленинграде его ждут самые яркие перспективы по возвращению. Да, этот человечек всегда знает, что он хочет, и средства достижения своих целей для него не важны. Эх, была бы у него возможность, он и здесь многое себе позволил. Да, сказали ребята: «Bien, siga bien!»

28 февраля, Гавана, 124‑й день

Вторник. Первый день шестого месяца нашего пребывания на Кубе.

В воскресенье весь день провалялись с Юркой на кроватях. Вечером я остался, как уже обычно, дома один (со своими «ухами»). Но неожиданно позвонила Чаро, и пришлось ехать на встречу. Взял у Мануэля деньги и помчался на такси. Чарито пришла, чертовски привлекательно одетая. В голубом платье, в котором была при нашей первой встрече, и в тигровом (пантеровом) пальто (было ужасно холодно). Зашли в бар (тоже «Тигровый»). Время прошло хорошо. Вспоминали первую встречу — действительно, я тогда в новогоднюю ночь был в «забавном» состоянии, когда в 3 часа ночи познакомился с ней. Почти весь вечер она плакала. Её, конечно, можно понять. Потом разработали план двух–трех дневных «каникул» до конца марта. Расстались, как обычно, в первом часу ночи и, как обычно, прождал еще час свой («ночной») автобус. Замерз как собака и поперся на 23‑ю улицу, где, наконец–то, взял такси.

На следующий день в школу не пошел. Съездили с Юрой в посольство за деньгами. Рассчитался с долгами и чуть не остался совсем без денег. Пока на руках 50 песо. Получил письмо от Терезы, скоро должна приехать.

Наконец, сегодня пошел в школу. Преподает нам вновь Луиза, нашего «адмирала» перебросили на очередной «прорыв», на приехавших парней из Танзании. Со второго часа удрал на поиски словаря «Aristos», который увидел у Яшки. Был в министерстве, в «Alma Mater» университета — безуспешно. После обеда, проспавшись, дорабатывал план своего выступления на политсеминаре. Толком не закончил, но говорят, получилось очень даже неплохо, хотя я то знаю, что выступил слабо, разбросано и поверхностно. Можно было бы и лучше. После семинара делили пять японских плавок (полученных по карточкам). Делили почти час, парни чуть не перегрызлись.

Получил письмо от мамы. У Саньки дела идут плохо, отец в Ленинграде. Читаю мемуары Де Голля. С ушами дело вроде бы пошло на поправку.

3 марта, Гавана, 127‑й день

Пятница. Последние новости: мы все–таки уезжаем в Сантьяго. Вчера уехали в университет Санта — Клары ребята из московского университета Дружбы Народов. В начале следующей недели должны уехать в Сантьяго Толя С. (парень из Киева) и Яшка. Следующая очередь — наша с Колей. Луиза задержала нас до третьего экзамена, но, вероятно, уже в конце месяца мы будем в Сантьяго. Для Яшки сообщение о неизбежном отъезде в Сантьяго прозвучало как гром среди ясного неба. Он развернул бурную «противодеятельность», но увяз по уши и оказался на грани большого скандала. Примечательно, что все ребята едины в противодействии ему. Уж больно всем осточертела его морда. В понедельник–вторник его дело должно решиться. Уедет или все–таки останется?

Я же воспринял известие об отъезде с двойным чувством. С одной стороны, конечно, хорошо, что все же нас отправляют без проволочек, здесь уже обстановка нерабочая. Хочется увидеть настоящую Кубу, действительно узнать, чем живет страна, и какова она есть на самом деле. Гавана — это не Куба (а бывший пригород Нью — Йорка). С другой стороны, ведь мы знаем, что едем в совсем другие бытовые условия, в тропический климат, расставаясь с уже привычной «культурной» средой. В Сантьяго нет философского факультета. С кем и как я там буду работать, пока представляется с трудом. Ну, что ж, где наша не пропадала!

Vamos a ver![35]

Мои болячки, кажется, отходят. Погода стоит нормальная. Читаю, хожу в кино. Получил письма от Сани и от мамы. Бандероль отправить не удалось. У Сани дело с отъездом в Ленинград провалилось. Жаль парня! Тяжело им там без меня.

Юра купил словарь Larusse. Отличная вещь! Сегодня, после месячного перерыва, был в компании наших ребят в ICAIC. Посмотрели очень милый фильм «Спящая красавица» Диснея. Действительно талантливый человек и гуманный художник. Фильм идет больше часа, но быстро забываешь, что он рисованный. В школе у нас новая молодая «профессора».

8 марта, Гавана, 132‑й день

Среда. Яшка до сих пор не уехал. Должен был уехать в приближающуюся субботу, но его отъезд опять откладывается. Откладывается отъезд и для нас с Колей, т. к. по первоначальному заявлению «профессоры» Луизы мы должны уехать после окончания третьей части (курса). Мы, было, обрадовались, потом поостыли. Она сегодня сказала, что постарается задержать нас до августа. В школе имели сегодня хлопотный день. Поздравляли женщин в школе и дома. Новая наша молодая «профессора» чуть не «вмерла» от восторга. У нас самая интернациональная группа в школе: пять нас (Юра и Яшка школу не посещают), трое поляков, два индонезийца, четверо марокканцев. После обеда было небольшое собрание. Потом поздравляли, пели, фотографировались. Вечером, после «фиесты» дома, сбежал к Чаре. Наши отношения, как выразился Юра, пошли по «наклонной спада». Во всяком случае, это поднадоело.

Так, вчера ночью пришлось совершить «марш–бросок» от парка «Марьянао» и улицы F.(около 5 км.) домой. Чуть не «протянул» ноги. За эти дни разорился на общественных долгах и такси.

В субботу были в «Сьерра — Маэстра». Жора К. уже переехал в соседний блок и не высовывает носа. Поговорили с Пашей о проблемах Сантьяго. Говорили, как всегда, много, но конкретные вопросы остались, конечно, без ответа. Как и все предыдущие разговоры, этот тоже оказался болтовней. Ясно, что во всем надо идти своим путем, реальной помощи ждать не откуда.

Получил письмо от Лаци. Работа над диссертацией продвигается быстро. Завидую ему страшно, хотя представляю, как он здорово устал и как ему сейчас тяжело. Он прислал толковые советы по теме моей работы. Действительно, надо сосредоточиться на искусствоведческом материале по фольклору. Сейчас основная проблема — проблема связи. Надо как–то связаться с Портвондо. Иначе с трудом представляю себе возможности работы.

Итак, со времени встречи с Г. К. прошло три года и до сих пор не могу сказать, что мне удалось забыть эту женщину (встреча с которой перевернула мою судьбу: «сломала» комсомольскую карьеру и «выбросила», в конце концов, меня на этот «остров сокровищ»). Как она там, у себя в «горьковской глубинке»? Не думаю, что ей уж очень хорошо. Может быть, на день рождения пошлю ей открытку. Вот, ее «семейка» взбеленится!

12 марта, Гавана, 136- день

Воскресенье. Три дня подряд хожу в кино. Посмотрел два фильма Ежи Кавалеровича «Настоящий конец войны» и «Мать Иоанна от ангелов». Отличные фильмы и все же, что–то оставляет в них тебя равнодушным. Возможно, они рассчитаны на «сиюминутное» эмоциональное восприятие, которое гаснет в его скрупулезности (может быть и в «двойном переводе»). Еще посмотрел английский фильм «страстей» «Последний викинг» с обаятельным Камероном Митчелом и, по моему, глупой Изабель Корней. Здесь уже смеялся от души. Полное отсутствие вкуса, чувства юмора и мысли, в общем, — чувства меры. Если задуматься, то действительно открывается страшная перспектива, если из–за таких фильмов люди лишают себя такого замечательного наслаждения как кино.

В школе пришлось держать бой. Группу увеличивают и разделяют. Дрались за время. Теперь у нас будет шесть наций. Маленькая ООН. Добавились «друзья» из Анголы и Мозамбика. Добились, все–таки, что занятия будут по–прежнему с утра, но теперь будет бардак.

В «Salon Exposicion» открылась новая выставка фотографии и живописи к 8‑й годовщине Революции. Интересно, но ничего оригинального, кроме сюжета.

Вчера утром с Юрой закончили цветную пленку. Вечером встретился с Терри (из Юркиных девчонок). Впервые была нарядна и даже симпатична. Но делать мне с ней все равно нечего. Чаро не звонила. Вероятно, все–таки уехала.

Сегодня с утра был на пляже в «Nativo». Народу — «muchisimo»![36] Сидим без денег, вечер законсервирован.

Получил письмо от Людмилы. Потрясающая новость! В новом свете предстает мой «старый» Лаци. Так вот с кем моя Галка «согрешила»! Хорош друг! Вернее, оба мои «друга» оказались хороши.

13 марта, Гавана, 137‑й день

Понедельник. Сегодня на Кубе — день памяти Хосе Антонио Эчевария,[37]

В три часа дня у здания Radiocentro начался митинг- демонстрация, на которой имели честь присутствовать «советские студенты», то есть мы. Представительство свелось к стоянию в «массах». Вскоре я покинул это почетное собрание и был дома.

Вечером, вернее ночью (в 10 часов) на лестнице Университета выступал Фидель. Говорил он долго и сердито о политике правительства и о компартии Венесуэлы (?). Я слушал и смотрел это по телевизору. Он осуждал политику компартии Венесуэлы, принявшей направление на легальные формы борьбы и ее концентрацию в городах. «Тот, кто не сражается за революцию, не может быть коммунистом!» Привел выдержки из газет, где венесуэльское правительство обвиняло его в экспорте революции в латиноамериканские страны. «Да, мы помогали и будем помогать». Рикошетом досталось и нам на уровне «политики партии и правительства». «Будучи принципиальными, в Европе, нужно быть принципиальными до конца!» Говорил до 3 часов ночи, все слушали стоя на предуниверситетской площади.

19 марта, Гавана, 143‑й день

Воскресенье. Неделя прошла без приключений. Будучи без денег, отлеживался дома. Наконец–то пришли журналы. Читали все. В пятницу смотрел отличный фильм Диснея «Три всадника». Восхищен его талантом, чувством юмора, меры и вкуса. Здесь уже новое сочетание рисованного фильма с реальными пейзажными и концертными съемками. Красиво, весело, гуманно.

В субботу с Чарой были на пляже «Самба — Мария». Отличный пляж, немного народа. Время прошло хорошо, но, конечно, не без приключений. Была большая волна, не считаться с ней было опасно. Я выбрался благополучно, но одному парню не повезло, сам он выбраться не смог и его тело выкинула на берег накатная волна. Все произошло очень быстро. Я первым оказался рядом с ним и рыдающими женщинами, но сделать что–либо было уже поздно. Больше всего поразило равнодушие окружающих. Никто не подошел оказать помощь, кроме поздно и спокойно прибывших «спасателей» и врача. Но, несмотря на это, впечатление от проведенного дня осталось хорошим.

Вечером в доме была грандиозная «fiesta». Отмечали день рождения Юры и Толика. Народу было человек 20. Как всегда, много пили и много пели. Я немножко больше всех. И вечер, конечно, не обошелся без приключений. Во время ужина к Кольке заявилась девочка–негритянка, которая рвалась за стол, но ее пришлось выпроводить. И вот, провожая ребят, неожиданно наткнулся на нее. Договорились быстро… Но я слишком много выпил и произошло то, что должно было произойти, то есть — ничего… Притащился домой в 5‑ть злой, как собака. Колька вернулся от Розы в 9‑ть утра, пройдя весь город пешком. Юра появился только сегодня ночью.

Днем отсыпался. Вечером был у Чары. Долго обсуждали, куда пойти. Наконец, забрели в «Mandy`s club». Настроение было гнетущее, но вечер прошел хорошо. Поговорили откровенно.

Так закончилась эта «великая неделя».

Получил письма от мамы и от Марики. Первое ее письмо пропало.

Мануэль уехал домой в Камагуэй.

С 20‑го числа начинается второй массовый выезд кубинцев на «сафру». Вернее, машины идут мимо нашего дома уже сегодня весь день. По официальным данным «сафра» проходит отлично. 12 апреля — неделя памяти «Playa Hiron».[38] На «сафру» выезжают университет, правительство, официальные учреждения, наша школа и мы, если не уедем в Сантьяго.

21 марта, Гавана, 145‑й день

Вторник. Сегодня Юра, наконец–то, получил деньги по контракту. Сумма приличная. Вообще моя «стипендия» — самая мизерная на Кубе (116+20), когда как ребята, как «аспиранты», получают 127+100 песо, а Юра, как аспирант–преподаватель, 127+100+260. Первая цифра — от кубинцев (стипендия), вторая — от «посольства» (наша советская стипендия). Ребятам не завидую, но бьют по нервам постоянные денежные неурядицы. Не могу же я здесь вести другой, более «скромный», образ жизни!

Сегодня посмотрели югославский фильм Анджея Вайды (пол.) «Леди Макбет в Сибири». Фильм поставлен по новелле Лескова «Леди Макбет Мценского уезда» с музыкой Д. Шестоковича к опере «Катерина Измайлова». Фильм соединяет талант Вайды и традиции югославского кино с психологической нагрузкой и колоритными портретами. Фильм иногда «пробирает до костей», но … «русским духом» в нем «не пахнет». Анджею не удалось понять русскую суть трагедии. Фильм Вайды напомнил мне фильм В. Де Сика «Они шли на Восток». Фильмы без времени и места. Расчет на психологический эффект бессмысленности происходящего. Понять это можно, но зачем? Такие «ошибки» разочаровывают.

25 марта, Гавана, 149‑й день.

Суббота. Написал и отправил, наконец–то, письмо шефу в Ленинград. Получилось, конечно, глупое письмо.* Посмотрел в ICAIC польский фильм Войцеха Хаса (1964 г.) «Рукопись из Сарагозы» с участие З. Цибульского. В общем, фильм не понравился, затянут. Каскад сказочных приключений испанского офицера не убедителен.

Был у дантиста–частника. Посмотрел он мои зубы и оценил работу в 80 песо. С понедельника должен приступить к лечению. В пятницу отмечали контракт Юры. Настроение было ужасно плохое. Надрался, но все обошлось мирно, без приключений.

Получил «советскую стипендию». Познакомился с хорошенькой девушкой, прелестной представительницей кубинских вооруженных сил. Надеюсь, что завтра позвонит. Вечером с Юрой и «его» девчонками мотались на такси по Гаване, пытаясь пробиться на какое–нибудь приличное «Show». Не тут–то было! Уставшие и злые осели на 25‑м этаже «La Habana Libre» в баре «Turcino». Бар вполне симпатичный (с раздвигающимся потолком и с бассейном в центре зала … на первом этаже!). Время прошло неплохо, но настроение все–таки было паршивое. Пили хайбол «Habana Libre» и отличный напиток «Menta con Vodca». Но то и другое доставило только эстетическое удовлетворение.

27 марта, Гавана, 151‑й день

Понедельник. «Мне кажется, что не может быть более трагичной ситуации, чем такая, когда ты находишься среди миллионов людей и не можешь подойти ни к одному из них и прикурить, сказать «доброе утро» и услышать ответное слово, или хотя бы остановиться на минутку, увидев знакомую физиономию, знакомый нос… Вся масса незнакомых людей, с которыми нельзя объясниться, подобна деревьям, а громадный, но чужой город — это лес, густая лесная чаща. А лес хорош для зверей, но не для людей. В лесу, каким бы он ни был густым и красивым, человек чувствует себя одиноко. Большая печаль и безысходная тоска охватывает его со всех сторон, и он думает, как бы поскорее выбраться из этого леса в божий мир, как бы оказаться среди людей». Шолом — Алейхем

30 марта, Гавана, 154‑й день

Четверг. Итак, сегодня договорились с Луизой Лимой (директором школы) о нашем отъезде. По этому вопросу нас вызывали в министерство к Марии Фернандес (которая нас встречала в первый день). А по сему, вероятно, в понедельник у нас «выпускной» экзамен. Не знаю, радоваться или нет. Ждет нас далеко не рай, но и здесь уже порядком все осточертело. А главное — раздражает безделье и изоляция. Живем как будто в тюрьме, у которой нет забора…

В воскресенье были с Чаритой в «Violines», в симпатичном клубе на Paseo, послушали приятный оркестрик со скрипкой. Впервые поговорили о моем скором отъезде, и вообще говорили откровенно и, кажется, она согласилась, несмотря на проблемы «технического» порядка, но на разбор их у меня есть неделя.

Неделя проходит интенсивно. В понедельник посмотрел первый фильм Микеланжело Антониони «Крик». Фильм очень понравился, хотя, возможно, что это один из первых фильмов режиссера в стиле неореализма.

Во вторник устроил себе шатание по еще неизвестному району старой Гаваны от Капитолия до Университета. Искал многое, но нашел лишь … музей Наполеона! Восхитительно! Старинный четырехэтажный дом в стиле испанского барокко с внутренним двором–садом, на который выходит веранда, где устроена выставка рыцарских доспехов, и через которую попадаешь в приемный зал, где находится выставка костюмов и военной одежды времен Наполеона. На лестнице, ведущей на второй и третий этажи, развешено оружие и знамена. На втором этаже находится столовая, на третьем этаже — спальня, и, наконец, по дубовой лестнице поднимаешься в библиотеку, где сейчас представлена выставка–библиотека литературы о Наполеоне и его времени. Самое чудесное место в доме. В доме очень много всевозможных бюстов и статуэток Наполеона. С балконов открываются отличные виды Гаваны. Получил колоссальное удовольствие, хотя потом промок под дождем как собака.

В среду посмотрел итальянский фильм Франциско Росси «Сальваторе Гильяно». Отличный фильм о Сицилии, о партизанском освободительном движении, о мафии. Может быть, специфичен и идеологически небесспорен. Перед фильмом зашел в Музей декоративного искусства, что на улицах 17 и Е. Симпатичное, надо сказать, заведение. На ограде, прямо на улице выставлено с десяток картин. Тут и Гейнсборо, Гоген, Веласкес и etc. Но вряд ли это подлинники. В самом здании, где у меня забрали фотоаппарат, расположена выставка Piedras Duras, то есть экспозиция чудесных вещей резьбы по камню из Китая, Японии, Европы с XVII до XX вв. В этой великолепной выставке еще «прилагается» экспозиция вееров различных моделей и рисунков, а также фарфора. Кроме того, отличным музеем является само здание и ряд его комнат, например, «Гранитный Салон» с интерьером XVIII в. Отличная выставка мебели того же века, в частности в стиле королевы Марии — Антуанеты. От всего этого я был в восторге!

И, наконец, сегодня попал в «Palacio de Bellas Artes» (Музей изобразительных искусств). Лучше бы я туда не заходил, еле вышел! При подходе к нему впечатляет само здание. Огромное, серое, квадратное с внутренними квадратными колоннами входов здание, вместо первого этажа открытый парк со скульптурой. Проходя его, входишь по наклонной плоскости Rampa на этажи экспозиций, которые размещены в 6-ти залах! Осмотр начал с классики «Exposicion Temporal de Pintura» — выставка иностранных мастеров со Средних веков до наших дней. Начиная с «Virgen de nino» Франциско Сурбарана (XVII в.). Есть Гойя, Эль Греко, Диего Ривера и другие испанские и итальянские, в основном, мастера. От следующего зала «Conde de lagunillas» я был в восторге! Здесь представлен древний мир Греции, Рима: чаши, статуи (торсы), бюсты, статуэтки и прочая керамика, бронза, резьба по камню. Эти экспонаты, представленные отлично, будоражат воображение. Здорово! Забравшись выше, нашел выставку «Arte Polaco», живописи и графики. Окунулся в пучину модернизма! Тут поляки представили 21 художника с двумя–тремя картинами каждый, дающими представление об их индивидуальном «почерке»… Очень интересна их графика в стиле того же модерна, расписанные в том же стиле холщовые ковры и даже «художественная» рыбацкая сеть. Я не склонен критиковать и оценивать, но честно признаюсь, что многого не понял и порядком подобалдел. Еще выше меня ждали еще две экспозиции: кубинских художников Акоста Леона и Виктора Лама. Оба — старейшие художники–модернисты с мировой известностью Лауреаты многих национальных и международных премий и выставок. Первый из них умер всего два года назад.

На этой выставке познакомился с интересной женщиной, (вероятно, искусствовед), приглашен в гости.

31 марта, Гавана, 155‑й день

Пятница. Вечером был у Чары. Посидели в клубе. Время прошло, как обычно, но уехал с плохим настроением. В Гаване объявились Женька М. и Яшка, последний приехал в качестве «переводчика» при Керимове (наш университетский проректор), приехавшем с визитом на Кубу.

3 апреля, Гавана, 157‑й день

Чаро уехала в Матанзас. Субботу весь день просидел дома. Вечером посмотрел детективы по телевизору, одни из них итальянский. В воскресенье с утра был в гостях у семьи Pinegro, (по приглашению женщины, с которой я познакомился в музее). Приняли «спокойно». Кроме отца и матери, два сына, оба занимаются медициной. Отец работает в «Direcsion de cultura» вот уже 28 лет. Интересный дядька. Знает очень много и очень многих из мира культуры. В комнате много картин, подаренных хозяину его друзьями–художниками. Среди них — Victor Manuel и др. Поговорили очень интересно. Они были поражены, узнав, что мне всего 23 года! Унес от них несколько журналов по искусству. Я остался очень доволен встречей.

Вечером в «La Rampa» посмотрел фильм М. Антониони «Приключение» с участием Моники Витти. Фильм вновь об одиночестве. Более сильный, чем «Крик», но более прост и лиричен. Получил огромное удовольствие.

Сегодня — понедельник. Утром сдали с Колькой письменный вариант экзамена по третьей части. Сдали очень плохо по причине чрезмерной осторожности. После обеда был у дантиста. Затем с Юрой поехали посмотреть нашу цветную пленку. Получилось неплохо, но моих кадров очень мало. Заказали снимки. Возвращаясь, неожиданно в магазине отеля «La Habana Libre» увидел 2‑хтомник Арнольда Хаусера «Социальная история литературы и искусства». Отлично издано и иллюстрировано. Купил на последние 8 песо.

Вечером в «Acapulco» посмотрел фильм Хичкока «Фатальный звонок». Как всегда у него, очень приятный детектив.

10 апреля, Гавана, 163‑й день,

Закончил лечение у дантиста, теперь я подкован на четыре зуба, приобрел два новых и за все это удовольствие оставил ему 80 песо. Мы с Николаем сдали устный вариант экзамена по испанскому языку и к нему еще одно упражнение. Все обошлось нормально. Таким образом, мы закончили десятимесячные курсы испанского языка менее чем за пять месяцев. Это — не успех, а жесткая необходимость. Остальному жизнь научит.

В пятницу были в министерстве. Увидел, наконец, легендарную Марию Фернандес, нашего «шефа». Оказалась очень приятной женщиной. Кажется, договорились обо всем. Встретился с Женей М., передал ему 20 книг для переправки в Ленинград. Получил, наконец, веселое письмо от девчонок из Москвы. Потом с Чарой бродили по городу, забрались через порт в «Casa Blanca», «средневековый замок» возле маяка. День был чудесный. Закончили вторую цветную пленку.

Вечером встретился, после долгого перерыва, с Терезой, посмотрели фильм с участием Бельмондо «Человек из Рио». После этого зашли в бар и еле вышли. Не знаю, что с ней произошло, но девочка была вне себя и вряд ли что–нибудь соображала. Просидели в баре до 2‑х часов, пока нас не выгнали. Целый час ждали автобуса, так что она уехала в три часа. Для нее это было смерти подобно!

В субботу с утра был на соседнем пляже («Патриса Лумумбы»). Вечером с Колькой бродили (прощались) по La Rampa. Купили сувениры для ребят, зашли в музей Наполеона. Узнали интересные детали. Музей создан после революции из коллекции какого–то кубинского миллионера. В основном — это вещи, принадлежавшие друзьям и близким Наполеона, или вещи его эпохи, но есть несколько его личных вещей. Например, постельное одеяло, золотой ночной горшок, две–три тарелки, пистолеты. Встретили нас очень радушно и все объяснили. Разумеется, в музее никого, кроме нас не было. Сдали фотопленку и получили старую, получилось плохо, хотя есть ряд удачных снимков (снимаю без экспонометра и не могу приспособиться к освещению). Вернулись домой к ужину, но мои девочки, отчаявшись до меня дозвониться, оставили меня на вечер одного в заключение дома. Посмотрел по телевизору очередной американский детектив и отошел ко сну.

В воскресенье, то есть вчера, утром вновь был на пляже. Вечером приехала Чаро. Днем по телефону говорил с ней резко, но при встрече не заикнулся о том, что два дня она не подавала признаков жизни. Все–таки сегодня — наш последний день! Завтра утром она уезжает на «trabajo voluntario», (т. е. по–нашему: «на картошку»). Зашли в клуб «Paradis». Целый час она непрерывно рыдала, такой я ее еще не видел. Рыдала, не говоря ни слова. Когда немного успокоилась, пошли в «Кони Айленд», покатались по «Русским горкам», на «самолете любви» и прочих аппаратах. Поужинали в «Гималаях». Впервые попробовал Langusta cuchilina с пивом — вкуснейшая вещь! В час ночи привез ее к общежитию… «Yo te quiero mucho!»[39]

Сегодня полшестого утра разбудила меня наша «мамита», звонила Чаро: «Chao! Chao!». Она уезжала. «Ya!»[40] Вряд ли мы еще когда–нибудь увидимся с тобой, моя «первая учительница», мой маленький дружок. Как сложится твоя судьба дальше, что тебя ждет в этой странной стране? Ты спасла меня от одиночества, так пусть ты никогда не узнаешь, что это такое! Будь счастлива, mi amor! Chao!

19 апреля, Сантьяго–де–Куба, 173‑й день

Среда. Итак, мы, наконец–то, в Сантьяго. Произошло это молниеносно, хотя и не без осложнений. В понедельник мы с Николаем получили билеты на поезд, в пятницу — стипендию и, поругавшись с печально известной Марго в министерстве, и, попрощавшись с обаятельной Марией Фернандес, получили деньги на дорогу. В ту же пятницу к нам в дом (уже вместо нас) подбросили Володю Б. и двух болгар. И тогда, наконец, мы и поняли, что уезжаем.

Неделя прошла в сборах и прощаниях. Прощались с надоевшей, мне, во всяком случае, школой. Забежали к Жоре в «Сьерра Маэстра», раздавили у Паши и Нелли бутылочку коньяка. Побеседовали с Квасовым и Рудольфом Ш. Договорились о создании самостоятельной студенческой группы. Получили письмо об этом к руководителю группы преподавателей (в Сантьяго). Написал почти всем письма, некоторые из них отправил с Женей М., вместе с книгами и сувенирами. Женя улетел в понедельник (вторник) ночью.

На этой неделе трижды встречался с Терезой. Были в кино, бродили по «Малекону», разговаривали. В последний день были в симпатичном баре «La Rampa». Прощание обошлось без слез. В пятницу (14‑е) ребята дали «отвальную». В воскресенье утром (16‑го) такси привезло нас на вокзал. Провожали Тереза и Володя Т. Наскоро простились и поехали… Ехали в двухвагонном поезде «Fiat», типа наших скоростных с мягкими креслами («Красная стрела»). Из окон неспешно продвигающегося поезда созерцали остров «Свободы» в его натуральном виде. Пальмовые рощи сменялись бескрайними плантациями сахарного тростника между коричневыми холмами и наоборот. Деревни с хижинами из пальмовых листьев мелькали на горизонте, близ дороги располагались небольшие одноэтажные городки в испанском колониальном стиле с непременным «кафедральным» собором в центре. Ехали хорошо, отсыпались, взбадривались подаваемыми «стюардом» кока–колой и кофе. Но об обеде пришлось думать самим во время остановки в городе Санта — Клара. Остановка была долгой — целый час. В вокзальном «буфете», который был точно таким, как показывают провинциальные придорожные кафе в американских фильмах: с обитой жестью стойкой бара, высокими вертящимися стульями без спинок, с черной деревянной доской, на которой мелом было написано «меню». Местные посетители смотрели на нас, как на «янки» («белых») с Севера. Мы долго выбирали себе блюда из меню, но оба они оказались … живыми малюсками (еще шевелящимися в огромной тарелке) в уксусной приправе. После двух–трех проб, пришлось отказаться от «обеда» и ехать до конца пути голодными (пирожки «мамиты» закончились еще утром). Вечером проехали провинцию Камагуэй и в половине ночи были в Сантьяго. Встречали нас наши ребята (Вадим и Саня). Поднялись (буквально, на холм, возвышающийся над городом) в «Plan de Beca» (студенческий городок), где мы теперь будем жить. Всю ночь пили спирт и беседовали. Иногда Вадим тихо играл на своем аккордеоне. Так встретили рассвет. Вид на просыпающийся город с крыши четырехэтажного дома–общежития, где мы сидели всю ночь, был потрясающий! Красивейшее зрелище!

Сантьяго–де–Куба — симпатичный городок, разбросанный подковой вокруг бухты–порта, глубоко врезающейся в сушу. Чем–то напоминает Севастополь и Ялту одновременно. Университет «Ориенте» находится на окраине города в нескольких зданиях, два из них — ректорат и экономическая школа — современные бетонные здания. Остальные «школы» расположены в деревянных домиках–бараках. Выше университета на холме — студенческий городок, четыре четырехэтажные бетонные здания (такие, как новые корпуса в «Артеке») с плоскими крышами и открытыми лестничными пролётами. В окнах вместо стекол — деревянные жалюзи. Между комнатами (на четырех человек с двухъярусными деревянными кроватями) открытые (без стен) «холлы». Столовая и кафетерий — два культурных центра городка.

Студентов почти нет, все — на «сафре».

С жильем — настоящий бардак! Сначала попали в комнату со сломанным дверным замком, но с закрытыми шкафами и пр. Оказалось, что здесь все комнаты без замков. Попытка поговорить с местным начальством оказалась бесполезной — «маленький саботаж» (вроде: «мы вас сюда не звали»). По нервам это ударило здорово! Захотелось плюнуть на все и вернуться в Союз. Но перспектива такого возвращения настолько мрачна, что быстро оставил эту дурацкую мысль. Здесь уж точно, никому до нас нет дела. Конечно, кроме нас шестерых, никого из студентов «соцлагеря» в городке нет. Но есть студенты (по одному–два человека) из латиноамериканских и африканских стран.

Встретились с начальником советской колонии, неким Смертяковым (!), затем встретились с нашим консулом («Виталий»). Кроме обычных фраз приветствия, не услышали ни одного толкового слова и вряд ли услышим. На какую–либо помощь со стороны представителей нашей страны, явно рассчитывать не следует. Мы не вписаны в их «компетенцию».

В понедельник вечером были с ребятами на нашем сухогрузе «Краснокамск», познакомились с механиками. Моряки встретили очень хорошо. Посмотрели корабль, поболтали. Время прошло интересно. Во вторник вечером побродили по городу, дали телеграмму «мамите» в Гавану («Todo esta bien!»[41]) А какое там к черту «bien»! Выть хочется (как волку, попавшему в капкан). Сегодня встретили Магду С.,[42] разговор с ней был поверхностный. Обещала представить руководителю кафедры философии. Но вообще–то мне здесь пока приткнуться негде. Вечером познакомились с обитателями консульства на просмотре фильма Герасимова «Маскарад». Наши фильмы, взятые с кораблей, «крутят» с наступлением темноты на веранде консульства стареньким киноаппаратом на обычную простынь. Это единственное совместное развлечение. Советская «колония» небольшая: несколько человек сотрудников консульства с семьями (живут все вместе в трехэтажном доме по советскому образцу, т. е. на «самообслуживании»), около полдюжины преподавателей университета с переводчиками (студенты–стажеры из института им. Мориса Тореза), «морагент» с чудесной фамилией Чаплин (!) и несколько «советников», которые появляются изредка из военных гарнизонов провинции. Так что вся «колония» не превышает трех десятков человек.

На городском (по католически очень ухоженном) кладбище уже есть специальный «советский» колумбарий, на нишах которого написаны только порядковые номера. Говорят, что прах наших солдат (и офицеров), умерших здесь от тропических болезней, вывезут на родину, может быть, позже… А пока их родные не знают, что они похоронены здесь (государственная тайна).

