Колесов Михаил

От Симона Боливара до Эрнесто Че Гевары. Заметки о Латиноамериканской революции

МИХАИЛ КОЛЕСОВ

ОТ СИМОНА БОЛИВАРА ДО ЭРНЕСТО ЧЕ ГЕВАРЫ

ЗАПИСКИ О ЛАТИНОАМЕРИКАНСКОЙ

РЕВОЛЮЦИИ

Колесов Михаил Семенович –

доктор философских наук, профессор Севастопольского Национального Технического Университета. Почётный профессор Национального Автономного Университета Никарагуа (НАУН).

Научный редактор:

ЧЕМШИТ А. А., доктор политических наук, профессор

© Колесов М. С.

© Вступительная статья. Чемшит А. А.

© Перевод с испанского Колесов М. С.

Памяти Эрнесто Че Гевары

посвящается

ИМЕЙ ВЕРУ И ПРОДОЛЖАЙ

Предложение профессора Колесова М. С. написать вступительную статью к его книге «Записки о латиноамериканской революции» я принял не без определенных внутренних сомнений. Дело в том, что мое отношение к феномену революции, как в теоретическом аспекте, так и в этическом плане давно перестало быть чем–то окончательно оформленным, однозначным, непротиворечивым. Я, как полагаю, и многие другие, получившие марксистское образование, прошел сложный путь от сакрализации революции до ее демонизации. Затем стал двигаться в обратном направлении и остановился где–то посередине этого пути. С нравственной точки зрения, революция для меня отмечена как печатью возвышенного, так и печатью бесовщины. Она причудливым образом соединяет в себе и Добро и Зло, и Возвышенное и Бесславие, и красоту и безобразие. В теоретическом плане революция есть парадоксальное сочетание целесообразности и бесполезности, перспективы и безысходности, прорыва в Будущее и отката в прошлое.

Тем, кто обратиться к чтению данной книги, предстоит погрузиться в атмосферу драматичного мира латиноамериканской цивилизации, без понимания культуры и истории которого, невозможно постигнуть чаяния и надежды, мотивы и страсти к революционным переменам народов, населяющих Латинскую Америку. Автор «Записок» весьма мастеровито живописал трагическую историю многомиллионного континента, который уже сотни лет лишен права самостоятельно определять свою судьбу. Вполне справедливо Александр Гумбольдт заметил, что Южная Америка является своеобразным памятником человеческой несправедливости.

Латиноамериканцам пришлось пережить 300, а в центрально–американской зоне 400 лет испанского рабства. Крестом и мечом Кастилия покоряла Новый свет, вселяя ужас в сердца туземного населения. Ошибочно полагать, что европейцам на своем пути встречались одни только дикость и варварство. Испанцы застали в Америке цветущую империю инков, охватывающую собой территории современных Боливии, Перу и Эквадора, частично Колумбии и Чили. Мексика представляла собой высокоразвитую конфедерацию ацтеков, а в Центральной Америке и на о. Юкатан обитали наследники величайшей цивилизации майя. Испанское вторжение подорвало основы этих цивилизаций.

Испанское владычество описано в книге весьма впечатляюще. Конкистадоры шли в пределы Америки с крестом в руке и ненасытной жаждой золота в сердце. Завоеватели не принимали другой культуры ни путем ассимиляции, ни путем своей интеграции в нее. Они не допускали возможности отождествления самих себя с коренными народами и стремились исключительно к безусловному диктату и навязыванию своей собственной сущности.

Начальный этап колонизации сводится к политическому покорению и насильственной христианизации. Этот процесс в своей основе имел убеждение в превосходстве Испании над туземным населением. Дальше — больше. Перед читателем открывается потрясающая воображение картина человеческих страданий. Самыми тяжелыми последствиями для местного населения стали открытия рудников. По меткому выражению, приводимому в «Записках», «индейцы стали топливом колониальной производственной системы». Трудно отделаться от мысли, что для индейцев их собственное богатство стало чем–то вроде проклятия. Это подлинная трагедия всей Латинской Америки. Автор приводит демографические данные, согласно которым количество американских индейцев за первые 150 лет владычества конкистадоров сократилось с 60–90 миллионов человек до 3,5.

Америка этого периода являлась сплошным рудником. Сердцем этого рудника был Панаси, где испанцы обнаружили чистое серебро. Этот рудник был полностью истощен, а Боливия — где он был расположен — сейчас самая бедная страна на континенте. Затем были открыты и опустошены серебряные рудники в Мексике. Только один из них давал в 30 раз больше серебра, чем самый крупный рудник в Европе. За 50 лет испанцы вывезли 185 тысяч килограмм золота и 16 миллионов килограмм серебра (без учета контрабанды). Серебро, вывезенное из Америки в Испанию за полтора века, в три раза превосходило все европейские запасы этого металла и стимулировало экономическое развитие Европы. На протяжении только лишь XVIII в. добыча вожделенного металла в Бразилии превзошла общий объем золота, который Испания добыла в своих колониях за два предшествующих века. Согласно британским источникам, поступления бразильского золота в Лондон в отдельные периоды составляли до 50 тысяч фунтов в неделю. Так закладывались основы британского могущества.

Как здесь не вспомнить К. Маркса, который в «Капитале» отмечал, что открытие золотых и серебреных приисков в Америке, искоренение, порабощение и погребение заживо туземного населения в рудниках — эти главные моменты первоначального накопления, — являлось «утренней зарей» эры капитализма.

Принципиально важно отметить, что грабеж Латинской Америки — дело рук не только и не столько прямых грабителей — Испании и Португалии. Автор «Записок» виртуозно обыгрывает этот момент и обращает внимание на то, что «дойная корова принадлежала испанцам, но молоко ее доставалось другим». Подлинную выгоду из американских богатств извлекли другие страны Европы. Так, Испания контролировала лишь 5 % торговли со своими американскими колониями, 25 % принадлежало французам, 20 % — женевцам, по 10 % англичанам и немцам. Европейский капитализм формировался в значительной мере за счет ограбления коренного населения Америки. Европа нуждалась в золоте и серебре. Количество денег в обращении беспрерывно умножалось, тем самым, поддерживая жизнь восходящего капитализма. Неверным было бы считать, что в деле ограбления Латинской Америки давно поставлена жирная точка. Во все времена богатейшие центры капитализма не могли бы существовать без бедных закабаленных окраин: те и другие образуют единую систему.

Отделение от Испании, не привело к обретению подлинного суверенитета на латиноамериканском континенте. «Время наших рыцарей миновало; настало время экономистов и счетоводов». В условиях свободной торговли в Латинской Америке развитие получили только те отрасли, которые были ориентированы на экспорт. Такое положение сложилось на века: экономические и политические интересы владельцев рудников и латифундистов никогда не совпадали с общими потребностями экономического развития их стран, а торговцев интересовала в Европе лишь возможность продать ценные металлы и пищевые продукты, чтобы купить изделия заграничных мануфактур.

С открытием колоссальных запасов нефти в Венесуэле, последняя превращается в огромный нефтеприиск. Начинается эра Североамериканского господства. Согласно геополитической концепции США, Латинская Америка является всего–навсего их естественным придатком. Один из президентов США утверждал: «Страной владеет и над ней господствует тот капитал, который в нее вложен».

Богатства недр Латинской Америки необходимы экономике США как воздух легким. Постоянно растущая зависимость США от снабжения из–за границы определяла, в свою очередь, растущую заинтересованность североамериканских бизнесменов в Латинской Америке, делала связи с ней составной частью системы национальной безопасности Соединенных Штатов.

Между тем возможности обеспечить дальнейшее экономическое развитие США за счет собственных недр слабели изо дня в день. Нефть вместе с природным газом является главным топливом, движущим современным миром. Никакой другой магнит не притягивает к себе с такой силой инвестиции, как «черное золото», и нет на свете более выгодного помещения капиталов.

Читателю должна быть понятна негативная реакция США на попытки нынешних президентов Венесуэлы У. Чавеса и Боливии Э. Моралеса умерить аппетиты северного соседа в нефтяной и газовой сферах.

Латинскую Америку называют регионом со вскрытыми венами. С момента покорения континента и до наших дней все здесь превращалось в европейский, а позже в североамериканский капитал. Этот капитал накапливался и продолжает накапливаться в далеких от Латинской Америки центрах власти. Богатство этой земли всегда порождало здесь нищету, обеспечивая процветание других стран. Если в начале ХХ века на долю североамериканского капитала приходилось не менее одной пятой прямых иностранных капиталовложений в Латинской Америке, то в 1970 г. та доля была равна примерно трем четвертям. Нищенская заработная плата в Латинской Америке помогает поддерживать высокие доходы в США и Европе. За десять с небольшим часов работы североамериканский рабочий получает столько, сколько столичный житель Бразилии за месяц. Зарплату выше той, которую получает бразильский рабочий за восьмичасовой рабочий день, англичанин и немец получают за работу меньше получаса. На международных рынках, где страна предлагает свое сырье, низкий уровень зарплаты в Латинской Америке переводиться на язык низких цен, чтобы обогатить покупателя сырья. Главным продуктом экспорта Латинской Америки по–прежнему остаются ее дешевые рабочие руки. Заработки африканские — цены европейские.

Получив необходимые представления о жизни латиноамериканцев, читателю не трудно составить себе мнение, что так жить нельзя, такую жизнь нужно исправлять. Таким образом, мы подходим к сути нашего разговора, к размышлениям и суждениям об исторических судьбах латиноамериканской революции

***

Тема революции безбрежна и бездонна. Чтобы не утонуть в ней сосредоточимся на двух вариантах ее восприятия. Попытаемся взглянуть на революцию в латиноамериканском исполнении вначале как бы изнутри. Поставим себя на место кубинца, никарагуанца, аргентинца, венесуэльца и тогда наше мировоззрение в большей степени будет опираться на мироощущение, нежели на миропонимание. Чувства и эмоции, жажда справедливости захлестнут нас и назовут цену вопроса: «СВОБОДА или смерть». Третьего не дано. В «Записках…» едва ли не каждая страница «дышит» революцией, ее энергией, ее мобильностью, ее благородными целями и романтическими представлениями о результатах. Воздадим должное оценке революции душей и сердцем, но предупредим читателя и о другом варианте оценки революции с помощью таких механизмов как, разум, трезвый расчет и прагматизм (взгляд со стороны). Но об этом несколько позже, а пока всецело сконцентрируемся на Латиноамериканской Идее Революции.

Исходной категорией в системе революционных понятий латиноамериканского освободительного движения является категория СПРАВЕДЛИВОСТИ. Установленные на протяжении веков правила игры, система бесправия, эксплуатации и национального унижения европейцами и североамериканцами с полным основанием воспринимается народами Латинской Америки как вопиющая несправедливость, с которой нельзя мириться. Латиноамериканцы черпают свои социальные идеалы не из книг, а из повседневной жизни, которая миллионами примеров подводит к мысли, что существующий специальный порядок несправедлив. Поскольку тех, кто этот порядок установил, он вполне устраивает, то справедливость может быть устранена только силой, вооруженной борьбой, революцией. Таким образом, не кто иной, как конкистадоры и янки внедрили в национальную психологию латиноамериканцев «ген» революции, революционизировали общественное сознание. В ходе судебного процесса над Фиделем Кастро, последний напомнил своим обвинителям слова великих европейских просветителей о том, что «единственное средство против силы, не пользующейся поддержкой народа — противопоставить ей силу» (Д. Локк), а также то, что народ, сбросивший с себя ярмо, возвращает «себе свободу по тому же праву, по которому она была отнята» (Ж. Ж.Руссо).

В поисках справедливости революционная идея движется вперед к таким проблемам как характер революции и ее стратегические цели. Народ хочет чего–то большего, чем простая смена власти. Любая страна жаждет радикальных перемен во всех областях государственной и общественной жизни. Народу необходимо дать нечто большее, чем абстрактная свобода и демократия, нужно предоставить каждому человеку возможность достойного существования.

Континентальный опыт (прежде всего никарагуанский и кубинский) позволяет утверждать, что латиноамериканской революции свойственен антиимпериалистический и одновременно антиолигархический характер, поскольку практически повсеместно очевиден союз между империализмом и олигархией, который в свою очередь направлен против народа.

Основополагающим противоречием для латиноамериканцев на сегодня есть противоречия «империализм–нация». Отсюда важность национального освобождения как первоочередной задачи. Поскольку вооруженный народ — непосредственный участник революционный борьбы, неминуемо возникает и вопрос о социализме. Социализм в Латинской Америке может быть только националистическим и, наоборот, национализм должен быть социально ориентированным.

Еще одной важной составляющей в характере латиноамериканской революции является аграрный вопрос. Революционные программы, как правило, содержат положения о передаче земли в собственность тем, кто ее обрабатывает наряду орудиями обработки.

Достойно уважения то, как прописаны в «Записках» те страницы, на которых идет речь о том, каким образом возможна революция, и каковы формы ее развития? Здесь подобраны наиболее впечатляющие рассуждения Э. Че Гевары из книги «Партизанская война». Согласно Че Геваре опыт кубинской революции в форме партизанской войны — есть далеко не уникальное явление. Напротив, из этого опыта можно извлечь, как минимум, три урока, которые носят континентальный характер. Прежде всего, опытно подтвержден тезис, что вооруженный народ может победить в войне против регулярной армии; дальше — революцию следует не ждать, а приближать; и, наконец, в слаборазвитых странах партизанскую войну, главным образом, следует вести в сельской местности.

Читатель найдет для себя немало интересного и познавательного в отношении сущности партизанской войны, ее стратегии и тактики, различных деталей подробностей партизанской жизни.

Революционное мировоззрение латиноамериканцев сильно идеализировано и бесконечно романтизировано. Еще отец латиноамериканских революционеров Боливар, мечтая о грядущем, писал: «Я вижу нашу Родину на троне Свободы со скипетром Справедливости, увенчанную Славой и представляющую старому миру величие нового». Аргентинский президент Д. Сармьенто, усматривая в США образец для подражания, заявлял: «Наше дело — догнать Соединенные Штаты. Станем единой Америкой, подобно тому, как море едино с океаном». Пламенный революционер Сандино в безудержном порыве вещал: «Если обстоятельства против нас, мы будем против обстоятельств, если Бог против нас, мы будем против Бога».

Революционер, согласно латиноамериканской традиции, должен быть беззаветно преданным делу революции, готовым умереть за свободу не задумываясь, в своем сердце он должен иметь непоколебимую уверенность в торжестве святого дела, которому посвящена вся жизнь.

В «Записках» особо обращается внимание на субъективные факторы революции. Быть революционером — значит не дожидаться благоприятных условий для свершения революции (когда объективные предпосылки ее налицо); его задача создавать условия, благоприятствующие революции. Общий национальный кризис «не падает с неба», его нужно готовить, ускорять. Че Гевара вообще не признавал «недозрелой» ситуации, а исходил из того, что либо начинать немедленно, либо ситуация дойдет до того, что «перезреет». Ему казалось, что промедление в революционном выступлении приведет к реформистской альтернативе. Нужно действовать быстро, чего бы это ни стоило, иначе в Латинской Америке установиться относительная стабильность «зависимого капитализма».

Революционная романтика поддерживает свой высокий градус во многом благодаря молодости революционеров. Так, Че Гевара считал, что предельный возраст для революционера — 40 лет, а наилучший 20–25. Молодежь есть топливо революции. Может быть, главный порок молодости заключается в том, что она не боится разрушать. Молодые люди, зачастую, согласны рисковать своей собственной жизнью, а уж чужой не дорожат и подавно.

Вместе с тем, было бы преувеличением полагать, что трезвые взгляды и рациональные подходы напрочь отсутствуют в латиноамериканском революционном движении. Боливар, мудрый Боливар предупреждал: «Мало уметь сказать «нет» тирании, нужно уметь обращаться со свободой. Если испорченный народ добьется свободы, он очень скоро опять ее потеряет, ибо напрасны старания убедить его в том, что господство законов гораздо сильнее, чем господство тиранов».

Возвращаясь к идеализму и романтизму, думается уместно вспомнить поговорку, что пессимистом является не кто иной, как разочаровавшийся интеллигент. Чтобы не разочаровываться, не надо очаровываться! В Латиноамериканском революционном опыте немало примеров глубокого разочарования, отчаяния и безысходности, как результат крушения великих надежд. В концентрированном виде эту проблему сформулировал все тот же Симон Боливар накануне своей смерти: «Я пожертвовал собственным здоровьем и благополучием для того, чтобы завоевать свободу и счастье для моей родины. Я сделал для нее все, что мог, но не добился цели».

***

Всякая революция немыслима без своих вдохновителей и организаторов, латиноамериканская — не исключение. Революцию нельзя понять глубоко и всесторонне, не предполагая рассмотрения такой темы, как революционные вожди. Компетентность и профессионализм автора «Записок» обнаруживается, помимо прочего, и в том, что он предоставил читателю громадный материал по данному предмету.

Для подлинных лидеров личная судьба перестает быть судьбой обычного человека, она приобретает метафизический, сакральный смысл. Такие люди перестают чувствовать себя обычными людьми, они начинают осознавать себя историческими личностями и ощущать свое мессианское предназначение. Ф. Кастро был готов признать любой приговор суда, заявив судебному заседанию, что это не имеет никакого значения. Для Фиделя было важно то, что в решающий момент его жизни на его стороне была историческая правда. («История меня оправдает»).

Революционный вождь зачастую имеет дело не только с простым народом, но и с людьми, характеризующимися отвагой, мужеством и смелостью. Следовательно, произвести на них впечатление, обрести авторитет можно при том условии, чтобы как минимум не выглядеть в их глазах менее отважным, мужественным и смелым. Далеко не все кубинские предводители повстанцев были знакомы с изречением Дантона: «Смелость, смелость и еще раз смелость», но они руководствовались этим принципом, приняв его на вооружение самостоятельно.

Значительную плеяду латиноамериканских революционных вождей, таких как С. Боливар, А. Сандино, Ф. Кастро, Э. Че Гевара, К. Сьенфуэгос, О. Торрихос, У. Чавес и многих других объединяют такие выдающиеся качества как развитое чувство справедливости, обостренное понимание долга, высокий интеллект, искренность намерений и, безусловно, повышенное честолюбие.

В повседневной жизни тщеславие рассматривается как нравственный порок и недостаток воспитания, но для политического лидера и предводителя восстания это одно из наиболее ценных качеств. «Честолюбие лежит в основе характера почти каждого крупного исторического деятеля; эгоизм — это та пружина, движущая сила, которая приводит в действие все великие деяния». Пусть не смущают читателя эти слова Сармьенто: исторических деятелей надобно судить историческими мерками, а не так, как судят обычных людей, на том простом основании, что обычный человек занят прежде всего личными проблемами, а политический деятель вовлечен в круг проблем, носящих общий характер.

Революционный вождь — есть образец понимания долга. По словам Х. Марти «настоящий человек не ищет, где лучше живется, — он ищет, где его долг». Нужно уметь проводить различие между безответственными мечтателями и проницательными первопроходцами, которых не устраивает то, что есть, и которые стремятся к тому, как должно быть. Замечательно сформулировал свое понимание долга Фидель Кастро: «тот, кто заглянул в самые глубины вселенной и увидел бурлящие народы, сгорающие и истекающие кровью в мастерской веков, — тот знает, что будущее — и тут не может быть исключений — на стороне тех, кто знает свой долг».

В революционное движение вливаются различные потоки недовольных существующим положением дел. Мотивы недовольства могут быть самыми различными, от мелких обид до драматических и, даже, трагических обстоятельств. Но в этом кипящем котле человеческого горя и возмущения есть нечто такое, что всеми ощущается одинаково, что всех скрепляет как цемент — это торжество справедливости. В порядке уточнения заметим, что индивидуально справедливость, конечно, понимается специфически, но, и все же, это наиболее доступное собирательное название, способное объединить воедино всех недовольных, словно начал действовать закон политической гравитации. Отсюда следует, что вождями становятся только те личности, для которых понятие справедливости не пустой звук, и, что еще важнее, умеющие пользоваться понятием справедливости, как инструментом воздействия на народные массы. Не случайно Э. Че Гевара в своем завещании детям отмечал: «будьте всегда способными самим глубоким образом чувствовать любую несправедливость, совершаемую, где бы то ни было в мире. Это самая прекрасная черта революционера…»

Для вождя немаловажно оставаться в глазах сторонников честным, искренним, правдивым человеком. Как никто это понимал Фидель Кастро. «Говорить правду, — отмечал он, — первейший долг каждого революционера. Обманывать народ, пробуждая в нем иллюзии, всегда чревато наихудшими последствиями, и я думаю, что народ надо настораживать против излишнего оптимизма».

Революция — есть порыв, высокие устремления, всплеск благородного негодования и т. д., что в совокупности означает эмоционально–чувственное отношение к действительности. Но каким бы чувствительным и темпераментным не был латиноамериканец, у него тоже есть голова, он, как и все люди способен к адекватному рациональному анализу революционного процесса. В этой связи интеллектуальный дар вождя имеет непреходящее значение. Не ставя под сомнение интеллектуальные способности Фиделя, Че, Сальвадора Альенде, все же выскажу свое субъективное мнение. На меня, исходя из приведенных в книге материалов, наибольшее впечатление произвели умственные способности Аугусто Сандино и Омара Торрихоса.

Фигура вождя в системе революционной идеологии и практики представляется центральной. Она цементирует организацию, здесь сходятся все нити напряженной работы — интеллектуальной, политической, военной. Огромная вера в вождя питает революцию, не дает ей угаснуть. Латиноамериканцы есть взрослые дети, они не склонны скрывать своих чувств, они нуждаются и в любви, и в ненависти. Они искренне ненавидят своих врагов, они искренне обожают своих вождей.

***

По мере ознакомления с «Записками…» я вновь пережил чувство этического дуализма и бинарность сознания по поводу феномена революции. В самом деле, как не восторгаться величественными образами С. Боливара, А. Сандино, Ф. Кастро, К. Сьенфуэгоса, Э. Че Гевары, О. Торрихоса и других героев, посвятивших все свои силы, талант и саму жизнь делу революции.

Но нельзя, читая «Записки» о революционных мечтах партизанских вождей, не поймать себя на мысли о том, что я уже об этом где–то слышал. И не откуда–то из далече доносятся весьма похожие мысли, раздумья, мечтания. Они напоминают мне мою собственную, некогда Большую страну в тот драматичный момент ее истории, когда она явила миру самую Великую и самую трагическую революцию.

Попытаемся заглянуть в истоки процесса, именуемого революцией. Теперь уже не глазами латиноамериканца (изнутри), а предпримем попытку посмотреть на него как бы со стороны, т. е. менее эмоционально, и более взвешенно. Очевидно, ему должно предшествовать некое общественное состояние неудовольствия существующим положением вещей. Недовольство означает, что в обществе что–то не так. Однако, недовольство недовольством, а революция — это нечто совершенно иное. Люди могут испытывать недовольство в отношении того или иного аспекта — крестьяне в отношении цен на сельскохозяйственную продукцию, рабочие в связи с низкой зарплатой или ввиду безработицы, интеллигенция по поводу недостатка свободы, бизнесмены в отношении коррупции, и т. д. однако, если не существует определенной организации, способной сфокусировать их недовольство, то, скорее всего оно ни к чему не приведет. Беспорядки и волнения сами по себе не влекут к падению режима; для того, чтобы это произошло, абсолютно необходима организационная работа. В отсутствии организационных альтернатив сопротивление чаще всего выражается в форме апатии и безразличия. Недовольство может привести к насилию — уличным беспорядкам и забастовкам — однако без организации до революции дело не дойдет. Как же возникают такие организации? Кто их создает? Здесь нам не обойтись без выяснения роли такого структурного элемента общества как интеллигенция.

Интеллигенты практически везде выражают недовольство существующим положением вещей. Бытует расхожее мнение, что интеллигенция имеет призвание быть оппозицией к существующей власти. Быть интеллигентом и быть приверженцем власти — признак дурного тона. Это объясняется тем, что представители интеллигенции имеют хорошее образование, знакомы с широким спектром социальных теорий, многие из которых носят утопический характер. Университетская профессура, журналисты, юристы, деятели культуры и искусства и другие, кто имеет дело с идеями, зачастую испытывают профессиональный интерес к критике системы. Если бы все представлялись в полном порядке, тогда бы не о чем было говорить или писать. Интеллигенты, как правило, не бедные люди, однако редко бывают богачами. Отсюда — они склонны без симпатии относиться к тем, кто лучше обеспечен материально, но не столь умен как они — к бизнесменам и правительственным чиновникам.

Подобные факторы предрасполагают некоторых интеллигентов — но ни в коей мере не всех и даже не большинство из них — к развитию в себе того, что можно было бы назвать «революционной верой» в то, что имеющаяся общественная система может быть заменена чем–то гораздо лучшим и совершенным. На наш взгляд, революции начинаются, прежде всего, с такого «горения в умах людей». Простой народ, простые рабочие и крестьяне редко проявляют интерес к абстрактным идеологиям интеллигентов; они стремятся лишь к улучшению своего материального положения. Однако именно идеалистические убеждения интеллигенции представляют революционным движениям тот цемент, который скрепляет их вместе, те цели, на которые они направлены, а также прослойку их руководителей.

Интересно отметить, что у истоков и у руководства большинства революционных движений ХХ века стояли образованные люди. Ленин, сын провинциального работника просвещения, получил блестящее и разностороннее образование. Мао Цзэдун активно участвовал в создании Китайской коммунистической партии, будучи библиотекарем в Пекинском университете. Фидель Кастро имел юридическое образование, а его легендарный соратник Э. Че Гевара — диплом врача. Лидер движения «Сияющий путь» в Перу был университетским профессором. Руководители антишахской революции в Иране были выпускниками либо религиозных, либо светских высших учебных заведений.

Те, кто принадлежит к моему поколению, теорию революции изучали по Ленину. Мы накрепко усвоили такие ее составляющие как «учение о революционной ситуации», «о руководящей роли пролетарской партии», «о союзе рабочего класса с беднейшим крестьянством», «о диктатуре пролетариата», о том, что «всякая революция лишь тогда чего–то стоит, если умеет защищаться» и т. д. и т. п. В целом в прежнем моем мировоззрении Ленин представал как непревзойденный классик революции, ее теоретик и практик.

Много позже я познакомился с небольшой книжкой, опубликованной в 1938 году и ставшей впоследствии классическим трудом под названием «Анатомия революции». Ее автор, историк из Гарвардского университета. Крейн Бринтон существенно повлиял на мои познания в революционной теории. Он в противовес Ленину развил теорию о том, что все революции проходят через похожие стадии, подобно тому, как человеческий организм проходит через определенные стадии болезни. В Английской революции 1640‑х годов, Американской революции 1776 года, французской революции 1789 года и в России в 1917 году Бринтон выявил следующие общие черты:

РАСПАД СТАРОГО РЕЖИМА (пролог). Система управления приходит в расстройство, происходит рост налогов. Народ больше не верит в свое правительство; более того, само правительство теряет веру в себя. Интеллигенция утрачивает лояльность режиму и выражает преданность новой идеализированной системе. При этом состояние экономики, как правило, находится в пределах нормы, а то и на подъеме, однако это как раз и вызывает недовольство и зависть.

ПЕРВЫЙ ЭТАП РЕВОЛЮЦИИ. Образуются многочисленные комитеты и движения, ячейки и тайные общества, имеющие целью свержение старого режима. Население отказывается платить налоги. Возникает политический тупик, из которого нет выхода, поскольку противостояние зашло слишком далеко. И когда власть решается прибегнуть к силовому сценарию, этот шаг приводит к обратным результатам, так как силовые структуры отказываются подчиняться, а гнев населения возрастает. Первоначальный захват власти не составляет труда, так как старый режим почти сам отстранился от дел. Народ торжествует свою победу.

ПРИХОД К ВЛАСТИ ЭКСТРЕМИСТОВ. Экстремисты, которые не знают жалости, лучше организованы, чем умеренные силы и которые точно знают, чего они хотят, вытесняют умеренных и доводят революцию до безумного апогея. Ниспровергается все старое. От населения требуется следовать канонам нового, идеалистического общества, которое пытаются создать экстремисты. Тех, кто с этим не согласен уничтожают в разгуле террора. Беспощадно казнят даже революционных соратников, которые якобы свернули с революционного пути: «революция пожирает своих детей». Налицо все симптомы того, что общество близко к безумию, которое Бринтон сравнил с лихорадкой во время болезни.

«ТЕРМИДОР», КОНЕЦ РАЗГУЛА ТЕРРОРА. В конце концов, общество уже не в силах терпеть дальнейший разгул напряженности. Население приходит к мысли о том, что неплохо было бы и успокоиться, снова наладить экономику и обрести достаточный уровень личной безопасности и благоденствия. Людям надоела революция. Даже экстремисты от нее устали. Затем наступает «термидор» — так назывался месяц во французском революционном календаре, когда лидер экстремистов Робеспьер, сам был гильотирован — этот период Бринтон сравнивает с выздоровлением от лихорадки. Зачастую какой–нибудь диктатор, который, в конечном счете, мало, чем отличается от тиранов прежнего режима, берется за восстановление порядка, и большинство населения ничего не имеет против.

ПОСТРЕВОЛЮЦИОННЫЙ ПЕРИОД (эпилог). Самая проблема революций, по мнению Бринтона, заключается не в том, что они чересчур меняют положение вещей, а в том, что в конечном итоге они практически ничего не меняют. Революции демонстрируют постоянную тенденцию в свержении одной формы тирании лишь для того, чтобы заменить ее другой. Не прошло десяти лет после свержения французских королей, как на их место пришел Наполеон, который провозгласил себя императором и установил в стране столь последовательный полицейский режим, о котором королям не приходилось даже мечтать. На смену ограниченного деспотизма русских царей пришел абсолютный режим Сталина. Таких широких политических свобод и такого быстрого экономического роста, какой отмечался на рубеже ХІХ — ХХ веков при неэффективной царской системе, России не суждено было испытать во всю эпоху социализма. Фидель Кастро сверг прогнивший режим Батисты и экономический рост на Кубе резко пошел на убыль.

Что же дают революции? Здесь опять будет уместно обратиться к Симону Боливару, который заявил от отчаяния: «Тот, кто вершит революцию, вспахивает океан». Иными словами, революции, как правило, не достигают поставленных целей.

Читатель, вполне резонно, может задаться вопросом: «Если множество революций не достигли желаемого подъема в обществе, а, напротив, как считал, например Ив. Ильин, отбрасывают общество назад в варварство, разрывая преемственность поколений, то не следует ли из этого, что правильнее было бы отказаться от революции, как средства общественного преобразования»? Ведь мы имеем живой пример ревизии результатов самой грандиозной революции в истории человечества — Великой октябрьской социалистической революции в России. Революции, которой были отданы здоровье, силы и сама жизнь десятков миллионов людей. Революции, которая в сознании сотен миллионов людей на планете воспринималась как святыня, которой следует поклоняться и воспринимать как образец для подражания. Революции, которая считалась самым значительным событием ХХ века. Сегодня Октябрьская революция в лучшем случае квалифицируется как национальная трагедия, а в худшем, является предметом насмешек, злопыхательства и откровенных издевательств.

Менее драматична судьба Китайской революции. По–прежнему у власти в КНР находится Коммунистическая партия. Но, едва ли, кто осмелиться оспаривать тот факт, что некогда революционный коммунистический Китай неуклонно и последовательно осуществляет дрейф в сторону такой общественно–экономической системы, которая, по мысли Мао Цзэдуна, нуждается в революционном переустройстве.

В настоящее время только Куба и Северная Корея как маленькие островки социализма плавают в безбрежном океане чуждых им общественно–экономических систем. Отдаю себе отчет в неблагодарности такого деяния как прогнозирование, но не могу не высказать предположения, что революционная Куба и революционная Северная Корея ненадолго переживут своих вождей Ф. Кастро и Ким Чен Ира.

Но, не все так просто, уважаемый читатель. Если судить о революции только по конечному результату, то я лично, пожалуй, отказался бы от такой формы переустройства общества. Но, в том то и дело, что революция — это кризис, включающий в себя ряд этапов, стадий, фаз. И каждый отдельный эпизод, момент, фрагмент революции в известной степени самодостаточны. «Времена не выбирают, в них живут и умирают» — гласит кем–то изреченная мудрость. Революция — есть многогранный феномен, в котором сочетается случайное и необходимое, стихийное и управляемое, парадоксальное и разумное, позорное и триумфальное, бездарное и гениальное. Так как человек — есть существо далекое от совершенства, так и дело рук его не всегда безупречно. Человек не может прожить жизнь, не ошибаясь. Великие тоже совершают ошибки. Одним словом, в далеком от совершенства мире, полном противоречий, зла и несправедливости, едва ли, когда откажутся от силы в обуздании тиранов, а значит, в нем всегда останется место и для того, что люди прозвали революцией.

Проницательному читателю хотелось бы объяснить, что название статьи мной позаимствовано у двух великих латиноамериканских революционеров, А. Сандино и Б. Суареса, свое жизненное кредо определивших как «имей веру и продолжай».

***

Обращение к такой проблемной теме, как исторические судьбы и перспективы латиноамериканской революции для меня равнозначно обращению за советом к гениальному Шекспиру: «Быть или не быть?» Не буду оригинальным, мучительные раздумья по этому вопросу приводят меня скорее к позитивному ответу.

Обобщая свои размышления, считаю оправданным привести следующие аргументы в пользу латиноамериканского революционного движения на сегодняшний день:

― использование либерально–демократической модели политического развития в незападной социокультурной среде — не эффективны, даже если на первом этапе получены некоторые положительные результаты.

― Политические системы тех незападных стран, где реализована либерально–демократическая модель модернизации, как правило, не в состоянии обеспечить эффективное и легитимное распределение национальных ресурсов.

― Причиной неэффективности таких систем является то, что соответствующие страны служат источником ресурсов для внешних политических систем.

― Неэффективные системы обречены существовать в режиме катастрофы. Их неустойчивость объясняется тем, что не существует легальных способов политического участия, использование которых привело бы к реализации базовых потребностей большинства населения.

― Политические элиты в неустойчивых системах фактически представляют интересы не основной части населения, а внешнеполитических субъектов. При этом такие субъекты являются институтами концептуальной власти, а указанные элиты — менеджерами, реализующими интересы внешних субъектов. Слабое государство вынуждено опираться на грубое насилие.

― Интересы выживания аборигенного населения объективно требует изменения политического курса вправо (усиления государства), а экономической линии влево (учет принципа социальной справедливости при распределении ресурсов). Изменение конфигурации компонентов политической системы в указанном направлении может обеспечить только личность, не связанная с реализацией ранее устоявшихся интересов.

― Изменение качественной определенности политической системы происходит, как правило, в результате прямого революционного участия обретшего чувство собственного достоинства народа.

доктор политических наук, профессор

Чемшит А. А.

ЗАПИСКИ О ЛАТИНОАМЕРИКАНСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Человек садится писать книгу, чтобы попытаться ответить на вопросы, которые роятся в голове, точно назойливые пчелы, не давая уснуть; и написанное может иметь ценность для многих людей, если оно каким–то образом отвечает на поставленные жизнью социальные вопросы.