Целыми днями читаю детективы (на испанском языке). Единственно толковое занятие. Вчера ночью говорил Фидель в театре им. Чарли Чаплина (Гавана) на митинге, посвященном очередной годовщине вторжения на «Плайя — Хирон».

Похоже, что у нас начинается свой «Плайя Хирон»!

26 апреля, Сантьяго, 180‑й день

Среда. 10‑й день, как мы в Сантьяго и завтра — полгода, как мы на Кубе. Время летит. За полгода, кроме языка, ничего не сделано. Но за эту неделю сделали много. Всю неделю хлопотали о быте. Наконец–то, перебрались в новую комнату в блок «Д». Все удобства «по–кубински», то есть никаких. Душевая (как и туалет) один на весь этаж. Вода (только холодная) подается утром и вечером. Так что попасть под душ — большая удача. А без него долго здесь не проживешь. Конечно никаких «кухонь» здесь нет. Поэтому приготовить что–либо не представляется возможным.

Столовая находится пристройке между зданиями. Кормят здесь очень паршиво. Почти ежедневное «меню»: китайский рис с вяленой треской и «постный суп» с початком кукурузы или с зеленным бананом (здесь желтые, по нашему — «спелые», бананы никто не ест). Зато хлеб (отборный белый хлеб, доставляемый нашими пароходами из Союза) валяется в деревянных ящиках перед столовой в неограниченном количестве (на Кубе нет привычки есть хлеб). «Блюда» накладывают на пластиковые подносы с отделениями. Из овощей — только зеленые помидоры и авокадо. Вода без ограничений из–под крана. Ребята сразу продемонстрировали, что эту «пищу» можно принимать, только не глядя и не принюхиваясь, желательно в присутствии на столе бутылки «Бакарди». Рассказывают, что Яшка вначале взбунтовался и «объявил голодовку». Но быстро разобрался, что питаться в ресторане в городе слишком накладно для его кошелька, а приобрести продукты здесь просто негде. Наши преподаватели и переводчики получают от кубинцев продовольственные пайки, а также кто–нибудь из них регулярно выезжает в Гавану для закупки продуктов в нашей лавке ГКЭС по списку. Включение нас в этот «список», естетственно, «не положено», так как нас в списках ГКЭС.

Зато нам предоставлена почётная возможность разделить «временные трудности» революции с кубинским «пролетариатом», т. е. — студенчеством (из–за отсутствия здесь другого).

Центр отдыха студентов — кафетерий. Здесь по вечерам собираются обитатели студгородка «поболтать» за чашечкой кофе. Все дежурят в кафе посменно, «дежурная» школа организует и «культурную программу» вечера. Кофе «заготовляют» сами студенты (это особая привилегия), привозя его с гор после коллективных выездов на уборку. Высыпанные прямо на поле стадиона зеленые зерна под солнцем (их нужно периодически переворачивать огромными деревянными совками) постепенно становятся бурыми. После этого их ссыпают в маисовые мешки, заносят в кладовую кафетерия и затем под строгим контролем выдают по норме каждый вечер. В кафетерии есть большая электрическая кофемолка, но «любители» молят зерна для себя на ручной кофемолке и могут сами приготовить напиток по вкусу. Это целое искусство. Разумеется, кофе бесплатно, но как–то все соблюдают меру. В городке есть свой радиоузел, который днем используется для информации, а вечером — для музыки (и танцев).

Под нашим «балконом» — прачечная–самообслуживания. Балкон с видом на бухту. Днем прохладно, после обеда «жарко!». Так что после обеда спим, как здесь принято (ciesta). В общем, устроились неплохо (по местным меркам). Через стенку живет Яшка. Сейчас его нет, уехал на «сафру».

В университете был представлен зав. кафедрой философии Мигелю Ангел Санчесу. Парень оказался молодым (на несколько лет старше меня), но неглупый. Познакомил меня с библиотеками университета и города (у него своя служебная машина), представил администратору «Libreria». Вещь немаловажная, так как для «профессорского» состава доступ всюду свободнее. Я, естественно, везде был представлен как «аспирант». Так как здесь никто не знает, что это такое, то меня, похоже, принимают за «профессора–стажера» («профессор» на Кубе — это преподаватель университета). От беглого просмотра библиотек остался доволен, материал по фольклору можно найти. Обстановка к работе располагает. Здесь просто больше нечего делать.

Просмотрел программу кафедры. Элементарно, но в основном придерживаются нашей университетской программы. Из основной литературы — учебники Константинова и Афанасьева (переведенные на испанский язык и изданные в Москве). Ленин, Маркс, Люсьен Сэв, Роже Гароди, Фидель и прочее. Осваиваю специальную терминологию.

К ленинским дням сделали в Университете фотомонтаж. Шуму, криков, нервотрепки было много, но на монтаж кубинцы не прореагировали никак. В пятницу отметили в тесном мужском кругу день рождения Толика (парень из Киева). Прямо скажем, было скучно (после гаванских кутежей). В воскресенье по радио (транзистору) услышали о полете космонавта Комарова и следили за развертыванием событий с нетерпением. В понедельник узнали о трагедии. Восприняли очень тяжело, трудно было в это поверить! Здесь такие вещи воспринимаются значительно острее.

Вчера начал прием комсомольских «дел» у Вадима (в том числе и «обслуживание» наших судов). Были на сухогрузе «Коммунар», договорились о проведении лекций (по истории Кубы и современной ситуации), о культурных мероприятиях для экипажа. Лекции приходится готовить самим из «подручной» литературы и местной прессы. Этот кропотливый труд окупается тем вниманием, с которым слушают моряки, впервые узнающие правду об «острове Свободы». Наша культурная программа для них вообще оказывается сюрпризом, они не привыкли к такому вниманию. «Морагент» очень доволен и всячески нас поддерживает.

Настроение нормализуется. Получил письма от Лаци и Жени М. (который уже в Ленинграде). Написал ответ Лаци, получилось злое и сумбурное письмо. Написал письма «мамите» и Чарите в Гавану.

2 мая, Сантьяго, 186‑й день

В четверг отметили в «семейном» кругу наше полугодие. Вадим достал аккордеон, послушали, попели. Ночь (на крыше) прошла весело (днём здесь пить не рекомендуется: опасно для здоровья).

На следующий день мы уехали на «сафру», попали в струю мобилизации ректората и «обслуживающего» персонала. Пробыли там три дня. Интересно было все! И поездка на открытом грузовике по красивейшим горным местам, местечко «Central Chile» находится недалеко от г. Сан Луиз в 27 км. от Сантьяго. Жили в коровниках. Спали в подвесных гамаках из мешковины. Первую ночь «спал» дугой в полу–замершем состоянии. Жрали «комиду» не лучше нашей студенческой. В пять часов утра — подъем. Вывозили на «campo»[43] в грузовиках. Получили китайские «мачете» (огромные ножи для рубки сахарного тростника). Мозоли набили в первые два часа. Во время «завтрака», точнее — еще до него, ударил дождь. Ели, промокшие до нитки под дождем (скрыться на поле было негде). Вернулись в «campamento».[44] После обеда поработали еще два часа. В семь часов поужинали, и нас накрыла сплошная темнота. Тропические ночи — это ад кромешный, не увидишь собственной руки. Так прошел первый день.

В воскресенье работали хорошо. Но пострадали от кубинской «организованности». Вернулись в лагерь на обед, и в течение 3‑х часов не могли выехать на поле, не было машин. Вечером привезли ведро пива, поели при свете коптилки. Отметили 1 мая (на Кубе, как и в США, это — «день Труда»). Первого же мая утром «ударили» с последними силами и закончили плантацию, все дружно навалясь… Потом пешком в полуденную жару тащились 6 километров в лагерь. Затем, приняв «ливневую ванну» и прождав два часа машин, с победой вернулись в Сантьяго.

Праздник отмечали вечером в городе, в «Casa del te».[45] Пили чай (маленькими рюмками из двух поставленных друг на друга чайников) с «Бакарди», принесенным с собой. Самим здесь чай заварить невозможно, так как вода перенасыщена «грязными» солями. По этой же причине нельзя здесь пить сырую воду, только пропущенную через специальные фильтры, с этой целью в учреждениях стоят «опрокинутые» огромные стеклянные бутыли с кранами, литров на 10‑ть.

Потом посмотрели английскую кинокомедию «Золото и серебро».

Вчера день прошел впустую. Вечером, после долгих политических дебатов, раздавили бутылочку ликера «Cubay» («Triple Sec») на пятерых (приехали Сашка с рудника Моа и Яшка с «сафры», Вадим уехал на отчет в Гавану). Потом еще бутылочку «Bacardy» в местном баре «Rancho club». Возвращались с песнями. Набрались прилично. И уже разойдясь было по комнатам, мы с Колей вызвали Сашу, и получилось так, что крепко с ним сцепились. Речь шла о преемственности двух групп, о встрече нами их в Гаване и об их встрече нас здесь. О тех, кто «умывает руки». После того, как мы принимали их в Гаване, их пофигистское отношение к нам здесь выглядит свинством. Разговор обернулся настолько серьезно, что мне пришлось уйти. Засыпал в паршивевшем настроении.

Вот так прошла «сафра» и праздники. На «сафре» познакомился с «нашими» преподавателями и «их» переводчицами (они здесь живут отдельно в городском районе Vista Gorda). «Веселые ребята» — но держаться от них надо подальше (впрочем, они и не стремятся к «сближению» с нами, мы для них «парии»).

10 мая, Сантьяго, 194‑й день

Среда. По возвращению с «сафры» потихоньку вхожу в курс дела. Мигель познакомил меня с директором школы «Letras» (филологического факультета) Нильсом Кастро. Кажется, он из Перу или что–то в этом роде. Молодой парень лет 30-ти, видно не глуп, но слегка надменен. Представил меня «доктору» Франсиско Прату, очень обаятельному старикашке (лет 60‑ть), влюбленному в свое дело. Он — из Испании, долго жил в Мексике, читает курсы истории искусств и истории культуры. Посещаю его лекции (по истории испанской живописи и современной музыки). Хотя пока ничего не понимаю, но практикуюсь в языке (занятия сопровождаются огромным иллюстративным материалом). В студенческой группе познакомился с очень глупенькой девочкой, с которой изредка дискутируем по проблемам искусства. Нильс грозится уже давно познакомить меня с «человеком» из Consejo Cultural, но все срывается[46]. Сегодня прождал напрасно полчаса в фойе отеля «Casa Grande». Почему–то встреча не состоялась.

После праздников заглянул к нам консул. Имели очень пустой разговор о «правах и обязанностях». Вадим привез нам деньги и мне кучу писем. Написал ответы домой и в Гавану.

За эту неделю посмотрел фильм Филиппа де Брока «Картуш» с Ж. П. Бельмондо и Клаудио Кардинале и фильм Фредерико Фелинни «Джульета от Ангелов» с Джульетой Масиной. От обоих фильмов получил большое удовольствие, правда, разного порядка. Фильм Фелинни очень сложен, мистичен, злой. Психологически удачно используется цвет, с которым режиссер делает все, что хочет.

Вчера отмечали День Победы. Набрались как поросята. Сегодня от жары и головной боли чуть не «отдали концы». Получили студенческую униформу, толковое мероприятие (здесь купить что–либо невозможно, так как нет специальных магазинов для иностранцев, как в Гаване). В библиотеке в течение двух дней откопал кучу интереснейшего материала (около 20 000 стр.) по афрокубинскому музыкальному фольклору. Работы впереди невпроворот.

17 мая. Сантьяго, 201‑й день

В четверг, наконец–то, встретились с Робертом (из Совета по культуре) и я был представлен труппе местного театра. Познакомился с режиссером Мануэлем — негр, учился хореографии в Мексике. Разбирается в живописи, музыке, поэзии, балете. Знает Шостаковича, Кандинского, Малевича, Маяковского, Эйзенштейна и др. Встречались с ним несколько раз. В разговоре он «гонял» меня по истории искусства (выжимая из меня пот). Постепенно познакомился с ребятами из труппы и директором театра, с постановщиком пьесы. Все — очень молодые ребята, некоторые из них окончили или учатся в университетской школе «Letras». Приняли меня очень хорошо. Театр, конечно, непрофессиональный (по нашим меркам), но профессиональных драмтеатров на Кубе вообще нет. Приятно наблюдать за их работой. Мануэль насел так, что пришлось засесть за книги, начал с Фердинанда Ортиса (признанный классик по афро–кубинскому фольклору). Тема моей работы несколько определилась в плане фольклорной музыки, танцев и театра. Материала, слава богу, выше головы. Необходимо уже входить в рабочий ритм. По–прежнему посещаю лекции Прата. Изредка беседуем с девочкой по имени Элизабет. Нильс начал семинар по эстетике, надо посещать. Пора возобновить занятия языком. В общем, дел хватает.

В субботу были с Колей на пляже Siboney. День прошел хорошо. С удовольствием поплавали с масками, на небольшой глубине — красотища необыкновенная! Но дорога на автобусах вымотала нас (здесь автобусы старые, маленькие и всегда набиты битком и даже больше, люди свисают с подножек не закрывающихся дверей). Три дня сидели в Plan de Beca без света, часто сидим без воды (горячей воды здесь вообще нет). Привыкаем. В пятницу, чуть было не начали воевать. В Венесуэле были захвачены при высадке кубинские офицеры.[47] На Кубе было объявлено военное положение. Но у нас пока все тихо.

В понедельник получил хорошее письмо от Юрки и четыре письма, полные любви, от Чариты. Чарите дал телеграмму и написал ответ.

Да, в субботу шлялись с Николаем по городу. Случайно попали в одно интересное место под названием «Paticas». Местечко — «осколок американского капитализма»: внизу — бар, наверху — «комнаты на двоих». Вообще здесь «революционные перемены» почти не заметны, кажется, что все осталось «по–старому».

Сегодня — среда, были с Николаем на уроке русского языка в школе им. Маяковского. Приняли нас очень хорошо, все остались довольны.

21 мая, Сантьяго, 205‑й день

Воскресенье. Ночью мы вернулись из «Guarda la barca».

Три отлично проведенных дня на пляже «сахарного» песка пролетели незаметно. Поездка была организована FEU и UJC экономической школы.[48] Ребята здорово это организовали. Уехали в четверг ночью на трех автобусах. Под утро уже были на северной стороне острова. Часа два поспали на столах столовой, потом перебрались в палаточный городок. Днем купались, вечером устроили в местном салоне–кафетерии свою студенческую «фиесту». Выпили огромный кухонный чан «Бакарди» с «кока–колой». На следующий день утром при полном аквалангистском снаряжении с «пескадорами»[49] я «бродил» по дну моря далеко от берега за рифами. На рифах красотища неописуемая! Рифы — это, оказывается, стена, ограждающая береговую зону от океана. По ту сторону этой стены — бездна, которую ощущаешь необычным чувством страха. Сам риф внутри — это город, населенный многочисленными обитателями. Здесь бурлит жизнь. Водоросли и кораллы создают фантастические декорации. Рыбы, большие и маленькие, самой невероятной окраски, не обращают на тебя никакого внимания, но ловко уклоняются от контакта. Правда меня на глубине чуть не сожрали напавшие «морены»[50]. Акул вблизи не видели (хотя кто–то из нас всегда оставался на поверхности для наблюдения за ними). Ничего не добыл, но получил огромное удовольствие. Правда, вывихнул руку (от сильной волны, от которой пытался удержаться, схватившись за коралл).

Вернувшись на берег, взяли гоночные велосипеды (откуда–то здесь оказавшиеся?) и от души «размялись», проехав по живописным и пустынным окрестностям. Забытое с детства удовольствие! Вечером опять была «фиеста», но уже организованная местным «населением». На последние копейки купили бутылку «Бакарди», так что мы с Хуаном (мексиканцем) вернулись в палатку к 6-ти утра. На следующий день опять купались, я делал фотографии. После обеда скрутили палатки, отправили вещи первым автобусом и остались ждать другие. В конце концов, … вернулись в кафетерий, сообразили на бутылочку и пиво, так с ними и поехали. В небольшом местечке Bani вновь высадились и ознакомились с этой достопримечательностью (здесь была база одного из повстанческих отрядов). Наконец, вновь двинулись в путь.

В общем, было очень здорово. Отличные ребята, хорошая (по–кубински) организованность, великолепный пляж. И за три дня — ни одного слова по–русски! Из «наших» кубинцы пригласили только меня. Впервые за полгода отдохнул по–человечески, и, прежде всего, от «своих». В студенческом городке под окном по–прежнему стоят военные зенитки, небо изредка бороздят «Миги». «Granma» клянется: «никогда не будет войны между народами Кубы и Венесуэлы» (значит, может вполне быть!). Фидель, выступая в четверг, говорил о сельском хозяйстве, об аграрной реформе, как будто ничего не происходит… Вот так и живем …между войной и «сельским хозяйством».

Перед отъездом получил фотографии. Получилось очень даже неплохо.

28 мая, Сантьяго, 212‑й день

Воскресенье. Итак, завтра опять уезжаем на «сафру». Уезжает весь университет заканчивать второй миллион «арробов»[51] сахарного тростника (по «заданию» Фиделя). Я еду со своей экономической школой. Кубинские ребята почти полностью меня экипировали. Достали мне рюкзак, гамак, нейлоновую накидку — самые ценные вещи для «сафры». Едим на десять дней. Страшно, но не очень. Как–то уж не впервой: «Patria o Muerte!»

Эту неделю можно назвать «последняя неделя Яши». Яша нас покидает! Сбылось мое «печальное» предсказание, сделанное еще в Гаване. Цепь похождений этого «supermen», кажется, замкнулась. Для меня события разворачивались в следующем порядке. Вернувшись из Guarda la Barca, я узнаю, что ректорат объявил Яшу «персоной non–grauta» в связи с поступившим письмом от метрдотеля ресторана в Varadero[52], в котором Яше предъявлялось обвинение в оскорблении лично метрдотеля и в резких критических высказываниях по поводу политики страны (конкретно, по поводу высказываний Фиделя в поддержку Египта в войне с Израилем).[53] На самом деле имел место случай столкновения с метрдотелем нашего профессора Керимова (вероятно, уже находившемся «на взводе»), при котором Яшка был переводчиком, и, конечно, сам он не мог себе позволить «резких высказываний» (хотя, возможно, и «усилил» в нескольких местах перевод). Несмотря на наши отношения с Яшей, мы с Колей, по требованию нашего партбюро, дали ему вполне положительную характеристику. Затем в среду было собрание студенческой группы, на котором уже пришлось при довольно накаленных страстях высказаться более откровенно. Был составлен протокол, с которым ознакомился Золотарев (парторг). Но события развертывались своим чередом. Наше руководство пыталось обратиться в ректорат с просьбой так или иначе не придавать случаю большого значения. Но в ответ получили твердый отказ и уведомление о том, что делу дается официальный ход, так как этот случай рассматривается в цепи других логически связанных событий, начиная с махинаций с «самозванством» в Гаване и Сантьяго (с целью остаться в Гаване). Тогда наше руководство посмотрело на это с другой стороны. Яшка предстал перед ними в своем истинном свете. Наконец, в пятницу было новое собрание группы, на котором, уже нормально, все выразили свое отношение к делу и к человеку. Вернее, высказывались в основном я и Коля, Толик умудрился не сказать толком своего мнения, Вадим — тоже, хотя в более эмоциональной манере («к примеру, говоря»). Мнение Золотарева совпало с нашим. Вообще, он произвел на меня хорошее впечатление достаточно разбирающегося человека. Так что скоро Яшка выезжает в Гавану для отправки домой (нетрудно догадаться, какая его ждет встреча в университете, хотя, возможно, Керимов его «отмажет»).

На этой неделе посмотрел два фильма: японский «Небо и ад» и испанский «Последняя встреча». Вообще, здесь нет таких изысканных кинотеатров, как в Гаване, да и фильмы демонстрируются без какой–либо «программы», как по времени выпуска, так и по качеству. Так что на действительно хороший фильм можно попасть только случайно.

Написал письма шефу, домой и в Гавану (Юрке).

6 июня, Сантьяго, 221‑й день

Вторник. Сегодня ночью вернулись с «сафры». Я вернулся ярым аболиционистом. Шесть дней тяжелой «каньи» под палящим тропическим солнцем сделает любого «белого» человека ярым врагом рабства на всю оставшуюся жизнь.[54]

Выехали мы из Сантьяго утром на товарном составе вагонов на 20–25. Отряд — более тысячи человек. Где–то на середине пути в «Palma» высадили девчонок на посев тростника, проехали «San Luis», «Contra Maestra» и высадились в местечке «Baire». После шумного митинга с оркестром, отправились по местам. «Гуманитарный факультете», т. е. экономическая, историческая, филологическая («Letras») школы и я, прибыли в «гранху» Palacio de los Pioneros (это же надо: «Дворец пионеров»!). Оказался огромный деревянный амбар, в котором мы и расположились на ночь в гамаках. Перед сном поели (по миске вареной фасоли), прогулялись по окрестностям в радиусе 3 км., немного подремали и в 5 часов на рассвете, после малюсенькой чашечки кофе, отправились на работу. Работа оказалась адская! Жара — рубашка, с первого же дня до последнего, не высыхала от пота (без рубашки нельзя, сгоришь моментально под палящим солнцем). В короткие перерывы в работе те, кто могли, «выкладывались в линию» в тени немногочисленных, но «королевских», пальм. В тени одной пальмы помещалось до десятка человек (если голова к ногам). Эту сюрреалистическую картинку не передать словами! По вечерам регулярно шли дожди. Я работал в бригаде третьего курса. Наш «квартет», потом «квинтет», возглавлял Пепе, парень из общежития, который меня экипировал. Достали мне соломенное крестьянское «сомбреро», подобрали «мачете» полегче (т. е. поострее). Другой парень Рауль с первого дня приступил к «штурмовке» моего испанского (точнее теперь — кубинского) языка. Так как Коля и наши ребята каждый уехал со своими школами, то я на всем необъятном тростниковом пространстве оказался круглосуточно единственным «иностранцем». Неделя прошла без единого слова по–русски! Сначала многие ребята держались от меня в стороне, но в таких условиях так долго продолжаться не могло и, в конце концов, у меня появилось столько много друзей, что запомнить имена всех было невозможно. У меня отросла странно рыжая борода (здесь никоим образом нельзя было побриться). Пожирал всякую «пищу» без каких–либо эмоций. Глотал ржавую теплую воду целыми «танками».[55] Купался в маленькой речушке вместе с коровами. Объезжал местного красавца–мустанга, который неожиданно вынес меня из лагеря в поле, но потом послушно, не сбавляя галопа, вернул обратно (я едва успел наклонить голову под перекладиной ворот, но в седле удержался хорошо). Это произвело сильное впечатление не столько на меня, сколько на ребят, которые, сразу меня «зауважали», не подозревая, что я, практически, сел в седло впервые, (неожиданно «вспомнились» навыки управления лошадью в далеком дальневосточном детстве). Сделал кучу фотоснимков (но возможность для этого была только в короткое вечернее время). Несмотря на то, что нередко падал от усталости «замертво», настроение было отличное все время. Очень понравились ребята, их организованность, жизнерадостность, умение работать. А говорят, что кубинцы не умеют работать! Никто из наших прославленных колхозных работяг не выдержал бы на «сафре» и полдня! Мы «бригадой» срубили 7. 464 «аробов» (70 тонн) тростника, из них 500 «аробов» (5 тонн) — мои «кровные», то есть 1,25 тонны чистого сахара. Мне не было никакой скидки (только вечерами ребята «тактично» пытались мне чем–нибудь помочь). Я узнал и, наверное, навсегда, запомню, что такое «черное» солнце (когда смотришь на него сквозь свой заливающий глаза пот). Моя первая поездка с «нашими» на «сафру» в мае, теперь кажется мне выездом на загородный пикник.

Возвращались в Сантьяго, конечно, вновь с приключениями. Вывозили нас в открытых товарных платформах (приспособленных для вывоза тростника), на которых можно было только стоять, так как сесть было некуда. На станции «Los pazos» локомотив бросил состав и дал деру… Мы 5–6 часов проторчали на путях. С трудом собрали что–то пожрать (у кого, что было), но получилось неплохо: бутерброды, кофе, «квас» и etc. К ночи зарядил проливной дождь, скрыться от него было некуда. Наконец–то, пришел локомотив, и под дождем мы тронулись в путь. Меня закутали в нейлоновую накидку и одеяло (ехали стоя). В 2‑м часу ночи прибыли и добрались домой.

Получил автореферат диссертации Ласло. Яшка еще не уехал. Сидит в городке.

12 июня, Сантьяго, 227‑й день

Понедельник. На Ближнем Востоке война продолжается. Арабы терпят поражение от Израиля по всему фронту. Насер было подал в отставку, но остался. Кубинские газеты на первых полосах помещают ежедневные сообщения с арабских фронтов. Интерес к этому здесь огромный. Предложение о прекращении огня кубинцы воспринимают как поражение. Такое впечатление, что война идет не в Азии, а в одной из латиноамериканских стран.

Неделя прошла беспокойно. После «сафры» мое положение в городке и в университете существенно изменилось. Теперь кубинцы взяли надо мной «шефство». Началось с того, что я перебрался в комнату к Хуану. Свою бороду, по настоянию кубинцев, я не сбрил, что было чрезвычайной привилегией, так как ни один кубинец, кроме Фиделя, не мог себе позволить носить бороду в знак уважения к «барбудос».

Во вторник был в нашем «Rancho club». В среду присутствовал в драмтеатре на премьере пьесы «Красная магия» бельгийца Migel de Qhelderode. Впечатление осталось очень приятное. Неожиданно получилось хорошо. Отлично оформили сцену, подобрали музыку, костюмы. Все ребята играли хорошо: Рауль, Мигель, Валерио и другие. Пьеса была подана в экспрессионистском стиле. В четверг с Николаем были в школе Маяковского.

В пятницу вновь был в театре, но Мануэль меня не дождался. В последние три дня в городе празднуют «фиесту» (в честь окончания «сафры»). Это — нечто странное: напоминает наши «танцы», только на площади города с киосками пива, вокруг которых суматошный психоз. В пятницу посетили одно из таких мест. Ребята познакомились с девчонками, к которым мы позже в субботу вечером, после полудневного кружения на такси по барам города, нагрянули в гости домой с бутылочкой «Бакарди», (в Гаване такое было бы невозможно). Потанцевали, послушали пение начинающей «Бриджит Бардо» и закончили где–то в районе консульства с пивом и танцами. Вернулись в город в 3 часа ночи.

В воскресенье были на пляже «Mar Verde». Грязно, холодно. Вечером вновь посетили семью знакомых девчонок. Познакомились с главой семейства, участником революции, отцом девяти детей. Распили с ним бутылочку, другую «Бакарди», «Mente», какой–то довольно вкусный молочный ликер. Вернулись домой, опять же, поздновато. У меня настроение пренеприятное, хотя весь вечер я был в центре внимания. Может быть, это и раздражает. Получил письма от шефа, из дома и от Чары.

24 июня, Сантьяго, 239‑й день

Суббота. Две недели в суматохе, в каких–то пустых хлопотах. Наконец–то начал систематическое чтение литературы. Утром — в библиотеке, днем — на занятиях в университете, потом — вновь в библиотеке. После ужина — или театр, или школа Маяковского.

В четверг (15‑го числа) участвовал в студенческом городке в роли «инспектора Juve» в инсценировке «Fantomas», — рекламный трюк студентов экономической школы в ходе кампании подготовки к фестивалю «каньи». Некоторые приняли эту хохму за реальность, так что меня чуть не подстрелили (оружие у всех, в том числе и у меня, было настоящее). Потом всем было смешно, но мне не очень…

В пятницу (16‑го) в студенческой столовой выступало Show из «Rancho club», который находится недалеко от студгородка. Было несколько хороших номеров. Вечером мы, конечно, отправились в этот клуб. Несколько «поднагрузились», но все было нормально.

Вечера субботы и воскресенья провели на нашем пароходе «Алексей Толстой». Старпом попался радушный (главным образом на разговоры), так что оба вечера мы остались голодными (так как на свой ужин, естественно, не попали). Моя лекция была воспринята сносно, но встреча с экипажем прошла сухо официально (очевидно, так они были «проинструктированы»). В субботу моя «экономия» (школа) устроила в городке «фиесту» с пивом, но я ее, естественно, пропустил (из–за парохода).

Во вторник с кубинскими ребятами были на расположенной рядом зенитной батарее (которая поставлена нас защищать), пообщались с солдатами (никто из них не заметил, что я не кубинец, это было приятно, особенно для моих «учителей»).

В среду с Колей посмотрели французско–итальянский боевик «Золотая семерка» («Великолепная семерка»).

В четверг, наконец, уехал в Гавану Яшка Р., практически ни с кем не попрощавшись. В воскресенье уже будет в Москве. Последнее время он поуспокоился и попытался с нами разговаривать. Это понятно, но поздно…

В четверг начался университетский фестиваль. Вечером состоялась грандиозная ассамблея FEUO (университетской студенческой федерации). Она началась с костюмированного представления всех «школ», в котором я принял участие, возглавив с красным знаменем в руках (на «нашем» БТРе) колонну «gerrilleros»[56] экономической школы (военную форму и автомат мне одолжили ребята с зенитной батареи). Моя (единственная) борода произвела на зрителей «шумное» впечатление! За нами шли за трактором «macheteros»,[57] затем запряженная мулами тележка с «Congo»[58] и etc. И так прошла каждая школа. Затем состоялось нечто вроде отчетно–выборной конференции, где первое место присудили школе «Tegnologia», секретарю экономической школы вручили огромное чучело крокодила. Ассамблея закончилась темпераментным выступлением секретаря КП провинции Ориенте comandante Acosta.

Вчера, в пятницу, вечером был концерт и, к сожалению, я застал только его окончание, услышав чудесный голос Амариты Риверы (из экономической школы), потом слушал приятный мужской квартет (из медицинской школы). Я опоздал, потому что утром совершенно случайно в городе встретил Татьяну Б., с которой познакомился накануне (очень симпатичная негритянка с великолепной фигурой, из «Школы искусств», где она преподает хореографию), и вечер мы провели в баре «Tricontinental». Здорово, аж мурашки по коже!

Кстати, вчера решил проблему поездки в Гавану. Вероятно, поеду во вторник–среду. От Чары идут сумасшедшие письма на нескольких листах. Получил от нее несколько последних гаванских снимков. Вышло плохо (цветная пленка). Пленки «Guarda la Barca» и «Cana» еще нет. Сейчас сижу без пленки.

Получил письма от Жени, из дома. Здоровье стало пошаливать, появляются мысли «смотаться» осенью домой (но это нереально). Настроение, вообще–то, паршивое.

25 июня, Сантьяго, 240‑й день

Воскресенье. Вечер в субботу провел с Татьяной в «Ч. М.» (загородный мотель). Произошло все неожиданно, поэтому было хорошо. В общем, отдохнул на все «сто» (точнее — на 300 песо!).

Утром с ребятами был в аэропорту (там можно купить «Бакарди» в «Shop»). Видел свою знакомую «маленькую» из экономической школы. Вечером танцевали и пили пиво на «фиесте» в университете до 3‑х часов ночи. Это последний день «фиесты». Сначала было скучновато. Потом съездили за нашими девчонками в город. И хотя мне от этого не стало веселее, вечер прошел все–таки хорошо. «Выдули» ящика три пива. «Фиеста» закончилась. А жаль!

26 июня, Сантьяго, 241‑й день

Понедельник. У моих кубинских ребят началась «неделя милиции». Все маршируют внизу на плацу. У меня день прошел почти впустую. Купил билеты на автобус в Гавану. Уезжаю в среду утром. Получил письмо от Я.(из Ленинграда), все мои ребята–однокурсники защитили дипломы успешно и разъезжаются по хорошим распределениям. Настроение гадкое.

27 июня, Сантьяго, 242‑й день

Вторник. Был в гостях у Татьяны. Живут, по кубинским меркам, шикарно, семья — не из средних (ее отец — участник подпольного движения в Сантьяго во время революции). Культурные люди, дочь назвали в честь героини Пушкина. Может быть, удастся использовать это знакомство для работы. Вернусь из Гаваны, посмотрим. Сто лет уже не был у Мигеля, надо звонить, но он меня убьет.

По радио узнали, что в Гавану прибыл, пролетом из США, А. Н Косыгин (им с Фиделем, очевидно, есть о чем поговорить: обстановка на Кубе по отношению к нам — сейчас «сложная», мы это ощущаем на себе).[59]

10 июля, Сантьяго, 255‑й день

Понедельник. Сегодня утром вернулся из Гаваны.

День первый пребывания в Гаване (29 июня, четверг) начался с того, что я прибыл после 16 часового путешествия на комфортабельнейшем английском автобусе «Leyland» через весь остров (со всеми остановками в городах) с востока на запад. В столицу прибыл в 5 утра, въезжая в город и проезжая его на рассвете (ощущение было потрясающее, сердце чуть не выпрыгнуло из груди, будто возвращался домой!) На такси добрался до нашей «Casa Barca», переполошив Хуаниту и Ольгу («мамиту»), принял (впервые за последние месяцы) горячий душ и завалился спать. Вечером дозвонился и встретился с Чаритой. Она заметно изменилась, повзрослела, стала более женственна. Были в баре «Naris», вечер прошел хорошо, но не очень, т. к. оба были несколько растеряны от встречи.

В воскресенье были с ней на пляже «Guanabo». Народу было очень много. Отдохнули отлично, вернулись в Гавану и провели ночь в отеле, но … без «последствий» (все–таки я не смог «перейти черту»). Утром произошел забавный инцидент с поляком–портье (вечером другому портье я представился как «поляк»), от которого еле отделался. Смешно и …опасно.

В понедельник вечером посмотрел фильм «Битва за Алжир». Отличная вещь.

Вся неделя прошла в беготне по врачам. Сначала попытался пробиться в поликлинику (для иностранцев) в отеле «Сьерра — Маэстра», не без «приключений» (потерял сознание прямо в кабинете врача). Потом пошла сдача анализов почти до отъезда. Наконец, врач сказал, что–то есть, но не настолько серьезно (нервное истощение). Зашел к «своему» дантисту и предъявил ему опять сломавшийся искусственный зуб, (он был очень удивлен, что я «не уехал», и клялся, что на этот раз все будет «нормально», но деньги все–таки опять взял).

Побывал у Паши. Написал объяснительную записку в Комитет комсомола (как секретарь) по случаю с Яшкой. Будь он проклят! Я же еще должен за него отвечать! Написанная нами ему характеристика подняла «большую бучу». Вообще–то наши ребята здесь здорово разнервничали, толком ничем не занимаясь и забросив занятия в школе. Поэтому им пришлось выехать из «Сasa Barca» и перебраться в наш первый дом на улице F. С моей точки зрения — глупо. Жаль, очень жаль, что наша «Casa Barca» (букв. «Дом–корабль») закончила свое существование. Сколько с ней связано первых хороших воспоминаний, но того счастливого времени уже не вернуть! Ребята из первой группы (приехавшие за год до нас) потихоньку разъезжаются домой. Уехала Дина М., еще раньше ушли на геофизическом судне наши биологи. Скоро уезжает Миша К. и Толик В. Уезжает наш «Василий Иванович» (парторг посольства). Скоро, вероятно, поднимутся в дорогу (месяца через два–три) и «МГИМОвцы». Все между собой переругались как собаки. Мелкие, жалкие передряги. Это мне понятно — безделье и самоизоляция не укрепляют отношения. От этого мы бежали в Сантьяго, и теперь я понимаю, что были правы. Скучно и грустно стало в Гаване…

Единственно, кто искренне был рад моему приезду, — это Юра (он один остался в нашей «Casa barca») Он завяз в личных проблемах. К нему неожиданно нагрянула жена из Москвы (!), кто–то, очевидно, его «заложил». Скандал был ужасный, но Юрка устоял, жена вернулась обратно ближайшим самолетом.

С ним я отлично провел время. Два раза встречался с Терри (подругой Рейны). Симпатичная девчонка. Последний раз были в «Pic Turcino» («La Habana Libre»), она пришла с подругой, одетые как «феи». Но тогда мы повздорили, и мириться пошли в «Gonny 88», где с трудом нашли столик. Домой мы с Юрой вернулись в пятом часу. Это было в субботу, а утром мы с Чарой (и Росой) были на пляже «Santa Maria», где хорошо отдохнули.

В воскресенье отправился на автовокзал, чтобы, как нормальный человек, покинуть уже поднадоевшую и изрядно опустошившую мой кошелек столицу. Но на свой автобус я опоздал, поднял шум, но потом самому было стыдно. Отправился другим рейсом через два часа. В Санта — Кларе автобус поломался, прождали еще два часа, потом без приключений прибыли в Сантьяго. Все ребята–кубинцы в Plan de Becas встретили меня хорошо. Было такое ощущение, будто вернулся домой (мог ли я так подумать еще три месяца назад?!)

Оказалось, что Николай сегодня вылетел в Гавану. Я вечером был в городе. Сбрил свою уже большую бороду (к огромному сожалению парикмахера, который никак не хотел поверить в то, что я не «латинос», и по этому поводу постоянно обращался к присутствовавшим клиентам с возгласом: «imaginate!»[60]), которая произвела «фурор» в Гаване (особенно в посольстве!). Получил фотопленки с «Guardia la Barca», которые получились неплохо. Позвонил Татьяне. Встретились вечером. Посидели в отличном баре «Iris».

Перед самым отъездом из Гаваны получил письмо от отца. Написал ему сразу в Гаване, подробно описав мое нынешнее положение. Получил письмо также от Жени.

11 июля, Сантьяго, 256‑й день

Вторник. Вечером по приглашению моего друга–кубинца Пепе был на «Pilota».[61] Оказалось довольно интересно, когда мне объяснили правила. Две команды по девять человек играют в секторе круга. Защищающаяся сторона находится в поле, ее игроки расставлены по сегменту («tugadores»). Игроки нападающей команды («bateadores») особой битой по очереди бьют мяч (типа теннисного), направляемый «лансадором» другой команды, и стараются направить его так, чтобы, пока он летит, позволить игроку своей команды или самому ударившему по мячу достигнуть (накрыть) обозначенную «зону» («base»). Игрок («torpedero»), застигнутый в момент принятия мяча игроком другой команды между зонами сегмента (их три), попадает в «аут». Допускаются четыре «аута». После этого команды меняются. Игрок, обежавший круг, приносит своей команде «кареру» (выигрыш), по которому и ведется счет. Периоды перемен от 6 до 12 за матч. Наш матч закончился со счетом 3:9, наша команда «экономической школы», в которой играли Пепе и другие мои друзья по школе, проиграла.

12 июля, Сантьяго, 257‑й день

Сегодня встретились с Татьяной, вновь были в «Ч. М.». Отлично отдохнули. Намного лучше, чем в первый раз, но уж очень дорого.[62]

Осуществляем идею с викториной среди студентов–кубинцев: «Знаешь ли ты Советский Союз?» Разговоры с начальством на тему, как у меня продвигаются дела с работой, мне уже осточертели. Работа движется медленно.

Лаци прислал толковую книгу («Эстетика фольклора»), возможно, она мне пригодится. Во всяком случае, теперь ясно, с чего надо начинать. Но надо начинать…

14 июля, Сантьяго, 259‑й день

Пятница. Был у Татьяны на «ensayo» (нечто вроде репетиции–показа) в ее танцевальной группе. Совсем еще «детский сад», но все вполне «серьезно». Показали номер «Tumba francesa» в еще не «отесанном» виде. Впечатляет!

Затем спустились на «Trocha» (центр города), в Сантьяго начался карнавал. Заняли столик в одном из верхних павильонов, откуда хорошо был виден внизу веселящийся народ. Этакий «пивной ряд» с многочисленными временными барами, танцевальными площадками и музыкой. Начинается «Trocha» с подмостков кабаре «Tropicana». Меж этими павильонами бродил и веселился во всю многочисленный и разноплеменной люд.

15 июля, Сантьяго, 260‑й день

Суббота. Вновь были с Татьяной на «Trocha», на этот раз погуляли основательно. Сначала долго мыкались между FEU (здание студенческой федерации) и «Sala del Teatro». Потом забрались на прежнее место, пили пиво и танцевали. Народу было тьма тьмущая. Шум, гам и все, что «полагается». После этого долго гуляли по улицам, успокаивали нервную систему. Забрели в порт, где посидели в маленьком открытом баре, наблюдая стоящие на рейде корабли, освещенные в ночи, но оттуда пришлось ретироваться, так как нас приняли за иностранного моряка с «подругой».

16 июля, Сантьяго, 261‑й день

Воскресенье. Вечером были с Татьяной в «Ч. М.» Отдохнули неплохо. Потом вернулись на «Trocha», где мне показалось, что меня «надули» на 10 песо. По этому поводу я провел соответствующую «пресс–конференцию» для окружающей публики. Но дома деньги нашлись, и я довольный уснул.

17 июля, Сантьяго, 262‑й день

Понедельник. Вечером в «Plan de Beca» выступала группа детской музыкальной школы из Гаваны. Впечатление приятнейшее. Сыграли (для нас) «Катюшу», «Черные очи». Оркестр «Мозамбик» во главе со своим маленьким дирижером привел всех слушателей в дикий восторг.

30 июля, Сантьяго, 275-день

Воскресенье. «Se acabo el carnaval… Se acabo la vida!»[63]

Первую «предударную» неделю Plan de Beca готовился к приему молодежных делегаций. Чистился и приукрашался. Я упорно читал книжку Леона[64], но в пятницу заниматься уже не мог. Меня нарядили работать в «столовую» бригаду. Мыли, подчищали, обслуживали студенческое «население». Кстати, в пятницу же участвовал с кубинскими ребятами в агитационном походе на грузовиках по городу. У меня кончились деньги. Это очень некстати перед самыми интересными днями.

В субботу познакомил Николая с Юлией (подругой Татьяны) и все вместе были в «La Iris», после чего съездили в «Ч. М.». Воскресенье прошло в отсыпании. Вечером были на «Trocha». Встретили наших девчонок и хорошо провели время «на верху».

Понедельник (24‑е). Вроде ничего особенного не было. Встретился с Татьяной, и проговорили весь вечер о ее проблемах. Хорошая девчонка и очень не глупа. Под конец она меня «обрадовала» пренеприятнейшей «новостью», которую, однако, я перенес мужественно.

Вторник (25‑е). Вечером у Дворца Юстиции происходили карнавальные шествия. Татьяна участвовала со своей танцевальной группой. Мы с Юлией пробрались на центральные трибуны (рядом с Освальдо Дортикосом[65], Хуаном Альмейдой[66] и др. «легендарными» личностями). Шествия начались в 8 часов вечера и закончились в 3 часа утра. Радио, телевидение, кинохроника, куча иностранцев и корреспондентов… и мы двое среди этой «почтенной» публики (нас приняли за «своих», вероятно, из–за моего фотоаппарата). Я «отстрелял» всю пленку, но при этом мое сердце сжимал страх, так как последние неудачи с моими «хорошими» пленками меня уже доконали. (Сашка запорол цветную гаванскую пленку, Хуан испортил две сафровских пленки, с ума можно сойти!) Если еще эта окажется испорченной, тогда… Зрелище было грандиозное! Музыка, костюмы, танцы! Впереди, как обычно, двигались знамена и значки, затем сопровождаемая с обеих сторон танцующими цепями кортежа движется центральная группа, символизирующая «Нечто». За ней — одна–две танцевальные группы и, наконец, «Carosa» — открытая (грузовая) украшенная машина (раньше была карета) с «маленькой» королевой (или «застывшая картинка»). В толпе зрителей находился «ведущий–ряженный» («индеец», «старик–бродяга» и пр.), который подавал реплики (из толпы) и комментарии по прохождении «Carosa». Замечательным был парад гигантских кукол с Фантомасом во главе. И, конечно, главная, завершающая «Carosa» с королевой, избранной на прошедшем карнавале. После того, как прошла Татьяна со своей «Сarosa», мы с Юлией ушли с трибуны. Зашли к Тане домой, утолили свой ужасный голод и вновь вышли на улицу. Ждали еще пять часов, чтобы увидеть инсценировку штурма казарм «Монкада» (сегодня — 11‑я годовщина) у самих стен казарм, но увидеть это не удалось, зато устали до полумертвого состояния.

Среда (26‑е). Все отсыпались весь день, поэтому на площадь слушать Фиделя не пошел. Смотрел по телевизору. Денег осталось 10 сентавов. Вечером были с Эрнестом на «Trocha», но Татьяну не нашел и быстро вернулся домой.

Четверг (27‑е). Вечером с конголезцем Мотови были дома у Пепе. Нашли его с подбитым глазом, с чем и оставили его в составе семьи на «Caretera Central» и отправились на старое «бойкое место». По дороге встретили Татьяну в колонне карнавального шествия, договорились встретиться «на верху». На «Trocha» нашли Николая и Юлию. Заняли столик. Но ребята, в конце концов, сбежали, и я остался дожидаться Татьяну один. Пришла, похожая на «смерть» (следствие «решения проблемы»). Побродили по городу и разошлись по домам. В эти дни все «прогулки» приходится совершать пешком, так как автобусы из–за празднеств не функционируют. Занятие, прямо скажем, утомительное.

Пятница (28‑е). Не имея ни копейки, вновь встретился с Татьяной и Юлией (Николай на этот раз «принципиально» остался дома). Так как у Татьяны «все нормально», решили навестить ее двоюродную сестру. Пошли на «Trocha», к нам подсел Саня, и все вместе пили пиво и танцевали. Официально — последний день карнавала. Народу уже немного. В основном — это уже приезжие крестьяне и всякая «прочая» публика. Ушли из бара с последним ударом «тамбора». Когда возвращался, поднимаясь на холм студенческого городка, над Сантьяго занимался рассвет. Картина была красивейшая! Так закончился карнавал в Сантьяго.

Суббота (29‑е). Вечером с Николаем были на концерте «Песня протеста», который проходил на стадионе при огромном стечении народа, в основном молодежи. На сцене — тоже молодежь со всех континентов. Было очень интересно и хорошо организованно. Клод Бассиль со своим оркестром из Франции завершил этот грандиозный концерт к 12 часам ночи. Я получил огромное удовольствие.

Наконец, сегодня весь день занимался хозяйственными делами. Вчера перебрался в свою комнату (с кубинцами), ребята потихоньку привыкают. Вечером посмотрели в кинотеатре кубинский документальный фильм «Давид» о национальном герое Франке Паисе (сегодня — годовщина его гибели в 1956 г.).

31 июля, Сантьяго, 276‑й день

Понедельник. Начались занятия в университете. Возобновил чтение книги Леона, но без энтузиазма. Получил письма от отца и Людмилы. Саня пытается поступить в ФТИ в Москве. Лаци защитил диссертацию и уехал домой.[67] После обеда в лаборатории у Коли проявил пленки. Гаванская получилась хорошо, карнавальная похуже, ее запорол при проявлении. Получили, наконец–то, кучу советской периодики. Весь вечер читал «Комсомолку». Поразил факт, упомянутый Павловым[68], о самолете из ОАР («Берегите Советскую власть!»). Как это верно, черт возьми!

2 августа, Сантьяго, 278‑й день

Среда. Сегодня были с Сашкой на пароходе «Комсомолец Эстонии». Набрались как поросята. Выдули с «дедом»[69] полтора литра спирта.

13 сентября, Сантьяго, 320‑й день

Среда. Во–первых, в это время через год я должен быть дома. Во–вторых, в воскресенье (10‑го сентября) я вернулся из Гаваны, где провел месяц.

Перед отъездом прошло комсомольское собрание всей группы нашей «колонии», где меня выбрали секретарем, Коля и Валера Г. вошли в бюро (дело вроде бы незначительное, но теперь на мне ответственность за всю молодежь нашей «колонии», а это, практически, все: преподаватели, переводчики и пр.). Затем обмывали это дело и провожали Сашку К. Сначала пили у «дяди» Вити Хорошайлова («начальник» колонии). Хорошо пили. Потом пили уже без «дядей». Нас с Сашей посадили в автобус уже очень «хорошенькими». Его шикарного попугая ему взять с собой не разрешили.

В Гавану прибыли 10‑го утром. Поселились в университетском общежитии на Malecon и 12‑й улицы, в комнате, где жили ребята, на 17 этаже[70]. Побывал у «наших» медиков, прописали лекарства. Навестил Портвондо, имел три встречи с директором Института фольклора и этнографии, где спер несколько нужных мне фотографий. Первое время питались в «нашей» столовой в «Fox», стирались в Casa Barca (у «мамиты»), куда позже завезли 18 вьетнамцев. Остальное время «отдыхали». Постоянно (до «черных» безденежных дней) не переводился коньяк и шоколад (из посольства) и «Бакарди» (из «нашего» магазина в «Сьерра — Маэстра»). От такой роскошной жизни мы в своем провинциальном Сантьяго уже отвыкли.

Так как ожидаемый приезд Татьяны и Нелли из Сантьяго задерживался, в один из первых дней мы с Сашкой взяли такси и разыскали (!) Чару и Роситу в какой–то деревне Guines в километрах 20 от Гаваны, где они находились на очередных сельхозработах. Каково было впечатление, когда мы их забрали прямо с поля на глазах у сотни их сокурсников! Хорошо провели первую субботу. Правда, с Роситой неожиданно прямо на улице случился обморок (вероятно, от недоедания), что доставило нам много хлопот (никто из кубинцев не изъявил желания нам помочь). Потом встретились с ними случайно на улице. Больше мы их не видели, потому что не очень и стремились.

Как–то раза два встретились с Юрой. Посидели в баре гостиницы «Националь», шикарно пообедали в отеле «Riviera», после чего встречи прекратились. Два раза посетил выставочный «Salon de Mayo». Очень интересно, но впечатление все же неприятное.

«Дядя Федя» в своем очередном выступлении опять «сел в калошу» в своем неуемном стремлении к «самостоятельности»… от Советского Союза.

Мы застали в Гаване несколько последних дней работы конференции OLAS (Организации солидарности стран Латинской Америки), нечто вроде нашего бывшего «Коминтерна». На ней Дортикос устроил «шпионскую» пресс–конференцию (в адрес СССР и ГДР). Я слушал (по телевидению) выступление Фиделя по этому же поводу, с угрожающими намеками в сторону нашей страны. На конференции политика Фиделя вооруженной партизанской войны как активной революционной единственной тактики в Латинской Америке получила полную поддержку. Впервые прозвучала «солидарность» с «героическими партизанами Боливии». Почему–то Че Гевары на конференции не было?[71]

За эти дни с огромным удовольствием посмотрел в театре спектакль Conjunto Folclorico и посетил музей в Капитолии. Посмотрел несколько фильмов: «Веселая вдова» с Марлин Манро, «Богатые, еще богаче» Чарли Чаплина, английский фильм «Вкус меда», франко–итальянский «Кто ты Поли Маги?», английский «Случай Моргана» (странный антисоветский фильм) и, конечно, с огромным удовольствием «Vestigo» («Палач») Хичкока.

Наконец, подъехали Татьяна и Нелли, в ожидании которых мы проторчали не один вечер у «Кони — Айленда» (назначенное место встречи). Мы побывали на университетском стадионе, посмотрели соревнование по легкой атлетике и по стрельбе из лука (в последнем участвовали наши девчонки, что произвело на нас «неизгладимое» впечатление). Затем здорово провели время. Были в «Violin», на пляже «Патриса Лумумбы», гуляли по Malecon. В шикарных апартаментах «Marianao» пили коньяк (с шоколадом). Но Сашке было явно уже скучно. У меня с Татьяной начались раздоры. К тому же деньги подходили к концу. В понедельник они уезжали. Накануне ночью чудесно посидели у «Maxim», правда, Сашка чуть не умер от головной боли (?), а я, из–за этого, выжрал почти всю литровую бутылку «Бакарди» и набрался…

В понедельник приехал (из Сантьяго) Вадим, были у Сашкиного знакомого «Александрыча» в ресторане «Capri» и опять вернулись очень веселыми. На утро, во вторник, — о, день ужасный! — отбывал Сашка. Загоняли меня и такси «до пота» и полного изнеможения. Наконец, «Грузия» (вместе с Сашкой) отошла от причала в 7 вечера. В среду улетел в Сантьяго Вадим. Сразу стало скучно и тоскливо. Побывал у Паши в «Сьерра — Маэстра», посмотрел на новорожденного сына. В субботу с грустью и с приобретенным (в ГКЭС) VEF-транзистором отбыл на автобусе в провинцию Ориенте.

В студенческом городке своих ребят (осталось теперь трое) не застал, уехали на коллективную пьянку на пляж. Кубинцы встретили меня очень хорошо. Мой приемник произвел фурор. Вечером встретились с Татьяной.

В понедельник принимал комсомольские новости от ребят. Сделали много. Коля развернулся. Викторина пошла. Получил письма из Ленинграда. Приятнейшая новость — Саня поступил в наш университет (на физфак)! Здорово! Пепе еще ничего не сделал с фотокамерой. Жаль!

Для того чтобы не вернуться домой идиотом, надо ввести жесткую экономию. Вадим и Санька увозят по машине! Вечером встретились с Татьяной, были в «Ч.H», время прошло хорошо.

Вторник вновь ушел на комсомольские дела. Николай улетел в Гавану на месяц. Вадим уезжает в воскресенье. Грустно. Написал письма в ответ на полученные. Слушаю по своему «ВЭФу» ночью «Голос Америки», чтение книги Светланы Аллилуевой «Двадцать писем к другу». Сегодня утром провели комбюро. Днем получили в «Beca» (администрация студгородка) белые рубашки.

Вокруг Ориенте вот уже три дня бродит циклон «Карибе», но навестить нас не спешит. А жаль, говорят, это «страшно» интересно…

17 сентября, Сантьяго, 324‑й день

Воскресенье. Итак, Коля улетел в среду вечером. В четверг готовил лекции для пароходов. Вечером кубинские ребята научили меня играть в кости. В пятницу целый день провел с Татьяной и Юлией на пляже Mar Verde. Погода была прохладная. Татьяна скоро вновь уезжает в Гавану. Тогда будет полегче… После того как вернулся с пляжа вечером, пили с кубинскими ребятами у Вадима (отмечали его «отвальную»), затем с Хуаном (мексиканцем) и другими подались в близлежащий «Rancho Club», где уже окончательно набрались. Ведущий Show со сцены приветствовал прощальным словом Вадима как «своего» постоянного клиента!

В субботу отвезли ящики на вокзал (отправил с Вадимом ящик книг) и протрепались весь вечер. Рано утром проводили Вадима и отправились с экономической школой на пляж Caleton Blanco. Море было неспокойно. Пляж маленький, грязный, дно ужасное. Палило солнце. Но, в общем–то, было неплохо. Вечером посмотрел итальянский фильм «Los monstruosas» («Чудовища») — сборник новелл о человеческом унижении. Понравился. С завтрашнего дня надо заняться делом.

24 сентября, Сантьяго, 331‑й день

Воскресенье. Наконец–то занялся делом. С понедельника сижу в библиотеке, читаю (здесь у нас ни у кого, кроме переводчиков, нет словарей.) и веду записи. В голове складывается некоторый план работы. С деньгами поджало, пришлось расстаться с плавками и нейлоновой рубашкой. Позже получил деньги за фотоаппарат. Пепе сдержал свое слово. Получил взывающее письмо от Чары. Ответил. В пятницу провели комсомольское собрание всей колонии. Познакомился со всеми. Большой скандал разгорелся из–за уехавших ребят, по поводу их представления к грамотам. Второй скандал разгорелся из–за Ларисы (переводчица) в связи с ее характеристикой (на отъезд). Выяснил у Золотарева, есть на то причины. Заодно получил от него легкий нагоняй. Читаю «12 стульев» (взял в библиотеке консульства). Смеюсь и отдыхаю! Обдумываю планы женитьбы и покупки машины, т. е. в свободное время занимаюсь ерундой. В субботу с Татьяной посмотрели английский фильм «Убить Бисмарка» (!) Вчера совершили экскурсию в «Versaes», современный городок на другом конце города с шикарными домами и отелями.

1 октября, Сантьяго, 338‑й день

Воскресенье. Ничего особенно нового не произошло. Получил два письма из дома. Там все в порядке. Скучаю по ним.

В понедельник с Татьяной были на «Feria de la Juventud»[72] посмотрели «Festival de Aficionados»[73] Довольно интересно. Ребята хорошо организовали фольклорный танец Carabali.

Во вторник свалился больной. С помощью Пепе, который где–то достал горячее молоко со сливочным маслом (?!), встал на следующий день на ноги.

В четверг встретился с Татьяной. В пятницу вместе с Пепе и ребятами в составе свыше 15 тысяч зрителей азартно смотрел матч «pilota» между командами Ориенте и Канады. В субботу посмотрел фильм Чарли Чаплина «Мсье Верду».

Сегодня пытался вытащить Татьяну в город, но пришлось шляться по городу одному с кинокамерой (которая мне досталась от Вадима). У музея «Bacardi» познакомился с милиционершей. Девочка на «все сто!», что … очень жаль!

Отправил домой два письма, последнее с фотографиями Терезы и Татьяны («попугать» маму). Наши «старички» (преподаватели и переводчики) собираются домой, приехали (из Союза) «новенькие». Но мы остаемся. Вечером познакомился с интересным кубинским парнишкой Andres, только что вернувшимся из Союза. Слишком много трепались.

8 октября, Сантьяго, 345‑й день

Воскресенье. Идет размеренная жизнь. С утра — в библиотеке, после обеда — просмотр газет и разное, вечером — вновь в библиотеке. Правда, эта неделя была довольно нервной. Пришлось испытать неприятное «сосание под ложечкой» (Татьяна сообщила, что её шантажирует «кузен» (?), нужны деньги, чтобы откупиться от него, деньги немалые). Но все обошлось, хотя могло получиться довольно «весело». Отношения с Татьяной надо прервать, первый шаг к этому сделан… Получил письма от Чары и от Лаци. Всю неделю пытался (на местной радиостанции) записать афрокубинскую музыку на магнитофонную пленку, но «исследовательский» порыв заглох в бюрократической рутине молодых «революционеров». В субботу участвовал на стороне кубинцев в волейбольной встрече с командой нашего судна. Проиграли, хотя вначале мы их здорово «напугали». После игры «отпивали» уезжающую Ларису (переводчицу). Было не очень весело, хотя выпили много. Домой вернулись с Толиком в 5‑ть утра. Воскресенье проспал и приходил в себя.

Пьянка — вред моральный и физический — это я теперь понял! Получил и отправил письма Лаци. Купил книжку F. Ortis «La africania…» (в общем, об афрокубинском музыкальном фольклоре).

15 октября, Сантьяго, 352‑й день

Воскресенье. Колька до сих пор не приехал из Гаваны, комсомольские дела — в завале. Кубинцы наши предложения игнорируют, после этого к делам «душа не лежит». Читаю. Хожу в кино. Посмотрел бразильский фильм «Ограбление почтового поезда», франко–итальянский «Шаг к свободе», документальный вьетнамский фильм о войне с французами (очень хорошо сделан). Сегодня посмотрел нашу «Балладу о солдате», был преисполнен гордости и … пессимизма. Очень тяжело смотреть в кубинской аудитории такие наши фильмы! Сколько им нужно лет (поколений), чтобы понять такой фильм?

Всю неделю местные газеты пишут о событиях в Боливии. Фидель выступал ночью и подтвердил сообщение о гибели Че Гевары. Очень тяжело на душе. Но что кубинцы испытывают сами? Такое впечатление — ничего!? Хотя разговоров об «этом» много, но поговорить кубинцы вообще–то любят по любому поводу. Жаль такого человека! Радио постоянно передает только траурную музыку.

Получил свою «тридцатку» (30 песо стипендии), уже разошлась. Да, наверное, не быть мне «богатым» по причине плебейских манер тратить деньги. Отправил письмо домой, получил от них новое и от Саньки (из Ленинграда). Молодец, брат!

22 октября, Сантьяго, 359‑й день

18 октября отметил свое 24-летие.

Получил поздравления только от Саньки (из Ленинграда) и от родителей (никто из «друзей» больше не вспомнил). Перед этим сам себя поздравил, купив томик «Дон — Кихота Ламанческого» Сервантеса. В этот день с Татьяной и Нели были на пляже «Mar Verde». Время прошло весело, правда, перебрал. Вечером хотели с Толиком зайти к «нашим» ребятам, но их не застали. Уехал к Татьяне и вернулся утром, чуть ли не пешком через весь город.

Комсомольские дела в завале. Колька еще не приехал. Хожу в кино. Посмотрел французский боевик «Judex», американский «На фронте без перемен» — оба фильма довоенные, а также наш фильм «Я шагаю по Москве» с огромным удовольствием и, наконец, умилительный франко–итальянский фильм «Наивная старая дева» (с Ани Жирардо).

Проводил Татьяну в Гавану. Теперь остался совсем один. В субботу, наконец, побывали с Толиком у наших ребят (в поселке). Хорошо выпили, поели, поговорили, но настроения не было («гусь свинье — не товарищ»).

28 октября 1967 г. — год моего пребывания на Кубе.

29 октября, Сантьяго, 367‑й день

Воскресенье. Посмотрел советский фильм «Отец солдата» и английский «Последняя ночь «Титаника». Написал всем письма, поздравил с праздником. Получил письмо от Кольки, болеет в Гаване. Я приступил к чтению второй книги Фернанадо Ортиса. Познакомился (как секретарь) с вновь прибывшими преподавателями и переводчиками. Вроде — неплохие ребята. Жизнь покажет.

В пятницу было отрытое партсобрание «колонии». «Комсомол» (нас) хвалили потому, как о себе сказать было нечего. Я выступил, но не совсем удачно. В субботу и воскресенье (сегодня) монтировали (в консульстве) с ребятами фотомонтаж к празднику. Ровно сутки почти без сна, но хорошо при этом питаясь. Получилось грандиозно! Пять щитов на 10 листах. Хорошо!

Итоговая справка: За год просмотрено около 100 фильмов (не считая телевизионных американских фильмов). Из классики мирового кино: свыше 30, среди них фильмы Ч. Чаплина, Диснея, Хичкока и др. Современных франко–итальянских и итало–французских — около 25-ти, среди которых — Антониони, Феллини, Пазолинни, Филипп де Брока и др. Английских и испанских — свыше 15-ти: Шлезингер, Орсон Уэллес, Беланга и др. Японских и польских — свыше 10-ти: Куросава, Кавалерович и др. По одному — венгерский, югославский (Анджея Вайды), алжирский и вьетнамский, кубинский и бразильский. А также три современных советских фильма.

2 декабря, Сантьяго, 401‑й день

Суббота. Больше месяца не обращался к записям. Бурный был месяц, насыщенный событиями и впечатлениями. Теперь, пожалуй, можно подвести «итоги».

Первая неделя (30 октября — 5 ноября). Вся прошла в хлопотах по завершению плана (комсомольской) работы. Повесили, наконец–то, фотомонтаж, прошла кинонеделя (советских фильмов), Толик что–то организовал на СМКС (студенческий союз). На объявленный конкурс пришло (от кубинцев) лишь 13 ответов. Жаль. Подозреваю, что здесь дело не только в неорганизованности. Прошел торжественный вечер в консульстве. Официально–скучная церемония. Посмотрели фильм М. Ромма «Ленин в Октябре». В городе продолжается траур по Че Геваре: все бары закрыты (никаких развлечений).

Вторая неделя (6–12 ноября). Неожиданно прилетел Николай, примчался, как только вырвался из госпиталя. Отправились все трое на общий «прием» в университетскую библиотеку. Перед этим с Толей и ребятами–кубинцами (Пепе, Мотоби, Альберто и др.) раздавили бутылочку «Bacardi», затем развели какую–то молочно–спиртовую смесь. И уже набрались хорошо. На «приеме» послушали выступление моего «толстяка» Мигеля (представленного уже как вице–ректора), выпили по этому случаю по рюмочке «сидора» и отправились всей компанией в «Punta Gorda» (поселок за городом, где жили наши переводчицы), где уже по–русски отметили наш праздник. Пили, ели, пели, танцевали, вышло неплохо. Искупался в совершенно нетрезвом виде, переплыв сдуру вроде не широкий заливчик, а на обратном пути (не отдохнув) испугался, что не дотяну до берега (ушел из дома на берег один). Но все обошлось. Мы благополучно вернулись домой.