Эдуардо Галиано

Часть первая. Кубинская революция

ИСТОРИЧЕСКИЙ ОЧЕРК

Куба — остров в Карибском море (в 170 км. от побережья США) — был открыт Христофором Колумбом 28 октября 1492 года. К этому времени на острове жили три индейских племени: гуанахатабеев, сибонеев, таинов. Завоевание Кубы испанцами началось с острова Гаити в 1511 году. Первый отряд во главе с Диего Веласкесом построил форт Баракоа. В XVI веке были основаны первые города: Сьенфуэгос, Тринидад, Санти — Спиритус, Сантьяго де Куба, Гавана. В 1512 году был схвачен и казнен индейский вождь Атуэй, возглавивший сопротивление индейских племен испанским завоевателям. В 1529–1532 гг. отмечены мощные движения сопротивления индейцев, которые жестоко подавлены испанцами. В 1550 году была отменена «энкомьенда» — право, данное королем Испании на использование на Кубе труда индейцев. К 1557 году на острове оставалось не более 2 тысяч индейцев (к началу XIX века — ни одного). В 1524 году на Кубу впервые были завезены негры–рабы. В 1533 году — первое выступление негров на рудниках. 1583 г. — первое крупное восстание рабов.

В 1537 г. знаменитый пират Джакес де Сорес сжег Гавану. Пиратские нападения на Гавану продолжались в 50‑е годы. Пиратство было объявлено вне закона в 1697 году.

К началу XVII в. население Кубы насчитывало — 20 тысяч человек.

В XVIII веке на острове устанавливается автократический режим. Основные виды производства: сахарный тростник, табак, кофе, хлопок, говядина. В 1740 году основана Королевская торговая кампания. В 1777 году учреждена независимая колониальна яадминистрация во главе с генерал–капитаном.

В 1728 году основан Гаванский университет, а в 1773 г. открылась Королевская семинария св. Карла и св. Амвросия. В 1788 г. основана первая публичная школа. Появились газета, библиотека, издательство. Было положено начало национальной литературе и поэзии. Хуан Франсиско Мансаро — первый негритянский поэт, опубликовавший в Лондоне сборник стихов в 1840 г.

1721–1780 гг. — Латинская Америка охвачена движением за независимость под влиянием идей американской революции (1776–1783 гг.) и позже — Великой французской революции (1789–1793 гг.). В 1805 году Гаити провозгласила свою независимость. В 1790‑е годы зарождается движение национального протеста против колониальной политики Испании на Кубе. Появляются «Экономическое общество друзей страны», «Общество прогресса» и др. На острове происходят восстания негров. В 1795 г. был раскрыт политический заговор Николаса Моралеса.

К началу XIX века общественное движение на Кубе было представлено тремя группировками: «независимые» выступали за предоставление полной независимости, «аннексисты» требовали присоединения Кубы к США, «реформисты» выступали за предоставление кубинским землевладельцам определенных прав: экономических — предоставление полной свободы торговли, социальных — сохранение рабства и работорговли, политических — ассимиляция (признание Кубы испанской провинцией) или автономия (собственное законодательное собрание под контролем испанского генерал–губернатора).

В начале XIX века по Латинской Америке прошла волна освобождения испанских колоний:

Независимость получили: 1811 г. — Венесуэла, 1819 г. — Колумбия, 1822 г. — Эквадор, Мексика. В 1822 году независимость провозгласили Соединенные провинции Центральной Америки (Никарагуа, Гондурас, Коста — Рика, Гватемала, Сальвадор). В 1824 г. войска Симона Боливара разбили испанские войска в Перу. Испания потеряла все свои колонии в Латинской Америке, за исключением Пуэрто — Рико и Кубы.

Современный мексиканский философ Леопольдо Сеа пишет: «История Латинской Америки — это великая история многих народов, выстрадавших долгие века подчинения и рабства и неустанно боровшихся за избавление от них. Но если Боливар говорил о трех веках рабства в Испанской Америке, то в истории карибских стран колониальное рабство длилось четыре века, и это были четыре века

борьбы за освобождение, которого другие народы Американского континента добились раньше».

Куба не присоединилась к освободительному движению по причине того, что, во–первых, власть испанцев на острове была достаточно сильна, во–вторых, освободительное движение на острове жестоко преследовалось и не имело достаточной поддержки, в-третьих, латифундисты опасались отмены рабства, которое было отменено на освободившихся от испанцев территориях.

В 1812 г. Куба получила права испанской провинции. Испания ликвидировала работорговлю на Кубе в 1820 году. Но продолжалось процветание нелегальной работорговли (с 1821 по 1831 гг. на Кубу было завезено морем 600 тысяч рабов). Полученное право на свободную морскую торговлю способствовало её экономическому расцвету. На острове был установлен режим военной олигархии. «Эскалера» (букв. — лестница) — период жестокого террора на Кубе со стороны правительства в 40‑е годы.

Активизировалось движение за независимость, в котором приняли участие студенчество и интеллигенция (поэт Х. М. Эредия, педагог Х. А. Кабальеро, философ Ф. Валера — видные участники движения). В 1821 году была создана тайная организация «Солнце и лучи Боливара» с целью подготовки восстания. Заговор был раскрыт. В 1826 году Панамский конгресс латиноамериканских стран под давлением США отклонил предложение об организации военной экспедиции на Кубу во главе с генералом Боливаром. При военно–морской поддержке США и Англии было подавлено восстание в провинции Ориенте, возглавленное губернатором. В 1837 г. разгромлена тайная организация, ставившая цель завоевания независимости и ликвидации рабства. Под влиянием английского аболиционизма на Кубе нарастает борьба против рабства. Активную деятельность в качестве английского консула проводил на острове известный аболиционист Дэвид Тэрибул.

На 1846 год работоспособное население Кубы (всего 896294 человек) составляло 431 258 человек (113310 — «белые», 65414 — свободные негры, 252534 — рабы). «Креолами» (criolles) назывались «белые», рожденные на острове.

В 1845 году испанские Кортесы приняли закон об отмене и преследовании работорговли, который, между тем, предписывал: «однако ни в коем случае не разрешается возбуждать когда–либо преследование против рабовладельцев или иначе беспокоить их по поводу находящихся в их владении рабов под предлогом происхождения последних».

2 декабря 1823 г. Монро — Президент США, придерживавшихся по отношению к Кубе политики «зрелого плода», — провозгласил Конгрессу:

«…Мы не вмешиваемся и не собираемся вмешиваться в дела существующих колоний или территорий, зависимых от какой–нибудь европейской державы. Однако всякое вмешательство любой европейской державы в дела правительств стран, объявивших себя и ставшими независимыми и независимость которых мы признали, если оно преследует цель угнетать эти страны или распоряжаться каким–либо другим образом их судьбами, — такое вмешательство не может рассматриваться нами иначе, как проявление недружелюбия по отношению к Соединенным Штатам».

Движение «аннексионизма» (за присоединение к США) возникло на Кубе в 1810 году и возродилось в 1821 году. В 1848 году Хосе Антонио Сакко опубликовал в Париже книгу «Мысли о включении Кубы в Соединенные Штаты». В том же году в Нью — Йорке вышла газета «Правда», орган аннексионистского эмигрантского общества «Кубинский Совет». Попытка США купить Кубу у Испании провалилась и началась широкая кампания в США за аннексию Кубы. В 1849 г. в Новом Орлеане кубинскими аннексионистами было создано общество «Народная хунта» при поддержке плантаторов Южных штатов США. Но правительство США блокировало (по просьбе Испании) экспедицию вторжения на Кубу под командованием Нарцисо Лопеса, организованную руководителями этого общества. В мае 1850 г. была осуществлена вторая экспедиция Лопеса: отряд в 600 флибустьеров при высадке на остров попал в ловушку и был уничтожен, Лопес бежал на судне высадки. В 1851 г. Лопес попытался осуществить ещё две попытки экспедиции. После поражения второй высадки (август) он был арестован и казнен.

В сентябре 1851 г. в Новом Орлеане была организована новая тайная организация «Орден одинокой звезды», которая приступила к подготовке новой военной экспедиции. Но в 1855 году руководитель этой организации Джон А. Куитмэн отказался от уже подготовленной экспедиции.

В 1854 году США после повторной неудачной попытки купить остров у Испании, попытались спровоцировать конфликт (инцидент с американским судном в гаванском порту). Конференция американских аннексионистов в Европе заявила («Остендский манифест»): «…с точки зрения божественного и человеческого закона мы будем вправе вырвать ее [Кубу] из–под власти Испании, если сможем сделать это».

Кубинские аннексионисты возлагали надежды на американского авантюриста Уильяма Уокера, который в течение 1856-

— 1860 гг. пытался осуществить оккупацию Центральной Америки (был

расстрелян в Никарагуа).

В 1860 г. президентом США избран Авраам Линкольн, который отменил рабство в стране. В знак протеста Южные штаты объявили о выходе из Союза федерации и организовали Южную конфедерацию во главе с Джеферсоном Дэвисом. Началась гражданская война. Вопрос о Кубе был отложен на неопределённый срок.

В 1859 году на Кубе возникла первая политическая партия — «Реформаторская партия». Для борьбы с нею была создана «Безусловно, испанская партия». Зарождалось «кооперативное» движение среди рабочих (в 1865 г. для защиты интересов рабочих была основана газета «Аврора»).

10 октября 1868 году Карлос Мануэль де Сеспедес провозгласил независимость Кубы («Клич из Яра»). Началась десятилетняя война за независимость. В г. Байамо (провинция Ориенте на востоке острова) было сформировано правительство кубинской революции. В ноябре армия повстанцев («мамбисес») насчитывала 12 тысяч человек (в большинстве — негры). Восстание охватило три восточные провинции острова. Для поддержки восставших с острова Доминика прибыл во главе вооружённого отряда Максимо Гомес. К 1870 г. армия повстанцев насчитывала 61 694 «мамбисес» и была хорошо вооружена. Началась «партизанская война», которую возглавили Максимо Гомес, Игнасио Аграмонте, Висенте Гарсия и Антонио Масео. Для борьбы с повстанцами был создан «Корпус волонтеров» (до 73 тысяч человек) в помощь небольшой испанской армии (7 тысяч человек). Сильная поддержка повстанцев в США (но не правительством президента Улисса Гранта) и в Латинской Америке. Но вскоре в повстанческом правительстве начались разногласия по вопросу о рабстве, критика «президента» Сеспедеса за «диктаторство». В 1873 г. Сеспедес отстранен с поста президента, правительство возглавил С. Сисперос.

В феврале 1874 г. отряды Гомеса и Масео вторглись в западные провинции острова, но понесли большие потери. В печати началась кампания травли Гомеса и Масео. В 1875 г. Гомес вновь вторгся в западные провинции, разоряя латифундиские плантации. 1876 г. — отставка С. Сиспероса. Испанцы получают военное подкрепление из Испании (25 тысяч человек). Положение повстанцев ухудшается.

10 февраля 1878 года произошли встреча представителей повстанческого правительства с генерал–капитаном острова и подписание условий капитуляции повстанцев: «Санхонский пакт». Антонио Масео отказался присоединиться к этому пакту и организовал новое правительство во главе с Висенте Гарсия. В провинции Оринте партизанская война продолжалась. Но долгое сопротивление было невозможно. В мае Антонио Масео вынужден был покинуть Кубу, и правительство Висенте подписало условия капитуляции.

26 августа 1879 г. в Сантьяго де Куба вспыхнуло новое восстание («малая война»), которое возглавили Калисто Гарсия, Гильермо Монкада и младшие братья Антонио Масео, прибытие которого на остров ожидалось. Но в июне 1880 года повстанцы капитулировали, (но сопротивление продолжалось до сентября). В 1884 г. А. Масео и М. Гомес выехали в США для подготовки нового восстания на Кубе (заговор восстания на острове был раскрыт в 1890 году).

7 октября 1886 года королевским указом было отменено рабство на Кубе.

США активизировали свою торговлю и инвестиции на Кубе.

5 января 1892 года в США Хосе Марти была создана «Кубинская революционная партия».

Хосе Марти(1853–1895) в юности принимал участие в первой войне за независимость, был арестован и приговорен к каторжным работам, но помилован и выслан в Испанию. Оттуда бежал в Мексику и затем принимал участие в «малой войне» на Кубе. Вновь был арестован и выслан в Мексику, откуда выехал в Нью — Йорк, где развернул широкую кампанию среди кубинских рабочих общин. Им была создана газета «Родина». Военное руководство по подготовке восстания взял на себя Максимо Гомес, на острове восстание готовили Хуан Гомес и Гильермо Монкада.

Леопольдо Сеа пишет о Хосе Марти: «Желая освободить свою родину от испанского владычества, он опасался, что Испания сама принесет её в жертву североамериканскому колоссу, который воспользуется ею как местом для обширного наступления на всю территорию Южной Америки».

Сам Хосе Марти писал: «Я жил в недрах чудовища и знаю его нутро; в руках моих праща Давида. …Испания, несомненно, предпочтет столковаться с Соединенными Штатами, чем отдать Кубу кубинцам». «К чему нам в лучшую пору нашей молодости связывать себя союзничеством с Соединенными Штатами, готовящимися развязать войну с целым миром? С какой стати они должны разыгрывать свои сражения с Европой из–за наших республик и опробовать свою систему колонизации на наших свободных народах?» Соединенные Штаты выступили против европейского колониализма только тогда, когда он стал угрожать их собственным интересам в Южной Америке. Непоколебимо верящие в собственное превосходство, Соединенные Штаты рассматривают другие народы как простое орудие для достижения их собственных интересов. «Они верят в правомерность тезиса «это будет нашим, потому что оно нам нужно». Верят в несомненное превосходство «англосаксонской расы над латинской…»

Возмущенный навязанным США протекторатом над Кубой, Доминиканской Республикой, Пуэрто — Рико и Филиппинами, Марти написал в «Ивнинг пост» письмо «В защиту Кубы»: «Ни один честный кубинец не унизится до того, чтобы согласиться вступить в семью народа, который, соблазняясь природными богатствами нашего острова, считает самих кубинцев — его хозяев — людьми неполноценными, отрицает их способности, оскорбляет их человеческое достоинство и презирает их национальный характер».

Марти утверждал, что из презрения к народным массам рождаются тирании. «Уступив место тираниям, республики поплатились за свою неспособность постичь подлинные начала национальной жизни, за неумение выводить из этих начал форму правления и править в согласии с ними».

«Правительство должно быть детищем страны, дух правления должен быть духом ее народа. Форма правления должна соответствовать структуре страны. Правительство есть не более как равнодействующая природных элементов страны».

14 января 1895 г. правительство США задержало три готовых к отправке судна и конфисковало оружие кубинских повстанцев. План вторжения на остров был сорван, потеряно оружие и деньги. Несмотря на это, 24 января 1895 года Максимо Гомес подписал приказ о начале восстания. 24 февраля в местечке Байре (50 миль от Сантьяго де Куба) вспыхнуло восстание. 29 марта группа из 23 кубинских патриотов во главе с Антонио Масео высадилась на острове. 11 апреля тайно с немецкого пассажирского парохода на шлюпке высадились на остров Максимо Гомес и Хосе Марти.

Восстание возглавили: Максимо Гомес — главнокомандующий освободительной армией, Антонио Масео — военный губернатор провинции Ориенте, Хосе Марти — руководитель революции по всем невоенным вопросам.

19 мая 1895 года Хосе Марти погиб в бою с испанским отрядом.

7 декабря 1896 г. погиб Антонио Масео.

В начале 1898 г. отряд Максимо Гомеса победоносно прошел из Ориенте до Пинар дель Рио, пересек остров с востока на запад. Однако вступить в Гавану ему не позволили американцы.

23 апреля 1898 г. США объявили войну Испании. 24 апреля повстанческий Правительственный совет Кубы, представляемый Эстрада Пальмой как лидером Кубинской Революционной партии (после гибели Хосе Марти), объявил о военном союзе с США. 27 апреля американский флот нанес поражение испанскому флоту у Филиппинских островов. 22 июня при поддержке кубинских повстанческих войск генерала Камило Гарсия американская армия высадилась на острове Куба. 3 июля был разбит испанский флот у берегов Кубы. С моря остров был блокирован американскими кораблями. На острове все города, кроме Сантьяго де Куба, были окружены повстанцами. 16 июля испанские войска капитулировали в Сантьяго. 12 августа военные действия на острове были прекращены.

10 декабря 1898 года в Париже между США и Испанией был подписан мирный договор. Испания отказалась от островов Куба, Пуэрто — Рико, Филиппин в пользу США. Куба была оккупирована американскими войсками. 21 декабря Эстрада Пальма распустил Кубинскую Революционную партию.

1 января 1899 г. испанские колониальные власти передали правление на острове американскому командованию. Американские оккупационные власти стали проводить на острове дискриминационную политику. В экономику интенсивно стал вторгаться американский капитал (30 миллионов долларов за три года, более 75 % кубинского экспорта).

В ноябре 1900 года было созвано Национальное Учредительное собрание. 14 февраля 1901 г. Учредительное собрание утвердило текст Конституции. 25 февраля Конгресс США принял предложение сенатора Плата («поправка Плата») о характере отношений между Кубой и США. 12 июня Учредительное собрание Кубы приняло «поправку Плата», состоявшую из 8-и статей, обусловливавших вывод американских войск с Кубы.

Статья 1‑я предписывала: «Правительство Кубы никогда не заключит ни с одной иностранной державой или державами никакого договора или какого–либо другого акта, который бы ущемил или был направлен на ущемление независимости Кубы и в какой–либо форме разрешал или позволял какой–либо иностранной державе или державам путем колонизации, или для морских и военных целей, или другим способом пребывание в какой–либо части этого острова или осуществление контроля над нею».

Статья 3‑я гласила: «Куба соглашается с тем, что США могут осуществить право интервенции для сохранения независимости Кубы и поддержания правительства, способного защитить жизнь, собственность и личную свободу, а также выполнить возложенные на Соединенные Штаты Парижским договором обязательства в отношении Кубы, выполнение которых правительство Кубы должно взять на себя».

Статья 7‑я предписывала: «В целях создания Соединенными штатами условий для поддержания независимости Кубы и защиты ее народа, а также для своей собственной обороны правительство Кубы продаст или сдаст в аренду Соединенным штатам необходимые для угольных складов и морских стоянок участки земли в некоторых определенных пунктах, месторасположение которых будет согласовано с президентом Соединенных Штатов».

24 февраля 1902 г. Эстрада Пальма стал президентом Кубы. 20 мая 1902 года Куба была провозглашена Республикой.

В 1903 г. между США и Кубой был заключен Постоянный договор (на основе «поправки Плата»). Подписана конвенция о сдаче в аренду для устройства морских баз бухты Гуантаномо и м. Бана Онда.

В стране были созданы две буржуазно–демократические партии: «консервативная» и «либеральная». В 1904 г. возникла «рабочая» партия, переименованная в 1905 г. в «Рабочую социалистическую партию», имевшая свой печатный орган «Рабочий голос».

В 1905 году Эстрада Пальма вновь переизбран на пост президента страны. «Либеральная» партия при поддержке ветеранов освободительной войны подняла восстание. На острове высадились американские войска. Пальма подал в отставку. Было создано «Временное правительство» под контролем американского военного представителя Чарльза Мэгуна. С октября 1906 г. по ноябрь 1908 г. в стране был установлен режим военной оккупации.

В 1908 году новым президентом Кубы был избран Хосе Мигель Гомес. Были созданы регулярная армия и флот. Министр внутренних дел генерал Херардо Мачадо–и–Моралес проводил жесткую политику подавления рабочего движения. Внешняя политика страны ориентировалась на интересы США.

В 1912 году на президентских выборах победил лидер консервативной партии Марио Гарсиа Менокль. В это время оживление кубинской экономики сопровождалось ростом рабочего стачечного движения. В 1916 году в обстановке террора, заговора «либералов» и новой американской интервенции Менокль был переизбран.

В 20‑е годы экономическую ситуацию на Кубе называли «пляской миллионов». Среди интеллигенции нарастало движение за реформы. Активизировалась стачечная борьба рабочего класса. В 1925 г. Национальный рабочий конгресс создал Национальную Рабочую Конфедерацию труда (НРКТ), которая сыграла заметную роль в политической истории страны. В том же году была создана Коммунистическая партия Кубы, одним из руководителей которой стал молодой Хулио Антонио Мелья, который вскоре был арестован и выслан из страны. В 1929 г. он был убит в Мексике.

В 1925 г. новым президентом страны был избран Херардо Мачадо, прозванный впоследствии «президентом тысячи убийств». В стране установился режим террора. В 1927 г. оппозиционное студенческое движение в стране организовалось в «Университетский студенческий директорат». Гаванский университет из–за студенческих волнений закрывался властями дважды (1928, 1929 гг.).

В 1929 г. на Кубе разразился экономический кризис: 500 тысяч безработных, 1232 самоубийства. В это время правительство строило грандиозное здание парламентского «Капитолия» в Гаване (точная копия вашингтонского) и шоссейную дорогу Гавана — Сантьяго де Куба (стоимостью 150 млн. долларов).

Усилился террористический режим правительства. В 1931 г. под патронатом Мачадо была создана террористическая организация «Порра» (в ответ была создана студенческая террористическая организация «АБЦ»). Вновь на три года был закрыт Гаванский университет. Запрещены все оппозиционные организации и газеты. Жестоко подавлялось рабочее стачечное движение.

В 1933 г. президент США Франклин Делано Рузвельт провозгласил по отношению к Кубе политику «доброго соседа». Августская всеобщая забастовка на Кубе вынудила Мачадо подать в отставку и бежать в США. В стране было сформировано правительство Карлоса Мануэля де Сеспедеса.

В ночь с 4 на 5 сентября 1933 г. группа младших офицеров под руководством сержанта Фульхенсио Батисты подняло восстание. «Совет сержантов» совместно со «Студенческим Директоратом» организовали новое правительство «Революционной хунты» под лозунгом: «Куба для кубинцев!» Новое правительство, во главе которого был поставлен Грау Сан — Мартин, провело ряд социальных реформ. Критика интервентской политики США.

При активном участии американского посла Уэллеса был организован военный мятеж, в результате которого Батиста в звании полковника стал начальником штаба армии, фактически главнокомандующим. В 1934 г. после встречи Батисты с Грау, последний подал в отставку.

29 мая 1934 года был официально аннулирован «Постоянный договор» («поправка Плата») между США и Кубой. В 1935 г. в стране прошла всеобщая политическая забастовка. В 1936 г. дважды состоялись президентские выборы под контролем армии. В стране сложились три блока политических партий: правый «демократический фронт», центристские «республиканско–демократические» партии, левый «народно–революционный блок». В 1938 г. легализовались Компартия Кубы и НРКТ. В 1940 г. компартия объединилась с «Революционным союзом» в «Революционно–коммунистический союз» (генеральным секретарем остался Блас Рока).

В феврале 1940 г. было созвано Учредительное собрание (в нём принимали участие и представители РКС), которое в июле приняло новую Конституцию. На президентских выборах победил Фульхенсио Батиста. Восемь коммунистов вошли в Конгресс страны, двое получили министерские портфели в правительстве. В 1942 г. были установлены дипломатические отношения с СССР. Куба вступила на стороне США в антифашистскую коалицию.

В июне 1944 г. на президентских выборах победил Грау Сан — Мартин (8 коммунистов в палате депутатов, 3‑е в сенате, Хуан Миринельо (коммунист) — вице–президент сената). Однако министр труда Карлос Прио Сокаррас стал проводить жесткую политику по отношению к рабочему движению. Из РКС вышли несогласные «ортодоксы» и создали «Кубинскую народную партию».

В 1948 г. на президентских выборах победил Карлос Прио Сокаррас. Установился режим «политического гангстеризма». Началось преследование коммунистов. Резко сократилось производство, возросла безработица, активизировалось стачечное движение.

Ф. Батиста создал свою партию «Объединенное прогрессивное действие» и 10 марта 1952 г. совершил государственный переворот и установил режим личной диктатуры. «Конституционным законом» была отменена Конституция 1940 г. Был развязан террор полиции и военной контрразведки. Дипломатические отношения с СССР были разорваны. Сокращалось производство, но росли американские инвестиции (в 1954 г. — 717 млн. долларов).

Эта политика вызвала движение протеста и ответные террористические акты.

26 июля 1953 года группа молодёжи (83 человека) во главе с 27-летним адвокатом Фиделем Кастро Рус штурмовала военную казарму «Монкадо» под г. Сантьяго де Куба. Одновременно небольшой отряд студентов атаковал военный гарнизон в м. Байамо (провинция Ориенте). Нападавшие потерпели поражение, были рассеяны и многие погибли (70 человек). Фидель с двумя товарищами был захвачен в горах. Благодаря честности арестовавшего его лейтенанта полиции он не был расстрелян на месте, как многие другие его соратники.

21 сентября состоялся суд над участниками восстания. Фидель Кастро, как адвокат, защищал себя сам. Его речь на суде была названа в прессе: «История меня оправдает».

Глава первая

ФИДЕЛЬ

Фидель Кастро Рус родился 13 августа 1926 года близ г. Сантьяго де Куба, провинция Ориенте, в семье среднего землевладельца. Учился в католической школе, затем в иезуитском колледже в Гаване. В 1945 г. поступил в Гаванский университет на факультет права. В 1947 г. принимал участие в подготовке военной экспедиции в Доминиканскую республику с целью свержения диктатора Трухильо. Участники подготовки экспедиции были арестованы, но Фидель во время ареста бросился в воду и переплыл бухту гаванского порта. Затем он эмигрировал в Боготу, столицу Колумбии, где принимал участие в политической демонстрации против убийства популярного колумбийского политического деятеля Хорхе Э. Гаитана. После возвращения на Кубу продолжил учебу в университете, принимая активное участие в студенческом движении в качестве председателя федерации студентов–юристов. Вскоре он становится членом Кубинской народной партии («ортодоксов»). После окончания университета в 1950 г. приступает к юридической практике. В 1952 г. выдвинут кандидатом на выборы в конгресс от партии «ортодоксов». После государственного переворота Батисты официально обратился в гаванский Трибунал конституционных гарантий (Конституционный Суд) с обвинением Батисты в незаконном захвате власти. После этого вместе с единомышленниками приступил к тайной подготовке вооруженного восстания, которое в 1953 г. закончилось поражением.

«Почему мы были уверены в поддержке народа? — задал вопрос Кастро на суде. — Когда мы говорим «народ» мы имеем в виду не зажиточные и консервативные слои нации, которым по нраву любой угнетающий режим, любая диктатура, любой вид деспотизма и которые готовы бить поклоны перед очередным хозяином, пока не разобьют себе лоб. Под народом мы понимаем, когда говорим о борьбе, огромную угнетенную массу, которой все обещают и которую все обманывают и предают, но которая жаждет иметь лучшую, более справедливую и более достойную родину. Мы имеем в виду тех, кто веками рвется к справедливости, ибо поколение за поколением страдает от несправедливости и издевательств».

На суде он подробно рассказал, как жестоко расправлялись батистовцы над захваченными в плен повстанцами, были убиты около шестидесяти человек. Те, кто предстал перед судом, в том числе Фидель, оказались в живых случайно.

Отвечая тем, кто в печати объявил его мечтателем, Фидель привел слова Хосе Марти: «Настоящий человек не ищет, где лучше живется, — он ищет, где его долг; и это единственно практичный человек, чья сегодняшняя мечта станет завтра законом, ибо тот, кто заглянул в самые глубины вселенной и увидел бурлящие народы, сгорающие и истекающие кровью в мастерской веков, — тот знает, что будущее — и тут не может быть исключений — на стороне тех, кто знает свой долг».

В защитительной речи Фидель сформулировал один из своих революционных принципов: «… Чтобы люди искренне и от всей души уверовали в какую–то идею, надо делать то, чего никто не делает: говорить людям с предельной ясностью и безбоязненно все. …Революционеры же должны смело провозглашать свои идеи, определять свои принципы и выражать свои намерения так, чтобы никто не обманывался в них — ни друзья, ни враги».

Здесь он определил пять «революционных законов», которые были бы провозглашены по радио в случаи удачного захвата казарм Монкада. Первый закон должен был вернуть страну к Конституции 1940 г. Второй закон передавал землю в неотъемлемую собственность арендаторам и издольщикам. Третий — предоставлял рабочим и служащим 30 процентов прибылей от всех крупных предприятий, и, прежде всего, рудных и сахарных. Четвертый закон предоставлял всем «колонам» (крестьянам–фермерам) право получать 55 процентов прибылей от выращивания сахарного тростника. Пятый закон предусматривал конфискацию по решению суда всего имущества у «казнокрадов» правительства Батисты. Кроме того, Куба должна была быть провозглашенной «бастионом свободы, а не позорным звеном в цепи деспотизма».

«Куба страдает от жестокого и позорного деспотизма, и вы не можете ни знать, что сопротивление деспотизму законно. Это принцип, признанный всем миром, и наша Конституция 1940 года освящает его со всей очевидностью…»

Фидель цитирует «О духе законов» Монтескье: «Как для демократии нужна добродетель, а для монархии честь, так для деспотического правительства нужен страх. В добродетели оно не нуждается, а честь была бы для него опасна». Он вспоминает теократические монархии Древнего Китая, города–государства Древней Греции и Рима, мыслителей Древней Индии («веревка, свитая из многих нитей, достаточно крепка, чтобы связать льва»), признававшие право на насильственное свержение тиранов. В Средние века Фома Аквинский, отрицая право убивать тиранов, тем не менее, считал, что тираны должны были быть устранены народом. Мартин Лютер провозглашал, что когда правительство порождает тирана, нарушающего законы, его подданные освобождаются от обязанности ему повиноваться. В те времена была популярна книга «Vindicia Contra Tyrannos», в которой провозглашалось, что борьба против правительств, которые угнетают народ, законна и, что возглавить эту борьбу — долг уважаемых судей. Фидель ссылается на английских, французских, немецких юристов Нового времени, которые, так или иначе, оправдывали неповиновение и сопротивление народа незаконной тирании. Джон Мильтон писал, что источником политической власти является народ, который может назначать и смещать королей и обязан устранять тиранов. Так

в Англии были свергнуты короли–тираны Карл I и Яков II.

Идеи просветителей вдохновили американскую и французскую революции XVIII века.

Джон Локк в «Двух трактатах о государственном правлении» настаивал на том, что «единственное средство против силы, не пользующейся поддержкой народа, — противопоставить ей силу». Жан Жак Руссо («Об общественном договоре»): «Пока народ, принужденный повиноваться, повинуется — он поступает хорошо; но как, только, имея возможность сбросить с себя ярмо, народ сбрасывает его, он поступает еще лучше, так как народ, возвращая себе свою свободу по тому же праву, по какому она была отнята, был вправе вернуть себе ее».

Затем Фидель напоминает об американской «Декларации независимости» (1776 г.): «Мы считаем очевидным следующие истины: все люди сотворены равными и все они одарены своим Создателем некоторыми неотчужденными правами, к числу которых принадлежат: жизнь, свобода и стремление к счастью. …Если же данная форма правительства становится гибельной для этой цели, то народ имеет право изменить или уничтожить ее и учредить новое правительство, основанное на таких принципах и с такой организацией власти, какие, по мнению этого народа, всего более могут способствовать его безопасности и счастью».

Он ссылается на французскую «Декларацию прав человека», провозгласившую принцип: «когда правительство нарушает права народа, восстание является для народа самым священным его правом и самой важной его обязанностью».

Свою речь Фидель закончил словами: «… Мы — кубинцы, а быть кубинцем — это значит иметь обязанности, не выполнять которые — преступление и предательство. Мы гордимся историей нашей родины. Мы изучили ее еще в школе и росли, внимая словам о свободе, справедливости и правах. …Нас научили…, что жить в цепях — значит, жить в позоре и бесчестии, и что умереть за родину — значит, продолжить жить. …Мы родились в свободной стране, которую нам завещали наши отцы, и скорее наш остров опустится в море, чем мы согласимся быть чьими–то рабами».

Обращаясь к судьям, он сказал: «Приговорите меня! Это не имеет значения! История меня оправдает!»

Этими либерально–демократическими идеями и национально–патриотическими принципами руководствовался молодой адвокат буржуазного происхождения при подготовке вооруженного восстания против диктаторского режима Батисты.

Фидель Кастро был осужден на 15 лет тюрьмы. Правительство развязало по всей стране массовый террор. В ответ возникла революционная организация «Движение 26 июля». После «переизбрания» Батисты на пост президента 2 февраля 1955 г., участники штурма казармы «Монакадо» были освобождены по амнистии. Фидель Кастро эмигрировал в Мексику, где приступил к подготовке боевого отряда для военного вторжения на Кубу.

Военная подготовка отряда проводилась на ранчо «Санта — Роса» под руководством ветерана гражданской войны в Испании Альберто Байо.

На Кубе 29 апреля 1956 г. была предпринята вооруженная попытка захвата казарм «Гойкурия» в городе Матансас, все нападавшие погибли.

22 июня мексиканской полицией были арестованы Фидель Кастро, Эрнесто Гевара и несколько кубинцев. Полиция произвела налет на ферму «Санта — Роса», захватив оружие. Североамериканская пресса заявила, что «мексиканский заговор» Фиделя Кастро раскрыт как часть заговора доминиканского диктатора Трухильо против Батисты. Фидель опубликовал в мексиканской печати «Письмо о Трухильо», опровергая это.

Через месяц мексиканские власти отпустили арестованных (кроме Эрнесто Гевары и Калисто Гарсия, которые были освобождены позже). Фидель купил у одного дельца старый катер «Гранма» (1943 г. постройки), затонувший и поднятый, а потому требовавший серьезного ремонта.

В ноябре стало известно, что посредник при покупке катера готов выдать повстанцев кубинскому посольству за вознаграждение. Фидель приказал ускорить посадку на катер. Франку Паису в Сантьяго была дана условная телеграмма для начала восстания. В ночь на 25 ноября «Гранма» с 82‑мя молодыми эмигрантами на борту отошла от причала в Тукспане (Че и Калисто успели на посадку в последний момент).

30 ноября в Сантьяго де Куба под руководством лидера «Движения 26 июля» Франка Паиса вспыхнуло восстание, которое было разгромлено до того, как «Гранма» подошла к берегу 2 декабря. На четвёртый день, после тяжелой высадки на илистый берег, отряд, расположившийся на отдых в редком лесочке на краю сахарной плантации у поселка Алегриа–де–Пио. Вскоре он был окружен батистовскими войсками. Поле тростника было подожжено с трех сторон, и на отряд обрушился шквал огня.

Эрнесто Че Гевара в своих записках «Этапы революционной войны»[1] так описывает этот бой:

«Алергия де Пио это место в провинции Ориенте, муниципалитет Никеро, близ мыса Крус, где мы были застигнуты врасплох в день 5 декабря 1956 войсками диктатуры.

Мы были измотаны после не столь длительного, сколько тяжелого похода. Мы высадились 2 декабря в месте, известном как «Пляж Лас Колорадас», потеряв почти всю нашу экипировку и, шагая в течение бесконечных часов по прибрежной иловой трясине, в новых ботинках; это вызвало язвы на ногах почти у всего отряда. Но нашим единственным врагом были не обувь или болезненные ощущения. Мы прибыли на Кубу после семи дней путешествия по Мексиканскому заливу и Карибскому морю, без пищи, на судне в плохом состоянии, почти все укачавшись из–за отсутствия привычки к морскому путешествию, после того как вышли 25 ноября из порта Тукспан, в день «северного ветра», в который навигация запрещена. Все это наложило отпечаток на отряд, составленный из новобранцев, которые никогда не вступали в бой…

…Из–за нашей неопытности, мы утоляли наш голод и нашу жажду, едя сахарный тростник на краю дороги и бросая там выжимки; но, кроме того, гвардейцы не нуждались в помощи опосредованных догадок, так как наш проводник, как мы узнали впоследствии, был главный автор предательства, приведя их к нам. Проводник был отпущен на свободу предыдущей ночью, мы совершили ошибку, которую повторяли несколько раз в течение борьбы… Никогда мы не должны позволять уходить нашим фальшивым проводникам.