На следующий день (7‑е ноября) Толя уехал на пляж. Мы с Николаем за бутылочкой коньяка (которую он привез из посольства) поговорили о делах. Приехал он с мрачным настроением. Я его также ничем обрадовать не мог. Привез Красное знамя (которым ЦК ВЛКСМ наградил нашу комсомольскую группу к 50-летию Октябрьской революции). Вечером бродили по городу.

В последующие дни пили спирт и валяли дурака. В субботу вечером (11‑е ноября) я уехал с моими ребятами–кубинцами в … Varadero(!) в составе «Vangvardia»[74] Университета (награжденные за «ударный труд» на «сафре»).

В воскресенье мы были в Varadero. Я попал на тот знаменитый пляж, о котором лишь могут мечтать многие кубинцы, да и иностранцы тоже. Ни одна нога «наших» на этот дорогой пляж пока не вступала (может быть, только за исключением дипломатов).

Третья неделя, (13–19 ноября). Varadero — типичный курортный городок, расположенный на уходящем глубоко в море полуострове–косе. Пляжи, действительно, замечательные, чистый песок вдоль всего побережья. Мы устроились в маленьких домиках–кемпингах. Мы с Мотоби получили отдельную комнату с отдельным туалетом. Жили очень весело. Рядом под боком — столовая с отличной пищей (уже давно забытой), бар с холодным пивом (бесплатно), за окном — лимонные заросли, «своя закуска» для постоянно имеющегося «Bacardi». Транзистор (для музыки). На велосипедах мы объехали весь полуостров от ресторан–отеля «Оазис» до «Pinto franses» — (места для богатых туристов). Посетили «Casa de Dupon», шикарная огромная вилла известного американского миллионера (конфискованная, естественно), по которой нам весьма радушно провел экскурсию смотритель, включая внушительные винные подвалы. Миллионер был потомком известного французского пирата, на стене гостиной виллы висит огромная картина, изображающая корабль великого предка в морском бою. Затем был «приём» — Show для делегатов «Expo‑67» (проходящей в Гаване) в отеле «Oasis», на который мы были приглашены. Легкий флирт с молодой учительницей Marsilla Mamp. Посещение «Club Kawawa», затем отеля «Intercontinental». Прогулка на стареньком пароходе по морю. Комары, крысы, петух (будивший нас рано утром), собака (приткнувшаяся к нашему домику)… Все было чудесно, беззаботно и весело! Отдохнул отлично! В субботу вечером ребята уехали в Сантьяго, я остался один. Но на грандиозное Show в «Intercontinental», как рассчитывал, попасть не удалось (не оказалось пригласительного билета). Пришлось в одиночестве провести последнюю ночь в Varadero. В воскресенье утром выехал на автобусе в Гавану. Вечером был уже у Паши Е. в «Сьерра — Маэстра».

Четвертая неделя (20–26 ноября). Неделю в Гаване провел в основном у Паши, изредка наезжая в «общежитие» знакомых латиноамериканских «студентов» в Nuevo Vedado,[75] где меня приняли за «своего» без вопросов и весьма неплохо кормили. Был у врача: щетовидка, говорит, уменьшается. Видел новых прибывших из Союза ребят, среди них — Вадим И. с нашего факультета и Галка С. с экономического. Встретились хорошо, единожды набрались. Был у «старых» москвичей, у них все по–прежнему. Ребята занимаются ерундой. Был в нашей школе. Раза три виделся с Чарой. Наконец, удалось поговорить. Разговор был тяжелым для обоих, еще одно из стольких объяснений, в которых уже нет необходимости. На этот раз обсуждался «заграничный вариант». Оставил ей свой союзный адрес, на том и расстались. На душе — тяжело… Скорей бы уж вырваться хотя бы из Гаваны, где уже не осталось ничего, что давало раньше радость и отдых. Чудесных первых месяцев уже не вернуть! Последние дни прошли тоскливо. Сдал на проявку последние пленки. Оставил у врача свои «зубы» (опять!).

Пятая неделя (27 ноября‑2 декабря). В понедельник утром был «дома» (Сантьяго) и сразу же окунулся в поток проблем. Валера (переводчик) — молодец, все–таки довел наш «конкурс» до конца, выдав кубинцам–победителям «премии». Николай в Ольгине (рудник в горах) перенес операцию. Мы с Анатолием побывали у него. Бодр, но впечатление производит тягостное. Каждый из нас подумал, что не гарантирован от подобного. Была опасность менингита. Пообедали там у знакомых ребят–переводчиков (Володя С. с женой), которые приняли нас радушно. В четверг провели комсомольское собрание, Валера отчитывался о работе. Я поднял вопрос об организационной работе. Вновь сцепились с Сергеем Кара — Мурзой (преподаватель из Москвы), на этот раз они потерпели поражение. Зачитали проект плана.

В пятницу я отчитывался перед партбюро. Неожиданно, меня здорово «побили». Это–то за нашу работу, когда другие палец об палец не ударили! Именно, за это! «Челядь должна знать свое место». Боже, до чего же древняя эта истина! Умному — наука, дураку — по делу! Настроение — жуткое. Немедленно нужно переориентироваться и впредь не быть идиотом.

Вторник провел с Татьяной. Чудесно! Но совершенно случайно получил «плохие новости»… Семья Татьяны не только «дружит» с нашим «Виктором» (консулом), но он часто бывает в их доме! Вот те на! Сильно запахло «гарью». С ума можно сойти от таких сильных впечатлений последних двух недель!

Мои ребята–экономисты перебрались в другое общежитие и сейчас работают в провинции. Plan de Beca и Университет забили новыми людьми (проходят «армейские курсы»). Тоскливо. Живу в комнате Николая (бывшая — Вадима). Толик периодически пропадает в «El Cobre» (на заводе).

По приезде получил массу писем (от мамы, Саньки, шефа) и, наконец–то, фотографии от Женьки М. Получил письмо от девчонок из Москвы. Больше месяца не писал никому.

Сейчас посмотрел шведский фильм Бергмана «Седьмое небо», в символической манере дана проблема Смерти. Впечатляет и ужасает силой воздействия. Кстати, в Гаване посмотрел ряд красивых фильмов: английский «Западня», японский «Слепой экстремист и эксперт шахмат», испанский «Мое последнее танго» (с Сорритой Монтьель), итальянский «Колдунья любви». Пожалуй, только последний заслуживает высокой оценки по мастерству и оригинальности. В Varadero начался фестиваль «Cancion popular»[76], газеты пишут, что на него прибыло 60 артистов из 16 стран.

10 декабря, Сантьяго, 409‑й день

Воскресенье. Неделя прошла в дурацких хлопотах и в плохом настроении. Достали для Николая кое–что из продуктов и передали с оказией. Позже передали и радиоприемник. Посмотрел французский фильм с Жан Филиппом «Полулюбовник». Умудрился все–таки закончить 3‑ю главу книги Ф. Ортиса. Кажется, не укладываюсь по времени. У Татьяны — все также мрачно. Положение отчаянное.

7 декабря — на Кубе день траура, день гибели Антонио Масео. В этот день побывали с одним кубинцем в Castillo de Moro, (крепость колониальных времен, охранявшая вход в бухту) с сохранившимся колоколом, которому больше 200 лет. Впечатляющее зрелище. В субботу всей комсомольской группой собрались выехать на пляж, но автобус, обещанный нашим морагентом (Чаплиным!), не пришел. Взяли такси и поехали сами на «Siboney». Время провели достаточно весело. «Ходили» (на дно с масками) за кораллами, я чуть не утонул (не рассчитал запас воздуха). Ольгу (переводчица) еле довезли домой (пьяная выскочила из такси в шортах и пр.). Она явно напрашивается на флирт (от скуки, конечно). Ну и ну…

17 декабря, Сантьяго, 316‑й день

Воскресенье. Закончил, наконец, читать книгу Ортиса. Во вторник был у Николая. Уже смеется. На следующей неделе выходит из госпиталя. В воскресенье был с Татьяной у «Ч. Н», кажется, это помогло. В пятницу было профсобрание, пытались было избить профком. Затем был в гостях у Ольги (ел сырники!). Вчера пришел т/х «Канев» из Канады. Свозил ребят на пляж, показал гранху «Сибоней» (где был захвачен Фидель в 1956 г.) и казармы «Монкада». Потом угостил их «кока–колой» и пивом, чему они были удивлены. Время провел хорошо, но очень устал. Вчера ночью в университете была Генеральная Ассамблея UJC-FEU (студенческого и молодежного союзов), на которой я присутствовал (теперь я остался в городке один). Сегодня утром был в Кафедральном соборе на воскресной службе. Неинтересно. Намеченная встреча с Ольгой не состоялась.

24 декабря, Сантьяго, 423‑й день

Воскресенье. У кубинцев с 21‑го числа начались рождественские каникулы. Plan de Beca опустел. Приехал Николай. Живем в городке трое. Питаемся пока в «Rancho Club» (Университет оплачивает) и дома. Мы с Анатолием получили по 130 песо «рождественских». В четверг неплохо прошло комсомольское собрание. Отчет ребят принят хорошо. После собрания дали небольшую «разрядку» в комнате у ребят–переводчиков (на две бутылки Bacardi и две вина). С Ольгой договорились ехать на пляж, но не поехали… Получил первое новогоднее поздравление от девчонок из Москвы.

Да, во вторник, играли наши ребята с экипажем «Канева» в волейбол. «Канев» ушел в четверг вместе с обещанными защитными очками (все не было времени за ними сходить).

У Татьяны вроде бы все хорошо. Началась работа. Вчера все четверо (с Николаем, Татьяной и Нели) вместе пообедали. На сегодня приглашены на ужин, ведь сегодня на Кубе «Nochebuena».[77] Были в гостях у Татьяны. Поговорили со стариками. Затем все вместе отправились в «Rancho Club». При нашем входе (столик был заказан заранее) вдруг зажегся свет, на что мы не обратили внимания, но, как потом оказалось, это было неслучайно. За соседним столиком сидели два парня, которые вызвали у меня подозрение своим нервозным поведением. Пришлось имитировать «выход в туалет». Когда мы с Николаем вернулись, девчонки нам рассказали, что парни представились агентами «Службы безопасности» и приняли нас с Николаем за моряков со стоящего в порту нашего судна. Они нас, очевидно, там засекли. Пришлось мне с ними «поговорить», после чего они, извинившись, испарились. Но вечер был испорчен и, взяв вторую бутылку Bacardi с собой, мы заканчивали вечер уже на «свежем воздухе» в кромешной ночи… Домой пришли уже в шесть утра, выбросив кучу денег и с отвратительным настроением. Так отметили Рождество!

31 декабря, Сантьяго, 430‑й день.

Воскресенье. Последний день 1967 года. 11.30 утра по гаванскому времени, (19.30 вечера по московскому времени).

Дирекция Plan de Beca выдала нам троим на четыре дня «джип» с шофером. Мы объездили всю восточную часть острова. Побывали на Gran Piedra (в горах, где воевал отряд Фиделя), осмотрели там остатки старого французского колониального поселения. Поднялись на вершину Puerto Boniato (1375 шагов), посетили находящуюся там телестанцию.

В четверг утром выехали в городок Mansanillo. По дороге осмотрели собор El Cobre, посетили место гибели Хосе Марти в «Dos Rias», место исторического сражения (XIX в.) у «Peralegas», заехали в знаменитое место «Yara»,[78] осмотрели обелиск на месте гибели в XVI в. индейского вождя Атуэйя. В этот же день, уже приехав в Mansanillo, заехали на место бывшей «централи» (сахарного завода) Сеспедеса. Огромные колеса–шестерни машины за сто лет вросли в гигантские деревья. Возвращаясь оттуда прямо по плантации сахарного тростника, заехали на судоверфь. На ночь остановились в плохоньком отеле. Вечером вышли в город, навестили два симпатичных кабака, осмотрели центральную площадь. Типичный провинциальный американский городок (похож на наши южно–крымские городки).

На следующий день, проехав по рассветающему городку, направились на место высадки экипажа «Granma» у пляжа «Colorado». От него километра два мы прошли пешком по специально насыпанной дорожке, покрытой деревянным настилом шли над илистым болотом, покрытом бесконечным переплетением толстых корней, (невозможно себе представить, как по этому месту могли пройти высадившиеся в декабре 1956 г. соратники Фиделя с грузом и оружием). Видели живых пеликанов (очень много) и испанцев (мало). Место высадки накрыто деревянным настилом и обозначено фанерным стендом с рисованными портретами погибших. И все!? Это было неожиданно…

После обеда двинулись по береговой горной дороге на Сантьяго. Началось путешествие по тропе «беглых рабов», которую лишь при большом воображении можно было бы назвать «дорогой». В течение почти семи часов американский джип и его шофер показали все свои достоинства, наши нервы — тоже. Эта «дорога» петляла по обрыву гор, с одной стороны, и по высокому скалистому берегу моря, с другой, иногда пропадая из виду вообще (!) Назад, естественно, пути не могло быть, так как развернуться было просто негде. Даже нельзя было притормозить. Масса впечатлений! Но, черт возьми, какой вид! Изумительное побережье моря. Пальмовые и банановые рощи, маленькие деревушки в гущи тропического леса, огромные кактусы (как деревья), и, конечно, — люди, встречавшие нас как «инопланетян». Объяснять им, кто мы такие, было бесполезно. Это были настоящие кубинцы–аборигены. Наконец–то, мы увидели Кубу в ее нетронутом американской цивилизацией облике. И многое поняли… Теперь я понял Фиделя!

Домой вернулись поздно вечером, страшно довольные поездкой, сделав массу интереснейших фотографий. Но настроение все–таки было неважное, так как накануне отъезда мы между собой разругались и поездка не сняла напряжения. Вчера вечером между нами тремя состоялся «мужской разговор», выяснили отношения, разрядились и обстановка нормализовалась. Обедали в «Las Americas», хотя и шикарный ресторан, но не понравилось. Дома едим тушенку, яйца, помидоры (столовая для нас троих не работает, а приготовить не на чем, здесь нет «кухонь»). Заправляем все это Fruta–bomba и Bacardi (литровыми бутылками!).

Сегодня едем на 4 часа дня в Punto Gordo встречать Новый год со всей «колонией». Вечером запланирована встреча с «нашими» девчонками. Как будем встречать Новый год по–кубински, еще не решили.

Вчера поговорил с Костей В. На партконференции в Гаване Шляпников получил «втык». Не понравилось. Выясняются отношения. Разговор с Костей мне не понравился.

Получил письмо от Валерки В. с большими подробностями (о факультетской жизни). Остальные вновь опоздали с поздравлениями.

С Новым 1968 годом, мои друзья, я вас всех поздравляю!

1968 год

22 января, Сантьяго, 452‑й день

Понедельник. Кажется, впервые за этот месяц имею возможность описать имевшие место бурные события. Год начался со скандала. Как и было намечено, в 4‑е часа дня «по–советски» встречали Новый год в Punta Gorda у А, И. Много пили, ели, пели. Володька сделал несколько шаржей, был и на меня. Напившись, мы с Николаем вышли «освежиться» и пошли на пляж. Уже темнело. Раздевшись до гола, бросились в воду и довольно быстро переплыли залив, однако, уже в темноте выйти на берег не смогли, так как попали под настил причала. Пришлось возвращаться без отдыха, но, когда повернули обратно, поняли, что плыть некуда…, кругом была кромешная тьма. Тут мы протрезвели сразу. Ведь справа от нас был открытый океан, а ориентиров на берегу не было. Каким–то чудом добрались до берега. Долго искали, ползая по песку, свою одежду, — не возвращаться же в кампанию нагишом. Наконец вернулись в дом, как ни в чем не бывало. Затем в разнобой дали деру. Анатолий и Николай уехали на встречу со своими девчонками раньше. Остальная молодежь по моей инициативе отправилась в бар «Multi». Там и встретили Новый Год по–кубински. Много танцевали, время провели очень весело. Для наших переводчиков такой «выход в народ» — явление чрезвычайное! Почти в 6‑ть утра с Володей (переводчиком) мы вернулись в Plan de Beca. Николай и Анатолий в общежитии не ночевали.

Фидель в своей речи назвал новый год «Годом героического партизана» (в честь Че Гевары).

В ближайшие после этого дни разразился скандал. «Дядя Вася» (новый парторг) и «Ивановна» (председатель «женсовета») показали все свои «руководящие» способности. Основной повод — с приездом консула кампания в Punto Gorda распалась, и это было связано с нашим отъездом, который был расценен как «преднамеренное бегство». Этому было дано и политическое объяснение — «фракционизм». Шуму было очень много. Девчонкам (переводчицам) тут же дали «втык» за «встречи» с кубинцами. Нас троих, как «людей свободных», не тронули, но обстановка была препротивнейшая.

К тому же кубинцы нас крупно обманули с выплатой денег в Plan de Beca.

В это время в студенческом городке проходили военные сборы преподавателей и студентов. Подъемы, муштровка, оцепления и пр. Мы трое жили вновь вместе в специально выделенной комнате.

Дали характеристики перед отъездом переводчикам Володе В., Ларисе П. и Косте М. С последним было много возни. На чрезвычайно созванном комсомольском собрании был полный бардак. Фактически ребята поддержали их, оставив меня одного. Настроение у меня от этого было отвратительное. Однако, при обсуждении этих характеристик на партбюро, ребята на отъезд получили «под хвост» (то есть бюро поддержало фактически меня). Сами виноваты, но мне надо уходить с секретарства.

На 13 января втроем — я, Николай и Рита (переводчица) — выехали в Гавану на отчетную комсомольскую конференцию. Остановились у наших военных в районе Casa Blanca. Конференция прошла коротко, по–деловому. Я выступил с отчетом об интернациональной работе и по работе с экипажами судов, критикнул при этом Комитет.

После конференции был в гостях у Виталия Макарова,[79] нового нашего секретаря вместо невернувшегося из Москвы Шляпникова. Поужинали, обсудили студенческие проблемы. 15 января отмечали день рождения Николая. Начали в полночь, как продолжение встречи с Вадимом И. (с нашего факультета). Закончили под 6 часов утра с ужасной головной болью. Я еле пришел в себя. Вечером уже перед отъездом поужинали приятно в ресторане «1830» (рядом с «Сьерра — Маэстра»). Вообще для меня поездка прошла неудачно. Ничего не сделал, многое не увидел. Пьянка, да встречи с «друзьями». До Чары не дозвонился. Отвез Паше свои книги. Посмотрел японский фильм «Тишина без крыльев» и итало–испанский фильм «Колокола в полночь» Орсона Уэллеса. Постоянно лил дождь. В дороге замерзали. Рита (москвичка), похоже, ко мне неравнодушна, но вида не подает.

По приезде домой сразу попал на наш лесовоз «Брянсклес» из Ленинграда, на котором и просидел почти всю неделю, выезжая с ними на пляж, организовав им футбольные встречи со студенческой кубинской командой, показывая город. «Первый» — Алексей Егорыч Сашин (классный мужик, не отпускал меня от себя ни на шаг). Привез домой черный хлеб, лук и пр., появились сигареты (сделал «продпайки» нашим девчонкам — переводчицам и «начальству», первые были в восторге, «второе» вежливо благодарно). На помощь подключил Николая.

Вчера привезли с собой в Plan de Beca двух ребят с корабля. Поддали сначала у нас, затем дернули пива в городе, после этого проводили их на корабль. Вернулись в таверну, случайно встретили Татьяну с подругой, отправились с ними в «Rancho Сlub». С нами привязался Хуан (мексиканец). Все это закончилось в 4 утра.

Сегодня вечером ребята с корабля играли в футбол с кубинской спортивной школой. С ними Николай и Анатолий уехали на корабль, я же очень рано лег спать, так как в городке погасили свет. Уже стало по ночам неприлично холодно (у нас здесь нет одеял и чего–либо прочего). На днях собрал комбюро, приняли решение самороспукаться (по причине серьёзной критики со стороны партбюро). Проблема серьезная, может вылиться в скандал или фарс.

За это время посмотрел английский фильм «Гид» и итало–испанский «Лгунья». Получил поздравления (с Новым годом) почти от всех, два письма уже прислала Чарито. Здоровье нормальное. Настроение препаршивое.

29 января, Сантьяго, 459‑й день

Понедельник.

Комсомольское собрание пришлось отложить. Говорил с «Виталием». Общую идею он одобрил, но мне отвертеться никак не удастся. В Plan de Beca резко сократили норму питания. Рис и суп стали редчайшим деликатесом. Совсем стало плохо.

В пятницу было открытое партсобрание, на котором мы вручили консулу на хранение полученное нами Красное знамя ЦК ВЛКСМ.

В субботу с Николаем были в Puerto Gordo у девчонок–переводчиц. Ребята купались, а я спал, так как Ольга не приехала.

В воскресенье обедали у Ольги, затем у Ш., наконец, почти бегом мы с Николаем мчались на элеватор, где нас ждал катер с «Брянсклеса», выведенного уже (после ремонта) на рейд. Вновь увидели весь экипаж, после того как попрощались с ним еще во вторник. Начали пить еще на соседнем «Комсомольце Таджикистана», затем продолжили, закрывшись в каюте у «деда» (Анатолия Алексеевича) «Брянска» (спирт запивали сухим вином, ящик которого «дед» выставил для нас). Закончили очень поздно (по звонку вахтенного о готовности судна к отплытию, катера уже, естественно, не было, пришлось судну вновь подойти к причалу и нам прыгать с чуть приспущенного трапа). Где–то в 4‑е утра … попали домой.

Проштудировал книгу В. Гусева (присланную Ласло), намечается начало работы. Отправил письма домой, Женьке и Саньке.

В пятницу слушали по «Голос Америки» о заседании Совета Безопасности ООН по поводу корейского конфликта. В воскресенье радио передало сообщение о заседании ЦК КП Кубы о «микрофракции» в партии (начались «разборки» в руководстве). Все это наводит на грустные мысли.

4 февраля, Сантьяго, 465‑й день

Воскресенье. Итак, целую неделю кубинское радио и печать ежедневно передают материалы о «просоветской микрофракции» в партии. Группа старых коммунистов (НСП) во главе с неким Анибалом Эскаланте. Три дня передавали выступление Рауля Кастро. Особенно интересна была та его часть, которая была опубликована во вторник, где группе предъявлялись обвинения в связи с «зарубежными странами» и, в частности, с ГДР и СССР! В этом выступлении прозвучали ряд советских фамилий, в том числе нашего «шефа» Рудольфа Шляпникова и журналиста В. Листова (с которым мы тоже были знакомы), как «агентов связи». Но их сейчас в Гаване уже нет.

В этот вечер консул собрал наш «актив» на беседу «по культурному конгрессу». Был заурядный разговор об уже известном нам из печати и радио. По последним событиям ничего вразумительного он сказать не мог (обратился к нам за «информационной помощью»). Похоже, что кубинские внутрипартийные события застали наше местное руководство врасплох. Насколько это коснется нас, посмотрим, но неизбежность перемен очевидна.

В последующие дни газеты поместили письмо Эскаланте и выступление Карлоса Р. Родригеса (бывшего кубинского посла в СССР), который предложил открыть дискуссию с Советским Союзом (?), а также выступление прокурора военного трибунала, обвинившего руководителей «микрофракции» в «идеологической диверсии против революции», и, наконец, приговор! Эскаланте — 15 лет тюрьмы, остальным 36-ти — от 12 до 2 лет. Теперь ждем выступления Фиделя.

На этой неделе прочитал интересную книгу Вл. Жукова и Вл. Листова (того самого) «Тайная война против революционной Кубы». Получил письма от отца и Саньки — у них все в порядке. В среду были на спортивной встрече советской олимпийской команды с местной группой по тяжелой атлетике. Оттуда удрали к нашим девчонкам. Хорошо провели время в клубе «Lido». Денег нет…

В субботу с Николаем пили на «его» пароходе «Чулымлес», отмечали день рождения стармеха Ивана Николаевича. Выпили много, танцевал с буфетчицей Лидочкой из Орехово — Зуево, затем она вздремнула на моем плече… Расстались сухо, экипаж вообще–то мне не понравился, на судне полный бардак. Вчера нас «забыли» пригласить на день рождения Руслана М. (преподавателя). Вечером посмотрел отличный фильм Анджея Вайды «Пепел» об участии поляков в войне Наполеона в Европе.

11 февраля, Сантьяго, 472‑й день

Воскресенье. Неделя прошла в комсомольских хлопотах.

В среду прилетел (из Гаваны) Виталий Макаров. В этот же день на партбюро был отчет «группы Ф.» по кораблям, …отчет делал Чаплин. Вся «шефская работа» на кораблях, оказывается, проводится «морагентом» под руководством партбюро. Так все просто (о нас упомянули вскользь!), даже противно. Однако после партбюро Чаплин «лично» поблагодарил меня (и ребят) за «хорошую» работу и пообщел проследить за моей «перспективой» по возвращению в Союз. Что он имел в виду, так и осталось «между нами».

В четверг прошло отчетно–выборное собрание. Мой отчет о работе комсомольской организации партийному начальству не понравился, так как, по его мнению, я «слишком много» говорил. Ребятам, как всегда, на все было наплевать. Но меня вновь «облекли доверием», мои «аргументы» не были приняты во внимание. Виталий оказался заурядным трепачем (забыв о нашем гаванском разговоре), причем не очень умным. По этому поводу настроение дрянное.

В пятницу были с Татьяной на «новом» месте. Очень даже хорошо, но в город возвращались пешком. Володька С. (переводчик), кажется, уже прилично влип (много пьет и много болтает). Дурак!

За это время посмотрел два фильма: франко–итальянский «Миллион в брачной корзине» и умный испанский фильм «Охота». Получил фотографии «рождественских каникул».

18 февраля, Сантьяго, 479‑й день

Воскресенье. Неделя прошла в написании 1‑й главы диплома. Закончил, списал… В эти дни решалась судьба Володи С. (в тот день, когда мы узнали о гибели в Боливии Че Гевары, он напился, взял у кубинских военных, при которых он был переводчиком, джип и врезался в какое–то ограждение). На тяжелом и «заумном» заседании партбюро ему было «отказано в доверии». Страшно было на парня смотреть. Сергею К. и Ирине Х. (переводчики) послали на их работу (в Москву) письма — «сопроводиловки». В среду уехали домой (пока в Гавану) Валера Г. и Миша П.(военные переводчики), не попрощавшись с начальством! Во вторник они устроили нам «отвальную», где была «салатная» кампания и я перебрал. Ирина закатила очередной скандал. Но после этого был скандал побольше… Страсти–то разгорелись! Вообще, эта неделя прошла как «страстная неделя».

На «День влюбленных» (14 февраля) с Анатолием и нашими девчонками были в «Rancho Club», хорошо провели время.

В общем, атмосфера сгущается, кажется, нас с Татьяной «засекли». Был «мужской разговор» с консулом. «Виталий», вызвав меня на «встречу», посадил в свою машину и подвез к дому Татьяны. Не называя имен, предупредил некоего «моего друга» о возможных последствиях «определенных» отношений. Я все понял, и он понял, что я понял.

Этому, очевидно, помог приезд Виталия М. При последней встрече поговорил с Татьяной об «осторожности» (хотя объяснить ей это было достаточно сложно). Подозрение падает на Нелли, так как ее семья знакома с Ф. (нетрудно себе представить, что будет с нами, если «предположения» начальства «подтвердятся», особенно, в свете жестокой расправы над переводчиками).

Получил письмо от наших Вадима и Саши (из Ленинграда). Ребята защитились на «отлично». Один остается в институте, другой ждет распределения. Один женится, другой разводится. Машин еще не приобрели. «Дома» их приняли «холодно», из–за этого настроение у ребят паршивое.

25 февраля, Сантьяго, 486‑й день

Воскресенье. Неделя началась со знакомства с ленинградским т/x «Волжск». Первым помощником оказался старый комсомольский «волк», некий Валерьян, бывший секретарь ЛЭТИ, друг Жоры К. Попутно провел беседу на «Алапаевсклес», оттуда дали поздравительную телеграмму на «Брянсклес». Неделя прошла в работе над дипломом, но дело застопорилось. С Анатолием делали фотомонтаж к 50-летию Сов. армии. 22 числа в спортшколе напротив консульства был «торжественный акт» (по этому поводу). 23‑го были на пароходе у Валерьяна, затем зашли в таверну в порту.

Первые дни недели провел в гриппе. Вчера с Татьяной посмотрели «Колокола в полночь». Смотрел второй раз с удовольствием. Принес ей учебник русского языка и несколько фотооткрыток наших четырех времен года. Перед кино попали под проливной дождь. До этого в университете посмотрел американский фильм «Анна Каренина» с Г. Гарбо и Ф. Дугласом. От души посмеялся над «русскими» сценами.

Получил письма от Саньки и из дома. Санька чуть не завалил сессию. У родителей, похоже, вопрос с получением квартиры окончательно зашел в тупик (что–то надо придумать).

3 марта, Сантьяго, 493‑й день

Воскресенье. В понедельник отправил письма на имя секретаря Крымского обкома партии, заверив их в консульстве (по поводу квартиры).*

В этот же день вечером провел комсомольское собрание. Вновь сцепился, на этот раз, с О. и Л. Все–таки подобрался препаршивый народ. На этой неделе схватился с «Котом» (новый «начальник» колонии) по поводу выезда на сельхозработы, мы трое не поехали. Закончил вторую главу диплома. Остался 3‑й параграф первой главы. …

За это время посмотрел итальянский фильм «Четверг», «Портрет Дориана Грея» (по Оскару Уальду), еще раз фильм Стертберга «Голубой ангел» с Марлен Дитрих.

Володька С. все–таки уехал. Жаль парня (здесь у каждого из нас нервы могут сдать в любое время). В группе очевиден бардак и удушие. Уезжаю от этого в Гавану. Побывал на т/х. «Белозерсклес» и на «Валентине Терешковой». Провел все, как обычно.

*Родители, (мой отец, прошедший войну офицером от Ленинграда до Будапешта, попал под «хрущевское» сокращение и оказался с семьей «на улице»), получили квартиру через несколько месяцев, не подозревая о причине столь быстрого решения вопроса.

10 марта, Гавана, 500‑й день

Воскресенье. Утром 8‑го марта, наконец–то, прибыл в Гавану. Перед отъездом полностью закончил 1‑й вариант диплома. Здесь планирую поработать в библиотеке им. Хосе Марти и отдохнуть. Пока все идет хорошо. Устроился в Nuevo Vedado (общежитие ребят — «интернационалистов», знакомых по школе) рядом с ЗООпарком, обитатели которого по ночам устраивают свои звуковые оргии. Однако, это дом отдыха в сравнении с Сантьяго (здесь меня никто из «наших» искать не будет). В первый вечер был у Паши. Мои книги до сих пор лежат у него, и он их отказывается брать с собой. Удар — почти смертельный. Проблема отправки книг перерастает в серьезный вопрос из–за жесткой политики кубинской стороны (на запрет вывоза литературы). Был у наших ребят на улице F, все готовятся к отъезду, тотальная апатия. Видел новых ребят на Siboney (те, кто должны заменить нас в Сантьяго), уже нервничают и пытаются «отработать назад». Вчера встретился с Чарой, повзрослела и несколько похорошела. Прежних чувств, конечно, нет, но вечер прошел по–старому. Были в «Los Violines». Вернулся очень поздно. Сегодня делаю выход на «Rampa». Если все будет хорошо, надо продержаться здесь до возможного.

Посмотрел выставку современного искусства в «Funeraria». Есть ряд интересных работ, хорошо организованы салоны. Зашел на «El terser mundo», впечатляющая сравнительная экспозиция, к месту несколько кадров из «Тарзана». В «Rampa» посмотрел французский фильм «Далеко от Вьетнама», снятый несколькими знаменитыми документалистами (Жак — Луи Говард, Йорис Ивенс и др.): война богатых с бедными. Фильм очень хорош.

17 марта, Гавана, 507‑й день

Воскресенье. Вот уже десять дней я нахожусь в Гаване. Постепенно прихожу в себя. Условия в доме отличные, ребята–марроканцы — хорошие парни. Довольно приличное питание. Хорошо продвигается работа. Правда, погода плохая, вечером довольно прохладно. Часто звонит Чарито, заходит в библиотеку, ходим в кино. За эту неделю посмотрел в ICAIC серию американских короткометражек, в том числе фильм Ч. Чаплина «Бурлески «Кармен», а также японский фильм «Всё — одна жизнь» Сусуми Хаита и фильм Жана — Луи Годара «Китаянка» (ничего не понял, так как фильм шел на французском языке). Было очень обидно потому, что фильм явно интересный в жанре диалога молодых французов–маоистов, обсуждавших современные проблемы философии и революции.

На этой неделе встретился с Б.(новый секретарь парткома посольства), разговор был откровенный, но с моей стороны очень сумбурный. Я поставил вопрос о моём приёме в партию, пытаясь объяснить, что иначе моё возвращение в Союз будет бесперспективным. В ответ было сказано безапелляционно, что приём в партию заграницей запрещён. Непонятно, по какой логике?!

Видел наших переводчиков (из Сантьяго) М. С. и С. К. Оба уехали (улетели) домой веселые (несмотря ни на что). Был в ГКЭС, купил, как всегда с боем, флакон тройного одеколона. Здесь мы вообще «в списках не числимся», нас как советских граждан на Кубе просто нет. Здорово![80]

13 и 15 выступал Фидель. Говорил о внутренних продовольственных проблемах. Объявил о ликвидации всех остатков частной торговли (магазинов в нашем понимании здесь уже давно нет, кроме специальных «супермаркетов» при отелях для иностранцев). Закрываются частные бары, лавочки, даже — лотерея (последняя, очень популярная здесь, — надежда «нищих»).

23 марта. Гавана, 513‑й день

Суббота. Сегодня с утра идет дождь. Закончил просмотр (в библиотеке) всех намеченных статей. Работа, запланированная на месяц, сделана меньше, чем за две недели. Приступил к монографиям. Ежедневно занимаюсь испанским языком. По ночам совершенно не сплю. С Чарой что–то не ладится. Не звонила целую неделю. Отправил письмо Татьяне и Анатолию (в Сантьяго). Был, наконец, у Виталия Макарова. Он отказался мне помочь (в решении вопроса об отправке книг). Придется ехать самому в Министерство. Встретил «Кузьмича» (начальник колонии), он вновь в истерике (требует моего «немедленного» возвращения в Сантьяго). Вчера приехал Коля, привез мне кучу новостей и письмо от Татьяны. Для меня новости весьма мрачные. В Сантьяго сейчас возвращаться никак нельзя. Татьяна — вновь «под угрозой». Это уже очень опасно! Получил письмо из дома от отца: рекомендации, советы и пр. — у них все в порядке. За эту неделю посмотрел в ICAIC американский фильм Эриха фон Строгейма (1921 г.) «Веселые жены» (на «русский» сюжет) и франко–итальянский «Золото Вождя» (Хакес Баратьер). Сегодня приглашены с Николаем на «отвальную» к Паше Е.

31 марта, Гавана, 521‑й день

Воскресенье. В прошлую субботу были у Паши на «отвальной». Пели (под гитару) и танцевали. Были Жора К. с женой и Виталий М. Перепили от тоски. Ночевали у Жоры, перед сном сыграв в картишки, (давно забытое занятие, на Кубе игра в карты запрещена). На следующий день набрались уже с утра. После обеда вынужден был уехать домой поспать.

На этой неделе, наконец–то, закончил читать монографии. Дважды был на заседаниях Комитета (комсомола). С Николаем мы еще раз заезжали к Паше. В субботу заехали в Casa Barca, наши «мамиты» встретили обоих очень радушно. Уехали сытыми… Встретились с Нели и Терри, даже сходили с ними в кино. Стоит ужасно холодная погода. С Чаритой чуть было крупно не объяснились, пожалуй, друг друга перестали понимать. Был звонок от Татьяны, тоскующий голос сообщил, что звонков больше не ждать и писем не слать, таково самостоятельное решение. Очевидно, причиной послужило мое последнее письмо и… статья в журнале «URSS» (за март) о счастливой советско–кубинской чете. Какой журналистский кретинизм! Вообще, с этими проблемами пора развязываться. Сегодня Николай уехал в Матамбре (на рудник).

Отъезд Паши задерживается. Вчера Чарито подстерегла меня у выхода из кинотеатра. Иногда на нее находит.

За эту неделю посмотрел очередной японский «самурайский» фильм «Массажист Ичи и сундук золота», симпатичную английскую комедию «Лондон в го–го» и испано–французский фильм с Уго Тозетти «Рассеянный по–итальянски». Все бары закрыты. Пиво — только строго по норме. У ресторанов «блокадные» очереди. Пора домой!

Мы узнали, что 17‑го погиб Ю. Гагарин. Не хочется в это верить!

7 апреля, Гавана, 528‑й день

Воскресенье. Ровно неделю тому назад были с Чарой в местном «Ботаническом» парке. Серьезно поговорили, поплакали и … все пошло по–прежнему. Вернулись в Vedado, наскоро перекусили в Riviera и посмотрели английский фильм «В четыре часа на рассвете», что дало повод для нового разговора. Прорвало! Слушал ее и думал, что совсем ее не знаю, несмотря на то, что мы знакомы уже больше года. У меня своя жизнь, у нее — своя. Никогда не было у нас одной жизни, потому что никогда не будет. У нас нет будущего! На этой неделе у нее началась «полевая практика» (делают «инъекции» коровам).

За эту неделю подработал первую главу. Два ее параграфа значительно изменил, третий менять не буду, но надо стилистически переделать, так как сплошь «плагиат». С увлечением читаю «ковбойские» американские (на испанском языке) книжонки («Грозный легион», «Улыбки Джо», «Джо — «Динамит» и др.). Глупые, но увлекающие и отвлекающие, к тому же здорово помогают в закреплении испанского разговорного словаря. Периодически штудирую испанский.

В ICAIC началась серия советских и американских фильмов, уже посмотрел «Арсенал» Довженко и «Шагай Совет» Дзиги Вертова. Операция: «золотой зуб» не удалась, врач посоветовал оставить так, как есть. За эти дни ближе познакомился с кубинцем Густавом, другом моего марокканского соседа по комнате. Был у него дома. Масса советской и русской литературы, вплоть до «макулатуры». «По–первой», подарил мне акварель молодого художника Пеня (в стиле сюрреализма). Интересно. Возможно, он будет полезен.

Получил письмо от отца. Старик неисправим, испортил мне настроение.

Сегодня утром были с Николаем в бассейне «Сьерра — Маэстра». Хорошо отдохнули. Поднялись к Жоре К., потрепались, хотя говорить особенно было не о чем, и я опоздал к себе на обед. Пришлось поесть в каком–то захудалом кабачке. У меня сломалась авторучка, это — катастрофа (купить ее здесь негде!), значение которой трудно переоценить. На следующей неделе закрывают ICAIC и все кинотеатры, все выезжают в «поле». Сегодня закончился мой «дозволенный» месячный срок пребывания в Гаване. Паша Е. наконец–то улетел. Николай улетает в Союз (досрочно) 5 мая. Вновь был звонок от Татьяны, опять предупреждение, что «звонков больше не будет» и… ее приезд откладывается до мая. Разговор был уже спокойнее.

14 апреля, Гавана, 535‑й день

Воскресенье. Густав одолжил свою авторучку. Приступил к переписке диплома. Запаса бумаги явно не хватает. Чарито всю неделю не могла до меня дозвониться. Вернулся с Матамбре Николай. Приехал из Сантьяго Анатолий. Привез письма от Саньки, мамы и девчонок из Москвы. Весьма кстати, а то я уже «захирел». В честь этих событий вечером в четверг набрались в «Национале». По возвращению домой чуть «не врезал дуба». Анатолия прямо с пьянки увезли в Матамбре, Николай уехал в Сантьяго. Звонила Татьяна, спрашивала «не обманываю ли я ее», я, естественно, сказал, что «нет». Закончил читать очередную ковбойскую книжку «Трагический источник». Кстати, с Николаем отправил свои книги в Сантьяго. Оформить разрешение на их вывоз в Министерстве не удалось. Восхитительная бюрократия!

Поздравил всех с предстоящим праздником и написал письмо Саньке. Закончил, наконец–то, элементарный курс испанского языка (то, чему мы не доучились в школе). По–прежнему, по ночам не могу уснуть до двух–трех часов. Николай признал у меня «малокровие», а у него самого врачи нашли воспаление двенадцатиперстной кишки или желчного пузыря, то и другое с намеком на язву желудка. При нашем здесь «режиме» питания и «образе» жизни — это неудивительно.

Да, в прошлое воскресенье были с Чарой на площади у Кафедрального собора, послушали интересное гитарное трио в очень симпатичном баре ресторана «Patio» (в испанском стиле), Сейчас это не разрешено, но, благодаря личному расположению к нам бармена, мы получили огромное удовольствие. На обратном пути на набережной «Малекон» имели неожиданно разговор с полицией. Все обошлось, но времена меняются.[81]

Сегодня жду звонка Чары, так как недельное сидение дома осточертело.

21 апреля, 542‑й день

Воскресенье. В прошлое воскресенье виделись с Чарой, шатались по улицам, так как деться было некуда. В кинотеатрах уже месяц крутят старые фильмы, бары закрыты, у ресторанов огромные очереди. Закончил первую главу диплома, кончилась бумага, жду приезда Николая. Был в Институте этнографии и фольклора, разговаривал с самим Архельерсом Леоном (с книги которого я начинал работу). Симпатичный человек, сразу завалил меня бумагами, так что работа уже есть. Задача — остаться еще на месяц. Пока ничем толком не занимаюсь, читаю, хожу в кино. Книжные магазины закрыты. Закончил читать последний боевик «Мятеж в пути». Вчера посмотрел драматическую труппу Хорхе Анкерманна в театре «Хосе Марти» в постановке «Бог тебя спаси, комиссар», актуальная веселая оперетта. Понравилось, хотя не лишена недостатков. Много молодых актеров.

Был у врача–терапевта перед посещением бассейна «Сьерра — Маэстра» (здесь находится небольшая спецполиклиника для «советских»), прописал мне «покой», «прогулки» и «витамины». Очень трогательно с его стороны (если бы еще подсказал, где взять на этом острове «витамины»)!

В ICAIC начинается интересная неделя фильмов. Кинотеатры пока еще закрыты. Кубинский балет (Алиса Алонсо) сидит «на гастролях» в Мексике. Продолжается «Большая посевная неделя». 19‑го числа в «Плайя — Хирон» говорил Фидель, который объяснил, что контроль над бензином, установленный в начале года, позволил сейчас использовать в поле все машины круглосуточно, урожай этот полностью должен пойти на закупку машин и оборудования, которое уже приобретается в Румынии (в частности нефтяное оборудование).

28 апреля, Гавана, 549‑й день

Воскресенье. Всю неделю навещал институт, ICAIC и в промежутках пил таблетки и читал сексуальную литературу. Чаро объявилась после двухнедельного молчания. Вчера шатались по городу. Приехал Анатолий, едем с ним в Сантьяго. Сегодня должен приехать Николай. Опять объявился «Кузьмич», в Сантьяго партконференция никаких изменений не принесла. Начальники остались прежними, так что разговор с Б. оказался просто трепом, собственно этого и следовало ожидать. «Кузьмич», соответственно, после этого обнаглел. Надо с этим кончать…

Получил хорошие письма из дома и от Сани. Звонила Татьяна, собирается приехать 5‑го числа, а что я с ней здесь буду делать?!

5 мая, Гавана, 556‑й день

Воскресенье. В прошлое воскресенье с Чарой посмотрели в театре «Мела» пьесу Артура Миллера «Салемские ведьмы». Осталось очень хорошее впечатление. Целую неделю ничем не занимаюсь. Часто видимся с Чарой. В понедельник Анатолий улетел в Сантьяго, в этот день приехал Николай. В Сантьяго больших перемен нет. 1 мая утром с Николаем и Чарой были на пляже «Патриса Лумумбы», затем пообедали в ресторане «Националь». Николай привез «много» денег (накопившаяся стипендия), умудрился за день оформить все свои дела. 1‑го вечером дал в «Национале» прощальный ужин и на рассвете 3‑го улетел (в Москву). Пытался с ним поговорить откровенно (как–то за полтора года не было времени). Коля, как всегда, уклонился от откровенности. Но все–таки на прощание сказал: «У тебя никогда не будет друзей, потому что ты поднимаешь планку слишком высоко, не понимая того, что, кроме тебя самого, эту планку никому не «взять». Люди хотят, что бы их принимали такими, какие они есть, а не такими, какие они должны быть». Мда, что–то в этом есть…

Зато с Чарой говорим очень много. Надо принимать какое–то решение. Видно все–таки нужно жениться. А что еще искать? Достаточно было ошибок и глупостей. Все надо хорошо обдумать. Вчера должна была приехать Татьяна, но не звонила. С Анатолием отправил ей письмо с просьбой не приезжать. По рассказу Николая, она там развязала свой язык и фантазию не в меру. Пора с этим кончать.

С Николаем передал домой первую главу диплома. Удалось получить карточку в столовую[82] еще на месяц. Так что, в Сантьяго уезжаю в конце мая. Если все будет хорошо, в 20‑х числах июня вернусь в Гавану и, примерно через месяц, вылетаю на Москву. В остальном пока все складывается хорошо. С деньгами и с работой. Читаю латиноамериканскую (и испанскую) поэзию.

12 мая, Гавана. 563‑й день

Воскресенье. Всю неделю сидел дома за второй главой диплома. Переписал. Одолженная Густавом бумага закончилась. Осталось заключение и общая библиография. Был в институте, прослушал четыре пленки (по афро–американской музыке), просмотрел фотографии. Исаак Б. попросил проконсультировать работу одного художника по «оперированию» старого африканского «тамбора» (под наружным слоем краски были обнаружены какие–то непонятные символические рисунки). К сожалению, это оказалось вне моей компетенции. Написал письмо шефу. Был в госпитале «Наваль», записался к окулисту. Здоровье стало значительно лучше. Сплю спокойно, но зрение заметно ухудшилось. Гавана уже надоела (надоело одиночество). «Виталий» (консул) через Сашу Л. сделал мне «последнее предупреждение». Пора возвращаться. Но, думая об отъезде в Сантьяго, сильно нервничаю. По всем признакам меня ждет там большой скандал. Ясно, что спокойно мне уехать не дадут. Единственный выход — в самообладании. Ломаю голову над денежной «операцией»[83] и над ситуацией с Чарой. В принципе то и другое можно сделать «чисто», но нужна соответствующая обстановка и трезвая голова. Вокруг Николая (уже уехавшего), по инициативе «Виталия», начинает назревать «шум». Большая вина лежит в этом, конечно, на нем самом, возможно и мне это испортит «лётную погоду». Слишком много развелось вокруг нас начальников. В посольстве — большие перемены: Алексеева сменил Солдатов — бывший посол в Англии — откровенный сталинист. Порядки в посольстве стали соответствующими. Теперь туда не зайдешь, как «к себе домой», без «приглашения».

Вчера был в театре «Амадео Роланд» на концерте кубинской музыки под руководством и с участием известного негритянского джазиста–пианиста (и дирижера) по прозвищу «Bola de nieve» («Снежок»!), который был восхитителен. В общем, концерт понравился, но его организация оставляла желать лучшего. Во время концерта публика пришла в ажиотаж и ринулась к сцене, где ее удерживал весьма жестко кордон вооруженной полиции.

Очень устал…

18 мая, Гавана, 559‑й день

Суббота. Наконец–то закончил диплом. Все!!! При содействии Архельероса Леона сделал фотокопии нескольких рисунков. С поездкой с исследовательской фольклорной группой института, похоже, ничего не выходит. Стоит обалдевающая жара! Невозможно ни спать, ни работать. Наконец–то купил в лавке посольства зубную щетку (здесь — неразрешимый дефицит!). Был у окулиста, исследования продолжаются. Подхватил ангину. Позвонил «Виталию» (в Сантьяго) по поводу характеристики на Николая. Разговор закончился, в общем–то, мирно. Вчера получил письмо от Анатолия (из Сантьяго), — меня обокрали! Увели мой приемник (VEF). Грустно… Звонок из ГКЭС (это был отказ перевести мои деньги в «сертификаты» на машину) меня расстроил настолько, что последние неприятности еще не осознал в полной мере. Анатолий (в Сантьяго) мои книги до сих пор не отправил и кинокамеру не отдал. Все это не очень хорошо. В Гаване мне осталось быть еще 10‑ть дней. До сих пор не придумал, что делать с девчонками.

26 мая, Гавана, 577‑й день

Воскресенье. Всю неделю лил дождь. Ничем толком не занимался. Ангина вроде бы прошла, но начали кровоточить десны. Завершение дел с окулистом отложено до июля. Был в Министерстве по поводу разрешения на вывоз книг с письмом Архельероса. Очередная встреча с «Кузьмичом» (в посольстве) чуть прояснила мою ситуацию. «Кузьмич», похоже, что–то знает (по поводу Татьяны) и, вероятно, намеривается по этому поводу «пошуметь». 30‑го думаю уезжать в Сантьяго. Тут уже надоело. Вчера «отпивали» Валеру Н. Были только «свои» (т. е. «старики» из нашей группы, которых уже осталось мало). Не очень весело, но прошло неплохо. Следующий — Саша Л., который еще не решил, когда будет уезжать.

Сегодня были с Чарой в театре «Гарсия Лорка», посмотрели группу «Tansa moderna».[84] Совсем неплохо, особенно работа художника. Вчера были с Чарой на пляже «Санта — Мария» и очень даже неплохо отдохнули. За эти дни с Чарой, кажется, обсудили все. Девчонка достаточно умна, чтобы разобраться в ситуации. Теперь посмотрим, как решится проблема в Сантьяго. Сейчас сажусь писать письмо матери (о намерении жениться).

30 мая, Гавана. 587‑й день

Четверг. Сегодня вечером уезжаю в Сантьяго. Настроение плохое, хотя особых оснований для этого нет.

В воскресенье весь день провели с Чарой, несмотря на дождь. Были в кино. Вечером были в зале «Almado Roldan», послушали концерт оркестра «Musica Moderna», неплохой джазовый ансамбль. В тот день поговорили с Чарой о Татьяне. Получилось неожиданно, но обошлось, в общем–то, спокойно.

В понедельник — звонок от Татьяны!!! Встретились на следующий день. Все — то же. Ужасно неприятно и раздражающе. Поговорили! Татьяна была в истерике, угрожала! Наутро следующего дня из гостиницы позвонила Нелли (которая приехала вместе с Татьяной): Татьяна не ночевала в отеле!? Как бы эта сумасшедшая не натворила что–нибудь! Остается лишь надеяться на «лучшее».

Написал и отправил (с Валерой) письма домой. Вопрос с книгами в министерстве решился положительно и соответствующее письмо передано на таможню. Говорил сегодня с «Виталием» (консулом), осталось очень неприятное впечатление. Приезжал жаловаться на меня в посольство. «Кузьмич» очень спешит… В бухгалтерии ГКЭС (по поводу «сертификатов») меня встретили очень холодно… Единственно успокаивает, что все это уже скоро кончится. Десны, по–прежнему, кровоточат. Билет на самолет заказал на 14 августа. Получил письмо от матери, в котором она пишет, что диплом мой пока не получала. Что там Николай натворил? Здесь он отделался легкими поправками к характеристике, но у всех он оставил «неприятное воспоминание».

7 июня, Сантьяго, 589‑й день

Пятница. Прибыл благополучно. Встретился с Анатолием, с преёмником «дело дохлое». Взял его кто–то «свой» (из кубинцев). Вероятно, не последнюю роль сыграл здесь Николай со своими прощальными пьянками. С «начальством» встретились весьма спокойно. Был в военном госпитале, привел в порядок десны. С помощью Андреса отправил на уже уходящем пароходе «Комсомолец Эстонии» свои книги. Великая удача! Звонила Татьяна, она — дома и, слава Богу! «Кузьмич» довольно легко взгрел за «побег». Он активен, но … молчит. Я провел очередное комсомольское собрание с собственным отчетом о стажировке. Против шерсти слегка прошелся «Василий» (парторг группы). Сейчас он пишет на меня характеристику. Во вторник все решится на партбюро. Мне остается лишь ждать. Делать здесь совершенно нечего. Обалдеваю от духоты и безделья. Читаю накопившиеся за три месяца наши газеты.

Получил письма от Женьки и Олега (после года молчания?!) из Ленинграда. Мой университетский друг Олег попал под «разборку» по делу Синявского и Даниэля и отсидел под следствием год в ленинградской тюрьме «Кресты». Ответил обоим. Так же написал письмо Николаю, сообщил ему о том, что Неля, после его отъезда пыталась покончить с собой.

Что же, будем ждать, что покажет вторник. Пронесет ли?

Сообщили, что в США убит Роберт Кеннеди. Кто следующий?

15 июня, Сантьяго, 598‑й день (до отъезда осталось 60 дней)

Суббота. Вчера прошло партбюро. Отчет и моя характеристика проскочили без задержки. Последняя выглядит вполне прилично. Мне ясно, что здесь не обошлось без «Виталия». Ну что ж, еще одна удача!

Получил один за одним два письма от отца. У них все в порядке. Старика охватила «коммерческая лихорадка», жаль, что поздновато. Идею мою (о женитьбе) в принципе одабривает, но интересуется «деталями» (кто?). Остатки книг (5) отправил на «Иване Ползунове». По–прежнему зверею от безделья (и одиночества). Вчера страшно болела голова, возможно от повышения давления. Прошлой ночью схватился с ребятами (кубинцами), нервы уже явно сдают. Часы сдал на повторную чистку. В городе почти не бываю.

23 июня, Сантьяго, 606‑й день (осталось 52 дня)

Воскресенье. Вся неделя прошла как–то без чего–либо примечательного. Прочитал книгу «Смерть зовется Энгельхейм» (на испанском языке). Написал письмо домой. Получил гаванские фото, получилось хорошо. Бренчу (один) на гитаре (но получается неважно). Ем глюкозу. Вновь заболели десна. От Чары нет ни звука, странно… Татьяна прислала письмо. Вчера отметили в «Мульти» дни рождения Ольги и Ларисы. Были все «наши», было много, что выпить, еще больше — поесть, много шума, но настроение у меня было все–таки препаршивое. Мои мысли были уже далеко…

6 июля, Гавана, 619‑й день, (осталось 37 дней)

Суббота. Итак, вчера ночью приехал в Гавану. Прощай Сантьяго!

Последние дни прошли в плохом настроении. Деньги на дорогу от кубинцев получить не удалось. Пришлось обменять свои две пары брюк и рубашку (форма «бекадос») на «Бакарди». Съездил попрощаться к нашим ребятам–переводчикам в Viste Alegre. Были почти все.

В среду, наконец, провели перевыборы. Закончилась моя комсомольская эпопея! Всё!

На прошлой неделе прочитал лекцию (о Кубе) вновь прибывшим. Получил письмо от Чары, не ожидал. Со «своими» в университете попрощался весьма холодно. В Plan de Beca перед отъездом меня выставили из комнаты в связи с приездом «иностранцев»! В последний день встретился с Татьяной. Выглядит хорошо, расстались спокойно. В ночь перед отъездом выпили с ребятами–кубинцами в общежитии две бутылки «Бакарди» (обменянные). Луис подарил мне только что вышедший в печати «Дневник» Че Гевары (все ребята оставили на нем свои автографы–пожелания), я ему подарил свои часы «Победа» (здесь — это королевский подарок). Провожали меня Рауль, Мотови и Анатолий (который теперь остается в студгородке один). Потом ждали автобус до 3 часов ночи. В 11 часов вечера я был уже в Nuevo Vedado.

12 июля, Гавана, 625‑й день, (осталось 26 дней)

Пятница. Читаю дневник Че. Интересный и мужественный человек, но погиб все–таки зря!

За эти дни получил (советскую) стипендию (за весь последний год) и обменял ее на сертификаты (500). Из Сантьяго приехала Рита С. (переводчица) и «отпечатала» на них (на свое имя) «мою» машину (в Москве разберемся?!). Был у окулиста и заказал очки. 8 июля сбрил новую бороду, усы и подстригся (Солдатов приказал не пускать «этого партизана» на территорию посольства!). Самому на себя противно смотреть. С В. Макаровым еще не разговаривал. Саша Л. улетает 19 числа, с ним летит Вадим И. (из второй ленинградской группы), нервы у парня не выдержали — стал много пить. Мы с Володей Т. (последние из нашей первой группы) заказали билеты на 7 августа через Алжир. Был у Владимира Игнатьевича Б., говорил честно по вопросу о Чарите. «В принципе» он, конечно, возражает, но разговор, все–таки, предложил «отложить». Предупредил, что будет «масса хлопот», в необходимости которых он «очень сомневается». А самое главное — «кто оплатит перелет» (все–таки — 1000 долларов США!)?

Родители Чары особенно не возражают против нашего брака, хотя тоже серьезно «предупреждают» и не хотят «вмешиваться». Не совсем понятна позиция Чариты. Она, конечно, согласна, но вроде бы не очень представляет последствия своего решения… Меня все это уже начинает раздражать. Похоже, что это нужно только мне… В ближайшие дни в этом надо разобраться. Проблем масса! Где жить (в общежитии!), как ей продолжить учебу? На какие средства существовать (мне еще год продолжения учебы)? Куда я попаду по распределению? И прочее…

Вчера получил письмо от родителей. Они — в истерике! Письма от обоих грубые, оскорбительные. Сначала я чуть не сошел с ума! Сейчас несколько упокоился и думаю…

Наш Санька, кажется, «вылетает» из Университета (с физического факультета, похоже, из–за неуспеваемости). Чертовски обидно (столько в него было вложено) и жаль парня! Мать собирается ложиться на операцию. Отец, вероятно, в Москву (встречать меня) не приедет. Неизвестно, зачем мне теперь машина? И, вообще, хотя я сейчас достаточно спокоен, но оснований для этого нет ни каких. Какой–то кошмар проблем! И не вижу выхода.

Как не хочется возвращаться домой, и как здесь все осточертело!!! Что же делать?

13 июля. Гавана, 626‑й день

Суббота. Все думаю о письме родителей. В пятницу утром был в нашей «Casa Barca». Там по–прежнему живут вьетнамцы, приводя в ужас наших «мамит». Ольга собирается замуж… за Мануэля. Вечером с Чарой были в театре «Garsia Lorca», слушали «Риголетто» при основном составе болгарских солистов.

Сегодня утром были на пляже «Санта — Мария». Все было хорошо. Вечером в баре «Bosqe de la Habana» рассказал, наконец, Чаре о письме родителей. В ответ получил хороший урок мужества и разумности! Удивительный она человек! Но выхода из сложившейся ситуации действительно нет. Все же мне что–то надо решать…

17 июля, Гавана. 630‑й день, (осталось 20 дней)

Среда. Написал, как смог, спокойно письмо домой. Сообщил о «покупке» машины… Совершенно не надеюсь на благоприятный результат. Да, и вообще–то, ни на что уже не надеюсь. Как–то сейчас стал отдавать себе отчет, что два года — это большой промежуток жизни. Ради этого было брошено все. Сейчас вновь придется, на этот раз уже здесь, оставлять частицу сердца и душевных сил. Впереди — черт его знает, что впереди! Так вот и идет у меня жизнь, разбазариваются силы, воля, чувства, бесконечная дорога без привалов с огромным рюкзаком характера за спиной. И без грёз на будущее… И так всегда, всегда. Сейчас я должен вновь оставлять всё, что мне дорого и стало моей жизнью. И ради чего? Ради того, что мне не нужно. Не нужно было всегда! Возвращаться туда, где тебя уже никто не ждет. Бывшие однокурсники и друзья разъехались по всей стране. Лаци вернулся в Венгрию, Людмила — уехала переводчицей в Алжир. Возвращаться глупо, когда ты молод! Всё, от чего я бежал, не думая, куда и зачем, лишь с единственной целью — бежать, искать, жить, — возвращается вновь! Зачем все это было, — разочарование и отчаяние, унижения и трудности, голод и жара?! Зачем все это было пережито?! Вернуться, чтобы начать жить сначала, как будто ничего не было! Но я д о л ж е н все здесь оставить, и, прежде всего, оставить самого себя здесь. И возвращаться! Черт, какая нелепость!

Чарито два дня не звонила. Вчера нашел ее сам. Молчим. Говорить уже не о чем. Все, что было сказано, глупо и подло в сравнении с тем «Ничто», что нас уже разделяет. Я ей, конечно, позже буду еще что–то говорить, и скажу все «правильно». Только зачем это? Глупо, как все это глупо! Каждый из нас возвращается к своей жизни, как после тяжелого, но счастливого, опьянения, приходит в сознание наркоман. Никто никогда не узнает о том, что было между нами, и мы быстро сами забудем об этом, так как «Ничего» не было…

Видел Виталия М. и Владимира Игнатьевича, оба улетают в Союз послезавтра в одном самолете с Вадимом И. и Сашой Л. Сегодня утром вновь говорил с В. И., хотя этот разговор уже был не нужен. Вчера и сегодня посмотрел в ICAIC две серии «Война и мир» (Бондарчука). На этот раз фильм произвел сильное впечатление. Читаю книгу французского журналиста М. Риффауд «С партизанами Вьетконга» (на испанском языке). Мой перуанский друг Сергио пытается безуспешно уехать в Ориенте. Подозреваю, что он приехал специально, чтобы меня проводить, но у меня на него нет времени. В соседней комнате появился боливиец, однажды мы с ним поговорили о «настоящем коммунисте» (Че) и об его дневнике. Сам он был в Союзе, но ничего там не понял.

21 июля, Гавана, 634‑й день, (осталось 16 дней)

Воскресенье. Сергио, наконец, уехал в Сантьяго. С опозданием на один день улетели Вадим И. и Саша Л. (всё — это последние «наши»). Накануне с Вадимом так «поддали», что чуть вновь «не отбросил коньки». Взял у ребят «За рубежом» и «Литературку». В субботу был на пляже «Патриса Лумумбы» (где столько веселых дней было проведено!). Одному было очень тоскливо. Вечером смотрел фильм Бунюэля «Робинзон Крузо». Зал ICAIC был переполнен, хотя, наверняка, большая часть этой «интеллигентной» публики никогда не слышала о Дефо и не видела его книгу. Сегодня уже попасть в ICAIC не удалось. Был у Густава, взял у него 1‑й том Истории философии и Истории Америки. Теперь у меня, пожалуй, полный комплект.

Сегодня прощался с Чаритой. Завтра утром она уезжает на работы в Пинар дель Рио. Безуспешно пытались проникнуть в ICAIC, затем посидели в «Paseo». Почти ничего не говорили, хотя оба были очень возбуждены. Ни слезинки, ни «заумного» слова. Так в молчании пришли к одному решению. Правильно ли оно? Об этом мы никогда не узнаем… Это была единственная женщина, которая меня действительно любила, как знала и могла. И оказалась настолько умна, чтобы уйти, любя. И ушла… Теперь всё! Последнее (а может быть единственное), что я имел здесь и что мне было дорого (как поздно я это понял!). Всё, — этого уже нет!

«Напиши! Ты мне обещай, что напишешь об этом! О нас!» — были ее последние слова.

Я обязательно должен это сделать, но смогу ли я?

И вообще, что я смогу еще сделать в жизни, до сих пор не сделав абсолютно ничего? Сейчас я человек — в прошлом, без настоящего и будущего!

Ради Бога, будь счастлива, Чарито!

26 июля, Гавана, 639‑й день, (осталось 11 дней)

Пятница. Сегодня 15‑я годовщина штурма казарм «Монкада». Это празднуется в Санта — Кларе. Вчера ночью наш дом в честь этого события был обстрелян (палили из всех видов оружия). Хорошенький обычай! Пережил несколько неприятных минут.

Вообще сижу в Национальной библиотеке, читаю книгу И. Дётчера «Троцкий, вооруженный пророк». Довольно интересно. Я впервые задумался над тем, а чем же в действительности была наша «Великая» Октябрьская революция. Ведь мы о ней фактически ничего не знаем! Оказывается, Ленин не был русским. Большинство руководителей большевистской партии то же не были русскими (Троцкий, Зиновьев, Каменев, Дзержинский, Сталин и многие другие). И вообще, «октябрьский переворот» (как его называл Ленин) задумывался лишь как начало «Мировой революции», которая так и не произошла. Так, за что и против кого была гражданская война в России? За «мировую революцию» против русского народа! В таком случае, что же происходит сейчас здесь? Что есть эта революция? Победившее народное восстание (государственный переворот) или начало новой «мировой революции»?