…К середине дня появились необычные признаки, когда самолеты «Бибер» и другие типы армейских и частных авианеток начали кружить вокруг. …Вдруг раздался выстрел, через несколько секунд ураган пуль…обрушился на нашу группу из 82 человек. …Неожиданность была слишком большой, пули ложились слишком густо…

… Таким было наше крещение огнем в день 5 декабря 1956 года, вблизи Никеро. Так началась ковка того, что станет Повстанческой армией».

Лишь 12 человек разрознено смогли уйти в горы Сьерра — Маэстра, среди них Фидель Кастро…

17 января 1957 г. партизаны Фиделя совершают свое первое нападение на военную казарму «Ла Плата». Эрнесто Че Гевара свидетельствует:

«Атака на маленькую казарму, которая находилась в устье реки Ла Плата, в Сьерре Маэстра, составила нашу первую победу и имела определенный резонанс, более далекий, чем гористый регион, где была произведена. Внимание всех привлекла демонстрация того, что Повстанческая армия существует и готова бороться, и для нас она была подтверждением наших возможностей к окончательной победе».

23 января разгромлен посланный на их уничтожение батистовский карательный отряд у «Арройо де Инфьерно» («Ручей у Ада»).

«…Бой был необычно яростный, и мы быстро разбежались каждый в свою сторону, после того как достигли с нашей стороны предполагавшихся целей.…Это не была полная победа, но также не была

пиррова победа. Мы померились силой с армией в новых ситуациях и выдержали испытание», — пишет Че Гевара.

Батистовская пресса опубликовала объявление: «Настоящим объявляется, что каждый человек, сообщивший сведения, которые могут содействовать успеху операций против мятежных групп под командованием Фиделя Кастро, Рауля Кастро, Крестино Переса, Гильермо Гонсалеса и других вожаков, будет вознагражден в зависимости от важности сообщенных сведений. Размер вознаграждения — от 50000 до 100000 долларов, но в любом случае оно составит не менее 5000 долларов; максимальная сумма будет заплачена за голову самого Фиделя Кастро. Примечание: имя сообщившего сведения навсегда останется в тайне».

18 февраля в отряде был расстрелян крестьянин Эутемио Герра, проводник, уличенный в предательстве и подготовке покушения на Фиделя.

По записям Эрнесто Гевара это было так:

«… Эутемио Герра, предатель, попросил разрешения навестить свою больную мать и Фидель ему разрешил, дав кроме этого немного денег на дорогу…

Как было договорено, Эутемио ушел из лагеря накануне, а 30‑го утром, после холодной ночи, когда мы начали подниматься, услышали шум самолетов, которые не могли нас локализовать, так как мы находились в лесу… Вскоре послышался шум пикирующего боевого самолета, пулеметная очередь и, чуть позже, бомбардировка. В тот момент наш опыт был еще недостаточен, и нам слышались выстрелы со всех сторон. Пули 50 калибра впивались в землю и падали близко от нас, создавая впечатление, что они вылетают из самого леса, в то время слышались также пулеметные выстрелы с воздуха. Это заставило нас думать, что мы атакованы силами с земли.

…Мы много спорили о том, как могла произойти эта неожиданная атака самолетов, и все согласились в том, что кухня днем и дым, который распространял очаг, навели самолеты…

Нам казалось невозможным, и думаю, не пришло никому в голову, что тот, кто был в разведывательном самолете, которого мы сейчас называем доносчиком, был предатель Эутемио Герра, показавший … место, где мы находились; но это было так. Болезнь матери был лишь предлог….

Еще в течение некоторого времени Эутемио Герра играл свою негативную роль в ходе нашей освободительной войны».

В своих записках Че еще дважды обращается к этому случаю предательства:

Однажды, записал он, «…нас предупредили, что бы мы удвоили бдительность, так как рядом находился Эутемио; быстро было приказано Альмейде, чтобы он отправился захватить его. …Задача была легкой, но он был доставлен к нам, у него были найдены пистолет калибра 45, 3 гранаты и пропуск от Касильяса… Он упал на колени перед Фиделем, и лишь просил, чтобы его убили. Сказал, что знал, что заслуживает смерти… Его спросили, хочет ли он чего–нибудь, и он ответил, что да, чтобы Революция или, лучше сказать, чтобы мы позаботились об его детях.

Революция выполнила это. Имя Эутемио Герра… забыто его детьми; они имеют другое имя и учатся в тех же школах и с ними обращаются так же, как и со всеми детьми народа, готовя их к лучшей жизни»

В начале 1958 г. был уличен и расстрелян по обвинению в предательстве некто Эваристо Велерио.

«…Было необходимо очистить отряд, потому что была группа лиц с очень низкой моралью, и кое–кто серьезно заболел… Некоторые ребята ушли сами, что было лучше для отряда. …Позже, те, кто остался и выдержал первые испытания, привыкнут к грязи, к недостатку воды, еды, крыши, безопасности и жить постоянно, доверяя только оружию и полагаясь на сплоченность и стойкость маленького партизанского ядра».

По свидетельству Че, это «партизанское ядро» насчитывало «в общем 18 человек; это была «Воссоединенная Революционная Армия» в день 12 февраля 1957 года».

Эта «маленькая армия» начала налаживать связи с крестьянами зоны и устанавливать базы, отдаляясь от Сьерра — Маэстра и направляясь в зону равнины. Здесь были назначены встречи с людьми из «Движения 26 июля» и других городских организаций. На одной из ферм произошла встреча с наиболее важными фигурами в «Движении», среди них с тремя женщинами, ставшими впоследствии известными: Вильмой Эспин, Айдией Сантамария и Селией Санчес. С ними прибыл Фаустино Перес, участник высадки с «Гранмы, который был направлен для связи в город, (вскоре после этой встречи он был арестован полицией). Здесь же были Армандо Харт и Франк Паис. Были достигнуты договоренности о взаимодействии, поставке оружия, медикаментов и других необходимых вещей.

17 февраля Фидель встретился с американским корреспондентом газеты «Нью — Йорк таймс» в Сьерре. «…Впервые нас навестил журналист, и этот журналист был иностранец; речь идет о знаменитом Мэтьюзе, который принес на беседу маленькую фотокамеру, которой сделал фотографии столь распространенные позже…», — записывает Че.

Корреспондент Герберт Метьюз написал в «Нью — Йорк таймс»: «Судя по всему у генерала Батисты нет оснований надеяться подавить восстание Кастро. Он может рассчитывать только на то, что одна из колонн солдат невзначай набредет на юного вождя и его штаб и уничтожит их, но это вряд ли случится…»

Че описывает прибытие подкрепления из города:

«Подкрепление состояло из пятидесяти человек, из которых только тридцать были вооружены…

В те дни отмечалась невероятная разница между двумя группами: наша, дисциплинированная, компактная, закаленная; группа новобранцев, подверженная все еще болезням первых времен; не привыкшие питаться только один раз и, если не знали рацион, не ели. Новобранцы таскали свои рюкзаки, набитые бесполезными вещами, и, несмотря на то, что они оттягивали плечи, предпочитали, например, выбрасывать банки со сгущенным молоком, чем расстаться с полотенцем (преступление на войне)…

В день 24 марта, ночью, прибыл Фидель; его появление с двенадцатью товарищами, которые в этот момент были рядом с ним, было впечатляюще. Была заметна разница между бородатыми людьми, с рюкзаками, которые были сделаны из чего угодно и были прикреплены, как попало, и новыми солдатами, во все еще чистой униформе, с одинаковыми и аккуратными рюкзаками и бритыми лицами.

…Наш отряд приобрел новый вид с этим количеством вступивших людей и, кроме того, мы имели уже два ручных пулемета, хотя сомнительные по своей способности из–за старости и плохого обращения, однако, мы уже были решающей силой…»

Гевара свидетельствует, что месяцы март и апрель 1957‑го ушли на реорганизацию и обучение повстанческих отрядов. «После получения подкрепления… наша армия имела 80 человек…»

Этот период Че назвал «новым этапом». «Произошло качественное изменение, имелась зона, куда вражеская армия старалась не появляться, чтобы не столкнуться с нами, хотя определенно, мы также не проявляли большого интереса сталкиваться с ними. Политическая ситуация в то время была полна оттенками оппортунизма…Правительство заговорило о мире; новый премьер–министр Ривера Агуэро демонстрировал готовность отправиться, если будет необходимо, в Сьерра — Маэстра для достижения усмирения страны. Однако несколько дней позже Батиста заявил, что нет необходимости разговаривать с Фиделем или с мятежниками; говоря, что Фиделя Кастро нет в Сьерре, и что там нет никого; поэтому, нет необходимости разговаривать «с группой преступников».

…В те самые дни правительство провело на армейском самолете на высоте несколько тысяч метров экскурсию для журналистов, демонстрируя, что в Сьерра — Маэстра нет никого. Это была забавная операция, которая не убедила никого и была демонстрацией способа, какой использовало батистовское правительство для обмана общественного мнения»…

13 марта в Гаване «Движение 26 июля» проводит вооруженное нападение на Президентский дворец, которое потерпело неудачу, нападавшие были уничтожены или арестованы. «В день 13 марта, в то время как мы ожидали нового революционного отряда, была передана новость по радио о том, что была предпринята попытка убить Батисту, и были переданы имена некоторых погибших. В первую очередь, Хосе Антонио Эчеваррия, лидера студентов…», — записывает Гевара в своем дневнике.

«Сквозь занавес цензуры проникли некоторые детали неудавшейся атаки…

Как известно, лишь не хватило немного усилия для достижения третьего этажа, где находился диктатор, но то, что могло стать успешным переворотом, превратилось в бойню тех, кто не смог уйти вовремя из мышеловки, в которую превратился президентский дворец».

9 апреля потерпела поражение всеобщая забастовка, подготовленная «Движением 26 июля» и НСП, из–за несогласованности руководства и маневров правительства под контролем американского посольства (ЦРУ).

23 апреля в Сьерра — Маэстра прибыли американский журналист Боб Табер с кинорепортером в сопровождении представителей «Движения 26 июля». Эрнесто Гевара описывает этот визит в главе «Знаменитое интервью»:

«Те дни прошли протокольно, мы старались продемонстрировать североамериканцам нашу силу и уклониться от любого слишком нескромного вопроса; мы не знали, кем были эти журналисты…

…Мы продолжили марш для того, чтобы удалиться от неудобной кампании гвардейцев, которые мародерствовали рядом, но до этого решили подняться на Туркино; это была почти мистическая операция…

На пик Туркино поднялась вся колонна, и там наверху закончилось интервью, которое Боб Табер взял у «Движения», подготовив фильм, который был показан позже по телевидению в Соединенных Штатах, когда мы не были столь грозными».

Позже были и другие журналисты. Например, венгр, «по происхождению», Андрюс Сан Джордж оказался агентом ЦРУ. «…Забавно было наблюдать, как в то время целая серия субъектов думала использовать Революцию для своих собственных целей, и предоставляли маленькие услуги для того, чтобы потом искать каждый то, что ожидал от новой власти…», — замечает Че.

Описывая «дни похода» в зоне Сьерра Маэстра, он, как врач, поражается тем тяжелым условиям, в которых там живут крестьяне. «…Дело в том, что люди в Сьерре живут в диких условиях и без ухода, и быстро истощаются, в движении без компенсации. Там, в тех условиях работы, в нас начало обретать плоть сознание необходимости определенного изменения в жизни народа. Идея аграрной реформы стала ясной, и общение с народом перестало быть теорией, чтобы превратиться в определенную часть нашего бытия.

Герилья и крестьянство сплотились в одну массу, так что никто не мог сказать, в какой момент долгого пути, это произошло, в какой момент сделалось близко верным то, что прокламировалось, и мы стали частью крестьянства».

В отряде Фиделя была введена жесткая дисциплина.

«…Наша борьба против недостаточной физической, идеологической и моральной подготовки бойцов была ежедневной; но результаты не всегда были удовлетворительными, — отмечает Че. — Много раз просили разрешения уйти по наиболее мизерным мотивам и, если отказывали, случалось, что дезертировали. И надо сказать, что дезертирство наказывалось смертной казнью, осуществляемой на месте захвата».

Получив 25 мая сообщения о том, что у Майари была высажена экспедиционная группа во главе с Калисто Санчесом, с лодки «Эль Корития», (группа была разгромлена), руководство отряда, не зная ни состава группы, ни цели высадки, приняло решение отвлечь силы врага для того, чтобы позволить высадившимся достичь какого–нибудь места, где бы они могли реорганизоваться и начать действия. Так, произошел «бой у Уверо» 27 мая, описанный в записках Че:

«…Все это, казалось, заняло несколько минут, но длилось приблизительно 2 часа и 45 минут с первого выстрела до того, как нам удалось взять казарму…

…Когда сделали подсчет боя, мы получили следующую картину: с нашей стороны были убиты шесть товарищей… Раненные с большей или меньшей серьезностью… [семь человек]. В общем, пятнадцать человек выведены из боя. Они потеряли 19 раненных, 14 убитых, а также 14 пленных и убежало 6, что получается в целом 53 человека…

… Это был штурм людей, которые шли вперед с открытой грудью против других, которые защищались с малыми возможностями защиты. Нужно признать, что с обеих сторон это была демонстрация храбрости. Для нас, кроме того, эта победа обозначила взросление нашей герильи. Начиная с этого боя, наша мораль поднялась невероятно, наша решительность и наши надежды на победу увеличились также одновременно с победой и, хотя последующие месяцы были тяжелым испытанием, мы уже владели секретом победы над врагом»…

После этого боя, отряд Фиделя вынужден был покинуть место, оставив семь человек раненных в группе прикрытия под командованием Гевары.

«…На следующий день, шестой месяц после высадки с «Гранмы», мы начали очень рано наше предприятие; переходы были утомительными и невероятно короткими для человека привыкшего к походам в горах; наша способность к транспортировке позволяла нести лишь одного раненного, так как в трудных условиях леса, нужно было переносить раненного в гамаке, подвешенном на крепкой палке так, что она буквально разламывала плечи несущих, которые должны были меняться каждые 10 или 15 минут, таким образом, что необходимо было от 6 до 8 человек для несения раненного в этих условиях.

… Небольшое пространство в одну «легву», 4 километра пути, мы прошли за 12 часов, так сказать, по причине 3 часов на километр».

Из этого тяжелого похода Эрнесто Гевара сделал важный для себя вывод: «…Из многих простых искренних усилий простых людей создавалось революционное здание, наша миссия была развивать доброе, достойное каждого и превращать каждого человека в революционера,… из слепых жертв и жертв не отблагодаренных, также создана революция. Мы, кто видим сегодня ее результаты, обязаны думать о тех, кто остались по дороге и работать для того, чтобы в будущем было меньше оставленных».

Весь месяц маленький отряд Че продвигался по джунглям, набирая новых добровольцев.

«…Мы старались воспрепятствовать набору товарищей без оружия, но вступление людей в молодую герилью происходила разными путями и в разных условиях и крестьяне, знавшие о нашем нахождении, приводили новых товарищей, которые страстно желали быть принятыми. Через маленькую формирующуюся колонну прошли не менее сорока человек, но также постоянно были дезертирства, иногда с нашего согласия, другие против нашей воли, и никогда отрядик не превышал от двадцати пяти до тридцати активных человек.

…Было очень трудно поддерживать мораль отряда, без оружия, без прямого контакта с Командующим революции, шагая, практически на ощупь, без какого–либо опыта, окруженными врагами, которые становятся гигантскими в голове и в подсчетах крестьян; малая подготовленность вновь вступивших, которые пришли с равнинных зон и не были привыкшими к тысяче трудностей горных троп, провоцировало постоянный кризис в настроении герильи…»

Встреча с патрулем отряда Фиделя произошла 16 июня. «Приятно было увидеть вновь наш отряд с большей дисциплиной, со значительно большей моралью, с почти двуустами человек, некоторые с новым оружием. Действительно, отмечалось, что качественное изменение того, о чем говорилось, проявлялось в Сьерре — Маэстра. Здесь существовала истинно свободная территория… Придавало веселости также гостеприимство, которое нам оказали старые товарищи», — записывает Че.

30 июля 1957 г. полиция застрелила на улице Сантьяго Франка Паиса.

Че пишет в дневнике: «…Прибыв в горы вновь, мы узнали, что было установлено осадное положение, цензура и, кроме того, мы узнали в этот момент о большой потере, которую испытала Революция, на улицах Сантьяго был убит Франк Паис. Так закончилась самая чистая и славная жизнь Кубинской Революции и народ Сантьяго, Гаваны и всей Кубы вышел на улицы в спонтанной забастовке в августе, была установлена тотальная цензура правительства и мы начали новую эпоху, выразившуюся в молчании псевдооппортунистических болтунов и диких убийствах, осуществленных батистовцами по всей Кубе, которая поднялась на войну.

С Франк Паисом мы потеряли одного из наиболее ценных борцов, но реакция на это убийство продемонстрировала, что новые силы вступили в борьбу, и что вырос боевой дух народа».

Накануне 26 июля Че в звании капитана получил под свое командование новую «колонну» (75 человек), которую прозвали «крестьянской» из–за ее разношерстности в одежде и в вооружении.

Первый свой бой колонна Че провела у «Эль Омбрито» ночью 29 августа:

«Сформированная колонна имела лишь месяц своей жизни, но уже начались симптомы нашей оседлой жизни в Сьерра — Маэстра…

…Этот бой подтвердил плохую боевую подготовку нашего отряда, который был неспособен вести огонь прицельно по врагу, продвигавшегося на столь короткой дистанции, как это было в этом бою, где не должно было быть более десяти или 20 метров между головой колонны и нашей позицией. Вместе с тем, для нас это было очень большой победой, мы, в общем–то, задержали колонну Мероба Соса, который с наступлением ночи отступил и мы одержали маленькую победу над ними…

Борьба, которую вел Фидель, была намного более важной, уже потому что речь шла не о засаде, а об атаке на лагерь с определенной готовностью к защите; хотя не было достигнуто уничтожение вражеских сил, было произведено достаточно потерь; они отступили с позиций на следующий день».

5 сентября 1957 г. в городе Сьенфуэгос восстали моряки военно–морской базы. Все погибли или были расстреляны (свыше 600 человек).

Осенью начала работать радиостанция повстанцев «Радио Ребельде».

15 октября в Майями (США) кубинскими эмигрантами была создана «Хунта освобождения» во главе с Карлосом Сокаррасом. «Хунта» провозгласила программную декларацию от имени Штаба Повстанческой армии, в которой был искажен текст, подготовленный Фиделем в Сьерра — Маэстра. В специальном письме Фидель отказался признать «командантес майамского фронта».

Эрнесто Че Гевара в своих записях называет это «зарождающейся изменой». Он описывает визит в горы в июле двух представителей оппозиционных буржуазных партий, прибывших для подготовки совместной Декларации для конференции в Майями: «…Фидель рассказал мне о своих усилиях для того, чтобы документ был бы действительно боевой, и чтобы он основывался на декларации принципов. …Он настаивал главным образом на «лозунге широкого гражданского революционного фронта», под которым понимались все политические оппозиционные партии, все гражданские институты и все революционные силы».

«Но мы также понимали, что, находясь в горах, практически невозможно оказывать наше влияние в той мере, в какой нам бы хотелось. Поэтому в течение какого–то периода времени мы должны были уживаться с целым сонмом так называемых «друзей народа», которые в действительности хотели использовать нашу военную силу, а также огромную веру народа в Фиделя Кастро для своих темных махинаций и, прежде всего, для того, чтобы сохранить господство империализма на Кубе, опираясь на компрадорскую буржуазию, тесно связанную со своими североамериканскими хозяевами».

Фиделем была сделана «серия предложений»: формирование «революционного гражданского фронта», назначение «фигуры», призванной возглавить временное правительство, декларация о том, что «фронт» не признает посредничества «другой страны» во внутренние дела Кубы, не примет того, чтобы республикой «временно» управляла какая–нибудь «военная хунта», требование отстранить Армию полностью от политики, объявление о проведении выборов в конце года.

Декларация была подписана Фиделем, и олигархи отбыли в Майами, для того чтобы «сыграть этой картой». «…Быстрая реакция нашего командующего, получившего доверие Партизанской Армии, воспрепятствовала тому, чтобы предательство преуспело», — отмечает Че. Но после отказа Фиделя поддержать «пакт из Майями», «нас обвинили в раскольничестве и в том, что мы претендуем установить нашу волю из Сьерры…»,

8 февраля 1958 г. в районе Нуэвитас, на северном побережье Кубы, высадился отряд Фауре Чамона (участник нападения отряда «Революционного директората» на президентский дворец 13 марта 1957 г.), прибывший на пароходе из США. Связь с «Движением 26 июля» отряд Фиделя поддерживал через Вильму Эспин (г. Сантьяго) и Алейду Марч (г. Санта — Клара) и других женщин.

В горах издавалась рукописная газета «Эль Кубано Либре». 24 февраля 1958 г. начала работать повстанческая радиостанция «Радио Ребельде».

В начале марта 1958 г. отряд в 82 человека («Колонна «Франка Паиса») под командованием Рауля Кастро совершил переход на север провинции Ориенте. Так был открыт «Второй восточный фронт». Через несколько месяцев отряд вырос до 3000 человек и контролировал район в 15 тыс. кв. км. В этом районе все крупные кампании и сахарные заводы были обложены налогами (5 тыс. песо в день), за счет которых было проложено 600 км. дорог, построено 800 школ, 25 больниц, в 18 поселков было проведено электричество, были созданы оружейные мастерские, фабрики одежды и обуви, установлена телефонная связь. Газета «Эль Рибельде» стала издаваться тиражом в пять тысяч экземпляров. Батиста обрушил на освобожденный район авиабомбежки с напалмовыми бомбами и ракеты с военно–морской базы США в Гуантаномо.

Затем вблизи от Сантьяго де Куба открылся «Третий фронт» во главе с Хуаном Альмейдой.

30 марта из Коста — Рики в Сьерра — Маэстра на небольшом самолете прилетел богатый предприниматель Уберто Матос с партией оружия. В горах Эскамбрай, в провинции Камагуэй и Пинар–дель–Рио, действовали независимые партизанские отряды.

Эрнесто Че Гевара вспоминает первые шаги новой партизанской тактики:

«Вместе с первыми проявлениями независимой жизни, в герильи начались проблемы. Сейчас мы должны были установить строгую дисциплину, сформировать командование и установить некую форму Главного штаба для обеспечения успеха новых боев, задача столь трудная из–за слабой дисциплины бойцов».

26 марта 1958 г. Фидель Кастро обратился с призывов к всеобщей забастовке в стране. 9 апреля группа «Движения 26 июля», захватив несколько радиостанций, призвала к всеобщей забастовке. Забастовка началась в провинциях Ориенте, Камагуэй, Лас Вильяс. После нескольких дней забастовщики были подавлены армией, использовавшей танки и авиацию. В Гаване забастовка была сорвана профсоюзной организацией «Национальный рабочий фронт». Волна террора прошла по стране, были арестованы и погибли тысячи человек.

9 апреля 1968 г. в одном из своих выступлений Фидель Кастро скажет: «Элементарная справедливость требует отметить: характер нашей борьбы и то обстоятельство, что она началась на Сьерра — Маэстре, и что, в конечном счете, решающие бои вели партизанские силы, способствовали тому, что в течение длительного периода почти все внимание, все признание, почти все восхищение оказывались сосредоточенными на партизанском движении в горах. Следует подчеркнуть, ибо разумно и полезно быть справедливым, что это обстоятельство в известной степени привело к затушевыванию роли участников подпольного движения в революции, роли и героизма тысяч молодых людей, отдавших жизнь и боровшихся в исключительно тяжелых условиях. Необходимо указать также и тот факт, что в истории нашего революционного движения, как и во всех подобных процессах, главным же образом, в новых исторических условиях, не было вначале большой ясности в вопросе о роли партизанского движения и роли подпольной борьбы. …Я хочу сказать, что в революционном процессе могли иметь место разные альтернативы, и поэтому просто следовало быть готовыми использовать любую из них».

12 марта 1958 г. был опубликован манифест «Движения 26 июля», подписанный Фиделем, и призывающий к всеобщей войне против диктатуры. 9 апреля потерпела поражение Всеобщая забастовка. 25 мая началось наступление батистовских войск на Сьерра — Маэстра (10 тысяч содат). В августе для переговоров с Фиделем в горы прибыл член Политбюро НСП Карлос Рафаэль Родригес.

31 марта 1958 г. колонна повстанцев под командованием Камило Сьенфуэгоса покинула горы Сьерра — Маэстра и двинулась в центральные провинции острова.

Камило Сьенфуэгос родился 6 февраля 1932 г. в Гаване в семье портного. После окончания школы учился в Академии художеств, одновременно работал. После событий 26 июля 1953 г. Камило уехал в США, но вынужден был вернуться домой, не найдя работы. Под влиянием старшего брата, учившегося на архитектурном отделении Гаванского университета, был вовлечен в студенческое движение. Во время одной студенческой демонстрации был ранен. В 1956 г. был избит полицейскими и арестован. Вновь выехал в США, откуда перебрался в Мексику и присоединился к отряду Фиделя, с которым высадился с «Гранмы» на Кубе.

После разгрома отряда вместе с несколькими бойцами бродил по лесу, пока не удалось установить контакт с Фиделем. В декабре 1956 г. в группе из 12 выживших повстанцев во главе с Фиделем поднялся на вершину Туркино в Сьерра — Маэстра. Отличился в первом бою с гарнизоном у реки Ла — Плата. Затем были бои при Ломбрито, Буэйсито и Пино–дель–Агуа. В последнем бою Камило

был тяжело ранен. 10 октября Камило получил звание «капитана».

Эрнесто Гевара пишет о нем: «Я не знаю, было ли известно Камило изречение Дантона о революционном движении: «Смелость, смелость и еще раз смелость». Во всяком случае, именно это качество проявлялось в его действиях и в действиях руководимых им партизан. Наряду с этим он всегда требовал от них быстрой и точной оценки обстановки и предварительного изучения задач».

Отряд Камило воевал в районе Баямо — Мансанильо. 10 апреля ему было присвоено звание «майора» («команданте»). В мае отряд Камило попал в окружение и после длительного боя, при малых потерях, прорвал окружение. В июне колонна Сьенфуэгоса вернулась в Сьерра — Маэстра для оказания поддержки окруженному отряду Фиделя.

Начатое 25 мая карательное наступление батистовских войск на партизанские районы Ориенте вскоре выдохлось.

В марте Госдепартамент США заявил о прекращении поставок оружия Батисте. Но оружие продолжало поступать через Никарагуа и Доминиканскую республику. Отряд Рауля Кастро захватил документы, уличавшие США в продолжение поставки оружия батистовским войскам. Во время варварских бомбардировок крестьянских селений батистовскими самолетами Рауль Кастро провел «противовоздушную операцию»: издал приказ № 30, по которому 27 июня были захвачены 29 морских пехотинцев с военно–морской базы Гуантаномо и 20 американских инженеров с рудника «Моа», а также было оккупировано несколько сахарных заводов, принадлежавших американцам. По ультиматуму Рауля бомбардировки были прекращены. Фидель потребовал немедленного освобождения американцев. 28 июля была подготовлена американская провокация: в районе водонасосной станции близ Гуантаномо: батистовские войска были заменены американскими морскими пехотинцами, но отряд Рауля не поддался на эту провокацию, и запланированное нападение было отменено. В октябре отряд Рауля Кастро вновь похищает американских инженеров рудника «Никаро»

20 июля в Гаване был создан «Гражданский революционный фронт» оппозиционных партий, провозгласивший поддержку Фиделю Кастро. Вдохновителями «нейлоновых освободителей» был американский посол в Гаване Эрл Смит. «Лояльную оппозицию» возглавил Грау Сан Мартин.

Че позже напишет:

«Сравнивая итоги революционной борьбы в городах и действий партизан, становится ясно, что последняя форма народной борьбы с деспотическим режимом является наиболее действенной, характеризуется меньшими жертвами для народа. В то время как потери партизан были незначительными, в городах гибли не только профессиональные революционеры, но и рядовые борцы и гражданское население, что объяснилось большой уязвимостью городских организаций во время репрессий, чинимых диктатурой».

В августе начинается осуществление плана генерального наступления партизанских отрядов на режим Батисты по трём направлениям: на Сантьяго де Куба (отряд Фиделя), на Санта — Клару (отряд Эрнесто Гевары), на Пинар–дель–Рио (отряд Камило Сьенфуэгоса). 21 августа колонна «Антонио Масео» (Камило) тремя отрядами, численностью 90 человек, начала свой поход через всю страну на запад острова, (повторяя поход отряда Антонио Масео в 90‑е годы XIX), закончившийся победой кубинских войск и вступлением их в Гавану). 18 сентября при проливных дождях колонна достигла провинции Камагуэй. Камило Сьенфуэгос вспоминал позже: «За тридцать один день, которые мы провели в пути, пересекая провинцию Камагуэй, мы ели только одиннадцать раз, включая день, когда мы съели полусырое мясо кобылы, притом без соли».

7 октября 1958 г. колонна «Антонио Масео» вступила в провинцию Лас — Вильяс, потеряв за сорок дней лишь трех человек. Фидель в письме Камило писал: «Того, что вы сделали, уже достаточно, чтобы войти в историю Кубы и ее героических военных подвигов…». Была установлена связь с отрядом Че Гевары (колонна «Сиро Редондо»), который вел бои на юге провинции. Задача отрядов заключалась в том, чтобы перерезать военные коммуникации армии Батисты к Сьерра — Маэстра. В горах Эскамбрай колонна Камило встретилась с отрядом «Максимо Гомес» (отряд Народной социалистической партии) под командованием Феликса Торресса. «Мы прибыли в очень хорошо организованный лагерь (зона Эскамбрай), возглавляемый сеньором Феликсом Торрессом; по своему мировоззрению он коммунист, — свидетельствует Сьенфуэгос. — С самого начала он проявил максимум интереса к тому, чтобы сотрудничать с нами и помочь нам. Едва прибыв, мы почувствовали себя среди братьев, словно мы находимся в Сьерра — Маэстре. Нас приняли наилучшим образом». На контролируемой территории Камило Сьенфуэгос вместе с Торресом организовали рабочие отряды милиции.

30 августа «8‑я» колонна под командованием Че спустилась с Сьерра — Маэстра в районе Мансанильо. Здесь на импровизированный аэродром приземлился самолет с вооружением, но самолет пришлось уничтожить, так как отряд был окружен батистовскими войсками. Не удалось воспользоваться и приготовленными грузовиками. Но отряд вырвался из окружения и пошел на запад. Наконец отряд Че вошел в провинцию Лас — Вильяс и соединился с отрядом Сьенфуэгоса. Поход из Сьерра — Маэстра до гор Эскамбрая продолжался два месяца (пройдя 600 км.).

10 октября 1958 г. в Сьерра — Маэстра был издан Закон № 3 «О правах крестьян на землю» и Программа повстанческого движения. Согласно закону, земли, которые крестьяне арендовали или захватили у помещиков, должны были стать их собственностью. Закон предусматривал полностью ликвидацию латифундий.

В Программе говорилось: «Мы боремся за то, чтобы крестьяне имели свою землю, а также орудия, при помощи которых они могли бы наилучшим образом их обрабатывать».

В Гаване произошло объединение революционных организаций («Движение 26 июля», НСП и других) в «Единый национальный рабочий фронт» (ФОНУ), который стал оказывать помощь повстанцам.

В ноябре 1958 года состоялись президентские «выборы», на которых «победил» Ривера Агуэро (премьер–министр правительства Батисты), который должен был вступить в должность в феврале 1959 г. Сам Батиста оставался главнокомандующим армии. Фидель ответил на этот фарс «Манифестом из Сьерра — Маэстра».

Продолжались крупные бои повстанцев против войск Батисты. Отряды Гевары и Сьенфуэгоса продвигались на запад страны. В горах Эскамбрая действовало несколько отрядов, в том числе и отряд Гутьерреса Менойо (антикоммуниста), отряд Фауре Чомона («Революционный директорат») и отряд Феликса Торреса (НСП). 26 октября Камило обратился с письмом к рабочим, а 28 ноября созвал совещание рабочих сахарных заводов провинции (727 человек), 29 ноября была создана Ассоциация крестьян (250 человек). В ноябре отряды Камило, совместно с отрядом Торреса, провели ряд успешных военных операций, перекрыв все дороги и мосты в провинции Лас — Вильяс, прекратив поступление батистовских подкреплений в Ориенте. После этого отряды начали осаду крупной военной крепости Ягуахай, которая завершилась успехом.

В ноябре отряд Фиделя в сотню бойцов выиграл сражение в районе Гисы, длившееся 10 дней, против батистовской армии в 5 тысяч человек. Произошла встреча «фронтов» Фиделя и Рауля.

В декабре Че Гевара во главе объединённых отрядов начал наступление на Санта — Клару. После захвата нескольких городов и гарнизонов 27 декабря Че отдал приказ на штурм Санта — Клары. В 2 часа утра 28 декабря отряд в 300 человек проник в университетский городок. Командование гарнизона покинуло город на бронепоезде, который вскоре сошел с рельс и был захвачен повстанцами (взводом в 18 человек в плен было взято 400 солдат и офицеров, последним было сохранено оружие, и они были отправлены в расположение батистовских войск). 28–30 декабря бои в городе велись при поддержке гражданского населения. К 31 декабря была полностью освобождена провинция Лас — Вильяс. Сражавшийся гарнизон аэропорта и примыкавших к нему казарм сдался по требованию Че 1 января.

Командующий правительственными войсками начал переговоры с представителями повстанцев, согласившись на арест Батисты. В ночь на 1 января Батиста вылетел из Гаваны в Доминиканскую республику. Американский посол создал военную хунту во главе с начальником генерального штаба генералом Эулохио Кантилья. Но вскоре военная хунта вынуждена быа передать власть полковнику Рамону Баркину (бывший военный атташе в США, осужденный в апреле 1956 г. за руководство заговором против Батисты и освобожденный накануне из тюрьмы на острове Пинос по требованию американского посла).

Фидель выступил по «Радио Ребельде» с призывом к всеобщей забастовке. 1 января 1959 года отряды Фиделя и Рауля Кастро вошли в Сантьяго де Куба. Военные гарнизоны стали сдаваться по всему острову.

Че удалось установить радиосвязь с Фиделем и со всеми повстанческими отрядами (70–80 радиостанций охватывало радиоцепь «Свобода»), кроме того, установилась телефонная связь с Гаваной. Таким образом, он узнал о бегстве Батисты и получил приказ Фиделя срочно двигаться на Гавану. 2 января колонна Че на грузовиках вошла в Гавану и заняла (без единого выстрела) крепость «Кабанья» у входа в Гаванский порт. Одновременно колонна Сьенфуэгоса заняла гарнизонный городок «Колумбия» на противоположной окраине столицы. Полковник Баркин вручил ему ключи от казарм.

В Гавану прибыл назначенный оппозицией в качестве президента Мануэль Уррутия и сформировал новое правительство во главе с Миро Кордона. Фидель был назначен главнокомандующим новой армии. 8 января Фидель вошел со своим отрядом в Гавану.

Капитан Повстанческой армии Антонио Нуньес Хименес описывает триумфальное вступление Фиделя Кастро во главе партизанской колонны им. Хосе Марти в Гавану 8 января 1959 года, которое он наблюдал вместе с Эрнесто Гевара в бинокль со стен военной крепости «Ла Кабанья»: «Народ восторженно приветствует едущего на джипе впереди колонны Главнокомандующего Фиделя Кастро».

«Под перезвон бронзовых старых колоколов Гаваны люди кричали: «Фидель! Фидель! Фидель!», не умолкали гудки пароходов и фабрик».

«Наблюдая за этой сценой, мы думаем о том, что за пять веков истории Кубы Фидель — первый кубинец, который победоносно и без иностранного покровительства въезжает как освободитель в столицу республики».

Позже Фидель скажет: «…Мы в первую очередь опираемся на простой народ, т. е. на рабочих и крестьян… Судьбы родины и революции находятся в руках рабочего класса».

Вечером 8 января Фидель Кастро выступил с речью в «Кампо — Колумбия».

Хименес вспоминает: «Величие Фиделя открылось еще раз в этот вечер 8 января 1959 года. В его обращении к нации не прозвучало ни одного выпада против тех, кто потерпел поражение, ни одной фразы, которая могла бы ранить достоинство слушающих его солдат и офицеров».

Фидель тогда сказал: «Говорить правду — первейший долг каждого революционера. Обманывать народ, пробуждая в нем иллюзии, всегда чревато наихудшими последствиями, и я думаю, что народ надо настораживать против излишнего оптимизма».

В своей речи в «Колумбии» Фидель выдвинул тезис: «народ — самый прочный бастион процесса исторических перемен… Ни один генерал не может сделать больше, чем народ; ни одна армия не способна сделать больше, чем народ…»

Хименес свидетельствует: «В этом месте своей речи Фидель поворачивается к Камило и спрашивает его с улыбкой, полной доверия:

— Правильно я говорю, Камило?

— Правильно, Фидель, — отвечает майор Сьенфуэгос.

Народ аплодирует и кричит:

— Да здравствует Камило!»

В тот же вечер Фидель выступая по гаванскому телевидению, сказал: «Ибо войны выигрывают не те, у кого есть только оружие, а те, кто руководствуется высокой моралью, разумом и защищает справедливое дело».

На пресс–конференции 22 января 1959 г. Фидель заявил: «Дело в том, что мы верим, что историческим событиям предшествует появление новых идей, — мы придаем идеям большее значение, чем силе, — и потому считаем, что внесем заметный вклад в борьбу угнетенных народов, показав им, что все разговоры о непобедимости диктатур — ложь и единственное, что должны делать народы, — это решиться покончить с ними. А так как народы больше всего стремятся к свободе, то я убежден, что примеру Кубы последуют и другие. В этом смысле мы действительно подали пример».

«У меня есть одна мечта — и я думаю, что это мечта всех латиноамериканцев, — добиться чего–то большего: увидеть всю Америку единой, — продолжал он. …Она может навсегда превратиться в единую силу, как это и должно быть, поскольку у нас одна кровь, один язык и одни чувства…

Правда состоит в том, что Боливару поставили много памятников, но слишком мало внимания уделяют его идеям».

Впоследствии он скажет, что битва кубинского народа за освобождение началась отнюдь не 26 июля. «Возобновился, — подчеркивал он, — героический марш, предпринятый в 1868 году Сеспедесом и продолженный выдающимся человеком, чье столетие отмечалось как раз в том году (1953 г.), духовным отцом Монкады — Хосе Марти».

«Марти, самый благородный из всех кубинцев, сказал, что «вся слава мира умещается в одном кукурузном зерне». И в этих словах заключается великая правда. Люди борются из желания сделать добро, ибо в этом и состоит назначение человека — в борьбе за преодоление себя, за нечто высшее, за то, чтобы не покоряться обстоятельствам».

Рауль Кастро позже настаивал: «Войну выиграл народ. Мы, «Движение 26 июля» и Повстанческая армия, были лишь стартером, который привел в движение большой мотор революции».

Он вспоминал: «В период, предшествовавший штурму Монкады, Фидель Кастро говорил: необходимо запустить малый мотор, который поможет привести в действие большой мотор масс. Таким малым мотором должно было стать воздействие Монкады, с самого начала воспринимавшееся как искра, от которой пробудится народ и разгорится пламя войны против угнетателей. Через три года эта линия продолжится экспедицией «Гранмы» и образованием первого партизанского ядра в Сьерра — Маэстре».

Однажды, как свидетельствует Хименес, Фидель пошутил среди друзей: «Если бы я знал английский, я совершил бы революцию в Соединенных Штатах».

11 января 1959 г. Советский Союз признал новое правительство революционной Кубы.

1959 год был объявлен на Кубе «Годом освобождения». Временное правительство руководствовалось Конституцией 1940 г. и «Основным законом» 1959 г. 16 февраля Миро Кордона подал в отставку, за 45 дней он не подписал ни одного из революционных законов. Премьер–министром был назначен Фидель Кастро.

Хименес свидетельствует: «Подобно артиллерийской батарее, огонь которой направлен на устаревшие буржуазные привычки и капиталистические структуры, Совет Министров, возглавляемый Главнокомандующим, начинает выстреливать законы, декреты и указы, выбивавшие почву из–под ног у эксплуататоров, которые стремились выжить, рядясь, порой в революционные одежды». Как верный ученик Хосе Марти, Фидель утверждает собственным примером его мысль о том, что «первым законом нашей революции должно стать абсолютное уважение кубинцев к достоинству каждого человека».

17 февраля Фидель на расширенном заседании Совета Министров заявил:

«Необходимо, чтобы государственная машина работала бесперебойно, если мы хотим осуществить революционную программу».

Одним из первых законов стал Закон № 87 против незаконного захвата земель и о конфискации незаконно присвоенного государственного имущества. Затем последовал переход под контроль правительства американской электрокампании, снижение тарифов на электроэнергию и телефон. Было создано Управление по восстановлению лесов. Сформирован новый государственный аппарат. Были сокращены расходы бюджета на содержание Президентского дворца. Бывшие военные казармы превратились в школьные городки, началось строительство школ в сельской местности. В провинции Ориенте был основан университетский центр.

Приоритетная программа правительства — продолжение революции: аграрная реформа, пресечение контрреволюционной деятельности. Оно приняло постановления о повышении заработной платы рабочим и служащим. Закрыло игорные дома и провело реформу лотереи, одного из самых жульнических предприятий страны. Были пересмотрены договоры с США. Была начата широкая кампания по ликвидации неграмотности. Эта политика правительства была поддержана социалистической партией во главе с Хуаном Моринельо.

Для проведения аграрной реформы была создан Национальный Институт Аграрной реформы (ИНРА) во главе с Антонио Нуньесом Хименесом. Хименес вспоминает: «Стратегия, выработанная Фиделем, предусматривала, во–первых, проведение широкой кампании по разъяснению необходимости осуществления аграрной реформы на Кубе. Главнокомандующий верил, что воля народа вынудит все оппозиционно настроенные элементы из Революционного правительства подписать соответствующий закон. А во–вторых, он укреплял ИНРА как мощный противовес официальной власти».

Фидель еще надеялся провести аграрную реформу в рамках буржуазно–демократической революции: «ИНРА — это революция, воплотившаяся в органах власти, так же как закон об аграрной реформе — это революция, воплотившаяся в законе».

В феврале он вновь встретился с американским журналистом Гербертом Мэтьюзом, который первым взял у него интервью в Сьерра — Маэстра.

В это время «Главнокомандующий» был озабочен тем, чтобы дать общее и политическое образование солдатам Повстанческой армии, многие из которых были просто безграмотны.

16 марта 1959 г. в речи в университете Санта Клары Фидель говорил: «Наступит день, когда народ Кубы, в конце концов, получит то, чего он заслуживает, ощутит результаты своей долгой борьбы, будет вознагражден за всех сыновей, погибших за родину, начиная с 1868 года и кончая 1958 годом, и мы перестанем быть несчастными…»

В связи с этим на пресс–конференции 25 марта он заявил:

«Проблема расовой дискриминации, к сожалению, является одной из наиболее сложных и трудных, с которыми сталкивается революция…»

Как вспоминает Хименес, когда Фидель говорил с крестьянами района Сьенага–де–Сапата, изолированного от цивилизованного мира в болотах, о перспективе аграрной реформы, как важнейшем завоевании революции, один крестьянин его спросил: «Это очень хорошо, только скажите, пожалуйста, а эту «перспективу» можно отваривать вместе с рисом, как фасоль?»

Фидель на вертолете, на джипе и пешком посетил самые отдаленные районы острова, куда он попал впервые. На одном из крестьянских митингов он заявил: «Хочу сказать совершенно определенно, что я полностью на стороне крестьян и против латифундистов. С латифундистами надо покончить. …Ни один латифундист не должен питать никаких иллюзий. Система латифундий в нашей стране уже не имеет ни малейших шансов на сохранение…»

По свидетельству Хименеса, «выдающуюся» роль в работе комиссии для подготовки Закона об аграрной реформе сыграл Че Гевара., который, наблюдая, как 17 мая 1959 г. Фидель в деревне в горах Сьерра — Маэстра подписывал Закон об аграрной реформе, воскликнул: «Сегодня подписано свидетельство о смерти латифундии. Никогда не думал, что я испытаю такое чувство гордости и удовлетворения некрологом пациенту, которому я помог умереть».

Позже в своей книге «Партизанская война» Че напишет: «В ходе войны противоречия будут обостряться, настанет такой момент, когда многие люди, относившиеся к революции с известной симпатией, перейдут на противоположную сторону и первыми выступят против народных сил. Тогда партизан обязан действовать решительно. Он должен превратиться в знаменосца народного дела и сурово карать каждого предателя».

Саботаж аграрной реформы со стороны буржуазии и правительства. Фидель позже скажет: «это было консервативное правительство». 7 июня 1959 г. провинциальная ассоциация скотоводов Камагуэя заявила, что отвергает закон об аграрной реформе, объявляет саботаж в обеспечении городов продуктами. Фидель отправился в провинцию (г. Баямо), выступил по местному телевидению: «Безусловно, — это их право, но мы применим и наше право. Ни у кого не может быть сомнений, что мы не допустим покушения на экономику страны, покушения на экономику народа. Они хотят вызвать голод, чтобы затем всю вину за это возложить на революцию. Мы не допустим, чтобы народ голодал…»

Фидель отдал приказ военному комиссару Камагуэя Уберто Матосу взять под контроль все фермы крупного рогатого скота.

«Революция пришла в Камагуэй, и это, естественно, еще более обострило классовую борьбу в провинции, являющейся оплотом латифундизма на Кубе, — пишет Хименес. — Вскоре станет ясно, кто есть кто; станет ясной роль латифундистов…, станет ясным и подлинное лицо Уберто Матоса».

По телевидению выступил оппозиционный политик Варона, который заявил, что закон противоречит Конституции 1940 года: «Я думаю, что, проведя у власти пять месяцев с небольшим, Революционное правительство должно определить срок действия своих полномочий».

От имени Ассоциации сельских поместий и табаководов Пинар–дель–Рио Феликс Фернандес Перес заявил на страницах газеты «Авансе»:

«Ошибается тот, кто думает, что мы упрямы. Мы хотим и стремимся к справедливым решениям, но мы никогда не согласимся — и об этом мы уже заявляли неоднократно — с тем, чтобы нас лишили средств к существованию. Правильно говорит доктор Фидель Кастро, что наши титулы всего лишь бумажка. Но и конституция не больше чем простая бумажка. Ее сила в том, что она означает для всех граждан, которые могут жить нормально лишь тогда, когда все положения конституции, направленные в их защиту, уважаются правителями, обязанностью которых является, во–первых, выполнить их, а во–вторых, заставлять других делать это».

Правительство США в официальном послании через американского посла на Кубе выразило «свою глубокую озабоченность, вызванную тем, что новый закон об аграрной реформе не предусматривает незамедлительной соответствующей компенсации американским вкладчикам».

Фидель ответил по телевидению:

«…Мы знали и знаем, что впереди у нас длительная борьба. Впереди еще трудности, дезертирство и предательство, как это было и тогда, когда в один прекрасный момент нас стало меньше, чем первоначально высадилось на берег. Так может случиться и на этот раз. Наверняка многие из крыс, забравшиеся на корабль во время штиля, побегут с него, когда борьба станет тяжелой. Нас это только радует, потому что эти дезертиры не принадлежат революции. Они оппортунисты, присоединившиеся к ней после победы…»

Выступая в телевизионной программе «Перед лицом прессы», Фидель в ответ на заявление президента США Д. Эйзенхауэра («он бы не хотел, чтобы его вмешательство в дела карибских стран воспринималось как возвращение к «долларовой дипломатии») сказал:

«Ни один народ, ни одна организация в мире не имеют права предпринять такие шаги, которые хоть в чем–нибудь ущемили бы наш суверенитет и наше достоинство. Нет ни у кого, ни у одной страны, ни у одной организации такого права, чтобы вмешиваться — под любым предлогом — во внутренние дела нашей родины.

«Лучше умереть стоя, — как говорил Марти, — чем жить на коленях!»

Куба знает свои права, и она ни перед кем не встанет на колени. Вот почему нам безразлично, что замышляют и что планируют другие».

На вопрос о коммунизме на Кубе Фидель ответил:

«Послушайте, по вопросу о коммунистах все очень ясно: наша позиция ясна и определённа. Я уже говорил о ней вполне однозначно. Дело в том, как я считаю, было бы нечестно, если бы мы начали кампанию обвинений и нападок против коммунистов лишь ради того, чтобы нас самих не обвиняли в коммунизме. Так не поступает честное правительство! Так не поступают честные люди»!

В июне 1959 г. бежал заграницу Педро Луис Диас Ланс, освобожденный накануне от должности командующего ВВС Республики. В США он выступил в подкомитете американского Сената с обвинениями против Кубы. Из письма Диаса Ланса Фиделю: «…Полагаю, что все эти действия, направленные против меня, объясняются тем, и только тем, что я всегда выступал против позиции, позволяющей коммунистам занимать высокие посты в Повстанческой армии и в правительственных учреждениях».

17 июля Фидель подал в отставку с поста премьер–министра. Последовала всеобщая забастовка, которую поддержала армии. В Гаване прошла массовая демонстрация: «Фидель будет премьер–министром!», «С Фиделем до конца!», «Фидель! Куба нуждается в тебе».

Фидель выступил по телевидению. После этого Президент Уррутия подал в отставку.

С этим был связан инцидент с самолетом, на котором тайно были вывезены скрывавшиеся до этого в чилийском посольстве батистовцы. Самолет по техническим причинам вынужден был вернуться в гаванский аэропорт, где, по приказу Уррутия, батистовцы были арестованы. Фидель приказал отправить арестованных вновь в посольство Чили, избежав тем самым дипломатического скандала. При снижении зарплаты всем министрам революционного правительства Уррутия оставил себе ставку диктатора Батисты (9 тысяч долларов в месяц) и потребовал выплаты ему жалования члена Верховного Суда за время эмиграции. Приобрел роскошный особняк за 35 тысяч долларов…

18 июля преобразованный Совет министров избрал президентом Освальдо Дортикоса Торрихоса, юриста, лидера «Движения 26 июля» в г. Сьенгфуэгосе. Министром вооруженных сил назначен Рауль Кастро, министром иностранных дел — Рауль Роа, президентом Национального банка — Эрнесто Гевара.

25 июля в Гавану вошел конный отряд крестьян, свыше десяти тысяч всадников, во главе с Камило Сьенфуэгосом.

26 июля Фидель выступил на площади Хосе Марти с крыши Национальной библиотеки.

«Это народ, который не запугать, это — правительство, которое не запугать… Мы являемся правительством, которое прислушивается к тому, что думают внутри страны. Нас может беспокоить и то, что думают за её пределами, но нам совершенно безразличны все те кампании, которые разворачивают против нашей революции враждебные ей элементы. …Мы правительство, которое присушивается к мнению своего народа».

Как свидетельствует Хименес, на одном из совещаний по аграрной реформе Фидель сказал:

«Нужно подготовить людей к восприятию идей коммунизма, хотя этот вопрос лишь затронут в законе об аграрной реформе».

Выступая перед учителями, Фидель говорил:

«Для того чтобы защитить революцию, нам нужен народ. Мы мечтаем, что настанет такой день, когда на нашей родине будет больше школ, чем казарм, больше учителей, чем солдат. Но когда надо будет встать на защиту отечества, то поднимутся не только солдаты революционных вооруженных сил, не только повстанцы, но и весь народ встанет на защиту своей родины…»

Из выступления Фиделя на крестьянском митинге в Санта — Кларе 24 июля 1959 г.:

«Сегодня после этого митинга я еще больше поверил в народ, еще больше укрепился в своей вере в бессмертную судьбу нашей родины, в счастливое и радостное будущее нашего народа. И потому что это наш народ такой страны, потому что у нас любой человек перестал быть сам по себе, а стал частичкой единой родины, где люди перестали существовать как индивидуумы, а существуют как нация и как народ…»

Активизируется внутренняя и внешняя контрреволюция. В апреле и августе были раскрыты заговоры контрреволюционных организаций. В Гаване произошла серия террористических актов. Весной в Нью — Йорке начала свою деятельность эмигрантская организация «Белая роза» во главе с Рафаэлем Диасом Банартом, Нуньесом Портвондо, Хосе Педрасом. Пследний затем возглавил «Кубинскую антикоммунистическую армию», формировавшуюся в Доминиканской республике. В июле провалилась попытка США создать в Совете ОАГ специальный комитет для защиты стран Карибского бассейна от «международного коммунизма». В августе подавлены мятежи в городах Тринидад и Сьенфуэгос. 9 августа радио Санто — Доминго передало сообщение о вторжении на Кубу отрядов «освободителей» в районе г. Тринидад. В американской печати была поднята шумная кампания. На самом деле революционное командование разыграло инсценировку «мятежа», в результате которой был захвачен двухмоторный самолет с восемью батистовцами и оружием.

Как пишет Хименес: «В середине лета 1959 года достигла накала антикоммунистическая и антисоветская кампания, развернутая американским империализмом и кубинской буржуазией против нашей революции, против отдельных революционных руководителей, которых обвиняли в том, что они–де тайно связаны с советским руководством».

Ответ Фиделя: «Кубинская революция лишь географически отделена от Советского Союза».

16 октября 1959 г. Камило Сьенфуэгос встретился в гостинице «Гавана — Ривьера» с советским журналистом (ТАСС) Александром Алексеевым. Встреча Фиделя с журналистом состоялась позже в здании ИНРА, и он заявил о готовности установить с СССР торговые отношения, и пригласил А. И. Микояна, находившегося вместе с советской промышленной выставкой в Нью — Йорке, посетить Кубу. От вопроса об установлении дипломатических отношений Фидель тогда уклонился. Впоследствии Алексеев стал первым советским послом на Кубе.

В конце сентября 1959 года на Кубе высадилось несколько вооруженных групп, сформированных из бывших батистовских солдат для захвата аэропорта Баракоа в провинции Ориенте с целью подготовки вторжения войск доминиканского диктатора Трухильо. Одновременно контрреволюционные банды, направленные ЦРУ, развернули действия в горах Сьерра–де–лос-Органос. Контрреволюционеры совершали преступления, переодевшись в форму повстанческой армии. Под командованием Камило Сьенфуэгоса была проведена операция «Чистка» по уничтожению этих банд.

Перед первым выпуском офицеров в «Сьюдад Либертад» Камило сказал: «Не стоит забывать, что, хотя мы военные, мы не только военные. Мы — частица народа в военной форме…»

21 октября Диас Лиас, бежавший ранее в США, сбросил бомбы над Гаваной и положил начало авиабомбардировкам острова. В это время командующий округом в Камагуэйе Уберто Матос направил Фиделю «личное» письмо с просьбой об отставке. Копии письма были распространены среди офицеров гарнизона и других руководителей провинции, а также попали в печать. Основное содержание письма сводилось к требованию определить идеологическую направленность революции («Куда Фидель ведет революцию?»).

26 октября в Гаване прошел многотысячный митинг в поддержку правительства Фиделя.

На митинге присутствовали лозунги: «Уберто Матос не заслуживает суда! Мы требуем его публичного расстрела. Пусть это будет хорошим уроком для других предателей!», «Расстрел — контрреволюционерам!», «Учение Фиделя — источник света для Америки!», «Разгромим контрреволюционеров!», «Сэкономим патроны на предателях и отщепенцах! Вешать их на площадях!»

На митинге выступил Камило: «Как непобедимая вершина Туркино, высоко сегодня и будет высокой всегда поддержка кубинским народом революции, совершенной для народа Кубы…

И пусть не думают враги революции, что мы остановимся, пусть не думают те, кто посылает на нас самолеты и управляет ими, что мы встанем на колени и склоним перед ними головы. На колени мы встанем и склоним свои головы только один раз — в тот день, когда мы почтим память двадцати тысяч кубинцев, павших за счастье своей родины, и скажем им: «Братья, революция совершилась, вы пролили свою кровь не зря!».

Фидель на этом митинге говорил:

«Причина агрессии и предательства одна — революция; причина в том, что в нашей стране осуществляется революционный процесс, затрагивающий могущественные силы, которые не хотят мириться с революцией…

Революция — это не только мое личное дело, революция — это дело всего народа. Мы призваны именно выполнять волю народа. Необходимо защищать революцию, и в этом первое слово — народу…»

На его вопрос о возобновлении работы революционных трибуналов собравшиеся поднимают руки, в течение нескольких минут скандируют: «К стенке!».

Фидель закончил свою речь словами: «Вместе с народом мы клянемся: Куба победит или мы все погибнем! Сегодня, как никогда, звучат в наших сердцах слова гимна: «На бой, кубинцы! Родина гордится вами! Не страшитесь смерти, со славой погибнуть за родину — значит обрести бессмертие!»

В это время Хименес, выступая на Международном конгрессе по вопросам аграрной реформы, проходившем в Риме под эгидой ФАО ООН, выразил протест в связи с авиационной бомбардировкой американскими самолетами Гаваны 21 октября. МИД США ответил оскорбительной нотой МИДу Кубы. Эйзенхауэр заявил: «коммунисты ловят рыбу в мутных водах Кубы».

Эрнест Хемингуэй, приехавший тогда на Кубу, дал интервью прессе: «Я чувствую себя счастливым, возвратившись сюда, потому что я кубинец. Я не хочу, чтобы меня считали янки».

Фидель сам прибыл в Камагуэй, чтобы разобраться в ситуации. Затем он направил туда Камило, который арестовал Матоса. В речи перед военными частями региона он сказал: «…Нас спрашивают, куда мы идем? И мы отвечаем. Мы идем с этой революцией до конца, мы осуществим подлинную социальную справедливость. Мы вытащим крестьян и рабочих из нужды, в которых они находились… Гуманизм — это аграрная реформа. Гуманизм — это прекращение насилий. …Гуманизм — это чувство патриотизма, которое благодаря революции родилось первого января в сердцах каждого кубинца. Такова наша революционная доктрина».

Вечером 28 октября 1959 г. на двухместном самолете Сьенфуэгос вылетел из Камагуэйя в Гавану. Больше его никто не видел. Самолет в Гавану не прилетел. Поиски самолета ничего не дали. Официальная версия: неблагоприятные погодные условия.[2]

Хименес вспоминает о Камило Сьенфуэгосе: «Он высок, строен, с черной густой бородой; под широкими полями техасской шляпы сверкает его белозубая улыбка; он весь прямо светился заразительным весельем». Друг Камило Рауль Кастро сказал о нем: «…Он навечно остался в памяти народа как один из ваятелей наипрекраснейшего и наизначительнейшего социального творения — революции, освободившей человека от эксплуатации, давшей ему достоинство и уважающей его».

Фидель в речи 12 ноября 1959 года на траурном митинге сказал: «Люди, подобные Камило, вышли из народа и жили для народа. …Камило живет и будет жить в народе».

Эрнесто Гевара позже в книге «Партизанская война» напишет о своем друге:

«…Особенностью его характера была непринужденность обращения с людьми и глубокое уважение к народу. Мы порой забываем еще об одном качестве, которое было свойственно Камило: не оставлять без завершения дело рук своих. Такое ценное качество могут приобрести немногие. Еще Фидель сказал, что свою культуру Камило почерпнул не из книг. Он был человеком большого природного ума: народ избрал его среди тысяч других и поставил на высокий пост, ценя в нем смелость, упорство, ум и беспредельную преданность делу революции.

…Камило–партизан был человеком дела, оставившим неизгладимый след в кубинской революции. Он с теми, кто не дожил до наших дней, и будет с теми, кто еще придет. Вечно молодой и бессмертный Камило — это образ самого народа».

В посвящении Че задает вопрос: «Кто убил Камило?»

«Его убил враг, убил потому, что хотел его смерти… Наконец, его убил собственный характер».[3]

По воспоминаниям Хименеса, 7 декабря 1959 года, проводя третье Национальное совещание ИНРА, Фидель заявил: «…Если падет правительство, то оно падет вместе с нашими головами».

Хименес пишет: «Фидель прекрасно понимал, что многие даже радикально, по–революционному настроенные товарищи боялись слова «коммунизм»; они не боялись экспроприировать латифундистов и передавать земли народу; они без страха вступали в бой с империализмом и были готовы забрать всю власть у буржуазии, но развернутая янки в течение многих лет кампания выработала определенный условный рефлекс на слово «коммунизм».

Фидель, отвечая тем, кто пытался запугать «призраком коммунизма», тогда говорил:

«Я революционер, потому что всю свою жизнь я думал собственной головой, всю свою жизнь, я отказывался принимать чужую ложь. Я стал революционером в результате собственных размышлений, собственных дум, собственных наблюдений за реальностью».

Фидель подчеркивал: «Но мы должны были совершить революцию очень своеобразную, которая была делом не какой–то определенной партии. Вначале это была маленькая группка людей, поэтому можно сказать, что мы были тем стартером, который запустил гигантский двигатель народных масс. Так как сегодня в нашем государстве нет политической организации, единственное, что мы можем сделать, так это добиться того, чтобы государство располагало эффективным государственным аппаратом.

…Вооруженный народ — вот главный гарант революции. Грамотный, революционно образованный народ — вот главный гарант революции. Революционно сознательный народ — вот главный гарант революции — именно потому, что он вооружен. Нас должны объединять стоящие перед нами задачи и дело защиты революции. Вот, что должно служить нам опорой. Все остальное — чепуха».

В декабре проходил процесс над Уберто Матосом. С обвинением выступил Рауль Кастро.

«Был момент, особенно настороживший нас; это когда Уберто Матос под предлогом проникновения коммунизма начал прощупывать тех офицеров, которых он надеялся тихо, но в то же время и ловко завербовать себе в сообщники. …Подход был весьма ловким, естественно, он просто бросал нечто вроде «Рауль — коммунист», «Гевара — коммунист» и т. д.».

На эти обвинения Рауль ответил уклончиво: «Наши социальные идеалы мы черпали не из книг, а из повседневной жизни там, на той земле, где прошли первые годы нашего детства. …Мы пользовались богатством, которое не заработали своим потом, и не надо быть очень умным, чтобы понять, что этот социальный порядок несправедлив и лжив и когда–то должен быть изменен».

Фидель участвовал на процессе в качестве свидетеля. На вопрос прокурора он ответил: «Я даже не совсем уверен о том, что Уберто Матос имел какое–либо понятие о том, что такое настоящая революция». Он напомнил, что в Мексике их не считали «коммунистами». А сегодня газета «Диарио де ла Марина»: ссылается на Уберто Матоса, утверждавшего, что «налицо коммунистическое проникновение». Затем он напомнил, что реакционная печать постоянно обвиняла Рауля Кастро и Эрнесто Гевара в принадлежности к коммунистам и требовала их устранения из армии и правительства. «…Я хотел бы иметь дело с такими товарищами, как Че, какой бы пост он ни занимал», — заявил Фидель.

Матос, защищаясь, отрицал предательство, так как он и 14 офицеров подали в отставку в знак протеста против аграрной реформы. Фидель цитирует письмо Матоса к нему: «Я также думаю, что …всякий, кто имел бы смелость прямо говорить с тобой о проблеме коммунизма, должен уйти раньше, чем его выкинут». На заявление Матоса в письме: «Наш единственный и боевой народ ничего не достигнет, если не будет действовать на основе программы, которая в равной степени удовлетворит интересы и чаяния всех», Фидель ответил: «Внутри общества есть интересы, которые несовместимы». Отвечая на вопрос Матоса: «куда держит путь революция?», Фидель сказал: «Я попросту считаю, что мы, Революционное правительство, лишь выполняем то, что обещали народу, и не более того».

Фидель напомнил, что еще во время изгнания в Нью — Йорке он заявил: «Кубинский народ хочет чего–то большего, чем простая смена власти. Куба жаждет радикальных перемен во всех областях государственной и общественной жизни. Народу необходимо дать нечто большее, чем абстрактная свобода и демократия, нужно предоставить каждому кубинцу возможность достойного существования».

Матос был осуждён.

1960‑й год был объявлен «Годом аграрной реформы».

В феврале Кубу посетил А. И. Микоян в качестве заместителя председателя правительства. Было подписано соглашение о товарообмене. 20 мая были оформлены дипломатические отношения между Кубой и Советским Союзом.

29 июня был принят Закон о национализации нефтеперерабатывающих заводов. 6 июля американский президент Д. Эйзенхауэр издал распоряжение о сокращении квоты экспорта кубинского сахара. 6 августа вошел в силу Закон о национализации американских предприятий, в том числе горнорудных. 19 ноября США запретило экспорт на Кубу американских товаров и экономическую помощь латиноамериканским странам, оказывавшим Кубе содействие. 16–29 августа на Съезде министров ОАГ в Сан — Хосе (Коста — Рика) представитель США обвинил Кубу в нагнетании обстановки в Карибском районе, от имени Кубы выступал Рауль Роа. Советское правительство заявило о закупке кубинского сахара в объеме квоты, запрещенной США. В июне экономическая делегация Кубы во главе с Антонио Нуньсом Хименесом заключила в Советском Союзе соглашение о поставке Кубе нефти и нефтепродуктов, а также о культурном и техническом сотрудничестве.

4 марта 1960 г. в гаванском порту произошел взрыв на борту французского судна «Ла Кубр» с оружием и боеприпасами из Бельгии (еще осенью 1959 г. английское правительство под нажимом Вашингтона отказалось от выполнения договора о поставке закупленных Кубой 15 реактивных истребителей). Именно тогда на митинге во время похорон (при взрыве погибло 70 человек) Фидель Кастро впервые произнес: «Родина или смерть! Мы победим!»

Летом активизировалась контрреволюционная деятельность в горах Эскамбрай, которая началась с мятежа отряда под командованием «команданте» Элая Менойо, объявившего себя «Армией национального освобождения». Мятежный отряд (свыше 400 человек) был разгромлен к сентябрю.

2 сентября в Гаване состоялся многотысячный митинг, принявший «Гаванскую Декларацию», провозглашавшую суверенитет республики. В стране стали создаваться Комитеты защиты революции (КЗР). 26 сентября Фидель Кастро выступил на XV сессии Генеральной Ассамблеи ООН.

В опубликованной в 1960 году книге «Партизанская война» Че Гевара оценивал итоги первого года кубинской революции:

Прежде всего, он подробно остановился на теме «Защита завоеванной власти». Он говорил о необходимости преобразования новой армии, которая должна отличаться от партизанской армии («индивидуалистической», «вождистской»), вместе с тем сохранить принципы ведения партизанской войны. Затем перешел к анализу положения на Кубе, к ее «настоящему и будущему»:

«Более года прошло с того момента, когда в результате длительной гражданской вооруженной борьбы кубинского народа диктатор бежал из страны. Достижения нашего правительства в социальной, экономической и политической областях велики. И все же мы подвергнем их анализу, с тем, чтобы по достоинству оценить каждое мероприятие и показать народу подлинный размах революции на Кубе. Наша национальная — в основе своей аграрная — революция, хотя в ней и принимают активное участие рабочие и представители среднего класса (а в последнее время ее поддерживают и промышленники), приобретает значение не только для Латинской Америки, но и для всего мира. Она опирается на несокрушимую волю кубинского народа. Ее вдохновляют стоящие перед ней цели».

Че перечисляет меропрятия, проведенные революционным правительством, и замечает: «Люди, которые принимали Фиделя Кастро и всех тех, кто совершил эту революцию, за политиканов старого образца или за недалеких марионеток с единственным отличительным признаком — бородой, стали понимать, что происходит нечто более серьезное, идущее из самых глубин кубинского народа, и что их привилегиям очень скоро может прийти конец. Тогда–то руководителям победоносного партизанского движения стали приклеивать ярлык коммунизма, а слово «антикоммунизм» стало сплачивать всех «пострадавших» и лишившихся несправедливых доходов»

Сильным ударом по реакции стал закон об аграрной реформе, который имел исключительно большое значение для всего континента. «При всем этом аграрная реформа осуществляется в капиталистических условиях», — отмечает Гевара. Крестьянам, получившим землю, была предоставлена помощь специалистами, техникой, финансами. Были ликвидированы латифундии и ограничены доходы иностранных монополий.

«…Куба — это символ новой страны, Фидель Кастро — это символ освобождения».

Че Гевара был убежден в том, что «…колониализм мертв во всех странах мира или же находится в стадии умирания».

«…Латинская Америка стала колониальной вотчиной североамериканских монополий, «задворками собственного дома», смыслом их жизни на данном этапе и единственной возможностью ее поддержания. Если бы все латиноамериканские народы подняли знамя борьбы в защиту собственного достоинства, как это сделала Куба, то пошатнулись бы основы монополий; они вынуждены были бы смириться с новой политической и экономической ситуацией и навсегда расстаться со значительной частью своих прибылей. Но монополиям не по душе расставаться с ними, и кубинский пример — этот «дурной пример» национального и интернационального достоинства — распространяется на страны Латинской Америки. Каждый раз, когда какая–либо истерзанная страна бросает клич освобождения, — обвиняют Куб».

Допуская возможность агрессии, в том числе и со стороны какой–нибудь «карманной державы» типа Доминиканской республики, под предлогом войны против «коммунизма», Че рассчитывает на помощь ООН, предостерегая от повторения «корейского варианта».

«…Во всех странах мира миллионы протестующих против агрессии людей, повинуясь долгу международной солидарности, преградят путь несправедливой войне».

«Поэтому, как бы ни стремились монополии к устранению «дурного примера» Кубы, наше будущее лучезарно как никогда».

1961 год был провозглашен «Годом просвещения».

Продолжается экспроприация американских и кубинских частных предприятий. Национализируется внешняя торговля. Ускоренно проводится аграрная реформа. Военные казармы были превращены в школы. Развернулась кампания по борьбе с неграмотностью. Созданы Центральный совет планирования и министерство промышленности, (которое возглавил Эрнесто Гевара), министерства внутренней и внешней торговли, Национальный совет культуры и туризма.