Странно, но политика, особенно история марксизма, меня увлекает сейчас значительно больше, чем эстетика. Нужно серьезно об этом подумать.

Два раза был в ICAIC. На днях выступал Фидель, признав, что экс–министр внутренних дел Боливии Аргедас, который сейчас оказался в двусмысленном положении, (находится в Чили), был тем, кто передал дневник Че правительству Кубы.

1 августа. Гавана, 645‑й день, (осталось 5 дней)

Четверг. Дни проходят без приключений. Оформил все документы (на выезд). Получил и обменял (на сертификаты) последнюю стипендию. Попрощался в Институте и в «Casa Barca». Читаю в библиотеке Дётчера, вечерами выхожу иногда в ICAIC. Ввел жесткую экономию последних сентавов. Получил письма от Женьки М., Анатолия (из Сантьяго) и Николая (уже из Ленинграда). В Сантьяго все в порядке. У Николая препаршивое настроение. Дела его, вероятно, весьма плохи, хотя, все–таки, надумал жениться (приглашает на свадьбу). Ответил обоим. Послал письмо Олегу. Да, был с Густавом в провинциальном Совете по культуре. Говорил с очень интересной девушкой о кубинской литературе. Вынес кучу книг. Сделал из них две бандероли, — попытаюсь отправить их через посольство. Это была бы большая удача!

Сегодня получил сразу два письма из дома. Они уже были спокойные и умные, хотя их мнение осталось прежним. Ну что ж, первое подтверждение того, что решение мое было правильным. Настроение, которое с каждым днем становится все более тягостным, несколько поднялось. Санька оставлен в университете. Матери, возможно, удастся избежать операции. Читаю книгу о Г. В. Чичерине. Какой контраст!

5 августа, Гавана, 649‑й день, (остался один день)

Понедельник. Сейчас упаковываю чемодан. Поэтому придется сегодня сделать последнюю запись. Получил сегодня «расчет» и паспорт. Ругаюсь весь день, добиваясь машины в аэропорт, пока безрезультатно. Завтра придется тащить на себе чемодан в аэропорт. Еще одна маленькая и последняя проблема. Последние дни проходят в спокойной и скучной манере, занимаюсь предотъездной ерундой. Почему–то ждал Чару… Получил очки, фотографии, письмо от Сергио (из Сантьяго). Думаю написать ему и Чаре письма. Вот и все, что мне осталось. Вчера прошел пешком от «Рампы» по «Малекону» до остановки 132‑го маршрута последний раз (сколько раз было пройдено по этому пути!).

Позвонил Портвондо, который неожиданно устроил мне встречу с самим Фернадо Ортисом (!). Этому легендарному старику — патриарху кубинской фольклористике, — уже, наверное, за восемьдесят лет, но он в здравом уме и даже остроумен. Разговор был коротким, своего рода — благословление. Я был потрясён…

Сейчас услышал по радио знакомую песню «Con grandes ojos cafe» («С огромными глазами цвета кофе») и вспомнил Чару. На душе стало очень грустно… Но нужно пересилить себя. Ведь возвращаюсь домой! Спокойствие, спокойствие и еще раз спокойствие! Уверенность, работа и … жизнь. Как можно более полнокровная жизнь! К чертовой матери детские прожекты, возвышенные, но пустые мечты и глупо–бесполезные пожертвования. Я должен жить! Раз никому нет до меня дела, я должен думать о себе сам. Только об этом! Всё!

С чего начинается Родина…

Сергей стоял на широком карнизе пятого этажа старого ленинградского дома и знал, что сейчас он сделает шаг вперёд. Он был спокоен…

Самолёт ТУ‑114, завершивший рейс Гавана — Москва, произвёл посадку в аэропорту Шереметьево. Сергей Кольцов, вместе с другими пассажирами, прошёл пограничный контроль и увидел в глубине зала отца. Он не знал, что тот будет его встречать, но не удивился. Встреча была сдержанной, без объятий.

— Где часы? — задал отец свой первый вопрос.

На левой руке Сергея не было часов, подаренных ему отцом в день шестнадцатилетия. Это была знаменитая «Победа», служившая надёжно Сергею в течение почти девяти лет.

— Подарил, — коротко ответил Сергей.

Лицо отца передёрнулось, как будто он получил пощёчину.

Сергей хотел сказать ему сразу, что в чемодане нет и его любимого ФЭДа, фотоаппарата, полученного от отца в честь поступления в университет. Но не сделал этого. Он не мог сейчас объяснить отцу, что, когда расстаешься с людьми, с которыми ты провёл почти два года, когда голод и жажда, зной и пот и многое другое испытывают тебя на способность выживания, ты только в момент расставания понимаешь, что этим людям ты обязан тем, что называется жизнью. И когда ты понимаешь, что расстаешься с этой жизнью навсегда и никогда не увидишь этих ставших тебе близкими людей, тебя охватывает острое желание оставить о себе память навсегда, подарить им именно то, что тебе наиболее дорого. Поэтому Сергей знал, что его часы, вручённые кубинскому другу и наставнику Пепе, были для него неисполнимой мечтой, а фотоаппарат, о котором даже не мог помыслить его верный «Санчо Панса», мексиканец Хуан, сохранят о нём память не только для его друзей, но и для их детей. Объяснить сейчас отцу это было невозможно…

Наблюдая за отошедшим в сторону и присевшим на скамейку отцом, Сергей видел, что отец понял другое, что прежних отношений между ними уже не будет никогда.

Сергей снял с транспортной ленты свой чемодан. Это был огромный фибровый чемодан красного цвета, перехваченный деревянными рейками. Этот сундук Сергей приобрёл в Ленинграде в последние дни перед вылетом на Кубу два года назад. Заинтригованный необычным размером чемодана таможенник попросил открыть его. На внутренней стороне крышки красовался фотопортрет английской актрисы Рокуэл Ретчел, внутри лежали плотные стопки книг, между которыми разместились морские звезды, раковины, и пара маракас. Все это было прикрыто парой белья и рубашкой с короткими рукавами.

Таможенник с улыбкой взглянул на Сергея, у которого в руках был картонный пакет с двумя бутылками кубинского «Бакарди»:

— Закрывай, — коротко сказал он.

Сергей с отцом на такси добрались до центра Москвы. Здесь на улице Воровского, прямо напротив здания Верховного суда, жил старый друг отца, дядя Вася, которого Сергей знал ещё с детства. В Москве очень давно жили родители отца, теперь их уже нет. Сергей с отцом несколько раз навещали дядю Васю и тётю Олю в их подвальной комнатушке с окнами, выходившими на тротуар улицы. Сейчас дядя Вася со своей дочерью Лялей, его жена уже умерла, жили в одной комнате коммунальной квартиры на третьем этаже того же дома.

Сюда они и прибыли. За накрытым столом хозяйничала Ляля. Они с Сергеем были большими друзьями с тех пор, как она вместе со своей двоюродной сестрой Наткой нагрянули неожиданно летом к нему в Гурзуф, и, после весело проведенного месяца, увезли его в Москву. Тогда, семь лет назад, они трое пытались поступить в модный МЭИ, чтобы стать покорителями атома, как герои «Девяти дней одного года», но все трое «не прошли по конкурсу», очевидно — «по возрасту». После безуспешных поисков работы Сергею пришлось покинуть Москву. Затем — год работы на заводе в Брянске, после этого поступление в Ленинградский университет. Потом — неожиданная командировка на Кубу. Сейчас девчонки учились в МГИМО на экономическом факультете…

Сергей выставил на стол бутылку кубинского рома и предупредил отцов, что пить его надо, обязательно, со льдом и в небольших количествах. Старики от него отмахнулись: «яйцо курицу учит». И начали с родной «Московской».

После обеда, Сергей с Лялей отправились к Натке, которая жила рядом на этой же улице. Окна её большой комнаты в коммунальной квартире выходили прямо на церквушку на строившимся новом Калининском проспекте. Она жила одна. Отец оставил ей эту комнату, переехав к новой жене. Сергей подарил девчонкам пару кубинских раковин. Они прекрасно провели время под сухое вино и цыганскую музыку с грампластинок Рады Волшаниновой и Николая Сличенко, которые были очень модны сейчас в Москве. Вечером Ляля сбегала домой и позвонила оттуда.

— Серёга, — со смехом сообщила она, — наши отцы напились!

Сергей знал, что от бутылки «Московской» их старики, прошедшие войну, не могли напиться. И вообще он редко видел отца пьяным.

— А бутылка? — спросил он Лялю. — Бутылка рома на столе?

— Да, стоит, — ответила она. — Только почти пустая.

Сергей понял, что отцы пренебрегли его советом и пили ром, не разбавляя.

— Мне прийти, тебе помочь? — спросил он.

— Нет, я уже их разложила по кроватям и, похоже, они утихомирились, — ответила Ляля.

Ночевать они остались у Натки. Проговорили почти всю ночь. Девчонки требовали, что бы Сергей рассказал им всё. Но «всё» рассказать им он, конечно, не мог. Но даже то, что он рассказал, поколебало их романтические представления о революционной Кубе, как экзотическом рае.

— Что думаешь делать? — спросила Ляля.

— Ну, пока, если позволите, несколько дней задержусь в Москве. Надо кое с кем встретиться, поговорить. Потом на несколько дней съезжу домой, повидать мать. После этого — в Ленинград. Продолжать учёбу.

— Не трудно ли будет, — спросила Натка, — после двухлетнего перерыва?

— Да, и у тебя в Ленинграде друзей, наверное, уже не осталось, — добавила Ляля.

— Ладно, поживём — увидим, — закончил разговор на неприятную для него тему Сергей.

На следующий день Сергей забежал в Министерство и доложился по поводу своего прибытия. Здесь в уютном дворике его атаковали суетливые парни, которые назойливо предлагали обменять «сертификаты» на рубли «по очень выгодному курсу». Один из них, присев рядом с курившим Сергеем на скамейку во внутреннем дворике, открыл свой чемоданчик, в котором Сергей увидел аккуратно сложенные в стопки «десятирублёвки». Столько денег сразу он никогда не видел! Соблазн был очень велик. Но, к счастью, у него с собой не было «сертификатов». Его «сертификаты» хранились по одному из московских адресов, куда ему ещё надо было добраться.

Позвонив по телефону, Сергей отправился на встречу с Ритой, девушкой, работавшей переводчицей вместе с ним в университете в Сантьяго–де–Куба. Между ними установились дружеские отношения. И, когда Рита уезжала на месяц раньше Сергея в Москву, она увезла с собой его «сертификаты» с проставленной печатью, разрешавшей приобретение автомашины на её имя, так как студентам–стажёрам такого права не было дано.

Рита жила на одной из «Песчаных» улиц в небольшой двухкомнатной квартире с матерью–учительницей, которая встретила Сергея очень радушно. Когда они сидели за столом и пили чай, Сергей, между прочим, спросил Риту:

— Ну, как тебя встретил жених после длительной разлуки? Когда свадьба?

— Какой жених? — вскинулась Ритина мать, и уставилась на дочь. — Какая свадьба?

Рита покраснела и с отчаянием посмотрела на Сергея. Он понял, что никакого жениха не было и никакой свадьбы в ближайшее время не предвидится. Он ощутил легкое сожаление. Может быть, в далёком Сантьяго его жизнь сложилась иначе, если бы Рита, которая ему нравилась, не обманула его однажды из–за вполне понятной предосторожности. Сейчас сердце Сергея принадлежало другой, оставшейся на Кубе…

Вместе с Ритой они отправились во «Внешпосылторг», где представились чиновнику супругами, предъявив свои заграничные паспорта (Рита задержала специально обмен своего паспорта), и, объяснив, что брачное свидетельство они не успели получить, так как у них ещё нет советских паспортов. Чиновник сделал вид, что поверил им, лишь очень долго с удивлением смотрел на Риту. Он выдал Сергею чек–разрешение на покупку машины.

Встретившись с отцом у станции метро «Автозаводская», Сергей попрощался с Ритой.

— Ты мне позвонишь? — вдруг с грустью спросила она.

— Да, конечно, — бодро ответил Сергей. — Спасибо тебе за помощь.

Отцу Сергей опять ничего объяснять не стал. И, вообще, вряд ли кому–нибудь здесь в Москве можно было бы объяснить, как можно «просто так» доверить огромную сумму денег человеку, который тебе совершенно ничем не обязан, и с которым, может быть, ты никогда больше не увидишься…

Сергей с отцом зашли в обычный магазин «Берёзка», подошли к обычной кассе, и Сергей предъявил свой чек–разрешение. На кассовом аппарате ему выбили простой чек, как будто они купили бутылку водки. После этого кассирша небрежно кивнула на одну из дверей за её спиной:

— Вам туда.

Открыв дверь, они увидели перед собой автостоянку, на которой находились сотни новеньких автомобилей всех отечественных марок.

— Выбирайте, — сказал подошедший к ним мужчина и, забрав чек, ушел в свою будку.

Сергей с отцом растерялись. Они впервые покупали машину, и не знали, по каким критериям её выбирать. Наконец, посидев в салонах нескольких машин, они, не без колебаний, остановились на одной из них, хотя она ничем не отличалась от других. Сергей подозвал охранника, который вывел машину за ворота стоянки. Затем они вновь вернулись в магазин, где получили все необходимые документы на машину. От охранника они узнали о ближайшей платной автостоянке и отогнали машину туда.

— Всё, — сказал, вылезая из машины, отец, — сбылась мечта идиота!

Сергей ничего не чувствовал, кроме удовлетворения от выполненного долга. Он сделал подарок отцу к его пятидесятилетию, на праздновании которого он не смог присутствовать.

Отметить покупку они решили ужином в новом ресторане «Арбат» на Калининском проспекте. Сначала швейцар, в типичной «генеральской» униформе, не хотел пускать их: «у нас только по заказу». Но, увидев загранпаспорт Сергея, распахнул дверь со словами: «Ну, это другое дело, — пожалуйте».

Они сели за столик на втором уровне. Под ними находилась эстрадная площадка, на которой вскоре началась концертная программа. Судя по шумной реакции присутствующих, на эстраде выступали известные артисты. Сергей сделал заказ. Отец с некоторым удивлением наблюдал за уверенным поведением своего двадцатипятилетнего сына. Они впервые были вместе в ресторане, и вообще давно не виделись. Разговаривали они мало. Сергей спрашивал о домашних делах: о матери и о младшем брате, который окончил первый курс Ленинградского университета. Отец почти ничего не спрашивал, опасаясь затронуть опасную тему.

Оба покинули ресторан в хорошем настроении. Перешли проспект и прошли по улице Воровского к дому знакомых.

На следующий день отец покинул Москву на своей машине. Сергей остался, у него были ещё дела.

Проводив отца, он зашел в кинотеатр «Октябрь» на Калининском проспекте, привлеченный афишей нового фильма «Щит и меч». Книгу с этим названием Сергей читал, так как с детства увлекался военно–приключенческой литературой, гордясь своим отцом, прошедшим войну офицером «СМЕРШа». В кинозале погас свет, и зазвучали слова песни:

«С чего начинается Родина?

С картинки в твоём Букваре,

С хороших и верных товарищей,

Живущих в соседнем дворе.

А может она начинается

С той песни, что пела нам мать,

С того, что в любых испытаниях

У нас никому не отнять…»

В душе Сергея происходило извержение вулкана. Он чувствовал, что его сердце не выдержит. Оно разорвётся! Глаза неожиданно наполнились слезами. Он растеряно оглянулся в темноте на соседей, но они спокойно смотрели на экран. «Боже мой, — подумал он, — какие они счастливые люди! Они не знают, что такое Родина!» Фильм он смотрел, восторгаясь актерским мастерством Любшина, (которого он помнил по любимому фильму его юности «Мне двадцать лет»), столь удивительно тонко передававшему душевное состояние человека, оказавшегося вдали от Родины в тяжелое для неё время. Из кинотеатра Сергей вышел ошеломленный своим состоянием.

Он позвонил Павлу Ефимову и договорился о встрече.

Павел с женой Нелли и сыном, родившемся на Кубе, уже перебрались из Ленинграда в Москву и жили в новом доме под Останкинской башней. В их большой трехкомнатной квартире всё напоминало о Кубе: морские раковины, кораллы, маракас, маски, картины кубинских художников, фотографии знакомых Сергею мест. Ребята встретили его радушно. Правда, на вопрос, где сейчас работает Павел, он уклонился от ответа. Но Сергей уже догадывался, в каком ведомстве мог работать выпускник юридического факультета университета, выполнявший «особую миссию» на Кубе.

Вскоре подъехал Жора Кринкин, который теперь работал в ЦК комсомола. Ближе к ночи появился Виталий Макаров, оказавшийся в Москве в отпуске. С Виталием Сергей только недавно расстался в Гаване.

Хорошо посидели. Пили много, исключительно кубинское «Экстра секо». Нелли накрыла прекрасный стол, но сама, главным образом, занималась сыном в соседней комнате. Говорили о разном, вспоминая забавные эпизоды своей кубинской жизни. Говорили о Фиделе и о Че, о «наших» дипломатических отношениях, которые заметно изменились за последнее время. Разговор, по привычке, незаметно переходил на испанский язык. О многом, конечно, Сергей знал, но кое–что услышал впервые, так как сейчас его приятели вращались в информированных «кругах».

Из новенького телевизора звучал голос молодого певца:

Куба — любовь моя!

Остров зари багровый…

— Кто это? — спросил Сергей.

— Ты что? — удивился Жора. — Это же Иосиф Кобзон.

— Откуда ему знать, — напомнил Павел. — Сергей не был в Союзе два года.

— Иосиф получил недавно премию Ленинского комсомола, — сказал Жора. — Я с ним знаком: хороший парень. Помяните моё слово, он далеко пойдёт.

— Но, между прочим, на Кубе «зорь» не бывает, тем более «багровых», — заметил Сергей.

Потом зашел разговор о ребятах из группы Сергея, которые уже вернулись в Москву. Все они отлично устроились: кто–то пошёл в аспирантуру, кто–то был взят в аппарат ЦК комсомола…

— Ну, а что будет со мной? — наконец задал вопрос Сергей.

Наступила долгая неловкая пауза. Как будто в комнате выключили радиоприёмник.

Все трое были несколько старше Сергея. С Жорой Кринкиным он познакомился в то время, когда тот был секретарем Ленинградского горкома комсомола, а Сергей — секретарем комсомольского Комитета университета. Именно ему Сергей был обязан своей неожиданной командировкой на Кубу, где они встретились вновь. В Гаване Жора познакомил его с Пашей и Нелли, которые находились уже там два года. А Виталий Макаров в последний год был его «шефом», представителем ЦК ВЛКСМ на Кубе, которому Сергей подчинялся как секретарь комсомольской организации советских специалистов в провинции Ориенте. Никто из них ничем ему не был обязан, но их связывали особые дружеские отношения. Во всяком случае, так думал Сергей.

Первым молчание прервал Жора.

— Ты понимаешь, Серёжа, я могу взять тебя к себе в аппарат ЦК. Правда, сначала должность будет незаметная, но перспективу я тебе гарантирую.

— Спасибо, — сказал Сергей. — Но думаю, что это — вряд ли. Ты забыл, что я не член партии. Ты же помнишь ту историю, которая случилась в университете, при моём приёме в партию.

— Да, чёрт возьми, я забыл об этом. Как же ты так, до сих пор не решил этот вопрос?

— Времени не было, — ответил Сергей. — На Кубе меня никто о партийности не спрашивал.

Выпили. Помолчали. Через некоторое время Паша задумчиво произнёс:

— Слушай, Сергей, у меня есть возможность подыскать тебе место в вашем министерстве. Для начала на должность референта. А потом посмотрим.

— Ты что? — рассмеялся Виталий. — У него же нет диплома. Ему же ещё надо заканчивать пятый курс.

— Ну, да, — с сожалением согласился Павел. — Но ведь тебе самому не помешало отсутствие университетского диплома попасть на дипломатическую работу, — язвительно заметил он Виталию.

— Во–первых, — как всегда менторски, произнёс тот, — диплом я, наконец–то, сейчас получил. А, во–вторых, я бы мог посодействовать переводу Сергея в МГИМО. Со знанием в совершенстве двух иностранных языков и с опытом работы заграницей его возьмут туда с удовольствием. Правда, ему придётся начинать фактически всё сначала. Ну, возможно, с третьего курса…

— Ну, так в чём же дело? — воодушевился Жора.

— А дело в том, — спокойно продолжал Виталий, — что не хватает пустяка. У Сергея нет московской прописки, без которой он бесперспективен и никому в нашем ведомстве не интересен.

— Ты можешь, наконец, срочно жениться на москвичке? — неожиданно со злостью воскликнул Павел. — И мы тогда решим все твои проблемы!

Тут не выдержала, до сих пор молча слушавшая весь этот мужской трёп, Нелли:

— Ты что, Паша, Серёжу не знаешь? Он никогда этого не сделает. К тому же у него на Кубе осталась девушка. Ему сейчас не до этого. И я думаю, что для Серёжи «фиктивный брак» — это не приемлемый вариант. Посмотри на него, какая женщина его, такого красавца, после этого «брака» отпустит?!

Все засмеялись. Обстановка была разряжена.

— Ну, хорошо, — подвёл итог Жора, — сейчас мы ничего не решим. Ты, Серёга, отправляйся в Ленинград. Заканчивай свой университет. А мы пока здесь подумаем.

На этом разговор был закончен. У Сергея появилось предчувствие, что это — их последняя встреча. Он видел, что ребята живут уже своей новой жизнью. Куба, а вместе с ней и Сергей, остались, как удаляющийся берег, уже в прошлом, о котором приятно было вспомнить, но не больше того. Для Сергея Куба была ещё его настоящим…

Когда он кратко пересказал своим девчонкам этот разговор, Ляля воодушевилась.

— Слушай, Сергей, действительно, женись и переводись в Москву. Что тебе этот Ленинград!

— Ну, и на ком я могу сейчас срочно жениться? — съязвил Сергей и пожалел об этом, потому что знал ответ.

— Вот дурак! Женись на Натке. Ты же знаешь, что она в тебя уже давно влюблена.

Сергей знал это. Но к Натке у него было лишь дружеское отношение. Он посмотрел на неё. Она, молча, с напряжением, ждала его ответа.

— Это не серьёзно. Хватит об этом, — оборвал он разговор.

На другой день Сергей уехал в Крым. Встреча с матерью прошла спокойно, без, уже никому не нужных, разговоров. Между ними никогда не было доверительно–близких отношений. Сергей жил в семье всегда как–то сам по себе. Своей собственной жизнью, в которую мать не вмешивалась. Ей хватало забот о муже и младшем сыне. За старшего она была всегда уверена, что у него всё в порядке. В случае необходимости Сергей обращался за советом к отцу, авторитет которого для него был непререкаем.

Лишь однажды мать бесцеремонно вторглась в его личную жизнь, и это оказалось её роковой ошибкой. Она яростно воспротивилась намерению старшего сына жениться на кубинке. При этом, зная, что его это не остановит, обратилась за поддержкой к отцу. И Сергей вынужден был отступить, наперекор совести и чувству. Он впервые в своей жизни не выполнил данное обещание, обманул девушку, которая его любила и поверила ему…

Две недели прошли незаметно. Отец с младшим братом занимались машиной и гаражом. Сергей к машине не подходил. Она его не интересовала. Он проводил время с девушкой по имени Татьяна, которая жила в то время в их доме. Она окончила Московский педагогический институт и должна была, после отдыха, прибыть по направлению в какую–то далёкую подмосковную деревню. Таня была красивой девушкой с чёрными большими глазами и с такими же чёрными длинными волосами, напоминавшая портреты дворянских девушек пушкинской поры. Однако, несмотря на их близкие отношения и взгляды матери с надеждой на их продолжение, оба они понимали, что у них разные пути…

Сергей торопился в Ленинград на свадьбу своего друга Николая Варфоломеева, из–за которой он прервал свою кубинскую стажировку на два месяца раньше срока.

Когда Сергей появился в университете, занятия там уже начались. Его сразу же ошарашили: «А, Вы исключены из университета за непосещение занятий». Это был абсурд! Но он оказался фактом. Кто–то в министерстве два года назад забыл послать в университет соответствующую бумагу об отбытии Сергея на Кубу, и никто о нём за два года не вспомнил. Конечно, Сергей вскоре был восстановлен в своих студенческих правах, но неприятности для него только начинались.

Учебная программа на факультете радикально изменилась. Некоторые из предметов, которые пришлось сдавать ему, были отмены, а вместо них было введено немало новых, которые теперь предстояло ему сдать срочно до конца семестра как заурядному «задолжнику». К этому прибавилось безапелляционное суждение «шефа» Сергея о том материале по афрокубинской культуре, который Сергей собрал на Кубе для дипломной работы: «культура — это не философская тема». Это означало то, что, во–первых, ему нужно было писать дипломную работу на новую тему, а, во–вторых, место в аспирантуре ему не «светит», т. е., и это, в третьих, — ему предстояло отправиться по распределению, конкурируя с сотней своих новых однокурсников (курс Сергея, когда он уезжал на Кубу, был всего 25 человек). Никаких преимуществ перед ними он не имел. Его комсомольское прошлое новым руководством факультета было уже забыто, хотя младшекурсники смотрели на него, как на ожившую легенду. Но легенда принадлежит прошлому…

В Ленинградском отделении Академии наук, куда Сергей принёс некоторые из книг, вывезенных им с большим трудом с Кубы, главный, и единственный, «специалист» по Латинской Америке, со средневековой фамилией Кинжалов, занимавшийся изучением культуры Майи («со словарем», т. е., не покидая своего академического кабинета), заявил ему, что «это никому не интересно». Сергей понял, что Куба уже вышла из моды, и отнёс десятки своих книг в Салтыковскую публичную библиотеку, повергнув её сотрудников в шок от удивления.

В общежитии на «Мытне» никого из знакомых уже не осталось, хотя его ещё помнили старый комендант и вахтеры. Сергей когда–то, в той уже далёкой для него жизни, был здесь председателем студсовета. Здесь уже не было девушки, которая перед его отъездом на Кубу клялась ему в своей любви и забыла о своей клятве через несколько месяцев. Не было его венгерского друга, соседа по комнате, который, защитив диссертацию, уже вернулся к себе домой. Его старший друг и наставник, Валерий Воронин, переживал свой «чёрный период» в жизни. От него ушла жена с маленькой дочкой, и он запил. Другой его старый друг, ещё с первого курса, Олег Шереметев, после года пребывания в «Крестах», по делу Синявского и Денелия, стал человеком, побывавшим на другой, «оборотной», стороне жизни. Они теперь не понимали друг друга…

Так что Сергей вскоре понял, что он остался один. Заводить новых друзей уже было поздно.

Свадьба Николая, с которым они прожили буквально «бок о бок» два года на Кубе, прошла великолепно в модном ресторане «Нева» на Невском проспекте. Его друг денег не пожалел. Народу было много, но главным образом, со стороны невесты. Николай женился на ленинградке. Его родители, жившие где–то в провинциальном сибирском городке, на свадьбу приехать не смогли. Так что со стороны жениха были фактически только Сергей и Вадим Шевченко, который был вместе с ними в Сантьяго–де–Куба, но вернулся на год раньше, успел жениться, тоже на ленинградке, и поступить в аспирантуру. Новобрачная и её родственники встретили Сергея настороженно. И вскоре Сергей почувствовал себя «чужим среди своих». Он произнёс тост, в котором сказал, что мужская дружба укрепляется испытаниями, но не выдерживает последнего испытания — браком. Это многим присутствующим не понравилось.

Сергей пришел в себя в полупустом вагоне трамвая на окраине города. После этого ни с Николаем, ни с Вадимом он не встречался. В их новой жизни ему не было места. Прошлое уходит с прошлым. Правда, оно позже, ближе к концу жизни, возвращается. Но Сергей тогда не мог об этом знать. Сейчас для него черта была подведена не только под его прошлым, но и под его настоящим. Человек без прошлого и настоящего, Сергей ощущал себя так, как будто он воскрес, но не знает, зачем?

Сергей запил…

Это не мешало ему во время сдавать «задолженности» и готовить дипломную работу. Днём он сидел безвылазно, (занятия он уже почти не посещал), в библиотеке, а ночью напивался в своей комнате в общежитии, где он жил один (благодаря расположению коменданта). И вскоре он ощутил, что вокруг него образовалась пустота. Он остался один на один со своими воспоминаниями и со своей совестью.

До него никому не было дела, и никто ему был не нужен…

Но неожиданно появилась Людмила.

Людочка Городницкая была из той «прошлой» ленинградской жизни Сергея. Их дружбе было уже много лет. Они вместе работали в университетском комсомоле. Это была эффектная высокая блондинка, благосклонности которой безрезультатно добивались многие самонадеянные ребята. Когда–то и Сергей был влюблён в неё, но не допускал мысли, что между ними может быть что–то, кроме хороших дружеских отношений. На Кубе он получал от неё редкие, но подбадривавшие его письма. Она продолжала писать ему из Алжира, куда её направили на работу в качестве переводчика.

Вернувшись из Алжира, она нашла Сергея в общежитии. Поняв его состояние, она сразу же приняла меры. Теперь она старалась не оставлять его одно надолго, вытаскивая загород, в театры, в кино и прочее. Хотя у неё было немало собственных проблем.

Воспользовавшись днём рождения одного из старых друзей, она решила собрать всех, кто остался в Ленинграде из бывшей комсомольской «команды». Собрались на квартире близ станции метро «Площадь Восстания». Люда всё организовала: стол, музыку и прочее. Разговор шёл в жанре воспоминаний: кто, где, когда…

Сергей с Людмилой вышли покурить в просторную кухню. Высокое окно было открыто. Они неторопливо вели разговор. Девушка впервые рассказала Сергею о своей жизни в Алжире.

Многое ему было понятно и знакомо. За фасадом заграничного благополучия «советских специалистов» скрывается неизвестная отечественному обывателю «двойная» жизнь, перенасыщенная трудностями и испытаниями, подлостями и унижениями. Ежедневная ответственность за каждый шаг, за каждое слово, даже — за настроение и чувства. По сути, ты не на что не имеешь права, права быть самим собой. Ты должен вести себя только так, как это запрограммировано где–то в московских кабинетах теми, кто, может быть, никогда в этой стране не был. Поэтому ты ведешь себя за границей как идиот. Либо как подлец, который сознательно обманывает тех людей, которые принимают тебя за порядочного человека. Поведение твое не понятно тем нормальным людям, с которыми ты общаешься и работаешь. В отличие от дипломатических работников, которые живут в комфортной и огороженной от «чужой среды» высокими стенами «резервации», практически не общаясь с «аборигенами», подчас не зная их языка и не интересуясь их жизнью, ты выброшен во внешний мир, в реальную жизнь страны с её проблемами и с её живыми людьми. Именно от них зависит твоя жизнь в этой стране. Выживешь ты, выдержишь ты или сдашься и совершишь роковую ошибку, которая искалечит всю твою жизнь. Это не понять тому, кто не пропустил это испытание через себя, через свою душу…

С Людмилой в Алжире случилось то, что могло случиться с любой красивой девушкой, попавшей в западный «рай». Хотя Алжир — это ещё не Запад. Она влюбилась. Этот роман с её «шефом», богатым и красивым арабом, преподавателем университета был как в индийском кино. Прекрасен и трагичен. В конце концов, на него обратили внимание те, кому следовало блюсти нравственность советских людей за рубежами нашей Родины. И ближайшим рейсом она была отправлена «домой», и на этом её карьера переводчицы была закончена. В Минске её ждала заурядная школа. Сергей видел, что гордую Людмилу это сломало, хотя она не подавала вида. Он не выразил ей сочувствия, потому что знал, что она в нём не нуждается. Ей достаточно было его понимания.

Людмила закончила свой рассказ и вышла из кухни.

Выкурив ещё одну сигарету, Сергей вылез в окно и спокойно пошел по широкому карнизу к углу большого старого дома. Здесь он остановился и посмотрел вниз. Под ним было пять этажей и асфальт освещенного фонарями двора. Краем глаза он заметил, что из окна покинутой им, казалось уже давно, кухни высунулось несколько голов. Они что–то ему кричали. Но он ничего не слышал. Да, ему было всё равно. Он уже принял решение…

Вдруг он, скорее почувствовал, чем увидел, что из окна вышла высокая женская фигура и по карнизу направилась к нему. Она шла молча и смотрела только на него.