2 января разорваны дипломатические отношения с США. Новый президент США Джон Кеннеди в марте 1961 г. объявил о создании для стран Латинской Америки «Союза ради прогресса».

15 апреля 1961 года самолеты, пилотируемые кубинскими контрреволюционерами, вылетев из Никарагуа, бомбили Гавану и другие кубинские города. В стране была объявлена мобилизация военных частей и милиции. Рауль Роа заявил протест в ООН. 16 апреля Фидель Кастро выступил на митинге на гаванском кладбище «Колон» во время похорон жертв бомбардировок, где объявил о социалистическом характере кубинской революции. Фидель заявил: «Товарищи рабочие и крестьяне, наша революция — это социалистическая, демократическая революция обездоленных, совершенная обездоленными для обездоленных. За нее мы готовы отдать жизнь!».

17 апреля на рассвете в бухте Кочинос на южном побережье острова с американских военных судов и при поддержке авиации началась высадка десанта. Военное вторжение на Кубу было подготовлено ЦРУ США (Ричард М. Биссел и Фрэнк Бендер) и осуществлено от имени «Кубинского революционного совета», который возглавил Миро Кордона. Подготовка «Бригады 2506» проходила в Гватемале, начиная с мая 1960 г., под руководством Мануэля Артиме. План «Плуто» («Хитрый») первоначально предполагал высадку отряда в районе г. Тринидад, где он должен быть поддержан мятежниками. 17 апреля отряд вторжения составлял 1350 человек во главе с Хосе Сан Романом. «Битва при Плайя Хирон» закончилась к вечеру 19 апреля разгромом высадившихся войск. Революционные войска, которыми руководил Че Гевара, потеряли 87 человек. 1200 человек контрреволюционного десанта попали в плен, вместе с Мануэлем Артиме и Сан Романом. Президент США Дж. Кеннеди сместил с поста директора ЦРУ Алена Даллеса. Глава СССР Н. С. Хрущев направил письмо протеста президенту США. Позже СССР присудил Фиделю Кастро Ленинскую премию мира.

1 мая в Гаване прошла четырнадцатичасовая демонстрация.

В июне были национализированы все частные школы, началось создание единой государственной системы образования, было введено всеобщее бесплатное образование. К 1961 году на острове было охвачено образованием 807 тысяч человек.

26 июля Кубу посетил Юрий Гагарин.

На Кубе были созданы Академия наук и Национальный институт спорта и отдыха. В августе состоялся съезд писателей и артистов. В мае — крестьянский конгресс положил начало сельскохозяйственному кооперированию.

26 июля была создана ОРО («Объединенные революционные организации»), куда вошли НСП, «Движение 26 июля», «Студенческий директорат».

В сентябре состоялся визит в СССР кубинской делегации, в которую вошли Освальдо Дортикос, Рауль Кастро, Блас Рока.

1962‑й год был провозглашен «Годом индустриализации» («Годом планирования»).

В этом году Куба была исключена из ОАГ. 22 января на VIII Консультативном совещании ОАГ выступил Освальдо Дортикос.

23 января в Гаване прошла конференция народов стран Латинской Америки (ОЛАС), принявшая Декларацию народов. 4 февраля состоялась вторая национальная ассамблея кубинского народа в Гаване, на которой была принята Вторая Гаванская Декларация.

22 марта руководство ОРО было преобразовано: Фидель Кастро стал первым секретарем, вторым секретарем стал Рауль Кастро, в руководство вошли Эрнесто Гевара, Освальдо Дортикос, Блас Рока, Э. Арагонес. Журнал «Социалистическая Куба» начал выходить с сентября 1961 г. Блас Рока возглавил редакцию газеты «Сегодня». В апреле был создан Союз молодых коммунистов.

В мае был принят план развития экономики страны на 1962–1965 гг.

Осень 1962 года разразился «Карибский кризис». Усилилась антикубинская кампания в североамериканской печати. 27 августа Рауль Кастро провел в Москве переговоры о поставке оружия. Эрнесто Гевара подписал соглашение о военной помощи Кубе. Концентрация американских войск во Флориде. США объявили о призыве резервистов. Мобилизация военных отрядов кубинских контрреволюционеров («гусанос»). Отказ Кубы от требования США порвать дипломатические отношения с СССР. Освальдо Дортикос выступил в ООН. Было принято соглашения о размещении на Кубе советских ракет среднего радиуса действия.

Дин Раск (госсекретарь США) в августе заявил, что Куба представляет угрозу для Западного полушария. В октябре США объявили об установлении военно–морской блокады Кубы. Американские войска в Европе и на Дальнем Востоке были приведены в боевую готовность. Заявление ТАСС. Переговоры в Нью — Йорке. А. Микоян и генеральный секретарь ООН У Тан побывали на Кубе. В ноябре Советский Союз вывез с острова ракеты и тяжелые бомбардировщики. США отменили военную блокаду Кубы.

В своей речи 26 июля 1973, в год двадцатилетия штурма «Монкады» Фидель задал вопрос: «Существовали или не существовали объективные условия для революционной борьбы? По нашему мнению, существовали. Существовали или не существовали субъективные условия? На основе глубокого всеобщего возмущения, которое вызвали переворот 10 марта и возвращение Батисты к власти, в обстановке социального недовольства режимом неограниченной эксплуатации, нищеты и бесправия обездоленных масс могли возникнуть субъективные условия, позволяющие привести народ к революции… Кубинская революция — это результат сознательного действия, сознательно увязанного с историческими законами человеческого общества».

«Хосе Марти символизировал мысль нашего общества, нашего народа в борьбе за национальное освобождение. Маркс, Энгельс и Ленин отождествляли собой революционную мысль в борьбе за социальную революцию. На нашей родине национальное освобождение и социальная революция соединились под боевыми знаменами нашего поколения».

Карлос Рафаэль Родригес (член ПБ КПК, в прошлом один из руководителей НСП) тогда признал: «Мы коммунисты того времени боролись в своей маленькой стране за ослабление глобального могущества империализма, однако среди нас преобладала мысль о том, что небольшие географические размеры Кубы, ее непосредственная близость к США при экономическом и военном неравенстве обеих стран не позволяют ей стать первой свободной страной Латинской Америки, тем более приступить к социалистической революции…»

Фидель позже говорил в одном из интервью: «Думаю, если бы мы ликвидировали Батисту в 1953 году, империализм раздавил бы нас, но потом, между 1953 и 1959 годами, в мире произошло очень важное изменение в соотношении сил». «…В то время (1953 г.) Советское государство было еще не таким сильным; нужно учитывать: Советское государство оказало нам решающую помощь, чего в 1953 году не смогло бы сделать».[4]

Фидель в интервью: «Каждая из принятых революцией мер развивала сознание. Народу начали объяснять все проблемы, стоящие перед страной, стали опираться на него. …Все преобразования народ связывал с социализмом. Люди стали говорить: если это социализм, то добро пожаловать социализму. Вначале принимается социализм, а потом начинается принятие марксизма–ленинизма…

…Суть дела в том, что антикоммунизм существовал лишь на поверхности. Он основывался на невежестве людей. А социалистические и коммунистические убеждения опираются на знания, на политическую грамотность. Ведь социализм сам по себе исключительно привлекателен. …Социализм и марксизм–ленинизм очень привлекательны не только с точки зрения своей теории, но и моральной силы… Словом, антикоммунизм был как бы лаком, наложенным на невежество людей, а социализм имеет глубокие корни, он заложен в сознании и культуре людей».

«На Кубе у нас, конечно, сложилось особое положение: во время войны мы не могли вести пропаганду за социализм и марксизм–ленинизм из–за международного положения — это привело бы к удушению революции американцами. Да и народ еще не был готов к этому, он не понял бы нас».

«Любопытно, что программу Монкады никто не обвинил в коммунизме или социализме. Но именно она привела нас на путь социализма».

Значительно позже Фидель Кастро на XXVI съезде КПСС скажет: «В этой битве за наш суверенитет, в наших постоянных усилиях обеспечить развитие социалистической экономики нам всегда оказывали братскую интернациональную помощь Советский союз, его народ, его коммунисты. Поэтому здесь на XXVI съезде КПСС, мы вновь хотим заявить о нашем чувстве вечной благодарности. Кроме того, мы выражаем признательность не только за то, что было сделано для нас, мы благодарим за то, что сделали эта великая страна и её великий народ для всего человечества».

Таким образом, кубинская революция эволюционировала от отправной точки партизанского восстания с неопределенной — «гуманистической», а, по сути, либерально–демократической, — программой к конечной цели «построения социализма», по исторической логике обстоятельств, в которых вынужден был развиваться революционный процесс на Кубе. Впервые в истории XX века идея «социализма» не предшествовала, а значит, не предопределяла, революционное движение, а явилась его закономерным следствием. Разумеется, здесь важную роль сыграла и «международная обстановка» вокруг Кубы. При чём, как в «негативном» (недальновидная позиция руководства США), так и в «позитивном» (своевременная реакция советского руководства) планах. Фактически США толкнули Фиделя в объятия СССР! Можно сказать, что «социалистический» выбор Фиделя был сознательным. Не следует забывать, что он вступил в политику членом «ортодоксальной» фракции Социалистической партии Кубы, т. е. ещё в юности был хорошо знаком с марксизмом. Был ли Фидель коммунистом? Нет! Союз с СССР (и соответственно, с КПСС) был для него вынужденным. Но он принял единственно правильное в той ситуации решение. Без поддержки «социалистического лагеря» кубинская революция была бы задушена в зародыше. Но этот выбор радикально изменил характер самой кубинской революции и имел серьёзные для страны последствия.

Глава вторая

РЕВОЛЮЦИЯ В РЕВОЛЮЦИИ? (РЕЖИ ДЕБРЕ)

Книга «Революция в революции?» вышла в 1967 г. в Гаване (в том же году — в Нью — Йорке), и сразу сделала известным имя французского журналиста Режи Дебре как «левого теоретика» латиноамериканской революции. Между тем содержание этой книги составляет, прежде всего, политическая концепция и революционный опыт Эрнесто Че Гевары. Книга появилась тогда, когда Че находился в Боливии. Она явно замышлялась как его политический «Манифест», (на что есть прямой намек в конце книги). Можно утверждать, что Режи Дебре, никому не известный до этого двадцатипятилетний университетский преподаватель философии из Франции, стал «литературным псевдонимом» Че.

В книге Дебре анализируется стратегия и тактика революционного движения в Латинской Америке на основе опыта кубинской революции, и проводятся параллели с «Октябрьской революцией» в России и революционной партизанской войной в Китае и во Вьетнаме. Чаще всего цитируемый автор — В. И. Ленин (его работы «Что делать?» и «Государство и революция»). Главная задача автора — объяснить значение феномена кубинской революции для Латинской Америки, победа которой, по мнению автора, означала революционный переворот в классической «марксистско–ленинской» теории революции: «революцию в революции».

Предваряя книгу вступлением: «Кубинская революция уже не может повториться в Латинской Америке…», — Дебре рассуждает так: «Эта фраза в устах латиноамериканских военных превратилась в некое опасное клише». Те, кто пытаются доказать, что кубинская революция не может уже повториться из–за изменений, которые произошли в соотношении сил на континенте, игнорируют то, что есть в своей основе кубинская революция. Прежде всего, представление о ней преднамеренно сводится к некой легенде о высадившихся на берег и выживших двадцати человеках, число которых умножилось, неизвестно как, в мгновение ока. Сложная реальность кубинского повстанческого процесса не имеет ничего общего с этой волшебной сказкой. «Определенная манера шумно аплодировать легенде фиделевского восстания» скрывает пренебрежение к его «основополагающим урокам».

Сам Че Гевара в своей книге «Партизанская война» оценивал победу Кубинской революции следующим образом:

«Победа кубинского народа над диктатурой Батисты была не только триумфом, весть о котором подхватили информационные агентства всего мира, Эта победа опрокинула устаревшие представления о народных массах Латинской Америки, наглядно продемонстрировав способность народа путем партизанской борьбы освободиться от правительства, которое его угнетает. …Мы считаем, что из опыта кубинской революции следует извлечь три основных урока для революционного движения на латиноамериканском континенте: …Народные силы могут победить в войне против регулярной армии; не всегда нужно ждать, пока созреют все условия для революции: повстанческий центр может сам их создать; в слаборазвитых странах американского континента вооруженную борьбу нужно вести главным образом в сельской местности.

…Иными словами, надо ясно показать народу, что борьбу за социальные требования невозможно вести лишь мирными средствами. Ведь мир нарушается именно эксплуататорскими силами, которые незаконно удерживаются у власти.

…В этих условиях недовольство народа принимает все более решительные формы и размах и выливается в сопротивление, которое в определенный момент приводит к началу борьбы, вызванной действиями властей.

…Там, где правительство пришло к власти более или менее демократическим путем (пусть даже при этом дело и не обошлось без фальсификации) и где поддерживается, по крайней мере, видимость конституционной законности, возникновение партизанского движения исключено, поскольку еще не исчерпаны возможности борьбы мирными средствами.

…Третий урок кубинской революции имеет главным образом стратегическое значение и должен привлечь внимание тех, кто намерен, руководствуясь догматической точкой зрения, сконцентрировать борьбу масс в городах, совершенно забывая об огромной роли сельского населения в жизни всех слаборазвитых стран Америки».

Дебре считает, что необходимо «освободить прошлое от настоящего». Он пишет: «Мы никогда полностью не являемся современниками нашего настоящего. История продвигается замаскированной: вступает в действие под маской предшествующей сцены, и мы уже не узнаем ничего в пьесе. Каждый раз, как занавес поднимается, надо связывать заново нити сюжета. Это вина, безусловно, не истории, а нашего видения, отягощенного воспоминаниями и усвоенными образами. Мы видим прошлое, наложенным на настоящее, хотя это настоящее есть революция».

В Латинской Америке кубинская революция была пережита и осмыслена посредством старых

«каталогизированных» и «освященных» историей схем. Поэтому «полученный удар» был «амортизирован». Сегодня начинается новое постижение «кубинского урока».

«Кроме всего прочего, кубинская революция напомнила, в первую очередь, что социалистическая революция есть результат вооруженной борьбы против вооруженной власти буржуазного государства. Этот старый исторический закон, если угодно, стратегического порядка был наполнен вначале уже известным тактическим содержанием». На каждом континенте вооруженная революционная борьба имеет специфические условия, но они не являются ни естественными, ни очевидными. В каждом случае необходимы годы для их обнаружения и осознания.

Дебре утверждает, что Фидель не читал военных трудов Мао — Дзедуна до того, как высадился на Кубе. «Как известно, Фидель нашел у Марти свое основополагающее политическое вдохновение, усиленное и откорректированное, еще до Монкады, идеями Маркса и Ленина. У этого последнего, основной интерес представляли идеи, содержащиеся в «Государстве и революции», где уничтожение старого государственного аппарата и его репрессивных средств превратилось в революционную аксиому». Но Дебре также отмечает, что его «истоки военного вдохновения были другие», в том числе и «По ком звонит колокол» Хэмингуэйя.

Здесь Дебре явно упрощает интеллектуальный имидж Фиделя.

В опубликованной защитной речи Фиделя Кастро («История меня оправдает») на суде над ним после поражения штурма казарм «Монкада» (1953 г.) он представил проблему государства в истории политической мысли в цитатах: от мыслителей древних Индии, Греции и Рима до философов французского Просвещения. «Право на восстание против деспотизма, господа судьи, было признано приверженцами всех учений, всех идей и всех верований, начиная с глубокой древности и до настоящего времени», — заявил Фидель. Он напомнил Декларацию независимости Америки (1776), французскую Декларацию прав человека.

Так что политические взгляды Фиделя сформировались на серьезной философской основе. Кастро — это интеллектуальный политик.

Но Дебре прав, когда указывает, что революционная война в Латинской Америке имеет очень специфические, глубоко отличные условия развития, которые нельзя обнаружить иначе, как отталкиваясь от своего собственного опыта. Он обращает внимание на то, что многое об освободительной войне в Америке понимается через биографию Симона Боливара, у которого самым ценным личным качеством было упорство. За четыре года пять раз изгнанный с американской земли, разбитый, осмеянный, одинокий, он пять раз возвращался, вплоть до первой победы, с упрямством, которое принималось за сумасшествие. Тот же урок упорства продемонстрировал Фидель Кастро, который не один раз оказывался на грани поражения.

«Неудачи, испытанные революционным движением в Латинской Америке, являются, поистине, незначительной вещью, если измеряются периодом времени, который есть пролог больших завтрашних войн, если принимать в расчет, что немного прошедших лет соответствуют тому периоду старта и объединения, которые прошли все революции вначале».

Дебре говорит о необходимости «исправления шага без изменения направления марша», корректировать тактику без отказа от верной стратегии и от принципов. «Для революционера поражение есть трамплин. Теоретически более значимый, чем триумф: он аккумулирует опыт и знание».

Исторически Куба придала ускорение вооруженной революции в Латинской Америке. «Неважно, каким будет результат борьбы сегодня. Неважно для конечного результата, что одно или другое движение будет временно разгромлено».

В «Партизанской войне» Че писал:

«Партизанская война, являясь основой борьбы народа за свое освобождение, имеет много особенностей, но основная её особенность всегда одна и та же — стремление к свободе. Очевидно — и об этом немало писали, — война подчиняется ряду определенных научных законов, и те, кто отрицают их, терпят поражение. Партизанская война как один из этапов обычной войны должна подчиняться тем же законам. Однако в силу своего специфического характера она подчиняется, кроме того, ряду своих законов, которым также необходимо следовать, чтобы действовать успешно. Естественно, что географические и социальные условия страны определяют особый характер и формы, которые примет партизанская борьба в каждом отдельном случае, но основные ее законы действуют постоянно».

Че в своей книге так определял сущность партизанской войны «на основе опыта кубинской революции»:

«На первых порах существует более или менее вооруженная, более или менее сплоченная группа, которая скрывается в наиболее труднодоступных районах. Ее связи с крестьянами весьма ограниченны. В один из моментов группа проводит свою первую удачную операцию. Она становится популярной в округе. И тогда к ней присоединяются безземельные и малоземельные крестьяне, а также принадлежащие к другим классам молодые люди, увлеченные высокими идеалами. Теперь уже группа более смело передвигается по населенным местам, расширяет связи с тамошними жителями, предпринимает новые налеты, всякий раз исчезая после этого. Та же группа совершает внезапные налеты на колонну противника и уничтожает ее авангард. Тем временем к группе присоединяются всё новые и новые люди. Она численно растёт, но организационно остаётся неизменной. Действия её становятся всё более и более смелыми, они проводятся теперь в районах с ещё большим населением».

Любая военная «линия», как утверждает Дебре, зависит от политической «линии», которая ее выражает. Но импортируемые политические схемы очень плохо приспособлены к историческим условиям, которые очень отличаются от тех, при которых эти схемы зародились. Таковы концепции «вооруженной самозащиты», «вооруженной пропаганды», «партизанской базы» и, в конце концов, «подчинения партизанской войны партии».

Дебре начинает свой анализ стратегии и тактики латиноамериканского революционного движения с концепции «вооруженной самозащиты».

«Самозащита» часто приводит к большим жертвам, к «расточительности героизма», и «ведет в никуда». «Партизанская война похожа на крестьянский мятеж, как Маркс — на Сореля». В Латинской Америке «самозащита» не может быть самодостаточной. «Зона самозащиты» не может пониматься как регион, где «народные силы» пытаются защищаться от атак врага, в то время как внешняя к зоне территория остается спокойной. «Если так произойдет, очаг будет локализован, окружен и разбит, по меньшей мере, это произойдет на первой фазе народной войны…»

Че в «Партизанской войне» о партизанской стратегии писал:

«В военной терминологии под стратегией подразумевается изучение и определение намеченных задач по ведению войны и военных действий, принимая во внимание общую военную обстановку, и разработка на этой основе общих форм и способов для решения данных задач».

Определив степень важности намеченных задач, и проанализировав их, нужно разработать план мероприятий для достижения конечной цели. При этом необходимо учитывать непредвиденные обстоятельства, которые могут возникнуть в ходе войны.

На первом этапе борьбы главное для партизан заключается в том, чтобы не дать себя уничтожить; день за днем партизанам, объединенным в партизанские отряды, будет все легче приспосабливаться к новому образу жизни. Таким образом, им будет легче скрыться, сбить со следа противника, брошенного на преследование партизанского отряда. После того как данная цель достигнута, нужно занять неприступные для противника позиции и добиваться того, чтобы противник отказался от намерения атаковать отряд, постепенно изматывать, ослаблять его силы, брошенные в первый момент против партизан в места, наиболее близкие к очагам активной борьбы. А затем, проникая в глубь территории противника, совершая налеты на его коммуникации, атакуя, а, также, не давая ему покоя в районах боевых действий на его основных базах, нужно преследовать, насколько позволяют возможности партизан.

Наряду с созданием органов по изучению нынешних и будущих районов боевых действий нужно вести интенсивную работу среди населения, объясняя причины и цели революции, пропагандируя ту непреложную истину, что, в конечном счете, народ непобедим. «Кто не постиг этой истины, не может быть партизаном», — считает Че Гевара.

Все это предполагает расширение территории, на которой действуют партизанские отряды. Но никогда не следует добиваться чрезмерного расширения этой территории. Нужно всегда сохранять надежную базу для развертывания боевых действий и укреплять ее в ходе войны. Нужно использовать все формы политической работы среди населения, проводить в жизнь мероприятия, направленные против непримиримых врагов революции и в пределах этого района совершенствовать такие оборонительные средства, как, например, траншеи, «миновзрывные заграждения», различные коммуникации.

Когда партизанский отряд достигнет достаточной огневой мощи и численного состава, следует заняться формированием новых групп. Это похоже на пчелиный улей, который в определенный момент выпускает новую матку, и та, с частью роя, отправляется на новое место.

Наконец, наступает такой момент, когда территория, занятая партизанскими отрядами, становится для них тесной, и тогда они проникают в районы, где сталкиваются с крупными силами противника. В этом случае отряды объединяются, образуют монолитный фронт, переходят к позиционной войне — войне, какую обычно ведет регулярная армия. Однако нельзя допускать, чтобы ядро партизанской армии оторвалось от своей базы, предупреждает Че.

Приобретенный опыт указывает на то, продолжает Дебре, что революционная партизанская война должна быть «скрытной». Ее принципиальная цель, — уничтожение военной мощи врага, — требует сохранить «очаг». Мобильность, преимущество революционной герильи, накладывает на нее особую ответственность перед крестьянами, подвергающимися постоянно репрессиям. Для защиты собственной безопасности герильи необходимы «постоянная бдительность, постоянное недоверие, постоянное движение».

Это — прямая цитата из книги Эрнесто Гевары «Этапы революционной борьбы», где он давал советы своему другу, впоследствии погибшему в Гватемале: «Мобильность, — так сказать, никогда не оставаться на одном и том же месте, не проводить двух ночей в том же месте, непрестанно переходить с одного места в другое. Недоверие, — с самого начала не верить даже своей собственной тени, не верить на слово друзьям — крестьянам, проводникам, информаторам, связникам; сомневаться во всем, пока не будет создан освобожденный район. Бдительность, — постоянные посты, постоянные разведки, установление лагеря в надежном месте и, кроме всего этого, никогда не останавливаться на ночлег в каком–либо доме, где всегда можно оказаться окруженным. Таково самое синтезирующее из нашего партизанского опыта».

Вот, что пишет Че в своей книге о партизанской тактике:

«На военном языке тактика означает практический способ решения стратегических целей и задач.

…Основной особенностью партизанского отряда является подвижность, позволяющая ему в случае необходимости за несколько минут уйти на значительное расстояние от района боевых действий, и, за несколько часов, — быть вне зоны этих действий. Тем самым отряд имеет возможность постоянно изменять фронт и избегать окружения. В отдельные периоды войны партизанский отряд может заниматься исключительно этой задачей, — не попасть в окружение, потому что для противника окружение отряда — единственный способ навязать ему решающий бой, который для отряда может иметь весьма неблагоприятный исход».

Че считал, что вопрос об отношениях со всеми жителями зоны является важной стороной партизанской тактики. Большое значение имеет и вопрос об отношении к противнику. Нормой отношений, которой следует придерживаться во время боя, является абсолютная непреклонность. Эту абсолютную непреклонность следует проявлять ко всем «ненавистным элементам», которые занимаются доносами или осуществляют убийства. Милосердие, если позволяют условия, следует проявлять к солдатам, которые лишь выполняют свой воинский долг или, вернее, думают, что выполняют таковой. Пока нет значительных партизанских баз и хорошо защищенных районов, пленных, как правило, брать не следует. Оставшиеся в живых должны отпускаться на свободу. К раненым нужно проявлять заботу, применяя все имеющиеся в данный момент средства. Поведение по отношению к гражданскому населению должно определяться высоким уважением традиций и обычаев жителей данной области. При этом надо показывать на деле моральное превосходство партизана над солдатом диктаторской армии. За исключением особых случаев, не следует применять смертную казнь к преступнику, не дав ему возможности искупить свою вину.

Режи Дебре обращает внимание на широко распространенную в революционном движении Латинской Америки концепцию «вооруженной пропаганды». Согласно этой концепции герилья должна опираться на массы, убедить массы в своих намерениях, до их прямого вовлечения, с целью, чтобы восстание действительно превратилось, по своему составу и происхождению бойцов, в «народную войну». Эта концепция опирается на международный опыт (главным образом, Вьетнама).

Это действительно так и Фидель Кастро говорил в своей речи «История меня оправдает»:

«Но чтобы люди искренне и от всей души уверовали в какую–то идею, надо делать то, чего никто не делает: говорить людям с предельной ясностью и безбоязненно все. …Революционеры же должны смело провозглашать свои идеи, определять свои принципы и выражать свои намерения так, чтобы никто не обманывался в них — ни друзья, ни враги».

Че писал в «Партизанской войне»: «…Здесь нужно вести пропаганду и неустанно бороться за объединение трудящихся — самих крестьян и представителей других классов, если таковые имеются в данной зоне, с тем чтобы добиться полного сотрудничества населения данного района с партизанами. Проводя эту работу по укреплению связей с населением зоны, не надо забывать вместе с тем о необходимости безжалостного уничтожения закоренелого врага, если он представляет опасность. В этом отношении партизанский отряд должен действовать решительно, ибо в местах, не являющихся безопасными, враг не должен существовать».

Однако, как представляется Дебре, ситуация во многих странах Латинской Америки различна.

Во–первых, партизанские очаги занимают относительно малозаселенные районы с рассеянным населением. Никто из вновь прибывших не остается незамеченным. Крестьянин верит в первую очередь в того, кто имеет власть. Это неоколониальный прием — «демонстрировать свою силу без использования ее». Сила полиции и армии есть табу, и это табу не разрушить речами, а, лишь только демонстрируя, что «пули входят также и в них». Для разрушения этого табу, этого векового наследия страха нет ничего лучше, чем бой.

Во–вторых, многочисленная охрана и контроль регионов армией должны лишить группу вооруженных пропагандистов всякой надежды остаться невидимыми и скрытыми как «рыбы в воде». В этих условиях засада против колонны или другой удар, нанесенный по врагу поблизости, преподают более глубокий политический и моральный урок жителям деревни. Затем возможны речи, которые могут быть услышаны. Дебре отмечает значимую деталь: за два года войны Фидель не провел ни одного митинга в своей зоне операций. «Лучшая пропаганда — это достигшая успеха военная акция».

Рассматривать «вооруженную пропаганду» саму по себе в отрыве от военных операций, продолжает Дебре, это зря провоцировать врага, подставлять под гибель пропагандистов и объявлять возможную зону партизанской акции. С самого начала операций вся герилья сразу же будет локализована и ликвидирована.

Эта концепция ограничивает герилью быть ни чем иным, как вооруженным агитатором.

Отсутствие собственного опыта вооруженной борьбы и незнание кубинской революции сыграло здесь свою роль: «сотню людей воспламеняет гора речей, террористический режим рушится под их призывами и бородачи получают народные аплодисменты». Было просто забыто, что «Родина или Смерть» есть не некая «формула для окончания речей», а тактическое правило действия, которое кубинские бойцы принимали буквально в каждой из своих акций. Стратегически все было поставлено на карту ради победы. «Поставить все на карту это значит: однажды достигнув гор, бойцы развязывают войну на смерть, которая уже не приемлет передышек, отступлений и соглашений. Победить, это согласиться с самого начала с тем, что жизнь не есть высшее благо для революционера».

Че называл «партизана» «преобразователем общества»:

«Мы уже дали определение партизана как человека, для которого целью является претворение в жизнь стремление народа освободиться. Когда исчерпаны мирные средства для достижения этой цели, он начинает борьбу, становится вооруженным авангардом борющегося народа. Цель этой борьбы — уничтожить несправедливый строй. Следовательно, у него имеется более или менее ясное стремление создать взамен старого нечто новое».

В условиях латиноамериканского континента, как и почти во всех экономически слаборазвитых странах, наилучшие возможности для развертывания борьбы имеются именно в сельской местности. Поэтому основой социальных требований, выдвигаемых партизанами, явится изменение системы земельной собственности. Лозунгом борьбы в течение всего этого времени будет проведение аграрной реформы. Но на первых порах это будут требования крестьян, выражающиеся в минимальном удовлетворении их вековой тоски по земле, которую они обрабатывают или хотят обрабатывать.

Условия осуществления аграрной реформы определяются обстановкой, которая сложилась до начала борьбы за нее, и степенью участия в ней народных масс. Сам же партизан, будучи сознательным представителем авангарда народных масс, должен обладать такими моральными качествами, которые делали бы его подлинным проповедником реформы, которую он намерен осуществить. К всевозможным лишениям, вызванным трудными условиями партизанской войны, добавляется отказ от всяких излишеств, что достигается строгим самоконтролем. Этим же предотвращается любой ложный шаг, любой соблазн, несмотря ни на какие обстоятельства. «Партизан должен быть аскетом».

Являясь «преобразователем общества», партизан, обязан не только подавать всем пример своим поведением, но также постоянно проводить среди масс идейно–воспитательную работу и делиться опытом, полученным им в течение многих месяцев и лет партизанской войны. Такой опыт благотворно влияет на формирование сознания революционера, закаляет его в огне сражений. По мере того как судьба жителей данного района будет становиться предметом его неустанной заботы, частью его жизни, он поймет безусловную необходимость ряда преобразований. Теоретически он понимал такую необходимость и раньше, но лишь теперь постиг это благодаря своему жизненному опыту.

Очень часто организаторы, руководители партизанского движения — «не из тех, кто с утра до ночи гнул спину над бороздой». Эти люди ясно сознают необходимость социальных изменений в положении крестьян, но в большинстве своем сами не испытали всех тягот крестьянской жизни. Поэтому в партизанской войне устанавливается подлинное взаимодействие руководителей и народа, поднявшегося на борьбу. Оно помогает и тем и другим постигнуть стоящие перед ними основные задачи. Так в результате взаимодействия между партизанами и народом революционным особенностям борьбы придается «национальный размах».

Прежде всего, — обращал внимание Че, — необходимо установить, что представляют собой в партизанской войне воюющие стороны.

«На одной стороне — горстка угнетателей и их слуга в лице регулярной армии, хорошо вооруженной и дисциплинированной, которая к тому же во многих случаях может рассчитывать на иностранную помощь, а также небольшие бюрократические группы, находящиеся на службе у этой горстки угнетателей. На другой стороне — население той или иной страны либо района. Важно подчеркнуть, что партизанская борьба — это борьба масс, народная борьба; партизанский отряд как вооруженное ядро является боевым авангардом народа, его главная сила в том и состоит, что он опирается на население. О численном превосходстве противника не может быть речи даже и тогда, когда огневая мощь партизанского отряда ниже, чем у противостоящих ему регулярных войск. Поэтому необходимо прибегать к партизанской войне, когда имеется значительная группа мало–мальски вооруженных людей. Таким образом, партизаны должны располагать всемерной поддержкой местного населения. Таково непременное условие».

В связи с этим Дебре обращается к концепции «партизанской базы», по поводу которой считает, что не столько сама концепция, сколько ее имитация очень опасна. Интерпретация этой концепции зависит, прежде всего, от конкретных условий каждой страны и от собственно военных решений, относящихся к компетенции ответственных за герилью. Только большой военный опыт может ответить на вопрос о том, что такое «партизанская база» или «зона безопасности».

Благодаря урокам кубинского опыта и современной борьбы, как пишет Дебре: «Мы знаем сегодня, что поворотным моментом для герильи является ее вступление в действие. Как в бедных странах для детей вероятность умереть очень высока в течение первых месяцев и снижается с каждым прошедшим месяцем, так золотое правило антиповстанческой кампании — это провести короткую военную акцию, уничтожить партизанский очаг при рождении, не дав ему времени адаптироваться к территории, глубоко связать себя с местным населением и приобрести минимум опыта. Когда военный советник–янки спит, держим пари за то, что он видит во сне падение своих авиадесантных войск с неба в середину только что установленного партизанского лагеря».

В этих условиях, желать занять постоянную базу или опереться на некую зону безопасности, это, значит, лишиться своего лучшего оружия, — мобильности, остаться запертыми в зоне операций и позволить врагу использование своего лучшего оружия. Заменой зоны безопасности, превращенной в фетиш, является постоянный лагерь, установленный в местах, считающихся недоступными. Эта вера только в преимущества территории опасна: в конце концов, нет недостижимых мест по той простой причине, что, если кто–то сам достиг их, враг может также сделать это. Правилом поведения, соблюдаемым Повстанческой армией с самого начала, было действовать так, как если бы враг знал всегда, где находится герилья, и выходил навстречу с наиболее ближайшего расположения.

Режи обращается к воспоминаниям Че, который в октябре 1957 года попытался установить базу на освобожденной территории, установив там постоянный лагерь, построив пекарню, госпиталь, мастерские, и даже достал «мимеограф», на котором выпустил первые номера газеты «Свободный кубинец». Через несколько недель правительственные войска атаковали эту базу, которую нельзя было спасти. Эта попытка создать базу не имела серьезных последствий только из–за присутствия поблизости основного отряда Фиделя. Будь эта база изолированной, эта попытка могла бы закончиться очень плохо. Идея базы была преждевременной.

Однако, как писал сам Че в «Партизанской войне» при организации партизанского «фронта» важнейшей задачей является правильная организация снабжения.

Поскольку жизнь партизан протекает в полевых условиях, то для поддержания своего существования им приходится пользоваться тем, что дает земля. Плодами земли пользуются и крестьяне, которые их выращивают. Об этом партизанам забывать не следует. В трудных условиях партизанской борьбы, особенно в самом начале, нельзя расходовать силы на самоснабжение, не говоря уже о том, что добытые таким образом продукты могут быть легко обнаружены и уничтожены неприятелем, поскольку речь идет о территории, уязвимой для действий карательных войск. Первое время снабжение осуществляется за счет данной местности.

Прежде всего, отряду надлежит завоевать полное доверие местного населения. Это достигается внимательным отношением к проблемам местных жителей и всесторонней помощью им, агитационной работой, последовательной защитой их интересов и суровым наказанием тех, кто, воспользовавшись трудностями момента, стал притеснять соседей, сгонять крестьян с их земли, захватывать их урожай, устанавливать в данной зоне ростовщические порядки и т. д. В отношении местного населения партизаны проводят довольно гибкую линию.