«Это Людмила», подумал с уверенностью Сергей…

Конкурс песни

Павел Алексеевич Серебров, ректор Ленинградской государственной консерватории, смотрел на аспиранта Кольцова, на некоторое мгновение потеряв дар речи…

Профессор Серебряков — народный артист СССР, известный пианист, непременный участник торжественных кремлевских концертов. По слухам, мальчишкой–беспризорником он был подобран отрядом красноармейцев под Царицыным и прошел гражданскую войну в составе агитпоезда, где талантливого мальчишку заметил Иосиф Виссарионович Сталин и направил учиться в Ленинград, где он в конце тридцатых годов возглавил консерваторию. На протяжении тридцати лет он оставался на этом посту и после смерти своего высокого покровителя. Его не затронула хрущёвская «смута». При Брежневе его артистическая звезда сияла на зависть соперников по искусству. Разумеется, в консерватории его авторитет был непререкаем. Со своими подданными он был суров и не всегда справедлив. Но это принималось, как должное. В консерватории работал прекрасный профессиональный коллектив преподавателей, студенты постоянно завоевывали почетные места и призы на различных союзных и международных конкурсах, выпускники украшали известные театры и оркестры страны. Так что, всё было хорошо, а значит, все были довольны. Ну, а если кто–то, может быть, имел другое мнение по этому поводу, то его мнение никого не интересовало…

Сергей Кольцов, подходя к кабинету секретаря парткома консерватории, услышал голос ректора, который кричал на кого–то, не выбирая интеллигентных выражений. Когда он вошёл в кабинет, в нём, кроме ректора, находились его хозяин, секретарь партбюро Лукин Борис Михайлович, и студент–старшекурсник Володя Доронин, заместитель Сергея по комсомольскому комитету. Володя стоял перед ректором с лицом, бледным как стена за его спиной.

— Павел Алексеевич, — обратился спокойно Сергей к ректору, — почему вы повышаете голос на студента Доронина, если Вы знаете, что он выполняет моё поручение?

Серебряков резко повернулся к нему и замер в изумлении. Секретарь партбюро смотрел на Сергея как сошедшего с ума. Переведя дыхание, ректор выразительно взглянул на Лунина и резко направился к двери.

— Зайдёшь сейчас ко мне, — глухо произнёс он, проходя мимо Сергея.

И с грохотом захлопнул за собой дверь кабинета.

Лунин опустился в свое кресло за столом.

— Ну, Вы — нахал, Кольцов, — только и нашелся, что сказать он.

— Ты зачем влез? — взволнованно закричал Доронин. — Мы уже закончили разговор. Разобрались бы без тебя. Ты же знаешь, что «Паша» покричит и успокоится. А, теперь, ты понимаешь, что он с тобой сделает?

— Ничего не сделает, — ответил Сергей и вышел из кабинета.

Кольцов оказался в консерватории совершенно случайно. Он не имел никакого, если не считать «домашнего» (он играл на аккордеоне), музыкального образования. Однажды восемнадцатилетним мальчишкой оказавшись на чердаке здания Ленинградской консерватории в качестве сантехника, он и подумать не мог, что через семь лет он вступит под своды этого храма в качестве равноправного члена её ареопага. Год назад он заканчивал философский факультет Ленинградского университета и знал, что ему предстоит вскоре выехать по распределению в один из городов на Амуре. Конечно, покидать любимый Ленинград было очень тяжело, но это было неизбежно. И вдруг, после успешной защиты дипломной работы, его «шеф», профессор Каган, сделал ему удивительное предложение:

— Так, Сергей, в Ленинградской консерватории открывается аспирантура по эстетике. Если хочешь, я могу тебя порекомендовать профессору Сохору. Но вступительные экзамены нужно сдавать срочно, по моему, на следующей недели. Как ты, готов?

Сергей понимал, что это его уникальный шанс.

Экзамены были сданы без проблем. Испанский язык у него принимала персонально заведующая кафедрой иностранных языков, профессор Сухарева, участница гражданской войны в Испании. Экзамен превратился в затянувшийся разговор–воспоминание на испанском языке об Испании и Кубе (откуда недавно, после двухлетней стажировки, вернулся Сергей). На собеседовании по теме будущей диссертации комиссия была удовлетворена представленным Сергеем материалом по афрокубинской музыкальной культуре, выразив удивление по поводу его музыкальной компетенцией.

Так Сергей стал аспирантом знаменитой Ленинградской консерватории имени Н. А. Римского — Корсакова. Но при этом оставалась маленькая проблема: у него ещё не было университетского диплома. Государственные экзамены в университете он сдавал одновременно со вступительными экзаменами в консерваторию. Об этом знали только «заинтересованные лица». Поэтому, когда ректор консерватории собрал у себя вновь поступивших аспирантов, Сергей на этом собрании присутствовать не мог. Он в это время получал в торжественной обстановке свой университетский диплом. Когда он влетел в приёмную ректора, его секретарша сообщила, что собрание закончилось, но Серебряков (которого Сергей ещё не видел) — «у себя». Сергей аккуратно открыл дверь кабинета и вошёл. Ректор, массивный и с седой шевелюрой шестидесятилетний мужчина, в котором чувствовалось что–то цыганское, стоял у своего большого стола и разговаривал с проректором по научной части, профессором Орловым Флавием Васильевичем, который знал Сергея, как председатель Приёмной комиссии. Он представил Сергея Серебрякову. Тот пристально посмотрел на новоявленного аспиранта, взял со стола аспирантское удостоверение и подошёл к нему.

— Ну, что же, — сказал он, протягивая руку, — будем знакомы.

Сергей взял из его рук удостоверение. Он был в замешательстве. Сказать правду о причине его опоздания он не мог, врать он не считал возможным. Но ректор ничего не спросил, и лишь давая понять, что аудиенция закончена, сказал:

— Имейте в виду на будущее, молодой человек. Если ректор назначает Вам встречу, опаздывать на неё не рекомендуется.

— Извините, Павел Алексеевич, этого больше не повторится, — сказал Сергей и вышел из кабинета, отправившись в отдел кадров сдавать свой диплом…

Учёба в аспирантуре не представляла для Сергея особых трудностей. Материала, который он привёз с Кубы, для диссертации было вполне достаточно. Конечно, он требовал основательной теоретической обработки. И поэтому основным местом пребывания Сергея стала «Салтыковка», известная в Ленинграде публичная библиотека. Здесь в её тихих читальных залах он пропадал целыми днями, перекусывая в библиотечном буфете и отдыхая в шумной курилке. Подготовка в сдаче экзаменов кандидатского минимума то же не представляла проблемы. Для интереса он даже занялся изучением французского языка. Однако, вскоре его столь «лёгкой жизни» пришел конец.

Кафедра марксизма–ленинизма, на которую попал аспирантом Сергей, была небольшой по своему преподавательскому составу и возглавлялась некоей Черновой, бывшей секретарём райкома партии, дамой амбициозной и недалёкой. Остальных преподавателей было «каждой твари по паре», то есть по учебным предметам. Единственный преподаватель по философии, доцент Малкин, не имел напарника. Так что Сергею было предложено, сначала «по совместительству», взять на себя нагрузку по философии, а к началу следующего учебного года он уже вёл занятия как полноправный преподаватель. Об его аспирантуре как бы все быстро забыли…

Первое время Сергей очень нервничал, входя в учебную аудиторию. Он ощущал себя как на сцене театра под пристальными взглядами зрителей. Но постепенно он обретал спокойствие и уверенность в себе. Психологической проблемой оставалось то обстоятельство, что преподаватель лишь на три–четыре года был старше своих студентов. Но именно это и использовал Сергей, найдя вскоре общий язык со своими сверстниками.

Вторая напасть свалилась на Сергея, когда руководство обратило внимание на его комсомольское «прошлое». Оно не могло упустить такую возможность. Для начала ему поручили «шефство» над иностранными студентами и стажёрами, используя его знание иностранных языков. Дело оказалось хлопотным.

Народный артист Серебров много гастролировал, в том числе и за рубежом. Он, вероятно, побывал во всех странах мира, где хотя бы в одном городе был концертный рояль. И после зарубежных гастролей в консерватории появлялись «Пашины птенцы»: стажёры и аспиранты из стран его пребывания. Однако в консерватории не была предусмотрена должность помощника по иностранным студентам. Учебными вопросами иностранцев занимались деканаты, а вот в повседневной жизни они были предоставлены сами себе. А здесь было немало проблем, так как многие из них русским языком не владели. Так, например, молодая семейная пара из Австралии никак не могла объяснить коменданту общежития, что кровати с панцирными сетками, давно уже применяемые в цивилизованном «западном» мире только в армии и в местах заключения, не пригодны для выполнения «супружеских обязанностей». Сергей решил эту проблему очень просто: по его просьбе плотник общежития сделал фанерный лист по размеру кровати и австралийские молодожёны были удовлетворены и чрезвычайно ему благодарны.

Так образом, Сергей оказался кем–то вроде «уполномоченного по иностранным делам». Эти обязанности он выполнял не без удовольствия, но они требовали много времени. Авторитет его возрос. И в результате через год пребывания в консерватории его выбрали секретарём Комитета комсомола. Сергей знал, что его кандидатура не была одобрена ректором, но он «прислушался» к рекомендации парткома. Каких–то особых отношений с ректором у Сергея до тех пор не было. Теперь ситуация изменилась. Он, в качестве члена Учёного совета, стал встречаться с ним чаще и время от времени слышал от него иногда нелицеприятные высказывания в свой адрес. Ректор вообще не любил хвалить кого–либо, его критика, иногда очень жёсткая, была свидетельством его внимания…

Сергей жил в общежитии консерватории на улице Зенитчиков, более известного по названию станции метро «Проспект Стачек». Это общежитие находилось почти на окраине города, у Кировского завода. В уютном общежитии, которое отличалось тем, что из его комнат всегда звучала разноинструментальная музыка, жили вместе студенты, аспиранты и молодые преподаватели. Ни для кого, кроме семейных, не было особых привилегий. Сергей жил в комнате с тремя студентами, двое из которых, «народники», были из его учебной группы. Эти талантливые ребята из глухой российской провинции по вечерам они играли в оркестре в одном из модных ресторанов на Невском проспекте. Третьим соседом Сергея был Володя Доронин, старшекурсник с композиторского отделения. Володя приехал из Минска и поступил в консерваторию по рекомендации своего учителя, известного белорусского композитора Лученка.

Володя, как композитор, увлекался так называемой «легкой музыкой», успев ещё на «Беларусь фильм» записать несколько своих композиций. Именно он подал Сергею идею о проведении в консерватории конкурса песни, на котором студенты–композиторы могли бы показать свои «малые» произведения. Однако эта идея прозвучала у него утопически: «хорошо бы…»

Дело в том, что в мире песенного жанра в это время царила жесткая конкуренция, точнее — абсолютная монополия. Композиторы–песенники, получившие в свое время признание и популярность, ревностно охраняли свои привилегии и всячески препятствовали появлению конкурентов. Для того чтобы песня была услышана, а значит официально признана, она должна была прозвучать на радио (или на телевидении), но для того, чтобы она попала на радио, композитор должен был пройти барьеры, которые далеко не каждому были по силам. Всё начиналось с профессионального аранжировщика и заканчивалось студией звукозаписи. Между ними лежала дистанция огромного размера, которую можно было преодолеть только при посредстве больших денег. Но это ещё в том случае, если повезёт с цензурой (Союза композиторов, «худсоветов», партийных «органов» и прочее). Так что, показать свою песню молодому композитору было практически нереально.

К тому же была одна проблема, которая превращала замысел конкурса песни в консерватории в авантюру. Профессор Серебряков терпеть не мог «легкую» музыку, и, прежде всего, джаз. «Я могу сыграть это задницей», — часто говорил он по этому поводу. Из–за этого у некоторых талантливых выпускников консерватории появлялись большие проблемы. Сергей пришел в консерваторию, когда из неё был уже исключён Максим Дунаевский за его увлечение джазовой музыкой. Это событие было ещё у всех на устах и усмиряло «неправоверных». Неприятности были и у вокалистов, которые пробовали себя на эстраде. Серёжа Марусин, Таня Эрастова, Таисия Калинченко — студенты Сергея, — иногда делились с ним своими «неприятностями». Ректор выставлял бескомпромиссный ультиматум: либо эстрада, либо консерватория.

Народный артист СССР Серебряков не хотел признавать, что пришло другое время, время другой музыки. И Сергей понимал, что замысел конкурса песни в консерватории столкнётся с его сопротивлением. Но неожиданно он получил поддержку от секретаря партбюро Лунина, доцента вокального отделения, и известного композитора Эдуарда Успенского. Но никто из них взять на себя инициативу не рискнул. Тогда Сергей обратился к своему «шефу», профессору Сохору, известному теоретику и социологу музыки, зная об его приятельских отношениях с Андреем Петровым, ставшим председателем Ленинградского отделения Союза композиторов. Арнольду Сокуру, который многие годы исследовал песенную культуру страны, идея конкурса понравилась, и он предложил её Петрову. Этот ход оказался удачным.

Через некоторое время ректор вызвал в свой кабинет Сергея и, не скрывая своего неудовольствия, сказал:

— Мне тут звонил Петров, — он сделал паузу, выжидая, знает ли Сергей, кто это такой.

Сергей промолчал.

— Так вот, он предлагает провести у нас конкурс песни, — опять выразительная пауза.

Сергей её не нарушил.

— Это, конечно, всё — ерунда. Но вы можете попробовать. Так сказать, по комсомольской инициативе. Поговорите с Успенским, он — в курсе. Он всё организует. А на меня не рассчитывайте. Я посмотрю, что у вас получится. Предупреждаю, чтобы конкурс не отразился на учебном процессе. Этого я не допущу…

— Всё понял, — только и сказал Сергей. — Будем думать, Павел Алексеевич.

Он выскочил из кабинета, ликуя. Сразу же зашел в кабинет напротив, к секретарю партбюро, который тут же охладил его пыл.

— Та представляешь, Сергей, во что ты ввязываешься? Песня сама по себе не поётся. Она и с п о л н я е т с я! Ты понимаешь, что это такое? Нужны вокалисты, аккомпаниаторы, может быть, даже оркестр, инструменты, залы для репетиций. Наконец — время! Где ты намерен брать время для всех участников конкурса, если у них оно расписано чуть ли не круглосуточно? Никто тебе не позволит снимать ребят с занятий. Ты всё это должен продумать, — неожиданно на оптимистическом тоне закончил свой монолог Лунин.

Эдуард Успенский, напротив, встретил Сергея с энтузиазмом.

— Не трусь, Серёжа, всё будет нормально. Мы вместе всё сделаем. Ребята горят желанием принять участие в этом конкурсе. Это их шанс.

И, действительно, очень скоро вокруг Сергея и Володи Доронина, который взял на себя «композиторскую часть», собралась небольшая, но энергичная группа студентов и молодых преподавателей с разных кафедр, которые разобрали между собой возникавшие проблемы. И подготовка к конкурсу пошла большим темпом.

Единственным камнем преткновения, как и предвидел ректор, стало учебное расписание. Консерватория — особое учебное заведение. Здесь большинство занятий проводится в специальных классах и связано с использованием музыкальных инструментов. Так что, если чудом оказывается свободна какая–та аудитория для репетиции, необходимо найти срочно музыкальный инструмент. И наоборот, есть «свободный» вокалист, но нет аудитории. О репетициях в Малом зале консерватории вообще не могло быть речи. Он был расписан по минутам. Естественно, что репетировать приходилось по вечерам, но и этого времени не хватало. И ребята, неизбежно, время от времени, пропускали занятия. Сергей понимал, что рано или поздно должен «грянуть гром». И он грянул…

Сергей вошел в приёмную ректора и, по кивку его секретарши, понял, что может пройти в кабинет. Серебров сидел за своим огромным столом, у которого стоял проректор по учебной работе Ляшенко Борис Федорович, который, очевидно, что–то докладывал ректору. По его взгляду на Сергея, тот понял, о чём у них шла речь.

Увидев Сергея, ректор поднялся из–за стола, но не вышел, а оперся большими руками на столешницу как на трибуну. Голос его прозвучал жёстко, но спокойно.

— Вы, Кольцов, нарушили данное мне обещание. Мне докладывают, — и он невольно посмотрел на проректора, — что ваши «песенники» пропускают занятия. Я Вас предупреждал. Я этого не позволю…

— Извините, Павел Алексеевич, — прервал ректора Сергей, — я не смог проследить за всеми участниками конкурса. Их оказалось намного больше, чем мы предполагали.

Это был явный вызов. Ляшенко укоризненно посмотрел на Сергея.

— Ну, вот что, — продолжил заданную тему ректор, — все пропустившие занятия будут наказаны. И вы то же.

Тут не выдержал Ляшенко.

— А Кольцов за что? Он не сорвал ни одного занятия. Все кандидатские экзамены сдал досрочно.

— За неуважение к старшим, — буркнул, вновь погрузившись в свое глубокое кресло, Серебров.

Сергей понял, что аудиенция закончена. Попрощавшись, вышел из кабинета. Секретарша проводила его сочувственным взглядом. Но Сергей был спокоен. Он ожидал значительно худшего. А теперь он знал, что конкурс состоится «при любой погоде».

Подготовка к конкурсу была практически завершена. Круг участников и программа уже определились. Вокалисты и их аккомпаниаторы заканчивали последние репетиции. Сергей теперь мог заняться непосредственно организацией самого мероприятия. И здесь главной проблемой оказалось формирование жюри конкурса. Андрей Петров сразу же отказался возглавить жюри, имея, вероятно, на то свои личные причины. Но неожиданно дал свое согласие сам легендарный Василий Павлович Соловьев — Седой. Это уже была победа!

…Открытие конкурса песни проходило в «Малом зале» имени А. К. Глазунова. Зал был набит битком. Опоздавшие стояли вдоль стен под портретами знаменитых музыкантов. На сцене восседало всё руководство консерватории, среди которого терялся небольшого роста, полноватый и с редеющими уже седыми волосами Соловьев — Седой. Ректор выступил с коротким приветственным словом, выразив благодарность организаторам конкурса. Сергей сидел в первом ряду. Ректор смотрел в зал выше его головы. Он явно не имел в виду секретаря Комитета комсомола.

Конкурс прошел с огромным успехом. Зал грохотал от аплодисментов. Все участники были воодушевлены энтузиазмом. Вокалисты и музыканты демонстрировали своё мастерство. Хуже всех чувствовали себя композиторы, которые уже ничего не могли сделать, и лишь с бледными напряженными лицами, неумело пытаясь скрыть волнение, сидели в зале и ждали приговора слушателей.

Заседание жюри, в котором приняли участие профессора различных кафедр консерватории, проходило поздно вечером весьма бурно, в горячих спорах. Обсуждались не только сами композиторские произведения, но и выбор текста, артистичность вокалистов, мастерство аккомпаниаторов и прочее. Сергей, как член жюри, наблюдал за мальчишеским поведением маститых мэтров, не участвуя в их перепалках. Он молча вёл протокол. Энергичный Соловьёв — Седой не мог сдержать своего восторга и, прерывая обсуждение, время от времени, восклицал:

— Какой он молодец! — Если речь заходила о композиторе.

Или:

— Какой чудесный голос! — если вспоминали об исполнителе.

Наконец:

— Как здорово вы всё это придумали!

Первое место неожиданно для него получил Володя Доронин, чему Сергей был очень рад. Второе место единодушно отдали Володе Мигуле, с которым до этого Сергей даже не был знаком. Третье место, вполне по праву, досталось Эллочке Ованесян, маленького роста, кругленькой и обаятельной девчонке из Армении, которая привела в восторг жюри своими песнями для детей.

Все победители конкурса, кроме призов, получили право записать свои песни на ленинградском радио. Это стало их первым профессиональным признанием…

Сергей обещанного ректором выговора не получил, впрочем — благодарности то же…

Поезд из юности

Сергей Кольцов стоял в тамбуре плацкартного вагона. Мимо окна проплывали знакомые городские кварталы. Поезд проскочил мост Обводного канала и начал набирать скорость. Прощай Ленинград!

Еще несколько месяцев назад Сергей не мог себе представить, что он окончательно расстанется с городом своей юности, с которым были связаны лучшие годы его жизни.

Ленинград — родной город его отца, который так и не смог в него вернуться. Сергей увидел его впервые шестнадцатилетним мальчишкой, приехав поступать после окончания школы в Мореходное училище. В училище он тогда не поступил по медицинским причинам. Но полюбил этот город, еще наполовину лежавший в руинах, на всю жизнь. Но он вернулся в этот город через два года уже взрослым человеком, прошедшим трудовую школу на стройке и заводе. Поэтому он без колебаний пошел вновь на тяжелую работу, чтобы иметь возможность учиться на вечернем отделении Университета. Потом он перешел на дневное. За студенческие годы он узнал этот город «вдоль и поперек»: его улицы и площади, каналы и мосты, музеи и театры, пригороды и рестораны. Он знал об этом городе все! Здесь он узнал любовь и дружбу, разочарование и предательство!

Даже на далеком острове Куба в течение долгих двух лет он знал, что обязательно вернется в свой любимый город. И он вернулся, хотя город его встретил недружелюбно, и тогда он чуть не расстался с ним. Но судьба вытащила его буквально за волосы в последний момент, подарив ему еще три года счастливой жизни.

Однако в глубине души он предчувствовал, что однажды они должны будут расстаться: он и его город. Но старался не думать об этом. Но судьбу не обмануть, как не обмануть самого себя.

…Сергей заканчивал аспирантуру в Ленинградской консерватории. Уже второй год он возглавлял ее комсомольскую организацию. На районной комсомольской конференции его избрали членом райкома комсомола. Однажды звонили из обкома комсомола, предлагали перейти работать к ним. Но он обещал «подумать», но не собирался становиться профессиональным партийным работником. На своей кафедре он имел полставки ассистента и вел занятия по философии и эстетике. Он был известен и популярен в коллективе. Так что все было прекрасно, если не считать того, что это кое–кому не нравилось. Но Сергей не придавал этому большого значения.

Но однажды все изменилось.

Она ворвалась в его жизнь внезапно. Он сразу же обратил на нее внимание, как только она появилась в его аудитории и села перед ним за первый стол. Не заметить ее было невозможно, потому что она выделялась из своих сокурсниц не только броской красотой, но и возрастом. Она была явно старше их. Он отметил, что она удивительно похожа на Софи Лорен!

Сергей воздерживался от флиртов со своими студентками, хотя разница в возрасте между ними была не столь велика. Но, живя в общежитии, он понимал, что любое, даже безобидное увлечение, создаст для него «нежелательные» проблемы. Да, и при его занятости времени на «личную жизнь» не было. Поэтому он ограничивался лишь дружескими отношениями, чем явно разочаровывал многих девчонок. И эти кратковременные встречи не имели, наверняка, никаких последствий, — тем более что она не жила в общежитии, — если бы свою роль не сыграл случай.

В театре–студии консерватории ставилась опера «Евгений Онегин». В спектакле участвовали некоторые знакомые Сергею студенты, которые его пригласили на премьеру. В преподавательском коллективе считалось как–то неприличным игнорировать концерты своих коллег и студентов.

За несколько минут до начала, когда оркестр уже разыгрывался в «яме», с боковой двери в зал вошла она и, оглядевшись, прямо направилась к Сергею. Рядом с ним оказалось свободное кресло. Во время представления они почти не разговаривали, лишь изредка обменивались репликами, почти не глядя друг на друга. Но он все время чувствовал сильное поле притяжения, исходящее от нее.

После спектакля Сергей, естественно, предложил проводить ее домой. Они вышли на занесенную снегом Театральную площадь. На углу, где находилась постоянная остановка такси, они взяли машину и поехали на Петроградскую, где она жила. Выйдя на Большом проспекте, они зашли в знакомое Сергею еще со студенческих времен кафе–мороженое, где выпили по бокалу шампанского и познакомились.

Лариса приехала из Киева, где жили ее родители. Она, действительно, оказалась лишь на два года младше Сергея, о чем она сообщила ему, смеясь:

— Видишь, какая я старая! Я слишком поздно серьезно занялась музыкой, но пройти мне пришлось все ступени. Так что в консерваторию я попала значительно позже других.

Сергею понравилась ее непринужденность и очевидная разумность. С ней было легко и приятно. Он ощутил в себе зарождающуюся увлеченность. Это его встревожило. Но он уже понял, что расстаться с ней просто так, он уже не может.

Их «роман» скрыть в консерватории было невозможно. Кто–то радовался этому и поздравлял Сергея, кто–то, может быть, завидовал и ограничивался ироническими усмешками. Старая вахтерша, Марина Ильинична, которая помнила Сергея еще с тех времен, когда он, мальчишка–слесарь, десять лет назад явился к служебному подъезду консерватории в поисках своей бригады, работавшей на чердаке, сказала ему:

— Какая замечательная пара! Сколько лет работаю здесь, такой прекрасной пары не видела! Но берегись, сынок, эта красота может принести горе. Тебе будет очень трудно. Будь готов к этому.

Но Сергей был влюблен и не хотел думать ни о чем.

Теперь его, итак насыщенная, жизнь разделилась на две части. Самой прекрасной из них был вечер. В конце дня, освободившись от всех своих дел, Сергей садился на трамвай 3‑го маршрута на своей остановке на «Стачках» и ехал через весь город к Каменному острову. Также он возвращался обратно. Он полюбил этот маршрут. Вечером в вагоне было светло, тепло и немноголюдно. Сергей садился на деревянное сидение и открывал книгу. Это была единственная для него возможность почитать. Так, в вагоне он познакомился с Ануйем, Апдайком, Селинджером и Эрихом Мария Ремарком. «Три товарища» потрясли его! Сергей понял, что он не знает современной литературы. Эти книги он читал по рекомендации Ларисы, и потом они их бурно обсуждали.

Лариса снимала комнату в небольшой двухкомнатной квартирке в старом питерском доме. Фактически она снимала лишь только диван в проходной комнате, но здесь стоял старинный комнатный рояль. И это было главное. Хозяйка квартиры, Полина Зиновьевна, женщина «преклонного возраста», небольшого росточка, оказалась весьма оригинальной особой. Она подрабатывала концертмейстером в одной из детских спортивных школ. Квартирка ее была оформлена в «будуарном» стиле. Маленькая прихожая, например, была оклеена ярко бордовыми обоями, на которых выделялись концертные афиши начинающего, но уже известного, музыканта. Лариса сказала ему, что это сын старушки, который поддерживает родственные отношения с матерью исключительно на расстоянии между двумя столицами. В спальне, где обитала хозяйка, почти вся комната была занята огромной кроватью, над которой было подвешено большое зеркало. Возраст дамы был ей не помехой для любовных утех. Ее «любовники» изредка сменяли друг друга, пользуясь ее расположением не безвозмездно. Старушка считал это вполне естественным вознаграждением за «потраченное время».

Когда очередной «друг» появлялся в квартире, Сергей с Ларисой выходили на вечернюю улицу и гуляли до указанного времени. Сергею казалось это очень забавным.

Иногда они ходили в театр, на концерты. Чаще всего они бывали в Малом зале Филармонии на Невском проспекте, где обычно выступали преподаватели консерватории или приезжающие еще мало известные молодые музыканты. Обычно на таких концертах собирались почти все «свои», консерваторские, которые активно общались друг с другом. Здесь Сергея познакомили с начинающим входить в известность дирижером Юрием Темиркановым и скрипачом Владимиром. Спиваковым. Однажды они побывали в Малом оперном театре на опере Гершвина «Порги и Бесс», которая была поставлена силами преподавателей и студентов консерватории во главе с молодым и интересным режиссером. От этой оперы Сергей, знавший очень мало о музыке Гершвина, был в восторге! Однако он заметил, что Лариса весьма неохотно появляется с ним «на публике», предпочитая уклониться от этого под каким–нибудь предлогом.

Через пару месяцев в Ленинграде появился отец Ларисы, приехавший в командировку. Он работал инженером на одном из крупных киевских заводов. Знакомство состоялось в ресторане «Нева», где в далеком прошлом Сергей был частым посетителем, но давно уже туда не заходил.

Однако почти ничего здесь не изменилось. Официант проводил их троих к столику и очень быстро выполнил заказ. Сергей заметил, что отец Ларисы умеет разговаривать с официантами. Он произвел на него приятное впечатление. Его лицо с явно выраженными восточными чертами, обрамленное густой копной черно–седых волос, и прямой взгляд серо–зеленных глаз вызывали к нему доверие. Сергей чувствовал себя с ним вполне непринужденно. Понимая, что эта встреча происходит неслучайно, он сделал Ларисе предложение, которое было принято спокойно, как само собой разумеющееся. Отец Ларисы только спросил:

— А Вы, Сергей, хорошо подумали о том, в какую семью Вы вступаете?

Сергей не понял смысла вопроса, но ответил утвердительно.

Разговор перешел на другие темы. Когда после обеда Сергей попытался рассчитаться, поскольку приглашение исходило от него, оказалось, что счет уже оплачен.

Свадьба состоялась в мае. Регистрация проходила в знаменитом «Английском доме» на Дворцовой набережной. В отдельном зале ресторана «Метрополь» народу было много, но кое–кто из приглашенных все–таки не пришел. Сергея это удивило, но не огорчило. Значительно большей проблемой для него оказалось то, что родители жениха и невесты сразу же не «нашли общего языка». Для себя он объяснил это разницей в их возрасте, родители Ларисы были значительно старше его родителей, и различием в их социальном положении. Его отец был военным пенсионером, а мать работала медсестрой в поликлинике небольшого крымского поселка. Мать же Ларисы работала в одном из учреждений ЦК компартии Украины. Но он считал, что со временем все это утрясется. Свадьба прошла шумно и весело.

Вскоре после свадьбы, когда закончились занятия в консерватории, молодожены отправились в Киев. Сергей первый раз побывал в Киеве еще со школьной автобусной экскурсией. Оказалось, что тогда они две недели жили в школе (были зимние каникулы), в которой училась его будущая жена, жившая в соседнем доме на Красноармейской улице. В Киеве свадебные торжества продолжились уже с участием многочисленных родственников и знакомых. На Сергея при этом не очень–то обращали внимания. Он вроде как бы присутствовал на своей собственной свадьбе. Ему нравился летний Киев, прогулки на катере тестя по Днепру и купание на острове с последующей ухой. У Ларисы все время было прекрасное настроение. Но поехать в Крым, к его родителям она отказалась, сказав, что это «успеется».

В Ленинград Сергей вернулся один. Ему предстояло к приезду жены решить очень важную проблему: найти «квартиру». Он знал, что это будет сделать непросто, но не подозревал, что настолько! Начались бесконечные стояния «на углах», вычитывания объявлений, расклеенных на столбах. Проблема усложнялась тем обстоятельством, что «квартира» была нужна с мебелью, а на такую квартиру у Сергея денег просто не было. Наконец, когда уже приехала Лариса, удалось найти на окраине города в новостройках пустую квартиру, в которой еще даже не был подключен газ. Приобретенный в «комиссионке» старый диван и его разобранные «спинки» заменяли всю мебель. Но других вариантов уже не было. На уплату за эту квартиру предназначалась вся аспирантская стипендия Сергея. Лариса студенческой стипендии не получала. До свадьбы она жила на те деньги, которые присылали ей родители. Теперь им предстояло жить на ассистентскую «полставку», которую Сергей имел на кафедре.

Но Сергей воспринимал все это, как временные трудности. В его жизни бывали проблемы, которые казались неразрешимыми, но он их все–таки решал. И сейчас он был уверен, что все будет нормально. Однако ситуация для него значительно осложнилась. Теперь он разрывался между комсомольской работой и преподавательской, соглашаясь ради «часов» на любую нагрузку. В библиотеке он теперь почти не появлялся, работа над диссертацией была отложена. Недовольный этим его «шеф», профессор Сокур, вынужден был его предупредить:

— Имейте в виду, Сергей, если Вы не представите текст диссертации на кафедру вовремя, я Вам ничего не гарантирую.

Сергей понимал, что профессор намекал на его перспективу оставления на кафедре, так как срок его аспирантуры заканчивался. Но он ничего не мог сделать, времени катастрофически не хватало.

В комсомольских делах ему очень помогал его заместитель и друг Борис Флокс.

Боря учился на режиссерском факультете, поэтому был почти ровесником Сергея. В свое время он познакомил Сергея с некоторыми молодыми режиссерами и балетмейстерами, Виноградовым, Гордеевым и другими. Эти ребята были несколько старше Сергея, они уже прошли свою жизненную школу и знали, чего они хотели. С ними ему было интересно общаться. Сенсацией театрального сезона в этот год были «Хореографические миниатюры» Якобсона, в постановке которых эти ребята принимали активное участие.

Борис был сыном известного в послевоенные годы советского певца Ефима Флокса, с которым однажды познакомил своего друга. Они жили втроем вместе с сестрой отца в старом питерском доме на «Пяти углах». В их небольшую трехкомнатную квартиру вход с лестничной площадки вел прямо в кухню. Вероятно здесь «раньше» был «черный ход» для прислуги.

Старший Флокс оказался бодрым стариком лет шестидесяти с хорошим чувством юмора. Их знакомство началось с фразы:

— Молодой человек, Вы любите коньяк?

Сергей разбирался в коньяках неплохо. И он ответил честно:

— Да, люблю, но давно его не пробовал.

Но старик настаивал:

— Вы меня не поняли, коллега. Я Вас спрашиваю, Вы любите коньяк, как люблю его я?

— Наверное, нет, — ответил Сергей, пока не понимая, к чему клонит собеседник.

Борис сидел на табурете у кухонного стола и явно наслаждался разговором.

— Так вот, Сережа, — перешел на фамильярное обращение известный советский баритон. — Я Вам сейчас покажу, что такое настоящий коньяк.

— Достань–ка наш графинчик, — обратился он к сыну.

Борис вышел из кухни в соседнюю комнату. Сергей видел через открытую дверь, что он открыл старый «сервант» и взял обычный круглый стеклянный графинчик, который был, наверное, в каждом послевоенном доме, и три малюсенькие граненые рюмочки.

Ефим Флокс разлил по рюмочкам светло–коричневую жидкость из графинчика и предложил:

— Будем здоровы!

Сергей почувствовал, что напиток был, действительно, хорошим, мягким и приятным на вкус, который ему что–то смутно напоминал.

Выпили по второй.

— Пить коньяк надо обязательно с лимончиком, — прозвучала рекомендация. — Вкус коньяка воспринимается по контрасту.

После третьей рюмки последовал вопрос:

— Ну, как? Что Вы теперь можешь сказать?

Сергей не мог ничего сказать, кроме того, что коньяк был безупречен. Но он не понимал, где здесь подвох.

— Так вот, — преступил к самому главному отец Бориса. — В своей жизни я любил по настоящему только две вещи: пение и коньяк. И выпил, поверьте, молодой человек, немало хорошего и разного коньяка. О чем вспоминаю с удовольствием. И заметьте, это мне не мешало петь, даже наоборот. Но так как в последние годы петь мне не дано, то теперь я могу посвятить свою жизнь второму моему увлечению. Однако приобретать хороший коньяк мне теперь не по карману, пришлось самому освоить его технологию.

Он повернулся на своем табурете к рядом стоявшей газовой плите.

— Вот на этом заурядном бытовом аппарате я создаю чудесную гармонию вкуса.

Глядя на заставленную кастрюлями плиту, Сергей недоуменно посмотрел на Бориса. Тот улыбался:

— Действительно, на этой плите по своему особому рецепту отец делает этот коньяк, используя перепонки грецкого ореха, — сказал он.

— И заметьте, Сережа, на протяжении уже многих лет я не употребляю никаких других напитков. Даже чая! И, как видите, вполне здоров и бодр.

В тот вечер графинчик был выпит до дна. Сергею нравилось бывать в гостеприимном доме Флоксов, но бывал он там редко. В последнее время перестал бывать там вообще.

Именно от Бориса Сергей узнал, где проводит свое свободное время его жена.

После своего возвращения из Киева Лариса очень изменилась по отношению к Сергею. Стала капризной и раздражительной. Разумеется, никакими «домашними» делами она не занималась под предлогом занятости. В консерватории они общались изредка, случайно встретившись в коридоре. Все чаще, вернувшись, уставший вечером в пустую квартиру, Сергей не заставал жену, которая появлялась довольно поздно, иногда заполночь. На его вопросы она обычно отвечала какими–то явными отговорками или просто отмалчивалась. Наконец, однажды ее «прорвало»:

— Ты мне совсем не уделяешь внимания! И вообще, ты оказался совсем не такой, каким я тебя представляла. На самом деле ты какой–то… — она подбирала слово, — приземленный, что–ли. Ты погряз в повседневности. С тобой мне скучно! А я хочу жить интересно и весело. И поэтому не желаю прерывать связи со своими друзьями, которых я чуть не потеряла из–за тебя!

Сергей был ошеломлен ее яростной откровенностью. Он сознавал, что в чем–то она права. Он, действительно, не мог в последнее время уделять ей столько внимания, как раньше. Но ведь сейчас главное было выжить! Не потерять всего, что было достигнуто. Неужели, она этого не понимает? Или ей это безразлично?!

— А почему ты не можешь познакомить меня с твоими друзьями? — еще не придя в себя от растерянности, спросил Сергей. И сразу понял, что этот вопрос не следовало задавать, так как ответ был очевиден.

— Ты что, смеешься? — принужденно расхохоталась Лариса. — Посмотри на себя! Как я могу ввести тебя в нашу кампанию? Что ты там будешь делать? Кому ты интересен? Да, ты знаешь, кто там?!

Она осеклась, сообразив, что сказала лишнее.

Сергей психанул и наговорил тогда много резкого и, может быть, обидного…

Этот разговор не имел продолжения. Поздние возвращения продолжались. Однажды Лариса вообще не пришла ночевать, сказав, что переночевала у своей старой квартирной хозяйки. Под предлогом ее беременности их близкие отношения давно прекратились.

Теперь от своего друга Сергей узнал, что кампания «старых друзей» Ларисы, действительно, состоит из «элиты» молодых консерваторских преподавателей и известных в городе музыкантов. Они «весело» проводят время на квартирах и в ресторанах. Во главе этой кампании, ее «вождем» является сын ректора консерватории. Об этих кутежах знают все «посвященные», но вроде как, это не выходит за «рамки приличия».

— Ты разве об этом не знал? — удивился Борис.

— Нет, откуда? — ответил Сергей. — Но как Лариса попала в эту кампанию?

— Видишь ли, Сережа, я тебе друг. Поэтому спроси об этом сам свою жену…, если сможешь, — неожиданно жестко закончил он разговор.

Естественно, Сергей не стал об этом спрашивать Ларису. Вскоре она оформила академический отпуск и уехала к родителям в Киев.

Незадолго до Нового года он узнал, что она родила сына!

Все прошедшее было забыто. Сергей бросил все дела (благо, занятия закончились) и полетел в Киев. Билетов на нужный ему рейс в аэропорту Пулково не оказалось. Но девушка–регистратор, посмотрев телеграмму, сама подвела его к стюардессе и попросила ее провести Сергея в самолет. Стюардесса уступила ему свое служебное место, и он долетел до Борисполя с комфортом… бесплатно!

Он успел встретить Ларису из роддома. Глаза ее светились от радости. Маленькое существо было серьезно и симпатично. Сергей был счастлив!

Начались бессонные ночи и наполненные хлопотами дни. Как–то быстро почти все «дела» перешли к Сергею. Лариса кормила ребенка и потом «отдыхала» в перерывах между приемами гостей и поздравлений. Родители, естественно, были заняты на работе. У Сергея сложилось странное впечатление, что родители Ларисы никогда не имели дело с новорожденным. Во всяком случае, они оказались совершенно неподготовленными к встрече с внуком. Поэтому они не хотели даже слышать о возвращении Сергея в Ленинград.

— Ты что, хочешь бросить на нас своего сына?! — искренне возмущалась теща.

Между тем время шло. Прошли новогодние праздники, заканчивался январь.

Сергей понимал, что его затянувшиеся «каникулы» могут обернуться для него большой бедой. Его телефонные звонки в Ленинград подтверждали, что «тучи сгущались». Ректор был недоволен долгим отсутствием секретаря комсомола. К тому же вскоре должны были начаться занятия.

Наконец, Сергей вырвался из Киева.

Предчувствия его не обманули.

Ректор, встретив его в коридоре, буркнул:

— Где Вас носило?

И все. Больше он Сергея своей аудиенцией не удостаивал. Теперь постоянным посетителем ректорского кабинета стал Борис Флокс, который при первой встрече сказал Сергею:

— Ну, ты понимаешь, старик, пока ты развлекался в Киеве со своей женой, кто–то ведь здесь должен был делать твою работу.

В определенной мере он был прав. Но все–таки…?

Вроде бы внешне все осталось по–прежнему. Все здоровались и улыбались…

Но Сергей, по своему опыту, чувствовал, что ситуация вокруг него изменилась.

Новый секретарь парткома, претенциозная дама неопределенного возраста, направленная в консерваторию из райкома партии, сразу же попыталась «подмять» Сергея как секретаря комсомола под себя. Но, вскоре поняла, что это ей не удастся. И теперь объявила ему бойкот.

На кафедре коллеги встретили Сергея вроде бы нормально, как всегда. Заведующая кафедрой, доцент Чернявская, — уже пожилая женщина, тоже бывший партийный работник, — всегда держалась независимо от «общественного мнения», но неукоснительно следовала указаниям руководства. Но при одном обязательном условии, если эти указания были даны определенно, желательно в письменном виде. Вероятно, по поводу Сергея она таких указаний пока не получала.

Однако при обсуждении на заседании кафедры вопроса о выполнении плана третьего года аспирантуры, Сергей понял, что сигнал все–таки был дан. До сих пор его коллеги относились с пониманием к его особой ситуации, связанной не только с комсомольскими обязанностями, но и с тем, что на кафедре он выполнял полноценную преподавательскую нагрузку. Сейчас при обсуждении уже игнорировались эти обстоятельства, и разговор шел лишь о невыполнении аспирантского плана. Его «шеф», профессор Сокур, который не был штатным преподавателем кафедры, предпочел на этот раз уклониться от участия в обсуждении. Сергей его понимал: профессор не верил, что диссертация будет представлена вовремя.

Особенную активность при этом проявил только что защитивший кандидатскую диссертацию Александр Фихштейн. Несмотря на то, что он был на десять лет старше Сергея, у них, казалось бы, сложились хорошие личные отношения. Сергей бывал у него в гостях, в известном «консерваторском» доме. Их объединяли общие знакомые по философскому факультету университета, в том числе и бывший университетский «шеф» Сергея, профессор Коган. Однако у Фихштейна не было философского образования, он закончил консерваторию по специальности «музыковед». И по этому поводу он, вероятно, испытывал некоторую ущербность, и ему, понятно, был не нужен молодой конкурент на кафедре.

Профессор Сокур, интеллигентный и тактичный человек, известный в Ленинграде музыковед, которому Сергей был обязан своим поступлением в аспирантуру, после окончания университета, после этого заседания кафедры сказал ему:

— Сережа, Вы, очевидно, где–то допустили очень серьезную ошибку, которой, может быть, и не придали значения, но тем самым дали сильный козырь Вашим недругам.

— Я, кажется, уже догадываюсь, какую ошибку я сделал, — ответил Сергей. — Ваш друг, профессор Коган, когда узнал о моей свадьбе, сказал мне: «Сережа, прежде чем жениться, нужно поинтересоваться, куда будут выходить окна Вашей семейной квартиры».

…Поезд набирал скорость, пролетая северные пригороды Ленинграда. Сергею не хотелось идти в переполненный вагон. Он перешел из тамбура в предтуалетный коридорчик и стал смотреть в окно. Дверь в вагон была открыта, и мимо него время от времени прошмыгивали бродячие пассажиры, озабоченные проводники и разбитные официанты, предлагавшие свой товар из вагона–ресторана. Они толкали Сергея, но он не обращал на это внимания. Рядом в последнем отделении вагона расположилась группа молодежи, которая, похоже, ехала на преддипломную практику на Север. Ребята вели себя шумно. Громко болтали, смеялись, пели песни. Но как–то никому при этом не мешали. Сергей, стоя к ним спиной, слушал и вспоминал, что еще совсем недавно он был столь же беспечен и оптимистичен. Ему тогда тоже казалось, что все у него впереди, что жизнь только начинается. Главное — стремиться к поставленной цели, быть честным перед людьми и не предавать себя. Но жизнь его научила другому: «жить по совести» — это, оказывается, ловушка для дураков. И глупость, допущенная ошибка, может стоить по расценкам жизни дорого. Очень дорого!

…Сергей вернулся в общежитие. Здесь его окружила привычная дружеская обстановка. Даже его кровать в комнате оказалась незанятой. Это спасло его от отчаяния. Он навалился на диссертацию, пропадая теперь целыми днями в библиотеке. Здесь в тишине читального зала он совершенно забывал обо всем, кроме мира книг. Он прерывался только для ведения занятий в консерватории. В Комитете комсомола он теперь бывал значительно реже. Ребята, проработавшие с ним достаточно долго, сами знали, что им нужно делать. На заседаниях бюро все делали вид, что все идет, как всегда. Борис Флокс тоже… Когда Сергей узнал, что его не включили в студенческую группу, отправлявшуюся в Чехословакию на музыкальный фестиваль «Пражская весна», а группу возглавит Флокс, он не удивился и не огорчился. Он уже давно все понял.

Однако не все в консерватории изменили свое отношение к опальному Сергею. Некоторые, напротив, при встречах демонстрировали ему доброжелательность и поддержку.

Однажды, уже в конце учебного года Сергея вызвал к себе проректор консерватории Соколов. В его кабинете находился незнакомый Сергею мужчина средних лет, провинциального вида. Будучи сам провинциалом, Сергей безошибочно узнавал своих «соплеменников».

Поздоровавшись с Сергеем, Флавий Васильевич, с которым у него с первых дней знакомства сложились взаимоуважительные отношения, представил ему приставшего с кресла мужчину.

— Познакомьтесь, Кольцов, это — доцент Баранов. Он — замдиректора нашего филиала в Петрозаводске. У него к Вам есть разговор. Я оставлю вас, у меня дела. А вы спокойно здесь поговорите.

Профессор направился к двери, но у порога он обернулся.

— Сережа, я тебя прошу, отнесись к предложению Анатолия Ивановича со вниманием. Не торопись с решением. Это — твой шанс.

Разговор оказался недолгим. Сергей знал, что в Петрозаводске недавно Ленинградская консерватория открыла свой филиал. Туда уже уехали некоторые выпускники и аспиранты. Но весьма смутно представлял себе, где находится этот город.

Баранов сразу же приступил к делу.

— Сам я не являюсь выпускником Ленинградской консерватории. Я закончил консерваторию в Казани. По специальности — духовик. Наш директор — выпускник Гнесинки, пианист. Но у нас большинство преподавателей из Ленинграда. Многие о Вас хорошо отзываются. Так что, мы о Вас все знаем. Или почти все…, — поправился он, сообразив, что, кажется, сболтнул лишнее.

— Коллектив наш молодой. Самый старый среди нас — это я. Мне уже сорок лет, — улыбнулся он. — А наш директор на пять лет старше Вас. Так что живем не скучно и верим, что в будущем будет еще веселее. Строим современное студенческое общежитие. Точнее — уже его закончили. Планируем построить новое здание консерватории с большим концертным залом.

— Ну, как? Согласны? — оборвал он свой монолог.

— С чем согласен? Возглавить ваш молодой коллектив? Так у вас уже есть перспективный директор, — прикинулся Сергей, хотя уже понял, о чем речь.

Баранов, который старался быть официально серьезным, рассмеялся.

— Ну, да. Меня предупреждали… Извините, Сергей Михайлович, увлекся. Дело вот в чем, — продолжил он уже нормальным доверительным тоном. — У нас заканчивается договор с одной преподавательницей, которая возвращается в Ленинград. Кстати, Вы ее должны знать. Она — бывшая аспирантка Вашего шефа.

Он назвал фамилию. Сергей, действительно, ее знал.

— Так вот, мы предлагаем Вам занять ее должность старшего преподавателя кафедры марксизма–ленинизма. С перспективой заведования после защиты. Как мне сказали, у Вас диссертация практически готова и есть уже предварительная договоренность с университетом о защите.

Сергей отметил, что Баранов, действительно, неплохо осведомлен о нем. Но пока этот разговор не вызывал у него особого интереса. Он уже привык относиться к радужным «перспективам» со здоровым скептицизмом.

Его собеседник, очевидно, почувствовал это и, наконец, выложил свой козырь.

— Наша коллега, покидая нас, по договоренности, оставляет полученную от консерватории двухкомнатную квартиру в новом доме в центре города. Мы знаем, что у Вас семья, недавно родился сын, — он посмотрел в глаза Сергею, не сказал ли он опять чего–нибудь лишнего. — Так вот, можете въезжать в эту квартиру прямо с вокзала. Она — Ваша.

Такого поворота Сергей не ожидал. Это был сильный ход!

Больше десяти лет помотавшись по общежитиям и чужым квартирам, Сергей и мечтать не мог о том, что в ближайшее время у него будет свое жилье. Собственная квартира! Иногда, гуляя по вечерним улицам города, он с завистью смотрел на освещенные окна домов и представлял себе, как за ними нормально живут люди. И будут жить… А ему нужно возвращаться в общежитие! Правда, он привык к общежитию. Они были в его жизни разные. Он даже по своему любил этот коллективный «уют». Но последнее время он стал все острее ощущать усталость от невозможности остаться, хотя бы на время, одному. От этой жизни в аквариуме, у всех на виду. Без права на «личную жизнь»!

Это повлияло и на то, что он долго не женился, так как не мог себе позволить завести семью, которой бы не смог обеспечить крышу над головой. Его поздняя женитьба, неожиданно обрушившаяся на него как тропический ливень, лишь подтвердила его опасения. Теперь у него появился шанс спасти семью!

— Хорошо, — спокойно сказал Сергей. — Я подумаю. Ведь время у меня есть, не так ли?

— Да, конечно, — обрадовался Баранов, — вероятно, принявший его ответ за согласие. — До начала учебного года у Вас достаточно времени. Мы приглашаем Вас в Петрозаводск. Это на поезде всего десять часов пути. Вечером сели, утром приехали. Вы сами все увидите.

На этом разговор закончился. Позже Сергей, встретив Соколова, поблагодарил его за предложение и сказал, что, скорее всего, он его примет, только хотел бы сначала ознакомиться с будущим местом работы.

Через некоторое время он побывал в Петрозаводске. Небольшой город, окруженный, с одной стороны лесами, а с другой, — большим Онежским озером, ему понравился. Он был очень старый и одновременно — молодой. Сергея удивили деревянные тротуары и почерневшие большие бараки прямо в центре. Город был разделен двумя главными улицами. Одна, короткая, шла от вокзала к озеру. Другая — представляла собой автомобильную трассу, пересекавшую город вдоль берега. На окраинах велось активное жилое строительство. Его будущая квартира располагалась, действительно, в центре города, недалеко от вокзала и Университета. Она представляла собой «полуторную хрущевку», но Сергея вполне устраивала. Консерватория, расположенная в обычном пятиэтажном здании, была невелика, однако директор, который принял его очень радушно, был полон перспективных планов. Сергей встретил здесь немало знакомых. Вернулся он в Ленинград, уже приняв решение.

Но когда он сообщил об этом в Киев, то в телефонной трубке он услышал срывающийся на крик голос жены:

— Нет! Нет! Нет! Я никогда не вернусь в этот жалкий городишко! Никогда!

Сергей был поражен. Откуда Лариса знает этот город? Почему она никогда не рассказывала, что бывала раньше в Петрозаводске? Почему такая реакция?

Вскоре он вылетел в Киев. Здесь его ждал со стороны родственников весьма холодный прием. Жена непрерывно плакала. В конце концов, она объяснила, что до поступления в Ленинградскую консерваторию, она училась в музыкальном училище Петрозаводска и прожила там четыре года. Она не хочет туда возвращаться, так как у нее остались об этом периоде нехорошие воспоминания. Она решила возвращаться в Ленинград для продолжения учебы.

Отец Ларисы бесцеремонно, (куда делась его интеллигентность?!), заявил:

— Мы не для того вложили в нашу единственную дочь столько средств и сил, чтобы она похоронила свое будущее в каком–то провинциальном городишке!

Сергей, конечно, мог бы рассказать своему тестю о том, что «будущее» ее дочери уже могло не состояться до их знакомства из–за ее многочисленных «академических задолженностей», и, прежде всего, по специальности. Свадьба, фактически, спасла ее от отчисления. Но он лишь спросил:

— А о чем вы думали, когда давали согласие на наш брак?

О том, что он услышал в ответ, Сергей уже догадался.

— Когда я познакомился с тобой, — не называя Сергея по имени, резко сказал Самуил Миронович, — я думал, что ты тот человек, который может обеспечить судьбу моей дочери. Теперь я вижу, что ошибся. Вернее, ты обманул меня. Ты не оправдал моего доверия. Я не знаю, какое решение примет моя дочь. Она, дура, не хочет с тобой разводиться. Но сына ее я тебе никогда не отдам. Об этом даже не думай!

Он говорил так, будто речь шла не о сыне Сергея, а о его собственном сыне.

Теща демонстративно «держала паузу», тем самым, давая понять, что это их собственное семейное дело, и Сергей уже к этому не имеет никакого отношения.

Ну что ж, понял Сергей: «Мавр сделал свое дело», мавр может ехать в Петрозаводск!

… Несущийся в ночи поезд охватили карельские леса. За окном не было видно ни огонька. Сергей ощутил почти физически, что этот поезд уносит его навсегда из его прошлой жизни, из его юности, в которую никому и никогда еще не удалось вернуться.

Мимо прошел официант. Сергей остановил его и попросил:

— Пожалуйста, принесите ящик пива вон тем ребятам в первом отделении. Я заплачу. Только не говорите им об этом…

Примечания

1

Географическая справка: Куба — остров; длина с Востока на Запад — 1250 км., ширина — от 40 до 200 км., площадь — 114, 5 тыс. кв. км., находится от Мексики в 210 км., от Флориды — 170 км.

2

Историческая хроника: 28 октября 1492 года Христофор Колумб впервые высадился на остров Куба.

3

Джакузи.

4

Ленинградская группа должна была быть направлена в город Сантьяго–де–Куба в восточной провинции Ориенте.

5

Тропический ливень — это не дождь, а лавина воды, свергающаяся с небес, так что вскоре вода оказывается везде: вверху, внизу, вокруг — всюду.

6

Кафе называлось «Capelia»

7

«Один день на Кафедральной площади».

8

Вся Гавана была атакована полчищами крыс, с которыми боролась армия, применяя какие–то особые отравляющие средства.

9

Карточки для приобретения вещей в специальных магазинах для иностранцев. На Кубе не было магазинов и рынков, (за исключением небольших частных лавочек), все продукты и предметы потребления население получало по специальным карточкам по месту жительства (по кварталам).

10

Ресторанов и баров в Гаване было очень много. Они были общедоступны. Бар от ресторана отличался тем, что в нём можно было выпить, а в ресторане поесть. Но, если первое удовольствие было очень дёшево, то второе, напротив, — очень дорого.

11

Гаванский университет основан как духовное учебное заведение в 1728 г., в 1841 г. — стал светским учебным заведением.

12

Занятия в школе проводились по специальной методике без использования словарей (без перевода) и учебников по грамматике (которая усваивалась на уроках).

13

Портвондо — известный кубинский ученый (филолог) и политик, представитель многочисленной аристократической семьи Портвондо, члены которой сначала поддержали Фиделя, затем (после его сближения с СССР) «ушли в оппозицию» (некоторые эмигрировали в США), что было типично для кубинской «старой» интеллигенции. Однако это существенно не повлияло на их положение на Кубе. Портвондо занимал руководящую должность в системе науки и образования.

14

Профессор М. С. Каган.

15

На Кубе американские джинсы вообще не продавались в знак патриотизма.

16

Жора Кринкин — бывший секретарь Ленинградского ГК комсомола.

17

У этих ребят была «особая» миссия на Кубе.

18

Реальность кубинской революции существенно отличалась от того пропагандистского «имиджа», который создавался в Советском Союзе. На Кубе была «другая» революция. В ней не было ничего общего с «Октябрьской» революцией в России, хотя бы уже потому, что это была не «пролетарская», а буржуазно–демократическая, т. е. народная, революция, свергнувшая проамериканскую, антинациональную диктатуру. Поэтому всё, т. е. образ жизни и менталитет кубинцев, осталось прежним. Это нельзя было изменить даже «социалистической» программой правительства Фиделя, столь перепугавшей США. Несмотря на то, что эта программа достигла впечатляющих результатов в социальной сфере (медицина, образование, социальное обеспечение), однако у кубинцев это не ассоциировалось именно с «социализмом», а скорее с привычным для латиноамериканцев «каудилизмом», т. е. личной заслугой самого Фиделя, что было собственно верно. Поэтому, если Фидель называет это «социалистической революцией», ну что ж: да здравствует «социализм» и да здравствует Фидель!

19

Восточная провинция Кубы.

20

Отель, здесь находился специальный магазин для иностранных специалистов.

21

Кубинское песо по курсу приравнивалось к американскому доллару.

22

Антонио Масео — один из предводителей антииспанской войны на Кубе в 70–80‑х гг. XIX в.

23

На Кубе нет фотоателье и приобрести фотоматериалы негде. Проявить фотопленки можно только у частных фотографов (по просьбе и очень дорого).

24

Кубинский остров в Карибском море («Остров сокровищ»).

25

Игуаны.

26

На Кубе писали исключительно карандашами. Писчую бумагу практически приобрести было негде.

27

Алексеев — журналист (?), назначенный советским послом по просьбе Фиделя, с которым познакомился еще в горах.

28

На Кубе часто пользуются прозвищами: «Чарито» означает «Красотка».

29

2 января празднуется годовщина Кубинской революции (в этот день отряды «барбудос» во главе с Эрнесто Геварой и Камило Сьенфуэгосом вступили в Гавану).

30

Креолы — смешение испанской и индейской кровей.

31

Наш самолет ТУ‑114 с кубинскими детьми, возвращавшимися из «Артека», разбился после взлета в Египте.

32

Здесь речь идет о знаменитом выступлении Феделя Кастро, в котором он прямо обвинил некоторых кубинских политических деятелей (коммунистов) как «агентов иностранного влияния», после чего вскоре последовали их аресты и показательные суды.

33

«Я боюсь любить тебя»

34

«Ладно!». «Продолжай так же!»

35

«Поживем, увидим!»

36

«Очень много».

37

Хосе Антонио Эчевария 13 марта 1957 г. в 3 часа дня по радио дал сигнал к восстанию в Гаване, в это время группа студентов Университета атаковала президентский дворец с целью убить Батисту. Нападение было отбито, Эчевария погиб у стен университета.

38

17 апреля 1961 г. на рассвете (по другим источникам в 23 часов 16 апреля) в бухте «Кочинос» (южное побережье острова) в местечке «Плайа Хирон» началось военное вторжение кубинских «гусанос» («червяков») с американских военных судов и под прикрытием самолетов «В-26». Наряд пограничников в 5‑ть человек погиб, но успел предупредить по радио о вторжении.

39

«Я тебя очень люблю!»

40

«Всё!»

41

«Всё хорошо».

42

Моя бывшая преподавательница политэкономии в университете.

43

Поле.

44

Лагерь

45

Кафе «Чайный домик»

46

Городской Совет по культуре.

47

Это была операция, предпринятая в поддержку окруженному в Боливии отряду Че Гевары, о чём мы тогда знать не могли.

48

Молодежные организации университета.

49

Охотниками за рыбой.

50

Большие агрессивные рыбы, похожие на собак, нападают из укрытия в камнях.

51

Мера веса, равная центнеру.

52

Фешенебельный пляж в пригороде Гаваны.

53

Накануне армия Египета потерпела сокрушительное поражение от войск Израиля.

54

В 1524 г. первые негры–рабы были завезены на Кубу с соседнего острова Гаити для уборки сахарного тростника.

55

Большие железные цистерны, которые были выставлены на поле под солнцепеком.

56

Партизаны.

57

Рубщики сахарного тростника.

58

Название карнавального танца.

59

Было ясно, что Фидель начал тяготиться слишком «близкими» отношениями с СССР (патетика в наш адрес исчезла из его речей), который, по его мнению, помогает революционному «форпосту социализма» значительно меньше, чем нужно. Поэтому Советский Союз для кубинцев естественно становится главной причиной их экономических трудностей. Удивительная логика, но вполне типичная для латиноамериканского менталитета. «…Ты виноват лишь в том, что хочется мне кушать». Фидель явно пытается «найти замену» в Китае и в странах Африки, или, по крайней мере, этим «шантажировать». К нам, «советским», отношение здесь чуть ли ни как к предателям революции.

60

«Ты только представь себе!»

61

Бейсбол.

62

Такие «мотели» здесь называются «домами свиданий». В них обслуживание анонимно (по внутреннему телефону). Но добираться туда и обратно можно только на такси, так как довольно далеко от города.

63

«Закончился карнавал. Замерла жизнь!».

64

Книга кубинского фольклориста Архелиуса Леона.

65

Президент Кубы.

66

Соратник Фиделя, зам. министра обороны.

67

В Венгрию.

68

Секретарь ЦК ВЛКСМ. Речь шла о самолете, потерпевшем катастрофу в Египте.

69

Стармех.

70

На Кубе оплата транспорта, проживание и питание предоставляется по предъявлению студенческого билета (регистрации) в любом университете страны.

71

”Tricontinental» — конференция, созванная по инициативе Фиделя в поддержку военной акции Че Гевары в Боливии (о чем мы узнали позже).

72

«Праздник молодежи».

73

«Фестиваль художественной самодеятельности».

74

Букв.: «Передовой отряд»

75

Это было общежитие специальной школы по подготовке «боливийского резерва», но эти ребята в Боливию попасть не успели. Возможно, кто–то из них был направлен позже в другие «горячие точки» Латинской Америки.

76

«Популярной песни».

77

Рождественская ночь.

78

*«Клич из Яра» Сеспедеса стал началом освободительной войны против испанцев в 1868 г.

79

Бывший стажер московской группы, которому пришлось досрочно уехать по «странным обстоятельствам». Но благодаря «сильной руке» в Москве, он вернулся «победителем» (даже не завершив учебу в МГУ).

80

Отношение к советским студентам со стороны ГКЭС (Государственный Комитет по экономическим связям), который занимался обеспечением наших специалистов заграницей, объяснялось тем, что по договору студенты обеспечивались принимающей стороной. Это собственно выполнялось, только при этом не принималась во внимание огромная разница в этом «обеспечении» в Гаване, и в Сантьяго. Но до этого никому не было дела…

81

Полиция начала откровенно «отслеживать» иностранцев, разумеется, прежде всего, «советских».

82

Студенческая карточка позволяла питаться бесплатно в студенческом общежитии.

83

Советскую стипендию мы здесь фактически не получали (в этом не было смысла), оставляя ее на своем счету в ГКЭС. Проблема заключалась в том, как обменять эти деньги на «сертификаты» Внешпосылторга (для приобретения машины), так как студентам это было «не положено».

84

«Современный танец».

85

Большие агрессивные рыбы, похожие на собак, нападают из укрытия в камнях.

Content

Колесов Михаил Меньшиковский дворец[повесть, кубинский дневник и рассказы]

МИХАИЛ КОЛЕСОВ (Семёнов) МЕНЬШИКОВСКИЙ ДВОРЕЦ КУБИНСКИЙ ДНЕВНИК Сергея Кольцова РАССКАЗЫ

Расписка

Два арбуза

Юрка Сталин

«Красная казарма»

«Дунька»

Огонь в тайге

Последний звонок

Мичманка

Вниз по труде, ведущей вверх…

«Хряк»

Спасатель

«Профессор»

Сантехник

Меньшиковский дворец повесть

БАЛ

ГАТЧИНА

ПРЕДЛОЖЕНИЕ

1 МАЯ

«НОВАЯ ГОЛЛАНДИЯ»

ПАВЛОВСК

ПРОЩАНИЕ

КОКЧЕТАВ

ВСТРЕЧА

СПЛИТ

ДОНОС

КОНФЕРЕНЦИЯ

ЭПИЛОГ

КУБИНСКИЙ ДНЕВНИК Сергея Кольцова

С чего начинается Родина…

Конкурс песни

Поезд из юности

Примечания