При этом всегда необходимо соблюдать принцип: платить сполна за все то, что приобретается у дружелюбно настроенного населения. Это могут быть сельскохозяйственные продукты или имеющиеся в местных лавках предметы первой необходимости. Нередко крестьяне приносят всё это партизанам в виде подарков. В других случаях у крестьян для этого нет материальной возможности. Иногда в силу необходимости военного времени партизанам приходится нападать на склады и магазины с целью захвата продуктов питания и предметов первой необходимости. Это предпринимается тогда, когда у партизан нет денег. Но при этом торговцу всегда выдается расписка, вексель иди другой документ о получении товаров в долг, например, «боны надежды».

Когда становится возможным удержать освобожденную территорию, крестьянам следует сообща приступить к обработке земли. Это явится для партизанской армии постоянным источником снабжения сельскохозяйственными продуктами.

Итак, «если будут соблюдаться все эти условия, если будет обеспечена соответствующая организация и повстанческая армия будет поддерживать с крестьянами дружественные отношения, партизаны смогут рассчитывать на хорошо налаженное снабжение», — считал Эрнесто Гевара.

Вместе с тем он предупреждал:

«Никогда не следует чересчур рассчитывать на сознательность крестьян, во–первых, потому, что они, естественно, поделятся обо всем, что знают, с членами своей семьи или приятелями, и, во–вторых, жестокость, с какой вражеские солдаты после поражения партизан обращаются с населением, сеет среди них страх, а это приводит к тому, что тот или другой крестьянин, заботясь о сохранении своей жизни, говорит больше положенного и тем самым позволяет врагу получить важные сведения».

В партизанской войне не существует явно выраженной линии фронта. «Линия фронта — это более или менее теоретическое понятие; необходимо учитывать, что она, как правило, носит в высшей степени гибкий, эластичный характер, причем силы обеих воюющих сторон могут без всякого труда проникать через нее».

В партизанской войне существует так называемая «нейтральная зона». На ней проживает гражданское население, которое в известной степени сотрудничает с одной из сторон, в подавляющем большинстве случаев — с партизанами. Гражданское население нельзя переселить в другое место как потому, что «нейтральная зона» слишком велика, так и потому, что это создаст трудности в снабжении партизан, которые должны будут тогда снабжать жителей данной зоны большим количеством продуктов питания. Днём на эту «нейтральную полосу» совершают налеты силы карателей, а ночью там появляются партизаны. Для партизан эта зона становится важной базой снабжения, и поэтому они должны проводить, но отношению к ней определенную политику, расширяя и укрепляя сотрудничество с крестьянами и «торговцами».

По этому поводу Дебре цитирует высказывание Фиделя: «Партизанская база» есть территория, внутри которой движется партизан и которая движется вместе с ним. «На начальном этапе опорная база находится в рюкзаке бойца».

И все–таки главной темой книги Дебре явилась концепция: «партия и герилья». Именно трактовка этой концепции дает основание сомневаться, что подлинным автором книги является французский «неомарксист» Режи Дебре, ученик философа–марксиста Луиса Альтуссера. Эта концепция изложена исключительно в стиле латиноамериканского менталитета. Сформулировать её мог лишь тот человек, который не только глубоко знал историю Латинской Америки, но, самое главное, пережил ее своим личным опытом. Таким человеком был Эрнесто Че Гевара, в котором нашла свое идеальное воплощение модель «hombre latinoamericano», созданная еще в начале XX века философией Латинской Америки.

«Идеал партизана прост, бесхитростен и вместе с тем настолько ясен, что за него, не колеблясь, отдают жизнь. Почти для каждого крестьянина этот идеал — собственный клочок земли, возможность его обрабатывать и социальная справедливость. Что касается рабочего, то для него это — стремление получить работу, справедливую заработную плату и добиться уважения своих прав. Идеалы студенчества и интеллигенции носят более отвлеченный характер. Их увлекают идеалы борьбы в защиту гражданских свобод», — писал Че в «Партизанской войне».

Итак, Дебре отмечает, что во многих странах Латинской Америки, герилья получила название «вооруженной руки» Фронта Освобождения, для обозначения ее зависимости от какого–нибудь патриотического фронта или какой–либо партии. Этому выражению, скопированному с формулы, выработанной в других частях мира, (в Азии, главным образом), противоположно, по сути, высказывание Камило Сьенфуэгоса: «Повстанческая армия есть народ в униформе».

В «Партизанской войне» Че писал:

«В основе партизанской войны лежит целый ряд законов, вытекающих из общих законов войны. Кроме того, ей свойственны особые законы. При всем этом очевидно, что партизанская война возникает в условиях подполья при отсутствии прямой связи с действиями народных масс. Ее начинает небольшая группа людей, составляющих партизанское ядро. Именно так должно обстоять дело, если предполагают начать войну с территории какой–либо другой страны или из отдаленных районов своей страны».

Он отмечал, что почти все народные движения, которые зарождались в последнее время и были направлены против диктаторов, страдали одним и тем же существенным недостатком — отсутствием должной подготовки, так как правила конспирации, предполагающие исключительно скрытную и осторожную работу, в большинстве случаев не соблюдались. Зачастую власти страны своевременно узнавали о намерениях той или иной группы либо через свою секретную службу, либо вследствие «неосторожной деятельности подпольщиков».

«Лишь только одна политическая ошибка может вызвать многочисленные военные ошибки, а из–за только одной военной ошибки возможно уничтожение всего партизанского очага. Согласно Фиделю: «определенные политики должны расследоваться криминалистикой». Ставить герилью в стратегическую и тактическую зависимость от «партии мирного времени», или рассматривать герилью как некое разветвление партии, имеет своим следствием серию смертельно опасных военных ошибок.

Ошибка номер один: «спуск в город».

Дебре пишет: «Рука, будучи вооруженной, должна консультироваться с головой до того, как сделать движение». «Голова», или руководство, находится в столице, там, где концентрируется политическая жизнь страны. Нормы «демократического централизма» вменяют командующему партизанским фронтом, — главным образом, члену Центрального Комитета, — принимать участие в дискуссиях руководства; если же он не является членом руководящего органа, необходимо направлять ему ориентировки. Часто делается так, что руководство может также направить своего эмиссара в горы. Но для обсуждения его ориентировок, для представления конкретных материальных и политических проблем, чтобы попросить помощи или просто для того, чтобы руководство, которое имеет обыкновение быстро забывать о войне и её проблемах, чувствовало, что они есть, партизанский командующий иногда должен спуститься с гор. «Это фатальный риск. Рано или поздно, военный руководитель попадается: он либо будет убит в акции, пытаемый и «покончивший с собой», либо, в исключительном случае, заключен в тюрьму, если общественное мнение сможет вмешаться вовремя. Однажды избежав этого, в другой раз он будет схвачен. Здесь часто вмешиваются «странные случайности» (автомобильная катастрофа, например)».

«Город, — говорил Фидель, — есть кладбище революционеров и ресурсов».

Ошибка номер два: «отсутствие политической власти влечет за собой зависимость гор относительно города».

Подчинение герильи городскому политическому руководству развивает у партизан «ментальный комплекс» подчиненности и зависимости. Извне ожидают всего: политических кадров, организации, денег, оружия, вплоть до даты операций. Упускается из виду моральный и политический принцип: не рассчитывать ни на кого, кроме как на свои собственные силы, и герилья оказывается с каждым днем всё больше под влиянием иллюзий непременной внешней помощи. Так устанавливаются «их» бразды управления вооруженной борьбой.

В «Этапах…» Че Гевара записал: «Любопытно было наблюдать, как в то время целый ряд типов думали использовать революцию в своих целях и оказывали нам мелкие услуги для того, чтобы потом каждый получил то, что ожидал от новой власти…».

Дебре спрашивает: «Как какой–нибудь житель города, будь он марксистом–ленинистом, может оценить жизненную важность квадратного метра нейлона, банки оружейного масла, одной либры соли, сахара и одной пары ботинок?» Как говорится, «нужно прожить это, чтобы понять». Рассматриваемые «извне», они являются «деталями», «материальными мелочами» классовой борьбы, «технической стороной», а потому «малой второстепенной вещью».

«Хорошо сказано, что мы купаемся в социальном, а длительные ванны размягчают», — продолжает он. Первое время в горах, жизнь, заточённая в девственной сельве, — это каждодневный бой в его мельчайших деталях и, в первую очередь, бой партизана с самим собой за преодоление своих старых привычек, своих слабостей. Враг, которого надо победить в первые месяцы, это он сам, и не всегда он выходит победителем из этого боя. Многие покидают поле боя, дезертируют или спускаются добровольно в город для выполнения других задач.

В «Партизанской войне» Че писал о необходимости военного обучения и политико–воспитательной работы среди партизан:

«Военное обучение солдата–освободителя — это сама жизнь партизанского отряда. Насколько трудно научить бойцов владеть оружием, известно каждому командиру».

Важнейшей составной частью обучения является общеобразовательная подготовка. Она важна потому, что люди поступают в школу со смутным представлением о причинах и целях дела, которому они себя посвящают. Поэтому политико–воспитательная работа должна проводиться с ними «в течение как можно более длительного времени и с предельной нагрузкой».

Че считал, что необходимо пробудить у бойца интерес к книге. «Книги подбираются таким образом, чтобы они приносили пользу. Новобранец должен усвоить элементарные знания, которые помогут ему вступить в мир великих проблем, стоящих перед его страной».

Вместе с тем, такое наказание, как арест, в условиях партизанской жизни теряет всякий смысл, и поэтому применять его не рекомендуется.

Но в ряде случаев лишение партизана права носить оружие может дать желаемые результаты и явится для него настоящим наказанием. Особенно для людей с высокими нравственными и боевыми качествами и большим самолюбием. К ним, считал Че, такое наказание «вполне применимо».

Высокая революционная мораль не может быть достигнута в первые дни, когда люди «духовно еще не созрели», когда по тем или иным причинам они еще смутно представляют себе задачи партизанского движения. Это достигается значительно позднее.

Дебре отмечает, что некоторые партизанские фронты выживали, получая в год двести долларов от политических организаций, от которых они зависели. Эти политические партии тратили в то же время тысячи долларов на задачи пропаганды, на поддержку своих функционеров, на органы печати, на конгрессы и т. д., извлекая выгоды из престижа, который давало существование этих самых фронтов, лишенных средств ведения боя и забытых. Из этого делается следующие заключение: менее рискованно и более безопасно для герильи проводить набеги из своей собственной базы на соседние поселки для приобретения продуктов и походной амуниции, создавать свои собственные запасы и таким образом обеспечить свободу своих акций на несколько месяцев. Несмотря на рискованность, эти вылазки являются предпочтительнее пассивного ожидания доброй воли или возможности снабжения городскими организациями.

«Военная зависимость»: военные операции не могут планироваться на данный день с месячным опережением, согласно установленному национальному политическому календарю: президентские или парламентские выборы, сессии Конгресса, различные ассамблеи, официальные поездки. Планы военной кампании должны разрабатываться теми же, кто должны их реализовывать, и в сотрудничестве с политическим руководством, которое должно иметь глубокое, тактическое, детальное знание военных вопросов. Но без этих знаний политическое руководство само не может выработать военных планов и затем передавать их своему военному аппарату для того, чтобы он воплощал их на практике, «как клиент отправляет распоряжение «метрдотелю», чтобы он передал его поварам».

Ошибка номер три: «отсутствие единого командования».

Дебре обращает внимание на то, что отсутствие генерального плана акции делает невозможным для главного командования координирование задействованных средств. Отсутствие единого командования ставит революционные силы в положение «обслуживающей артиллерийской детали без основного управления огнем», в положение «нахождения на линии атаки без основного управления атакой»: «атакующие падают на землю, стреляют вслепую и погибают ни за что». К этому бесполезному убийству приводит отсутствие централизованного исполнительного военно–политического руководства.

Он согласен с тем, что «Фронт» и «Партия» — это две руки: вооруженной руке соответствует легальная, мирная рука. Как координировать действия обеих? Еще труднее: как координировать два крыла вооруженного аппарата, городскую герилью и подпольное сопротивление в городах? Лишь руководство, спаянное и крепкое, вооруженное разумным стратегическим планом на долгое время, движимое безошибочным политическим анализом, может координировать эти два аспекта непосредственного действия; по крайней мере, необходимо, что бы оно существовало, что бы избежать гибели. Оставаясь в городе, политическое руководство будет неизбежно разгромлено или «выбито из седла» репрессиями.

После убийства в г. Сантьяго де Куба руководителя городского подполья Франка Паиса Че записал: «…Мы начали новую эпоху, выраженную молчанием псевдооппозиционных попугаев и диких убийств, творимых батистовцами по всей Кубе, которая ставит на ноги войну».

«Это абстрактное политическое руководство трансформирует революционное движение в подвешенную марионетку», — пишет Дебре. В ситуации войны колебание «наверху», в «голове», может вызвать бесконтрольный террор в городе и бандитизм на селе. Независимые и анархические акции в городе могут компрометировать не только планы герильи, но и сам смысл освободительной борьбы.

«Главное нужно уточнить, — писал Че Гевара еще в 1960‑м, — что городская герилья никогда не может появиться сама по себе. …Городская герилья будет прямо подчиняться приказам начальников, находящихся в других зонах. Так что, функция этой герильи будет не доводить до конца независимые акции, а согласовывать их с предварительными стратегическими планами».

Он считал, что терроризм в городе не может играть решающей роли и таит в себе иногда политическую опасность. Но если он подчинен основной борьбе, т. е. борьбе в деревне, он имеет, с военной точки зрения, стратегическую ценность: сковывает тысячи вражеских солдат, блокирует большую часть репрессивного аппарата.

В «Партизанской войне» Че ясно определил свое отношение к терроризму:

«…Нужно четко различать саботаж как революционную, высокоэффективную форму борьбы и террор довольно неэффективный способ вообще, порочный по своим последствиям, поскольку он во многих случаях приводит к гибели ни в чем не повинных людей, а наряду с этим и к гибели многих патриотов, принимающих участие в революционном движении. Террор является ценным фактором тогда, когда его используют для расправы с каким–либо высокопоставленным главарём угнетателей, известным своей жестокостью, особыми «заслугами» в проведении репрессий и другими подобными качествами. Ликвидация такого главаря приносит только пользу. Однако прибегать к террору для устранения рядовых людей из лагеря противника ни в коем случае не следует. Это приводит только к новым репрессиям и жертвам».

Он признавал, что существуют различные оценки террора. «Многие считают, что усиление полицейских репрессий в результате актов террора мешает установлению легальной и полулегальной связи с массами и препятствует их объединению для развертывания действий, необходимых в определенный момент. Само по себе это правильно. Однако случается и так, что в некоторые периоды гражданской войны и в определенных населенных пунктах репрессии со стороны властей и без того настолько сильны, что вся легальная деятельность по существу подавлена и действия народных масс становятся невозможными, если они не поддерживаются оружием. Поэтому при решении вопроса о применении средств этого типа следует заранее учитывать, будут ли полученные результаты полезны для революции. Что же касается саботажа, он всегда является эффективным средством. Не следует, однако, прибегать к саботажу в том случае, если вывод из строя оборудования и машин лишь оставляет людей без работы и в то же время не оказывает никакого влияния на нормальную жизнь населенного пункта в целом».

С первого дня кубинской революции Фидель Кастро применил ясную стратегию: главный акцент должен был ставиться на консолидацию сельской герильи, на Повстанческую армию. «Один лозунг должен быть сейчас наиболее правильным: все ружья, все пули и все ресурсы для Сьерры». «Горы пролетаризируют буржуазию и крестьян, а город может обуржуазить даже пролетариев».

Дебре продолжает эту стратегическую мысль. Разобщенность сельской герильи, отсутствие единого командования и централизованного руководства благоприятствует преждевременному созданию различных очагов. Это раздробление ослабевает больше герилью, чем репрессивную армию. Отсутствие единого и признанного исполнительного руководства вооруженной борьбы провоцирует, таким образом, рассредоточение сил, а рассеивание, в свою очередь, задерживает появление единого командования. Это препятствование формированию единого руководства может быть преднамеренным со стороны партии, для которой наличие герильи придает престиж и позволяет «говорить громким голосом и выдвигаться на сцену власти».

Дебре обращается к тому, что он называет: «искусственное руководство импровизированным политическим Фронтом». Один из наиболее распространенных механизмов компенсации отсутствия единства в командовании состоит в выдвижении «Национального фронта», которому официально будет доверено руководство «вооруженной рукой». Вкладывается значительная энергия в создание «фронта–фантома», состоящего, в сущности, из партии, которая его формировала; фабрикуются «с ног до головы» организации, созданные за счет сил самой партии; ищутся известные прогрессивные «независимые персонажи», чье имя может «умалчиваться для украшения мистификации». «Нельзя путать войну с пропагандой. Ни один искусственный фронт не может заполнить пустоту военного и политического руководства. Желание прикрыть одну пустоту другой не упраздняет первую, но добавляет вторую».

Далее он излагает собственно фиделевскую концепцию (в изложении Че Гевары). Во–первых, нужно идти от самого малого к самому большому. Стремление идти в обратном направлении бесполезно. Самым малым является партизанский очаг, ядро народной армии, а не фронт, который создает это ядро, но ядро, развиваясь, позволит создать революционный национальный фронт. Фронт создается вокруг уже чего–то существующего, не только вокруг какой–нибудь программы «освобождения». «Это «маленький мотор», который запускает в ход «большой мотор» масс и ускоряет формирование фронта, в наращивании побед, обретенных «маленьким мотором». «То, чему учит фиделевская практика герильи, есть следующий парадокс: чем более слабым является революционное ядро, тем больше оно не должно доверять союзам; насколько больше оно укрепляется, тем больше оно может позволить себе искать эти союзы, исходя из того, что гегемония принадлежит Народной армии, а ее принципы, мотивы остаются скрытыми». Письмо Фиделя к эмигрантским организациям, провозгласившим Пакт единства из Майами, заканчивается словами: «Чтобы погибнуть с достоинством, не нужна кампания».

Ни один «Освободительный политический фронт», продолжает Дебре, не может принять на себя эффективное руководство народной войной. «Фронт может обеспечить дипломатию войны, но не ее оперативное руководство».

Партизанская война есть по существу политическая, и нельзя противопоставлять политическое военному. Доказано, что для формирования революционных кадров опыт народной войны является более решающим, чем политический опыт без контакта с герильей. «Чистые» политики не годятся для управления народной вооруженной борьбой, «чистые» военные, руководя герильей, превращаются также и в политиков. В партизанской войне бойцы политически формируются быстрее и глубже. «Тем, кому дана военная способность, надо дать также политическую ответственность», — считал Фидель.

Для Дебре, очевидно, что партии, чье руководство стремится контролировать извне повстанческую армию, опираются в своих «священных», «сущностных» принципах на марксистскую теорию, на весь «международный» опыт (Китая и Вьетнама). «Не находимся ли мы перед опасностью спутать политический принцип с формой определенной организации или кадровым составом определенных партий»? — спрашивает он и предлагает рассмотреть «проблему в её корне».

В этом — «сущностный урок настоящего» и он задает вопрос, который, по его мнению, является актуальным в странах Латинской Америки: что сегодня нужно укреплять, партию или герилью? Что является решающим звеном?

«Ответ, кажется, настолько широко признан, что даже только постановка вопроса в такой форме многим кажется ересью. Конечно, партию нужно укреплять первой, так как она есть гарант научно разработанной «политической линии» завоевания власти во благо трудящихся».

Однако Дебре называет это «теоретической ортодоксией», когда речь идет не об уничтожении вражеской армии, а об овладении государственной властью и превращении ее в инструмент «демократической диктатуры эксплуатируемых», и их авангарда, рабочего класса. Народная Армия, в этом случае, есть не что иное, как инструмент исполнения. Поэтому принимать эту армию за партию, означало бы, с этой точки зрения, принимать средство за цель.

«Исторической ортодоксией» он называет наложение этих принципов на революционные «сражения» сегодняшнего дня под видом раздельного существования политического авангарда и «военного инструмента», с абсолютным преобладанием первого над вторым.

На Кубе, напоминает Дебре, один человек объединил военное (оперативное) руководство и политическое руководство: Фидель Кастро.

«Меня обвиняют в ереси, — сказал однажды Фидель Кастро. — Говорится, что я еретик внутри марксистско–ленинской платформы. Хм! Это приятно, потому что организации, называемые «марксистскими», которые ведут себя как собака с кошкой и оспаривают революционную истину, вменяют нам, что мы стремимся механически навязывать кубинскую схему. Нам вменяют, что мы не признаем роль партии, нам вменяют, что мы являемся еретиками внутри поля марксизма–ленинизма… В действительности, теми, кто хочет механически наложить схемы на латиноамериканскую реальность, являются именно сами «марксисты», так как всегда тому, кто совершил кражу, выгодно кричать первым «держи вора!».

Кто делает революцию в Латинской Америке? — спрашивал Фидель. Народ, революционеры, с партией или без партии, отвечал он. Нет революции без авангарда, но этот авангард не является обязательно марксистско–ленинской партией, а те, кто хотят делать революцию, имеют право и обязанность присоединяться к авангарду независимо от партий.

«Необходима смелость для того, чтобы назвать во весь голос вещи такими, какие они есть, когда эти вещи разоблачают традицию, — считает Дебре. — Таким образом, нет метафизического эквивалента: авангард = марксистско–ленинская партия, имеется диалектическое соединение между данной функцией авангарда в истории и данной формой организации марксистско–ленинской партии, это соединение есть результат предшествующей истории, которая его и определяет».

Отсюда — первый вопрос: почему в современных обстоятельствах может быть революция «с» или «без» партии?

Ответ на этот вопрос обусловливает ответ на второй, в какой форме может вновь появиться исторический авангард?

«То, что есть, зависит от того, что было, и то, что будет, от того, что есть». Первый вопрос о партиях, — что они есть, — это вопрос истории. Для ответа на него нужно взглянуть на прошлое. Партия отмечена своими условиями рождения, своим развитием и классом или классовым союзом, которые представляет, соответственно социальной среде, в которой вращается.

Исторические обстоятельства не позволили латиноамериканским коммунистическим партиям, каждая из которых имеет свою собственную историю, дозреть до завоевания власти. Но исторические обстоятельства не являются неизменными. Кубинская революция и революционный процесс, который распространился по всей Латинской Америке, смели старые схемы. Война, как известно, есть продолжение политики, но в специфических формах и специфическими средствами. Действенное руководство революционной вооруженной борьбой требует нового стиля руководства, нового способа организации и новых идеологических «рефлексов».

Что такое «новый стиль руководства»? Доказано, что партизанская война управляется не извне, а изнутри. В стране, в которой развивается классовая война, необходимо, таким образом, чтобы большая часть руководства покинула город и вступила в партизанскую армию. В этом заключается первоочередное средство безопасности, которое гарантирует выживание политических руководителей.

Дебре указывает на то, что в Латинской Америке там, где вооруженная борьба стоит в повестке дня, существует глубокая связь между биологией и идеологией, «обе идут в паре». Совершенное марксистское образование не является для начала определяющим условием. То, что пожилой человек является проверенным членом партии, увы, недостаточно для того, чтобы выдержать условия партизанской жизни, особенно, в начале. Физическая пригодность есть условие выполнения всех других возможных способностей: «вооруженная борьба, похоже, имеет доводы, которых теория не знает».

Что такое «новая организация»? Превращение партии в способный руководящий орган обязывает её порвать с изобилием комиссий, секретариатов, конгрессов, конференций, расширенных пленумов, собраний и ассамблей всех уровней. Это превращение требует временной замены «внутренней демократии» в партии и временной отмены правил «демократического централизма». Будучи добровольной и сознательной, партийная дисциплина превращается в военную дисциплину.

Что такое «новые идеологические рефлексы»? Определенные поведенческие рефлексы не соответствуют состоянию войны. Выстраивание всей политической линии партии на противоречиях, существующих между враждующими классами или группами различных интересов в самом буржуазном классе, навязчивый поиск союза с той или другой буржуазной фракцией, сохранение единства любой ценой, все это превращает партию в «цель–в–себе», более священную, чем сама революция.

Че Гевара, обращаясь по–братски к товарищам из партии, бросил им однажды этот упрек: «Вы способны создавать кадры, которые, оказавшись избитыми в темном застенке, не скажут ни слова, но не способны формировать кадры, которые возьмут броском пулеметное гнездо». Это наблюдение есть оценка не осуждения, а политического уважения, замечает Дебре. «Речь идет не о замене трусости мужеством, ни, менее того, одной идеологии другой, но о замене одной смелости другой формой смелости, одной модели действия (психической идентификации) другой, так сказать, принятия до конца последствий своих принципов, до пункта, в котором от члена партии требуются другие формы действия, от его нервной системы другие рефлексы».

Пора понять, что уже прошло то время, когда достаточно было быть членом партии для того, чтобы быть революционером, считает Дебре. Но пришел момент положить конец и навязчивым представлениям всех тех, кто думает, что достаточно быть «антипартийным» для того, чтобы быть революционером. «В Латинской Америке сегодня революционер определяется не по его формальному отношению с партией или против партии. Ценность революционера, как и партии, есть ценность его действия».

Второй вопрос Дебре формулирует так: при каких условиях эти партии могут возобновить свою функцию авангарда в партизанской войне? Посредством политической работы их над самими собой, или исторически требуется другая форма организации? Для того чтобы ответить на этот вопрос будущего, нужно взглянуть уже не на прошлое, а на настоящее.

Вопрос, определенно, стоит в такой форме: как формируется партия авангарда? Может ли партия в существующих условиях Латинской Америки создать народную армию или народная армия должна создавать партию авангарда? Кто есть ядро кого?

Дебре допускает, что партии являются инструментами классовой борьбы. Но там, где этот инструмент уже не годится, должна ли сдерживаться классовая борьба или должны изобретаться новые инструменты? Он считает, что это — «дурацкий вопрос». Классовая борьба, кроме всего прочего в современной Латинской Америке, может быть заторможена, но не может быть остановлена. Мы присутствуем сегодня, отмечает он, при «удивительных ниспроверженьях». Че Гевара писал, что герилья не была ни «целью в себе», ни прекрасной авантюрой, а методом для достижения цели: завоевания политической власти.

Герилья создает свое политическое руководство, единое средство разрешения противоречий и военного развития, стремясь к стиранию в своем лоне всякого партийного или доктринерского различия среди бойцов. То, что объединяет, это война и ее непосредственные политические цели. Будущая народная армия породит партию, которая должна стать ее теоретическим инструментом: в сущности, она есть партия.

«На Кубе партия не была руководящим ядром Народной Армии, а, напротив, Повстанческая Армия была руководящим ядром партии, ее конструктивным ядром. Первые руководители партии появились на свет 26 июля 1953‑го при штурме Монкады. Партия имеет тот же возраст, что и революция». Этим кубинская революция, сделала решающий вклад в международный революционный опыт и в марксизм–ленинизм, утверждает Дебре. Партия авангарда может существовать под собственной формой партизанского очага. «Герилья есть партия в период беременности». «Это и есть приводящая в замешательство новшество, открытое кубинской революцией».

Новая идеология воплощается в герильи, «хозяйке своего политического руководства». В этом кулаке людей, как писал Че Гевара, «без альтернативы, как смерть или победа, в моменты, в которые смерть есть в тысячу раз реальная идея, а победа некий миф, о котором революционер лишь может мечтать». Эти люди могут умереть, но, наверняка, другие придут после них. «Союз теории и практики есть не неизбежность, а бой, и ни один бой не выигрывается заранее: если его нет здесь, его не будет нигде», — продолжает Дебре.

«Герилья не может развиваться военным образом иначе, как при условии того, что превращается в политический авангард». Если она не вырабатывает свою линию сама, то она продолжает быть «герильей давления» или «политического отвлечения», «бесполезным сученьем ногами».

Так «революционная гражданская война цементирует исторические факторы нового общества».

В горах, таким образом, впервые встречаются крестьяне, рабочие, интеллигенция. Вначале интеграция дается очень нелегко. В лагере они могут разделиться на группы, как в другое время на классы. Постепенно общая жизнь, бои, страдания, испытываемые вместе, усиливают их единство, которое приобретает силу простой дружбы. Кроме всего прочего, первый закон герильи есть то, что в ней не выживают в одиночку. Интерес группы есть интерес каждого и наоборот. «Жить и победить значит жить и победить вместе». В этих условиях, классовый эгоизм стоит дорого. Мелкобуржуазная психология «тает как снег на солнце», подрывая основы одноименной идеологии. В каком другом месте может произойти похожая власть

В горах Сьерра — Маэстра, как врач, Че записал: «Именно там, в этих встречах, началось воплощаться в нас сознание необходимости решительной перемены в жизни народа. Идея аграрной реформы сделалась ясной, и единение с народом перестало быть теорией для того, чтобы превратиться в неотъемлемую часть нашего бытия. …Я только знаю, что касается меня, что те разговоры с гуахирос [крестьяне] Сьерры превратили мое стихийное и несколько сентиментальное решение в силу другого значения и более серьезную. Никогда не подозревали те терпеливые и честные обитатели Сьерра — Маэстры, какую роль они сыграли в качестве кузнецов нашей революционной идеологии».

«Лучшими учителями марксизма–ленинизма являются противостоящие враги», — утверждает Дебре. Рабоче–крестьянский союз часто находит свое связующее звено в группе революционеров буржуазного происхождения, из которой набирается добрая часть партизанского командования. Для принятия этой миссии, этого исторического «викарийства», эта мелкая буржуазия должна «покончить с собой как классом для того, чтобы воскреснуть в качестве революционного рабочего, полностью идентифицированного с наиболее глубокими надеждами своего народа». Место и момент, наиболее благоприятные для этого самоубийства, есть партизанская акция. Где лучше, чем в партизанской армии в процессе формирования, могла бы осуществиться эта «смена кожи» и это «воскрешение»?

Он цитирует последнее письмо Фиделя Франку Паису от 21 июля 1957 г.: «Слово народ, которое произносилось столько раз в пустом и запутанном смысле, превращается здесь в живую, великолепную, блестящую реальность. Да, сейчас известно, что есть народ. Я вижу его в этой непобедимой силе, которая нас окружает повсюду, я вижу его в караванах из тридцати и сорока человек, освещенных факелами, спускающихся с грязных склонов в два или три часа утра с шестьюдесятью ливрами веса на плече, несущих снабжение для нас. Кто их организовал столь великолепно? Откуда они извлекли такую изобретательность, такую изворотливость, такую храбрость, такое самоотречение? Никто не знает! Это почти мистика! Они организуются сами, спонтанно! Когда животные устают и падают на землю, неспособные к новым переходам, появляются повсюду люди и доносят грузы. Сила уже ничего не может против них. Их нужно убить всех, вплоть до последнего крестьянина, и это невозможно, тирания это не может реализовать; народ отдает себе отчет в этом и он делается с каждым днем более сознательным в своей неимоверной силе».

Дебре замечает, что почти все эти партизанские движения не имели политических комиссаров. Народная армия и есть ее собственный политический авторитет. Ее командиры являются политическими инструкторами бойцов.

Новой ситуации соответствуют новые методы. Иначе говоря, следует остерегаться применять, по ошибке или по традиции, формы действия, которые не соответствуют новому содержанию. В долгосрочной перспективе, как полагает Дебре, не нужно будет выбирать между партией авангарда и народной армией. Но непосредственно сейчас: «герилья есть политический авангард «in nuce» и лишь из ее развития может родиться истинная партия». Поэтому нужно развивать герилью для развития политического авангарда. Поэтому «повстанческая работа есть сегодня политическая работа номер один».

Дебре пишет об «исторической ответственности, которую кубинская революция, не колеблясь, берет на себя». «Когда товарищ Че Гевара возобновил повстанческую работу, он взял на себя, в международном плане, ответственность за последствия этой линии действия, осуществляемой руководителем кубинской революции Фиделем Кастро.

Когда Че Гевара вновь появится, это будет неслучайным подтверждением того, что он станет бесспорным политическим и военным командующим партизанским движением». (sic!)

Ясно, что это написано о боливийской миссии Че Гевары. Вот здесь, на этих страницах, и происходит признание Дебре истинного автора и истинного назначения его книги!

Итак, каковы, по мнению французского философа, общие последствия «вклада» кубинской революции в революционный процесс в Латинской Америке?

Первое: «решающим для будущего является открытие военных очагов, а не политических «очагов». «Буржуазию не победить в бою на ее территории выборов. В большей части стран, в которых даны условия для вооруженной борьбы, начиная с военного очага, можно достичь политического «очага», но, начиная с политического «очага», почти невозможно достичь военного очага».

В большинстве латиноамериканских стран лишь вооруженная борьба уже начала или начинает пытаться выходить к революции из своего гетто, из «университетской болтовни», «политиканства». «Говоря иначе, эти «марксистско–ленинские» группы имеют значение обратно пропорциональное революционной ситуации в тех странах, в которых они встречаются. Они обязаны своим очень относительным успехом не тому, что являются более сознательно революционными, а тому, что ситуация не является таковой». Для того чтобы не заблокировать революционную политику, нужно вывести её из «чистой политики».

Второе: без вооруженной борьбы нет определенного авангарда. Везде, где нет вооруженной борьбы, при существовании условий для этого, политический авангард еще не существует. Если нет еще созданного авангарда, все левые организации имеют одинаковые претензии для занятия этого места. Сектантство в этих условиях более чем неуместно, оно «не имеет основы».

Нужно избегать «марксистско–ленинских» партий», которые не выполняют свой революционный долг, объединяются в «профсоюз угрожающих интересов» и препятствуют неизбежному появлению новых революционных организаций. «Революция не имеет исключительных собственников». Формирование широкого антиимпериалистического фронта проходит через народную войну. «Нельзя постулировать роль авангарда иначе, как, противостоя империализму на деле, а не на словах», — утверждает Дебре.

Третье: «В Латинской Америке сегодня решающей является борьба против империализма. Если она решающая, то все остальное является вторичным». Поэтому все идет к тому, что необходимо сконцентрировать усилия на практической организации вооруженной борьбы для того, чтобы содействовать «союзу на основе принципов марксизма–ленинизма». «В данной исторической ситуации может быть тысяча способов говорить о революции, но есть необходимость согласованности между всеми теми, кто решился осуществить её», — заключает Дебре.

Че Гевара подчеркивал еще в 1957 году, что развитие революции с ее радикальными и быстрыми социальными преобразованиями почти никогда нельзя точно предсказать во всех деталях. Будучи продуктом определенных условий, страстей и действий людей в их борьбе за социальное освобождение, революция никогда не является совершенной. Революционная честность человека как в зеркале отражается в его поведении; если тот, кто говорит, что он революционер, ведёт себя не по–революционному, то он является не кем иным, как человеком без стыда и совести.

Такова литературная интерпретация французского журналиста Режи Дебре революционной философии Эрнесто Че Гевары. Здесь произошла удивительная метаморфоза. Концепция кубинской революции, как уникального исторического феномена, приобрела имя человека — Режи Дебре, который непосредственного отношения к ней не имел, а имя человека — Эрнесто Че Гевары, который как личность воплощал нравственный символ этой революции, стало всего лишь логотипом этой концепции. Расхожими публицистическими штампами стали: «французский друг Че», «левый мыслитель, соратник легендарного Че» и пр. На самом деле Режи Дебре никогда не был ни «другом», ни «соратником» Че, хотя бы по большой разнице в возрасте.

В 70‑х годах XX века, после гибели Че, его революционная концепция в изложении Режи Дебре была подвергнута жёсткой критике со стороны правоверных «марксистов».

Образчиком «ортодоксальной» критики концепции Режи Дебре (Че Гевары) может служить книга английского «видного исследователя–африканиста» Джека Уоддиса «Новые «теории революции», вышедшая в Лондоне в 1972 году.

«Мы должны уметь отличать творческое развитие науки о революции от новых мифов и легенд, пользующихся временной популярностью среди определенных кругов в силу своей внешней привлекательности, «революционной» дерзости или чаще всего в силу содержащихся в них отдельных правильных положений, применимых в определенных специфических условиях», — менторски поучает «ученый–коммунист».

Английский «марксист» уверен, что ответ на «животрепещущий вопрос» XX века: «как совершить революцию?» — находится в изучении опыта «прошлых лет», в его теоретическом анализе. Хотя он признает, что «у марксистов нет готовых ответов на все вопросы». «Опыт истории свидетельствует о том, что не может быть двух революций, похожих одна на другую». И далее: «революция — слишком серьезный вопрос, чтобы игнорировать новые концепции».

Исходя из этого, Уоддис приступает к разбору «ошибок» Режи Дебре.

Прежде всего, цитируя В. И. Ленина, он напоминает французскому журналисту, что «не существует единого образца революции, нет и её образца для одного континента». И обвиняет его в том, что тот якобы стремится превратить Кубу в «модель», которую необходимо «размножить» по всему континенту. «Отчасти в результате работ Дебре,… возникло такое представление о кубинской революции, которое не только противоречит фактам, но и вообще является неправильным… Ложные посылки и заключения относительно кубинской революции сослужили немалую службу тем, кто пытается бросить вызов марксизму, прикрываясь марксизмом».

Анализируя «кубинские» идеи Дебре, он выделяет среди них как наиболее важные:

Дебре якобы «опровергает те взгляды на роль классов в революции, которых обычно придерживается компартия в Латинской Америке»; рабочий класс «развращен» городской жизнью, студенты и интеллигенция — ведущий элемент революции, а также он полностью игнорирует роль кубинских коммунистов (НСП), он считает партизанский «очаг» единственной формой революционной борьбы, которая может принести успех в Латинской Америке. «Нельзя так легко отмахнуться от роли кубинских коммунистов, как это пытается делать Дебре», — упрекает французского журналиста Уоддис.

Но Уоддис вынужден признать, что «ошибочная» оценка НСП «Движения 26 июля» как в своей основе «путчистского» преобладала в рядах коммунистов в течение значительного времени и снова нашла выражение в некоторых кругах даже после высадки со шхуны «Гранма». И далее: «НСП допустила две ошибки. Во–первых, она слишком поздно осознала историческую правильность действий, начатых Фиделем Кастро и его товарищами. Во–вторых, она не начала вооруженную борьбу сама — это было упущением с её стороны».

Между тем, сами лидеры партизанкой войны признавали вклад кубинских коммунистов в общую борьбу. В 1962 году Фидель говорил: «Какова должна быть наша позиция в отношении старых коммунистов? Мы должны уважать их, признавать их достоинства, отдавать должное их боевому духу».

Далее Уоддис обвиняет Дебре в том, что он фактически не идёт дальше военного поражения Батисты и «проблемы строительства социализма» на Кубе не находят практически никакого освещения в его сочинениях. «Для него весь процесс революции можно объяснить как действия нескольких сотен партизан, которые лавиной обрушились с гор, освободили города и начали строить социализм».

Он заявляет: «…Дебре не осуществляет никакого глубокого анализа классов и социальных явлений на Кубе и вообще в Латинской Америке». Для Дебре вооруженная борьба — это единственный путь развития революции в Латинской Америке. Он упрекает журналиста в поверхностности при попытке перенесения кубинского революционного опыта на другие латиноамериканские страны. Английский «легальный марксист» утверждает, что Дебре (Че Гевара) ошибся в оценке ситуации в Боливии (в 1965 г.), как единственной южноамериканской страны, где «на повестке дня стоит социалистическая революция», которая может принять «классическую большевистскую форму». Испытание теории «очага» в Боливии Че Геварой, по его мнению, закончилось «трагически».

Вторым серьезным «грехом» Дебре, по мнению Уоддиса, является его «элитарный подход» к теории и идеологии. Тот, якобы, предпочитает «стихийность», «практику». Он возражает против того, что «не марксистские авторы часто характеризуют Дебре как марксиста», так как для марксиста «центральным тезисом» является положение о рабочем классе как «правящей силе общества».

Между тем за сто лет со дня появления «Коммунистического манифеста» мир изменился, и потому не могла ни претерпеть изменение стратегия и тактика революции. Латиноамериканскй революция дала ответы на эти вопросы.

Глава третья

ПОСЛЕДНИЙ БОЙ КОМАНДАНТЕ ЧЕ

Имя Эрнесто Гевары де ла Серны, по партизанскому прозвищу «Че» (аргентин. — «пацан»), стало широко известно после победы Кубинской революции. Очень скоро он стал кумиром европейской молодежи. Но особую популярность он приобрел после своей смерти. «Студенческая революция», которая прокатилась по странам Европы в 60‑е годы («майское восстание» 1968 года в Париже, «красные бригады» в Италии, «ячейки Красной армии» в Западной Германии и пр.), проходила под портретами легендарного Че. Культ «Героического партизана» обрел неимоверный размах во многих странах Латинской Америки. Французский философ Жан — Поль Сартр назвал Че «выдающимся революционером», «настоящим интеллектуалом», «подлинной личностью нашего времени».

Советские политологи при жизни Че относились к нему весьма сдержанно. Он оставался «в тени» таких фигур как Фидель Кастро, признанный лидер кубинской революции, или французский журналист Режи Дебре, известный теоретик латиноамериканской революции. После разгрома городской «герильи» в Европе и поражений партизанской войны в ряде латиноамериканских стран память об Эрнесте Че Геваре как революционном идеале значительно померкла. Новое поколение молодежи 80–90‑х годов уже мало знало о кумире своих отцов. Че стал лишь историческим персонажем латиноамериканских событий середины ХХ века. В последнее время даже просматривалась тенденция некоего пренебрежительного отношения к его личности и к его смерти, его нередко называли современным Дон Кихотом.

Между тем, советский биограф Че И. Р. Григулевич писал в 80‑е годы: «Революционная деятельность Эрнесто Че Гевары, его боливийская эпопея и особенно гибель породили большую литературу, в которой имеются труды, воздающие ему должное и восхваляющие его подвиг, есть работы, осуждающие его и даже написанные с клеветническими целями, чтобы опорочить его имя и выгородить убийц его, есть поверхностные книги, эксплуатирующие интерес к теме и т. д.».

Григулевич, относивший Че к плеяде великих латиноамериканских революционеров XX века, отмечал, что он считал себя самого солдатом этой революции, абсолютно не беспокоясь о том, чтобы выжить в ней. Те, кто видят в развязке его борьбы в Боливии поражение его идей, также просто могут отрицать значение идей и борьбы всех революционных великих предвестников и мыслителей, включая основателей марксизма, которые не смогли закончить свое творение и увидеть при жизни плоды своих благородных усилий.

После победы Кубинской революции, будучи президентом Национального банка, Гевара подписывался на новых банкнотах Кубы «Че», вызвав возмущение контрреволюционеров. В ответ Эрнесто сказал: «Для меня Че означает самое важное, самое дорогое в моей жизни. Иначе и быть не могло. Ведь, мои имя и фамилия — нечто маленькое, частное, незначительное».

Эрнесто Гевара родился 14 июня 1928 г. в аргентинском городе Росарио. Он был аргентинцем 12 поколения выходцев из Испании. Отец, Линг де ла Серна, получил архитектурное образование, владел небольшим поместьем на границе с Парагваем, потом работал на строительстве в Кордове, затем семья перебралась в Буэнос — Айрес. Мать, Селия, принадлежала к старинному аргентинскому роду. Все пятеро детей получили высшее образование. В доме была большая библиотека. Че с детства читал книги по истории, философии, искусству, был знаком с классической, в том числе и русской, литературой и поэзией. Увлекался живописью, писал акварелью. Занимался спортом, плаванием, гольфом, планеризмом.

В 1946 году в Аргентине, свергнув власть Военной хунты «горилл», к власти пришел полковник Перрон. В стране получили распространение идеи социализма. Эрнесто сочувствовал гражданской войне в Испании в 30‑годы (был дружен с детьми бывшего заместителя премьер–министра республиканского правительства Негрина, эмигрировавшего в Аргентину). Он в юности прочитал работы К. Маркса и В. И. Ленина. В 1946–1953 гг. Эрнесто Гевара — студент Медицинского факультета Национального университета в Буэнос — Айресе, — участвовал в антифашистском движении.

В 1952 г. в стране произошла 179‑я «революция» с участием шахтеров, к власти пришло Националистическое революционное движение, президентом стал Пас Эстенсорио, который повел политику национализации и аграрной реформы.

В 1950 г. матросом на танкере посетил о. Тринидад и Британскую Гвиану. В 1951(февраль) — 1952 (август) предпринял путешествие по странам Латинской Америки (Чили, Перу, Колумбия, Венесуэла). Через Майями вернулся в Аргентину. Тогда ему было 24 года. В 1953–1954 гг. вместе со своим приятелем Миалем отправился на мотоцикле во второе путешествие по странам Латинской Америки. В июле 1953 г. Че посетил Боливию. («Иностранцы посещали Боливию столь же редко, как дебри Центральной Африки или Тибет», писал боливийский писатель Луис Луксич). Из Боливии Че отправился на автобусе в Перу, затем в Эквадор, оттуда в Панаму и Коста — Рику (здесь в Сан — Хосе он впервые познакомился с Каликсто Гарсия и другими кубинцами–участниками штурма «Монкада»). В конце 1953 года через Сальвадор Гевара добирается до Гватемалы.

Вспоминая свое путешествие, позже на Кубе Че скажет: «…Я увидел, как не могут вылечить ребенка, потому что нет средств; как люди доходят до такого скотского состояния из–за постоянного голода и страданий, что смерть ребенка уже кажется отцу незначительным эпизодом… И я понял, что есть задача, не менее важная, чем стать знаменитым исследователем или сделать существенный вклад в медицинскую науку, — она состоит в том, чтобы прийти на помощь этим людям».

В Гватемале он знакомится с кубинцами, будущими участниками экспедиции Фиделя и перуанкой Ильдой Гадеа, которая позже станет его женой.

Ильда Гадеа впоследствии вспоминала:

«Доктор Эрнесто Гевара поразил меня с первых же бесед своим умом, серьезностью, своими взглядами и знанием марксизма… Я хорошо помню, как мы обсуждали в связи с этим роман А. Кронина «Цитадель» и другие книги, в которых затрагивается тема долга врача по отношению к трудящимся».

Гевара принимал участие в поддержке правительства президента Х. Арбенса, проводил в стране демократичную и национальную политику, аграрную реформу в интересах народа. По инициативе США, (президент Д. Эйзенхауэр и госсекретарь Джон Фостер Даллес), под давлением военных 27 июня 1954 г. Арбенс подал в отставку и покинул страну. Началось уничтожение его сторонников. Че пытался принять участие в сопротивлении, но вынужден был покинуть страну и выехал в Мексику.

В 50‑е годы в Гватемале Че, написал стихи:

Хочу собрать в котомку то, что дорого, —

заветные желания души,

отринув прочее, что без толку

надежду отравляло мне в тиши.

По дорогам очень длинным,

как вечный путник–пилигрим,

До цели я дойду непобедимым,

до звезды, что светит и другим.

Позже Че скажет «В Гватемале надо было сражаться, но почти никто не сражался. Надо было сопротивляться, но почти никто не хотел этого делать». «Вот тогда я понял главное: для того чтобы стать революционным врачом, прежде всего, нужна революция». «У меня была своя революция 1905 года в виде гватемальского эпизода — это была генеральная репетиция!» После этого за Че закрепилась репутация «коммуниста». В своих личных письмах он писал, что его кумиром является «святой Карлос», т. е. Карл Маркс.

В 1960 году в Москве он заявил журналистам: «Не берусь гадать об исходе, но сам сделаю все для окончательной победы революции. Если понадобиться, возьму автомат и займу свое место на баррикаде. Одно могу гарантировать: в случае неудачи вы не найдете меня среди укрывшихся в иностранных посольствах, ищите меня среди погибших. Хватит с меня поражения в Гватемале».

В 1955–1956 гг. Че в Мексике вместе с молодым журналистом, членом Гватемальской партии труда, Хулио Роберто Касересом Валье («Пантохо», который после победы Кубинской революции погибнет в Гватемале) некоторое время перебивались случайными заработками, занимаясь уличной фотографией, розничной торговлей книгами и пр. Здесь он познакомился с советским дипломатом Н. Леоновым[5], зайдя в посольство за книгами русских классиков. Через год Че устроился врачом в городскую больницу и женился на Ильде Гадеа, переехавшей из Венесуэлы. Вскоре родилась дочь Ильдита.

Кубинский публицист Рауль Роа (будущий министр иностранных дел Кубы), с которым он встретился тогда, позже писал: «Уже тогда Че возвышался над узким горизонтом креольских национализмов и рассуждал с позиций континентального революционера».

В июне 1955 г. произошла встреча с Раулем Кастро, затем с Фиделем, который приехал из Нью — Йорка, где он заявил журналистам: «Могу сообщить вам со всей ответственностью, что в 1956 г. мы обретем свободу или станем мучениками».

Фидель вспоминал об этой встрече: «В идеологическом, теоретическом плане он был более развит. По сравнению со мной он был более передовым революционером».

Че позже писал: «Фидель произвел на меня впечатление исключительного человека. Он был способен решать самые сложные проблемы. Он был глубоко убежден, что, направившись на Кубу, достигнет её. Что, попав туда, он начнет борьбу, что, начав борьбу, он добьется победы. Я заразился его оптимизмом. Нужно было делать дело, предпринимать конкретные меры, бороться. Настал час прекратить стенания и приступить к действиям… Победа казалась мне сомнительной, когда я только познакомился с командиром повстанцев, .с которым меня с самого начала связывала романтика приключений.

Тогда я считал, что не так уж плохо умереть на прибрежном пляже чужой страны за столь возвышенные идеалы».

В июле 1955 г. в Аргентине произошел военный переворот. Перон бежал за границу.

Эрнесто Гевара принимал активное участие в военной подготовке кубинских повстанцев в имении «Санта — Роса». Он вспоминал о том времени: «Мы никогда не теряли личного доверия к Фиделю Кастро». Когда 22 июня мексиканской полицией были арестованы Фидель, Гевара и несколько других кубинцев, местная газета назвала Эрнесто Гевару «агентом Москвы» при президенте Арбенсе в Гватемале.

В ночь на 25 ноября «Гранма» отошла от причала в Туспане. Только что освобожденные из тюрьмы Че и Калисто успели на посадку в последний момент. Высадка на остров произошла с опозданием на два дня, что имело трагические последствия.

Из письма Эрнесто Гевары Ильде от 28 января 1957 г.:

«Дорогая старуха!

Пишу тебе эти пылающие мартианские [Хосе Марти] строки из кубинской манигуа [заросли дикого кустарника]. Я жив и жажду крови. Похоже на то, что я действительно солдат (по крайней мере, я грязен и оборван), ибо пишу на походной тарелке, с ружьем на плече и новым приобретением в губах — сигарой. Дело оказалось нелегким. …Естественно, борьба еще не выиграна, еще предстоит немало сражений, но стрелка весов уже клонится в нашу сторону, и этот перевес будет с каждым днём расти».

Капитан повстанческой армии Антонио Хименес писал впоследствии о Че: «Я не понимаю, как он мог ходить, его то и дело душила болезнь. Однако он шел по горам с вещевым мешком за спиной, с оружием, с полным снаряжением, как самый выносливый боец. Воля у него, конечно, была железная, но еще большей была преданность идеалам — вот что придавало ему силы…

Но ему не нравилось, когда его жалели. Стоило кому–нибудь сказать: «Бедняга!», — как он бросал в ответ быстрый взгляд, который вроде бы и ничего не означал, а в то же время говорил многое».

Уже тогда Че прямо признавался: «я — коммунист». В статье в повстанческой газете «Эль Кубано либре» (январь 1958 г.) он писал:

«Коммунистами являются все те, кто берется за оружие, ибо они устали от нищеты, в какой бы это стране ни происходило… Демократами называют себя все те, кто убивает простых людей: мужчин, женщин, детей. Как весь мир похож на Кубу!

Но всюду, как и на Кубе, народу принадлежит последнее слово против злой силы и несправедливости, и народ одержит победу».

В интервью в мае 1958 г. Че отметил: «О многом из того, что мы делаем, мы раньше даже не мечтали. Можно сказать, что мы становились революционерами в процессе революции».

После присвоения ему звания «майора» Че с иронией записал в своем походном дневнике: «Доза тщеславия, которая присуща всем нам, сделала меня в тот день самым счастливым человеком в мире».

О победе кубинской революции семья Че в Буэнос — Айресе узнала из подброшенного в квартиру письма и из радиосообщения о бегстве из Гаваны Батисты.

Камило Сьенфуэгос сделал для Че подарок, прислав за родителями Че самолет, которые прибыли в Гавану 9 января в день торжественного митинга по случаю падения диктатуры Батисты.

При встрече Че сказал отцу:

«Титул врача могу подарить тебе на память. Что же касается моих дальнейших планов, то, возможно, останусь здесь или буду продолжать борьбу в других местах…»

Свою книгу «Партизанская война» Че посвятил памяти погибшего друга Камило Сьенфуэгоса.

«Этот труд претендует на покровительство Камило Сьенфуэгоса. Он должен был прочитать его и внести свои поправки. Но ему не суждено было выполнить эту задачу. Этой книгой повстанческая армия воздает должное своему выдающемуся командиру — крупнейшему руководителю партизанского движения, рожденному революцией, кристально чистому революционеру и настоящему другу».

9 февраля 1959 г. специальным законом Эрнесто Геваре было предоставлено кубинское гражданство. 12 февраля он в выступлении по телевидению выразил свою благодарность, напомнив, что такой чести был удостоен только доминиканец Максимо Гомес, главнокомандующий Повстанческой армии в конце XIX-начале XX веков. Че тогда заявил: «Где бы я ни находился в Латинской Америке, я не считал себя иностранцем».

11 февраля 1959 г. газета «Революсьон» напечатал первую статью Че «Что такое партизан?», (написанную еще в горах). С этого началась его публицистическая деятельность. Че никогда не брал гонорары за свои работы, а гонорары за его публикацией за границей, он передавал общественным организациям.

В североамериканской прессе началась кампания против Че как «коммуниста».

В телеинтервью 29 апреля 1959 г. на вопрос «Вы коммунист?» Че ответил:

«Если вы считаете, что то, что мы делаем в интересах народа, является коммунизмом, то считайте нас коммунистами. Если же вы спрашиваете, принадлежим ли мы к Народно–социалистической партии, то ответ — нет».

2 июня 1959 г. в присутствии Рауля Кастро и его жены Вильмы Эспин был зарегистрирован брак Че с Алейдой Марч (с Ильдой, вернувшейся из Мексики в Перу, был оформлен развод, их дочь Ильда жила с отцом в Гаване).

С 12 июня по 5 сентября 1959 г. Че посещает Египет, Судан, Марокко, Индию, Пакистан, Бирму, Цейлон, Индонезию, а также Японию, Югославию и Испанию.

После этого Че назначается начальником промышленного департамента ИНРА. 26 ноября он назначен президентом Национального банка с полномочиями министра финансов (оставался до 23 февраля 1961 г, когда был назначен министром промышленности). Он избран в члены руководства ОРО (Объединенные революционные организации, в мае 1963 г. преобразованные в Единую партию кубинской революции).

20 марта 1960 г. Че выступил по телевидению с лекцией «Политический суверенитет и экономическая независимость». В статье «Некоторые замечания о революции» Гевара тогда писал:

«Победа кубинского народа показывает, как склоняется чаша весов в сторону социалистической системы при сравнении экономических, политических и военных сил двух антагонистических лагерей: лагеря мира и лагеря войны. Куба существует как суверенное государство потому, что её народ объединен великим лозунгами и ее руководители едины с народом и умело ведут его по дороге к победе. Это истина, но не вся истина. Куба существует также потому, что сегодня в мире есть союз наций, которые всегда становятся на сторону справедливого дела и имеют достаточно сил для этого».

На I латиноамериканском конгрессе молодежи он заявил: «На вопрос, являются ли Советский Союз и другие социалистические страны друзьями, нашими друзьями, следует ясно и недвусмысленно ответить — да!».

1960, февраль — встреча с А. И. Микояном на открытии советской выставки на Кубе.

В мае в Гаване выходит его книга «Этапы партизанской войны».

22 октября 1960 г. Че отправился в путешествие по социалистическим странам на два месяца: СССР, Чехословакия, ГДР, КНР и КНДР. В Москве присутствовал на праздновании 43‑й годовщины революции. Вступая 11 декабря 1960 г. в Колонном зале Дома союзов Че сказал:

«Мы начинали борьбу в труднейших условиях, когда идеологическая расстановка сил значительно отличалась от нынешней. Мы учились и приобретали опыт в процессе борьбы; в ходе революции мы стали истинными революционерами. На своем опыте мы познали истину, которая сводилась к тому, что бедняцкие крестьянские массы должны были стать центром нашей Повстанческой армии…. Мы доказали, что народы могут вооружиться, бороться против угнетателей и разгромить их…

…Сила народов всего мира, которые поддерживают Кубу, и сила социалистического лагеря во главе с Советским Союзом — вот оружие, в которое мы верим, которое не допустит, чтобы США совершили роковую ошибку и напали на нас».

19 декабря 1960 г. Че подписывает Советско–кубинское коммюнике.

На правительственном приёме Че сказал:

«Уезжая из страны социализма, которую я лично в первый раз посетил, я уношу с собой два самых больших впечатления. Первое — это глубокая удовлетворенность деятеля Кубинской Республики, который во время своей миссии в Советском Союзе смог выполнить все возложенные на него поручения, причем он их выполнил в обстановки любви и дружбы советского народа.

Кроме того, мы уносим с собой впечатления, которые оставили у нас дни, проведенные в стране, совершившей самую глубокую, самую радикальную революцию на свете. Мы это чувствовали во время всего нашего пребывания в СССР…»

В феврале 1961 г. Че был назначен министром промышленности и членом Совета планирования. 23 июня произошла его встреча с Юрием Гагариным в Гаване. Как министр промышленности, Че участвовал в конференции Международного социального и экономического совета при ОАГ в августе 1961 г. в Пунта–дель–Эсте (Уругвай). Народ восторженно встречал его в аэропорту Монтевидео. На конференции Бразилия, Эквадор и Боливия поддержали Кубу. 8 августа, выступая на конференции, Че заявил:

«Со всей откровенностью кубинская делегация заявляет вам, что мы желаем, не меняя своего естества, оставаться в семье латиноамериканских республик, сосуществовать с вами. …Мы только требуем гарантий неприкосновенности наших границ».

При встрече с американским представителем Р. Н. Гудвином Че сказал:

«Мы требуем признать наше право на принадлежность к Латинской Америке или Организации американских государств с собственной социальной и экономической системой и признать наше абсолютное право на дружбу с любой страной в мире».

После этого Че вылетел в Аргентину по приглашению президента Артуро Фрондиси (встреча была секретной). Президент пытался убедить Кубу покинуть «советский блок».

17 апреля 1962 г. Че возглавлял войска в Пинар–дель–Рио во время подавления котрреволюционного мятежа. 27 августа 1962 г. Че прибыл в Москву во главе делегации для подписания соглашения о военной помощи.

Позже Че заявлял: «Социализм — это не абстрактное понятие, социализм непосредственно связан с благосостоянием народа».

Третий раз Че посетил Советский Союз в ноябре 1964 г. Тогда он подписал кубино–советский протокол о технической помощи и участвовал в создании Общества советско–кубинской дружбы во главе с Юрием Гагариным. Из его выступления: «Наш народ, который изучал историю и знает силу примера, всегда признает жертвы, которые были принесены советским народом, и он сумеет последовать вашему светлому примеру, непоколебимо защищая свою революцию и строя социализм».

Потом Че возглавлял кубинскую делегацию на конференции ООН в Женеве по торговле и развитию. Посетил Францию, Алжир, Чехословакию. В декабре 1964 г. Че выступил на сессии Генеральной Ассамблее ООН как глава кубинской делегации:

«Мы желаем построить социализм, мы провозгласили себя сторонниками тех, кто борется за мир, мы заявили, что, хотя являемся марксистами–ленинцами, причисляем себя к неприсоединившимся странам, потому что неприсоединившиеся страны, как и мы, борются против империализма».

Отвечая на вопросы журналистов, он тогда сказал: «Я кубинец, и я также аргентинец, и, если не оскорбятся почтеннейшие сеньоры из Латинской Америки, я чувствую себя не менее патриотом Латинской Америки, чем кто–либо, и в любое время, как только понадобится, я готов отдать свою жизнь за освобождение любой из латиноамериканских стран, не прося ни у кого ничего взамен, не требуя ничего, не эксплуатируя никого».

Прямо из Нью — Йорка Че вылетел в Алжир и, совершив турне по странам Африки, вернулся в Гавану 14 марта 1965 г. Как следствие этой поездки в январе 1966 г. в Гаване состоялась Триконтинентальная конференция («Триконтиненталь»), в результате которой была учреждена Организация солидарности стан Азии, Африки и Латинской Америки (ОСНАААЛ).

15 марта состоялось последнее публичное выступление Че. После этого он перестал появляться на публике. Это было замечено и получило комментарии в печати.

В апреле 1965 г. мать Че в Буэнос — Айресе получила от него письмо, в котором он писал о своем намерении отойти от государственной деятельности, работать простым рабочим на фабрике. Его мать, которая умерла 10 мая 1965 г. в Буэнос — Айресе, так и не смогла поговорить с сыном по телефону. Ей сказали, что Че нет в Гаване.

20 апреля 1965 г. Фидель в интервью журналистам заявил:

«Единственное, что можно вам сказать о майоре Геваре, это то, что он всегда будет находиться там, где более всего полезно революции, и что отношения между мной и им великолепные. Они такие же, как в первое время нашего знакомства, можно сказать, что они даже лучше».

3 октября 1965 г. на учредительном заседании ЦК КПК Фидель зачитал письмо Че от 1 апреля:

«… Я чувствую, что частично выполнил свой долг перед Кубинской революцией… Теперь прощаюсь с тобой, с товарищами, с твоим народом, который уже стал моим. Я официально отказываюсь от поста в руководстве партии, от поста министра от звания майора, от моего кубинского гражданства. Официально меня ничто больше не связывает с Кубой, кроме лишь связей иного рода, от которых нельзя отказываться так, как я отказываюсь от своих постов.

Обозревая свою прошлую жизнь, я считаю, что работал честно и преданно, стараясь укрепить победу революции. Моя единственная серьезная ошибка — это то, что я не верил в тебя еще больше с самого первого момента в Сьерра — Маэстре, что я недостаточно быстро оценил твои качества вождя и революционера. Я прожил замечательные дни и, находясь рядом с тобой, ощущал гордость оттого, что я был частицей нашего народа в самые напряженные дни Карибского кризиса.

…Сейчас требуется моя скромная помощь в других странах земного шара. Я могу сделать то, в чем отказано тебе, потому что ты несешь ответственность перед Кубой, и поэтому настал час расставания…

…Я унесу с собой на новые поля сражений веру, которую ты в меня вдохнул, революционный дух моего народа, сознание, что я выполняю самый священный долг — бороться против империализма везде, где он существует; это укрепляет мою решимость и сторицей врачует всякую боль…

И если мой последний час застанет меня под другим небом, моя последняя мысль будет об этом народе, в особенности о тебе…»

Из письма Че родителям (которое стало известно значительно позже): «Считаю, что вооруженная борьба — единственный выход для народов, борющихся за свое освобождение, и я последователен в своих взглядах. Многие назовут меня искателем приключений, и это так. Но только я искатель приключений особого рода, из той породы, что рискуют своей шкурой, дабы доказать свою правоту».

Из его письма детям:

«…Ваш отец был человеком, который действовал согласно своим взглядам и, несомненно, жил согласно своим убеждениям.

…Помните, что самое главное — это революция и что каждый из нас в отдельности ничего не значит.

И главное, будьте всегда способными самым глубоким образом чувствовать любую несправедливость, совершаемую, где бы

то ни было в мире. Это самая прекрасная черта революционера…»

Из письма старшей дочери Ильде (от 15 февраля 1966 г.): «…Помни, что впереди многие годы борьбы, и, когда ты станешь взрослой, даже тебе придется внести свой вклад в эту борьбу. Между тем следует готовиться к ней, быть хорошей революционеркой, а в твои годы это значит много учиться, изо всех сил и быть всегда готовой поддержать справедливое дело…»

Из последнего письма детям (вероятно, написанного в Боливии), опубликованного только через десять лет в Болгарии (?):

«…Татико, постарайся вырасти хорошим человеком, и потом посмотрим, кем ты станешь. Если до того времени будет существовать империализм, мы все будем бороться против него, а если его уже не будет, то мы — ты, Камило и я — полетим на Луну».

Григулевич предполагает, что Че покинул Кубу в апреле 1965 г. Но его след обнаруживается в Боливии только в ноябре 1966 г.: «Где Че провел этот промежуток времени, нам точно не известно…Кубинские источники, которые могли бы пролить свет на этот вопрос, пока молчат»[6].

Они молчат до сих пор!

Известно, что Че всегда вел дневник, где бы он ни был. Фидель Кастро свидетельствует: «Это была привычка Че в своей партизанской жизни отмечать тщательно в личном Дневнике свои каждодневные наблюдения. Во время длительных переходов по заброшенным и тяжелым местам, среди влажных лесов, когда люди, всегда сгибавшиеся под грузом рюкзаков, амуниции и оружия, задерживались на минутку отдохнуть, или в конце изматывающего похода колонна получала приказ остановиться для установки лагеря, видно было, как Че, — как с любовью его окрестили с самого начала кубинцы, — извлекал маленькую книжицу и своим мелким и почти нечитабельным почерком записывал свои заметки».

Итак, известно, что 9 апреля 1964 г. в Ла — Пас, столицу Боливии, приезжает Тамара Бунке («Таня»), под именем этнографа Лауры Гутьеррес Бауэр. Дочь немецких эмигрантов она родилась в Аргентине 19 ноября 1937 г. В 1952 г. семья вернулась в ГДР. Тамара окончила Берлинский университет им. Гумбольта, стала членом СЕПГ. В 1960 г. работала переводчицей с кубинской делегацией А. Н. Хименеса, затем в декабре с торговой делегацией Эрнесто Гевары. В мае 1961 г. приехала в Гавану и работала в министерстве просвещения,

учась на факультете журналистики Гаванского университета. В марте 1963 г. она принимает предложение перейти на подпольную работу в одной из стран Латинской Америки. После года специальной подготовки в марте 1964 г. она встретилась с Че Геварой и была направлена в Боливию для установления связи с военными и правящими кругами страны. В Боливии традиционно благоволили к немцам (в 1937–1939 гг. президентом страны был подполковник Герман Буш, немец по происхождению). Таня выходит замуж и получает боливийское гражданство. Заводит знакомства в окружении президента Пас Эстенсоро.

На этом основании И. Р. Григулевич утверждает: «Как видим, уже в марте 1964 г. под непосредственным руководством Че планировалась боливийская экспедиция. Этот факт еще раз подтверждает, что все инсинуации и измышления противников Кубинской революции, представляющих отъезд Че как «внезапное» решение, как результат «разочарования», желание принести себя в жертву, — досужий вымысел».[7]

Между тем, революционная ситуация в Латинской Америке пошла на спад.

Если в 1964 г. в Бразилии у власти находилось правительство президента Гуларта. В Аргентине, Венесуэле, Колумбии и Перу активно действовали партизанские отряды. В Боливии при президенте Пас Эстенсоро вице–президентом был назначен лидер Рабочего центра Хуан Лечин, который представлял вооруженных боливийских шахтеров, которые на шахтах создали «народную милицию» самообороны. Но к концу 1964 г. ситуация резко изменилась. В Аргентине партизанский отряд распался, ее руководитель Масетти был убит. В Бразилии президент Гуларт был свергнут военной хунтой. В Боливии Пас Эстенсоро, который 20 августа 1964 г. разорвал дипломатические отношения с Кубой, был свергнут генералом Рене Баррьентосом Ортуньо.

В своей книге «Критика оружия» Режи Дебре так определил революционную ситуацию в ряде стран Латинской Америки в 60‑е годы:

«Удар» кубинской революции стал начальным импульсом народного движения на континенте в условиях «спада волны экономической экспансии 50‑х годов» в условиях «холодной войны». Этот импульс смешал все формы борьбы. 1964 год явился переломным моментом, начиная с которого отошли на задний план легальные и демократические формы борьбы и повстанческие авангарды сделали резкий рывок вперед, оставшись в изоляции в тот момент, когда «вспыхнула вооруженная борьба масс». В 1964 году произошли политическое поражение венесуэльской герильи, государственный переворот в Бразилии, окружение и атака армии зоны «самозащиты» в Колумбии, исчезновение герильи в Аргентине. Повсюду было введено «осадное положение». Была установлена торговая блокада Кубы (за исключением Мексики). И ни одного голоса не поднято было в защиту Кубы в ОАГ. Единственная попытка достижения победы демократическим путем на президентских выборах в Чили (1964 г.) завершилась поражением социалиста Сальвадора Альенде и плакатом поперек дороги «Прерванный путь». Опыт социалистической партии Чили показал, что путь реформ и примирения достиг своего конца. «…Цикл легальных попыток пришел к своему концу, вооруженный путь казался единственно возможным, хотя ни один заметный успех еще не подтвердил эту возможность, за исключением негативного».

Тем, кто пребывает в заблуждении относительно того, что вооруженная борьба была изобретением импульсивных «леваков», Дебре напоминает о том, что именно Сальвадор Альенде, лишенный безответственности и романтизма, в начале 1966 года на конференции «Триконтинеталь» от имени чилийской соцпартии определил перспективу политической деятельности как вооруженная борьба за власть в континентальном масштабе.

В 1964–1965 годы партизанские неудачи воспринимались как оплаченная дань некомпетентности и отсутствию опыта, как первые «спотыкающиеся шаги», непредвиденные издержки начала похода. Более того, эти частые и локальные поражения означали не что иное, как очевидную необходимость совместного плана и эффективного и согласованного руководства в континентальном масштабе. Эти поражения представлялись как доказательства необходимости военной доктрины, которая не была еще найдена. Требование: «нужно выбираться из болота!», — столь усилено навязывалось, что полностью скрывало вопрос: была ли возможность выбраться из него.

Дебре утверждает, что Че вернулся из Африки на Кубу в 1966 году. В его интерпретации «свободный от каких–либо государственных постов, латиноамериканец Че мог себе позволить то, что не мог Фидель Кастро». Революционный «проект», считает нужным подчеркнуть Дебре, не разрабатывался как продолжение в обобщенной форме народной борьбы на континенте, спонтанных и эпизодических восстаний, он разрабатывался для того, чтобы «превратить поражения в победы», восполнить отсутствие революционного руководства, для заполнения «объективной пустоты».

«Исторически военно–политический «проект», с которым Че связал свое имя и свою жизнь, которому кубинская революция предоставила все свое моральное и материальное содействие, и который некорректно называется «кастризмом», развивался в наихудших объективных условиях. В самой низшей точке развития революционной войны, как в Латинской Америке, так и в мире».

Этот кризис и послужил отправной точкой для Че, инициативой которого было придать «новую жизнь» революционной вооруженной войне в Латинской Америке в рамках стратегии: «Один, два, три Вьетнама».

Когда в ноябре 1966 г. Че прибыл в сельву Боливии, большинство партизанских командиров в латиноамерикаснких странах было уже ликвидировано. Эти тяжелые военные потери были вызваны политической изоляцией партизанских движений, которые могли существовать только благодаря связи между ними и массами. «Фокизм», как концепция «очага», зародился, как продукт своего времени в результате спада народного революционного движения.

Поэтому Че Гевара не питал иллюзий относительно ненадежности боливийского предприятия, которое рассматривал с естественным здравым смыслом: «положили яйца на стол, посмотрим, кто схватит больше», — сказал он однажды в лагере, — свидетельствует Дебре.

В марте 1966 г. в Ла — Пас для создания лагеря на границе с Аргентиной прибыл кубинец–капитан Хосе Мария Мартинес Тамайо (в «Боливийском дневнике» Че — «Риккардо»), участник войны в Сьерра — Маэстра. Он установил связи с боливийцами — братьями Роберто и Передо Лейге, оба были комсомольскими активистами, побывавшими на Кубе и в Советском Союзе («Инти» и «Коко»). В конце июля в Ла — Пасе появились кубинцы: капитан Гарри Вильегас Тамайо и лейтенант Карлос Коэльо («Помбо» и «Тума»). Они приобрели ферму («Каламина») на юго–востоке Боливии на реке Ньянкахуасу. В начале сентября в Ла — Пас из Чили прибыл кубинец–капитан Альберто Фернандес Монтеса де Ока («Пачо»). Вскоре он покинул Боливию. В сентябре в Боливию приезжал Режи Дебре якобы для сбора материала о «геополитическом» положении Боливии. Затем он выехал в Чили и вернулся в Боливию уже в феврале 1967 г.

Эрнесто Че Гевара прибыл в Ла — Пас из Бразилии самолетом в ноябре 1966 г. под именем коммерсанта Рамона Бенитеса Фернандеса (или Адольфо Мена Гонсалеса, уполномоченного ОАГ). В «Каламину» он приехал 7 ноября в сопровождении «Пачо». Некоторые журналисты утверждали, что Че находился в Боливии уже с начала 1966 г.

Вот как Че описывает этот день в своём «Боливийском дневнике»:

«Сегодня начинается новый этап. Ночью прибыли на ферму. Путешествие было достаточно хорошим. Сразу после прибытия, соответственно переодетые,… Пачунго [Пачо] и я установили связь и путешествовали два дня на джипе и на двух грузовиках.

Прибыв в окрестности фермы, оставили машины, и лишь одна въехала на ферму, чтобы избежать подозрений соседнего владельца, который нашептывает нам, что, возможно, наше предприятие предназначено для производства кокаина. Как курьезный случай, невзрачный Тумайни [Тума] принят был за химика группы. Следуя к ферме во второй поездке Биготес [боливиец, студент Хорхе Васкес Мачикадо Вианья], который только что догадался о моей личности, чуть не упал в овраг, остановив спускающийся джип на краю пропасти. Прошли пешком где–то около 20 километров, достигнув фермы, где уже находились три работника партии, проведя здесь полночи.

Биготес проявил готовность сотрудничать с нами, несмотря на позицию партии, но демонстрирует лояльность к Монхе [генсекретарь компартии Боливии], которого уважает и, похоже, любит. Согласно ему, Родольфо находится в той же готовности, и то же самое с Коко, но надо постараться, чтобы партия приняла решение о борьбе. Я попросил его, чтобы он не информировал партию до приезда Монхе, который находится в поездке в Болгарию и что он нам поможет, согласившись в обоих случаях».[8]

Место оказалось удалённым от населенных пунктов, но находилось в глубине джунглей, где партизанам доставляли огромные страдания многочисленные насекомые. «На нас напали москиты, некая специя «ягуасас», очень болезненные, хотя и не кусают. Те виды, которые есть — это «ягуаса», «хохен» «маригуи», москиты и клещи», — записал Че на второй день пребывания. «Бич адский и заставляет спасаться в гамаках с москитной сеткой (которую имею только я)». К тому же в это время был сезон дождей, которые затрудняли подготовительные работы в джунглях, где был установлен лагерь, и велись работы по подготовке шурфов для тайников. Вместе с темпартизаны группами вели постоянную разведку местности вокруг реки Ньякахуасу.

Крестьянин Арганьярас с соседней фермы начал что–то подозревать, хотя Че записал в дневнике: «похоже, у него нет подозрений относительно нашего пребывания здесь». Но это оказалось его роковой ошибкой. Уже 25 ноября на ферму прибыл джип с тремя членами «службы борьбы против малярии», которые уехали немедленно, как только взяли анализы крови.

Че поддерживал регулярную радиосвязь с Гаваной («Манилой»). Между тем прибывали новые люди. 27 ноября из Ла Паса приехали на джипе боливийцы. Из записей Че: «С Коко прибыли Хоакин [кубинец, майор Виталио Акунья Нуньес] и Урбано [кубинец] и один боливиец для того, чтобы остаться, Эрнесто [боливиец, Фредди Маймуро] студент–медик. Вернулся Коко и привел Риккардо с Браулио [кубинец, лейтенант Исраэль Рейес Сайас] и Мигелем [кубинец, капитан Мануэль Эрнандес Осорио] и другим боливийцем, Инти, также, чтобы остаться. Сейчас нас 12 повстанцев и Хорхе [Биготес], выполняет обязанности хозяина, Коко и Родольфо поручена связь».

От «Риккардо» Че узнал «неприятную новость» о том, что перуанский лидер Хуан Пабло Чанг Наварро («Чинно») находится в Боливии и хочет направить в отряд 20 человек. Че записывает: «Это внесет сложности, так как мы интернационализируем борьбу до того, как согласуем это со Станисловом [Монхе]». Связные «Коко» и «Рикардо» были направлены соответственно в города Санта Крус и Ла Пас.

27 ноября в лагере собралось 30 человек. На следующий день вечером Че созвал группу прибывших боливийцев для того, чтобы сообщить им о просьбе перуанцев направить 20 человек. Все были согласны с этим, но чтобы они были направлены после начала военных действий. Однако этому не суждено было осуществиться. В боливийской экспедиции Че участвовало 17 кубинцев (в возрасте до 35 лет), «люди Риккардо» — боливийцы: братья Передо и студенты, а также «люди Гевары» (профсоюзный лидер боливийских шахтеров Мойсес Гевара Родригес) — боливийские шахтеры, которые вскоре дезертировали.

Анализируя итоги первого месяца пребывания в Боливии, Че настроен оптимистично:

«Всё получилось достаточно хорошо: моё прибытие [обошлось] без неудобств, половина людей находится здесь, также без неудобств, хотя несколько запоздав, основные сотрудники Рикардо устояли против ветра и головокружения. Панорама вырисовывается хорошая в этом удаленном районе, где всё указывает на то, что мы можем находиться практически всё время, которое сочтем нужным. Планы таковы: ждать остальных людей, увеличить число боливийцев, по меньшей мере, до 20 и начинать действовать. Остаётся узнать реакцию Монхе и, как поведут себя люди Гевары».

В книге «Партизанская война» Че уделил особое внимание кубинскому опыту организации партизанского отряда:

«В вопросе организации партизанского отряда нельзя придерживаться какой–то одной, раз навсегда данной схемы. Организация партизанского отряда может принимать самые различные формы в соответствии с характером данной местности. По этим соображениям мы позволяем себе говорить об универсальном значении нашего опыта, но при этом мы всегда напоминаем, что, перенимая наш опыт, ему надо следовать не механически, а исходя из особенностей действий каждой вооруженной группы».

Определение численности отряда он считал «весьма трудной задачей», полагая, что наилучший состав — около ста человек. Наименьшее подразделение, выполняющее самостоятельные задачи, — отделение, насчитывающее приблизительно 8–12 человек.

«В партизанском отряде все равны, будь то командир или боец».

«Очень важно поддерживать в лагере дисциплину с помощью мероприятий воспитательного характера, приучая партизан вовремя ложиться.

2 декабря в лагерь прибыл Чино, «очень предрасположенный к откровенности». «Мы провели весь день, беседуя. Существенное: он отправляется на Кубу и лично проинформирует о ситуации, через два месяца могут подключиться 5 перуанцев, то есть, когда начнем действовать, сейчас прибудут двое, один радиотехник и другой медик, которые пробудут некоторое время с нами», — записывает Че.

11 декабря в лагере появились новые люди. Со связными «Коко» и «Папи» («Риккардо») прибыли семь человек, среди них три боливийца и кубинский врач Октавио де ла Консепсьон Педраха («Моро»). В дневнике упоминается таинственный «Иван» (личность которого так и не была установлена), который по «чешскому паспорту» должен был «наладить торговлю» (вероятно в Ла — Пасе). «Иван» отбыл в сопровождении «Рикардо» и «Коко». «Тане» с ними было передано указание прибыть в лагерь «для получения инструкций». Че предполагал отправить ее в Буэнос — Айрес.

После этого Че провел организацию командования отряда, «Хоакин» был назначен его заместителем. «Коко» при закупке продуктов в деревне обратил на себя внимание крестьян из–за количества покупок. В отряде появился первый желающий покинуть лагерь «Апполинар» (судьба его неизвестна). Партизаны приступили к расчистке троп и подготовке второго лагеря, продолжая закладку тайников и проводя постоянную разведку местности. Все это делалось под тропическим дождем, который прекращался лишь на короткое время. Пребывание отряда было рассредоточено в двух подготовленных лагерях. Че принимал участие в многодневных разведывательных походах. После возвращения из разведки в основной лагерь Че узнал о первой стычке бойцов отряда с его заместителем «Хоакином».

В отряде тщательно готовились к встрече Рождества. Главной проблемой оказались «дрова». «К вечеру прибыл поросенок, достаточно большой, но нет напитков», — записывает Че. Но, тем не менее, рождество, по его мнению, «провели хорошо, с несколькими розыгрышами».

31 декабря состоялась «сердечная» встреча Че с вернувшимся из Гаваны «Монхе», который прибыл в лагерь в сопровождении «Тани» и «Рикардо».

Че записал содержание разговора с Монхе:

«Беседа с Монхе началась с обобщений, но быстро подошла к основному вопросу, резюмирующемуся в трех основных позициях:

1) Он поставил в известность руководство партии, но добился от него, по крайней мере, нейтралитета и согласия направить кадры для борьбы.

2) Военно–политическое руководство борьбой должно было принадлежать ему, так как революция происходила в боливийской среде.

3) Он будет направлять связи с другими южноамериканскими партиями, пытаясь привести их к позиции поддержки освободительного движения (привел в качестве примера Дугласа Браво).

Я ему ответил, что первый пункт остается на его усмотрение, как секретаря партии, хотя я считаю ужасной ошибкой его позицию. Она, колеблющаяся и приспособительная, предохраняет от истории имена тех, кто должен быть осужден за свою соглашательскую позицию. Время меня рассудит.

По поводу третьего пункта, я не считаю его неприемлемым в том, чтобы попытаться сделать это, но это обречено на неудачу. Просить Кодовилья поддержать Дугласа Браво, было бы то же самое, что просить его простить мятеж внутри его партии. Время также будет судьей.

По поводу второго пункта не могу принять его никоим образом. Командующим должен быть я и не приму в этом двойственности. Здесь дискуссия застопорилась и пошла по замкнутому кругу.

Остановились на том, что он подумает и поговорит с боливийскими товарищами. Мы перешли в новый лагерь, и там он беседовал со всеми, предоставив им выбор: либо оставаться, либо поддержать партию, все остались и, похоже, что это для него было ударом».

В 12 часов (ночи) в лагере было проведено празднование восьмой годовщины победы Кубинской революции, на котором Че указал на историческое значение этой даты, во время которого отметил настоящий момент, как «начало континентальной революции».

«Укомплектовали группу кубинцев с полным успехом, нравственное состояние людей хорошее и есть лишь небольшие проблемы.

От Фиделя по радио было получено «приветственное послание».

Анализ декабря у Че вновь оптимистичен

Боливийцы в хорошем состоянии, хотя их мало. Поступок Монхе может задержать развитие, с одной стороны, но содействовать, с другой, освободив меня от политических компромиссов. Следующими шагами будет ожидание больше боливийцев, ведущих переговоры с Гевара и с аргентинцами Маурисио и Хозами[9]».

1 января Че записал, что утром «Монхе», вероятно поняв, что Че не откажется от своих стратегических принципов, сообщил ему, что он уступает и что представит свою отставку руководству партии. «Он ушел с таким видом, будто идет на эшафот».

Позже Фидель прокомментирует в своём предисловии к «Боливийскому дневнику»: «Примечателен, как будет видно в Дневнике, один из тех революционных образцов, которые становятся типичными в Латинской Америке, — Марио Монхе, фехтующий титулом Секретаря Коммунистической партии Боливии, претендовал оспаривать у Че политическое и военное командование движением…

Марио Монхе, конечно, не имел никакого партизанского опыта, не принимал участия ни в одном бою, кроме того, с другой стороны, его самомнение коммуниста должно было заставить отбросить невежественный и мирской шовинизм, который был преодолен уже борцами за свободу, которые боролись за первую независимость…»

Вечером Че собрал боливийцев и объяснил им поведение Монхе, заявив, что возможен союз со всеми, кто хочет совершать революцию, и предупредил о предстоящих трудных моментах. Бойцы–боливийцы были морально подавлены.[10]

Че разрешил поездку «Тани» в Аргентину для встречи через связного «Санчеса» с Маурисио и Хозами и затем её приезд в отряд. С ним они определили задачи связных в Ла Пасе (Родольфо, Лойола, Умберто), а также в Камири и в Санта Крус. «Санчес» должен был установить связь с «Геварой». «Коко» был направлен в Санта Крус для организации встречи 3‑х человек, которые должны будут прибыть из Гаваны. 2 января вечером ушли «Санчес», «Коко» и «Таня» с зашифрованным письмом для Фиделя, речь которого в честь годовщины кубинской революции они прослушали по радио, в которой он намекнул на них.

В лагере продолжалась работа по подготовке тайников и велась разведка. Карты оказались «очень плохими», не соответствующими местности. Че разъяснил бойцам назначение герильи, сказав, что их задача «формировать ядро примера, которое должно быть железным», что очень важно для будущего. Ему сообщили, что в отряде имели место первые стычки между бойцами. Из Гаваны по радио сообщили о выезде «Чинно» с товарищами. 11 января выяснилось, что в тайнике у старого лагеря проникшая вода (после дождей) испортила книги и запасные радиопередатчики.

Радиостанция тоже вышла из строя (из–за отсутствия в отряде радиотехника). Связь с Гаваной была на время потеряна. Бойцов отряда донимали насекомые. Некоторые заболели малярией. Заболел и Че. Сильные дожди препятствовали ведению оборонительных работ и вызвали подъём уровня воды в реке.

Периодически небольшие группы отправлялись в город за продуктами (в дневнике это называется — «гондола»), но делать это становилось всё труднее, что вынуждало ввести ограничения в еде и вести охоту.

В книге «Партизанская война» Че так определял, каким должен быть боец герильи:

«Особые условия жизни и деятельности партизана требуют, чтобы он обладал целым рядом физических и моральных качеств, а также сообразительностью. Иначе он не сможет приспособиться к условиям партизанской деятельности и выполнить порученное ему дело…

Партизан должен рисковать своей жизнью лишь в меру необходимости и в то же время быть готовым в нужный момент пожертвовать, ею не задумываясь. Он должен быть осторожным и не рисковать без нужды.

…Чтобы не погибнуть в бою, партизану надо приспособиться к обстановке, вжиться, врасти в окружающую его среду, делая ее своим союзником. Вместе с тем он должен быстро ориентироваться, быть находчивым и уметь решительными действиями изменить ход событий в свою пользу.

…Помимо моральных качеств… партизан должен обладать также целым рядом важных физических данных.

Наконец, партизан должен иметь железное здоровье, что позволит ему справиться со всеми невзгодами и не болеть. Всё более приспособляясь к окружающей природе, он сам становится как бы частью той земли, на которой ведет бой».

Однажды Че сообщили, что их сосед по ферме Арганьярас, предложил свое сотрудничество, заподозрив, что они занимаются производством кокаина. 19 января полиция нагрянула в старый лагерь в поисках фабрики кокаина. Внимание полицейских в доме привлекли несколько странных вещей, например, забытая батарейка для фонаря. Забрали некоторое оружие и предупредили «Лоро», что «знают всё и с ними нужно считаться». В тот день Че записывает: «Мы должны оставаться в горах, насколько это будет возможно». На ферме Арганьяраса появился американец с винтовкой М-2. За фермой было установлено наблюдение. Лагерь усилил меры защиты. Были проведены оборонительные тренировки. Много усилий прилагалось для прорубания «мачетес»[11] троп в джунглях для разведки и подготовке путей отхода.

В это время в отряд прибыли трое новобранцев, двое из них боливийцы, которые сообщили, что Марио Монхе не выполнил своего обещания и не оставил руководство в партии, а напротив, «пожаловался» на Че в своем письме к Фиделю. Связь Че с Кубой поддерживалась только через связных письмами, хотя наладили полученный с Кубы радиопередатчик. Но связь была односторонней.

26 января в лагерь прибыли Мойсес Гевара с Лойолой. Че записал: «Я выложил Гевара мои условия: пока нет политической организации разделение отряда нецелесообразно, поэтому нужно избегать споров по поводу национальных и интернациональных разногласий. Он принял всё с большим спокойствием, и после холодного начала установились сердечные отношения с боливийцами». Лойола (лидер молодежной организации Боливии) произвел на него «хорошее впечатление». Выделив ему большую сумму денег, Че поручил ему присоединиться к подпольной группе в Ла Пасе («Таня»). После этого гости покинули лагерь. Че попросил прислать более мощные радиостанции.

В «анализе месяца» Че отметил: «Как ожидалось, поведение

Монхе было уклончиво в первый момент и предательским позже.

Партия уже вооружается против нас, и не знаю, куда они зайдут, но это нас не остановит и, может быть, в перспективе, будет выгодным (почти уверен в этом). Люди более честные и боевые будут с нами, хотя пройдут через более или менее серьёзный кризис сознания.

Гевара до сих пор, отвечает согласием. Увидим, как он и его люди поведут себя в будущем.

Таня отправилась [в Ла Пас], но ни аргентинцы не подают признаков жизни, ни она тоже. Сегодня начался собственно партизанский этап, и мы проверим войско, время покажет, что он даст и каковы перспективы боливийской революции.

Из всего, что можно было предвидеть, что продвигалось наиболее медленно, это было вступление боливийских бойцов».

Фидель так комментирует эту запись: «Че думал также, что в партизанском отряде примут участие бойцы из различных латиноамериканских стран и что герилья в Боливии будет школой для революционеров, которые приобретут свое обучение в боях. Рядом с собой для помощи ему в его задаче он хотел иметь, вместе с боливийцами, маленькое ядро опытных партизан, которые почти все были его товарищами в Сьерра — Маэстре, в течение революционной борьбы на Кубе, чью способность, ценность и дух самопожертвования он знал. Из этих людей никто не колебался в ответ на его предложение, никто его не покинул и никто не отступил».[12]

Началась подготовка к тренировочному походу на десять дней. В лагере оставались четыре человека с инструкциями держать строгий караул, очистить лагерь от всех подозрительных предметов, продолжать разведку и как вести себя в случае неожиданного нападения. На связи с Санта Крус оставался «Коко».

В «Партизанской войне» Че писал:

«Как мы уже говорили, партизан — это тот же солдат, который, как улитка, свой дом всегда носит с собой. Стало быть, он должен уложить свой рюкзак так, чтобы в нём находилось минимальное количество необходимых вещей, но которые приносили бы вместе с тем максимальную пользу.

Курево — неразлучный спутник солдата.

У каждого партизана должно быть мыло.

Весьма полезный предмет — кусок высококачественного нейлона для укрытия снаряжения во время дождя. Это нетрудно понять, зная, что такое, дождь в тропических странах, который в определенные месяцы льёт беспрерывно. А между тем влага может испортить продукты питания, медикаменты, бумагу, а также повредить оружие и одежду. Полезно взять смену белья, но для новичков это может оказаться лишним грузом; чаще всего с собой берут только брюки. Жизнь учит партизана беречь силы. В вещевом мешке, который он все время несет за плечами, должны быть лишь самые необходимые предметы. Поэтому партизан обычно обходится без белья и даже без полотенца.

…Не следует забывать и про книгу, которую партизаны смогут читать по очереди».

1 февраля отряд Че в 20 человек отправился в тренировочный поход, который продлился 48 дней (вместо 25 запланированных). Поход сопровождался постоянными дождями. Многие бойцы были почти босы. Каждый нёс на своих плечах, кроме вооружения, тяжелые рюкзаки. Карты совершенно не годились, поэтому часто было трудно определить местонахождение отряда. 5 февраля вышли на берег реки Рио Гранде, уровень воды в который быстро поднимался. Поиски брода не дали результата. Пришлось сооружать плот для переправы. После двух переправ первый плот пришлось разобрать и сделать другой.

После этого записи в дневнике прерываются и возобновляются

10 февраля, когда ясно, что переправа состоялась, и отряд оказался на другом берегу реки и встретился с крестьянской семьей. «Типичный крестьянин, неспособный помочь нам, но неспособен предвидеть опасность, которую он может нам принести, и поэтому потенциально опасен», — записывает Че. Он пишет о недружелюбии встреченных крестьян, несмотря на врученные деньги, и о своем плохом самочувствии в результате грубой пищи. Он отмечает высоту подъёма над уровнем моря. Отряд вышел на берег реки Масикури. Передовому отряду приходилось прорубать дорогу в джунглях с помощью «мачетес». Местность оказалась трудно проходимой из–за сложного предгорного рельефа.

В «Паритазанской войне» Че писал:

«На марше должна соблюдаться абсолютная тишина. В ночное время свет — враг партизана. Кочевая партизанская жизнь порождает высокое чувство товарищества среди бойцов, но иногда и опасное соперничество между отдельными группами и отрядами. Если это соперничество не превратится в здоровое соревнование, в колонне может возникнуть опасность раскола. Начинать воспитание партизан надо как можно раньше, с самого начала партизанской борьбы, объясняя им социальный смысл этой борьбы, их долг, повышая их сознательность, прививая им принципы высокой морали. Это приведет к формированию у них твёрдого характера, и таким образом приобретённый опыт станет новым действенным фактором.

Личный пример — один из важных элементов воспитания. Поэтому командир всегда должен быть образцом безупречного поведения и готовности к самопожертвованию.

Когда партизан входит в какой–либо дом, его поведение должно быть безукоризненным»

23 февраля Че называет в своем дневнике «черным днем»: «я чувствую себя истощенным из–за легких». Высота 1.420 м. Испытывался недостаток воды.

25 февраля опять был назван «черным днем». Произошла стычка между «Маркосом» (кубинец, майор Антонио Санчес Диас) и «Пачо». На следующий день Че пришлось провести беседу с отрядом, «объяснив, что эти лишения есть лишь вступление к тому, что нам предстоит испытать, и объяснив, что постыдные инциденты вызваны результатом отсутствия привычки, …и пояснил Пачо, что другой инцидент, подобный этому, приведет к его обесчещивающему изгнанию из герильи». В этот день отряд понес первую потерю, сорвавшись в бурную реку, погиб боец боливиец «Бенжамин». «Он был мальчик слабый и совершенно неприспособленный, но с большой волей к победе, испытание оказалось более сильным, чем было его физическое состояние…» В этот лень был съеден последний рацион фасоли. Вблизи никакого селения не предвиделось. Была предпринята попытка переправы через реку Росита на плоту.

В своем анализе месяца февраля Че отметил:

«Хотя у меня нет известий, что происходит в лагере, всё идет приблизительно хорошо с должным исключением, фатальным в этих случаях.

Во главу угла, нет известий о двух человеках, которые должны быть посланы мне для комплектования группы, француз [Дебре] уже должен быть в Ла Пасе и в любой день [может появиться] в лагере, не имею известий от аргентинцев, ни от Чино, послания принимаются хорошо в обоих направлениях, поведение партии [компартии Боливии] продолжает быть колеблющимся и двойственным, что, по меньшей мере, можно сказать о нем, хотя остается одно объяснение, что может быть оно станет определенным, когда я поговорю с новой делегацией.

Марш закончился достаточно хорошо, но …люди все ещё слабы и не все боливийцы выдерживают. Последние дни голода проявились в ослаблении энтузиазма, явной оказалась потеря оставаться разделенными.

…Следующий этап будет боевой и решающий».

Усилившийся дождь прервал переправу. Уровень воды в реке поднимался. Отряд оказался разорван на две группы, одна из которых успела переправиться, а другая осталась на этом берегу. Питались уже растительной пищей (сердцевиной молодых пальм) и подстреленными попугаями и обезьянками. Оставшаяся группа вынуждена была начать путь через джунгли назад вдоль берега. «Дух людей очень низок и физическое состояние портится изо дня в день, у меня начался оттек ног», — записывает Че. — «Люди с каждым днем все больше падают духом, видя, что подходит к концу провизия, но не дорога».

По дороге наткнулись на нефтяную вышку на берегу канала. Эта встреча принесла отряду продукты, но сыграла роковую роль в судьбе всего предприятия. Отряд впервые обнаружил себя. Крестьянин, по имени Эпифанио Варгас, впоследствии выдал войскам местонахождение отряда. В поселке они узнали, что группа «Маркоса» по другому берегу прошла здесь раньше, «продемонстрировав свое оружие».

Поход под проливным дождем продолжился по скалистому берегу, прорубаясь сквозь джунгли с «мачетес». Все вещи промокли. В день проходили 3–6 километров. «Люди достаточно устали и вновь немного деморализованы», «мораль людей низка» — отмечает Че. Вновь испытывался голод. Все были очень ослаблены, у некоторых от голода начали опухать ноги. Съели первую лошадь. Попытка переправы через очередную реку с сильным течением вновь разбросала отряд по разным местам берега.

17 марта случилась «еще одна трагедия». Во время переправы плот затянуло в водоворот и он перевернулся. В результате были потеряны несколько рюкзаков с боеприпасом и 6 автоматических винтовок. Погиб, утонув в водовороте, боец «Карлос», который «считался лучшим из боливийцев в тыловом отряде по серьезности, дисциплине и энтузиазму».

Наконец 19 марта прибыли в передовой лагерь. Здесь их встретили перуанский медик Хосе Реституто Кабрера Флорес («Негро»), который прибыл вместе с «Чинно», и радист Лусио Гальван Идальго («Эустакио»). Че узнал, что из «Каламины» бежали два дезертира (шахтеры Висенте Рокабадо и Пастор Баррера), которые сообщили властям о присутствии Че (а также Дебре, Бустоса и «Тани»), что войска продвигаются к месту расположения отряда и над районом уже три дня летают разведывательные самолеты. Именно в этот день 16 марта войска захватили «Каламину» и обнаружили тайник в старом лагере, где нашли свидетельства присутствия Че. Официальные лица Боливии позже утверждали, что ЦРУ знало о присутствии Че в Боливии почти с самого начала.

1 марта правительственные войска начали наступательную операцию. 11 марта 1967 г. Баррьентос[13] заявил прессе: «Я не верю в приведения. Я убежден, что Че Гевара на том свете вместе с Камило Сьенфуэгосом и другими жертвами режима Кастро».

В передовом лагере находились Режи Дебре, «Чино», аргентинец Сиро Роберто Бустос («Пеладо»), «Таня» и Мойсес Гевара со своей группой.

20 марта, узнав о поимке войсками связного боливийца (шахтер Салустино Чоке), передислоцировались в основной лагерь под названием «Медведь». В лагере, отмечает Че, «царит атмосфера поражения». «Все производит впечатление ужасного хаоса, никто не знает, что делать».

«Чино» запросил 5 тысяч долларов ежемесячно в течение 10 месяцев на подготовку восстания, которое он намерен осуществить с 15 людьми во главе с ним в зоне Аюкучо. «Он казался очень воодушевленным».

Следующий день прошел в разговорах с вновь прибывшими. О Дебре Че записал: «Он пришел для того, чтобы остаться, но я его попросил вернуться для организации сети помощи во Франции и переправки людей вне Кубы, что совпало с его желанием жениться и иметь сына от своей подружки. Я должен написать письмо Сартру [французский философ] и Б. Расселу [английский философ] для того,

чтобы они организовали интернациональный сбор помощи боливийскому освободительному движению. Он должен, кроме этого, поговорить с другом, который организует все пути помощи, главным

образом, денег, медикаментов и электроники, под видом инженера некоей отрасли и оборудования».

«Таня» сообщила об установлении нужных контактов, но выразила беспокойство осложнившейся обстановкой. Об «Иване» она отзывалась «с достаточным презрением». Сведения, полученные от него, не представляли интереса.

«Важнейшая особенность партизанской войны, — отмечал Че в «Партизанской войне», — состоит в существенном отличии источников информации повстанческих сил от источников информации, которыми пользуется враг».

22 марта отряд в 47 человек, включая гостей, покинул ставший опасным лагерь. Была устроена засада и проведена разведка.

23 марта — «день военных происшествий». Произошел бой между партизанами, оставленными в засаде и военным подразделением. В результате партизанами было захвачено оружие, две радиостанции и продукты, 7 военных убито, 14 пленных и 4 раненных. Также был захвачен план операции окружения.

В книге «Партизанская война» Че подчеркивал:

«В этой многообразной походной жизни самое значительное событие — бой. Он вызывает у людей бурную радость и удваивает их силы. Бой — это кульминационный пункт в жизни партизана.

…Бой — это самый важный момент в партизанской жизни. В ходе войны он занимает незначительный отрезок времени, и, тем не менее, его значение трудно переоценить, поскольку даже к небольшой стычке с противником бойцы относятся как к решительному сражению».

24 марта самолеты бомбили вблизи оставленной фермы. Пленные после допроса были отпущены на свободу, среди них два офицера, один из которых, майор, дал обещание уйти из армии (что он впоследствии выполнил).

В «Партизанской войне» Че писал:

«Долг партизана — проявить снисхождение к раненному, оказать ему посильную медицинскую помощь, если, конечно, за ним нет преступлений, заслуживающих смертной казни. Вражеских солдат не следует брать в плен, за исключением случаев, когда имеется крупная база, недоступная для противника, потому что пленный небезопасен и для жителей данного района и самого партизанского отряда, поскольку он может передать противнику сведения о местонахождении и составе партизанских войск. Если это не серьезный преступник, следует отпустить его на свободу, проведя с ним соответствующую работу».

Во время отдыха Че провел реорганизацию командования отряда и провел беседу с бойцами, предупредив провинившихся и ободрив новеньких. «Во время собрания отряду было дано имя Армия Национального Освобождения Боливии…»

Велось наблюдение за фермой, которая была занята солдатами. На поле у дома высадился авиадесант.

27 марта Че записывает: «Сегодня взрывная новость захватила все эфирное пространство и воспроизводилась во многих сообщениях, включая пресс–конференцию Баррьентоса. Официальная часть включает на одного убитого больше, чем есть у нас, и подает их как раненных, а затем расстрелянных, и нам приписывают 15 убитых и 4 пленных, два из них иностранцы, но также говорят об иностранце, который застрелился, и о составе партизанского отряда. Очевидно, что дезертиры и пленный заговорили, но лишь неизвестно точно, сколько наговорили и как рассказали. Всё указывает на то, что Таня установлена, с чем потеряны два года хорошей и кропотливой работы.[14] Сейчас очень затруднен вывод людей, у меня создается впечатление о том, что это не понравилось Дантону [Дебре], когда я ему это сказал. Увидим в будущем».

Когда группа партизан подошла к тайнику, они были застигнуты группой из 7 человек из Красного Креста, два врача и военные без оружия, которых взяли в плен, но потом позволили им уйти. Позже на ферму прибыл грузовик с солдатами, которых партизаны проводили до того места, где находились разлагавшиеся трупы убитых солдат, но которых они, однако, не убрали.

В этот день Че записал: «Француз [Дебре] с излишней горячностью доказывает, что большую пользу он мог бы принести извне».

29 марта Радио Гаваны сообщило о том, что правительство объявило, что поддержит действия Венесуэлы, представившей вопрос Кубы в ОАГ [Организация Американских государств] о том, что имела место стычка на равнине Тирабой, где были убиты два партизана.

Военное окружение затруднило снабжение отряда продуктами и препятствовало воспользоваться тайниками. Партизаны питались забитыми лошадьми.

31 марта запись в Дневнике:

«Радио продолжает свою аларака [болтовню?] и передачи насыщены официальными сообщениями о бое. С абсолютной точностью установлена наша позиция между Яки и Ньякахуасу, и, боюсь, что они попытаются предпринять окружение».

Из радиосообщений партизаны узнали, что они окружены войсками в 2.000 человек, кольцо в радиусе 120 км. сужалось, сопровождаясь бомбардировками напалмом.

Че провёл беседы с бойцами, пресекая панику и разговоры об общем развале герильи.

В анализе марта он отмечает:

«Этот месяц полон событиями, но общая панорама характеризуется следующим: Этап консолидации и очищения для герильи закончен полностью, этап развития замедлился с вступлением некоторых прибывших с Кубы, которые производят неплохое впечатления, и от Гевары, которые оказались на достаточно слабом уровне (2 дезертира, 1 пленный «рассказчик», 3 сломленных, 2 ослабевших); этап начала борьбы, характеризующейся точным и расчетливым ударом, но связанной с грубыми нерешительностями до и после дела (отступление Маркоса, действия Браулио); этап начала вражеской контратаки, который характеризуется до сих пор: а/ стремлением установить контроль, который бы нас изолировал, б/ шумом на национальном и международном уровне, с/ общей бездеятельностью, до сих пор, d/ мобилизацией крестьян».

«Таня», кубинец Густаво Мачин Оэд («Алехандро») и Мойсес Гевара заболели и задерживали передвижение.

Че принял решение покинуть район базирования раньше, чем предполоагалось.

В последующих боевых стычках гибнут люди, в том числе кубинцы–участники боев в Сьерра — Маэстра. С группой Хоакина связь установить не удаётся.

3 апреля после необходимых приготовлений и разведки отряд начал движение. Для того, что бы отправить «гостей» была предпринята попытка занять городок Гутьеррес. Однако записи последующих трех дней в дневнике отсутствуют, остается неясным, была ли предпринята эта попытка. 6 апреля Че записывает, что отряд вышел из окружения. По пути наткнулись на крестьян, у которых изъяли коров с телятами. С этим стадом партизаны продвигаются по горным отрогам в джунглях. 10 апреля произошел бой партизанской засады с армейским патрулем. В этом бою был смертельно ранен кубинец капитан Хесус Суарес Гийоль («Рубио»). Позже произошла еще одна стычка. От пленных узнали, что противник занял покинутый ими накануне лагерь и движется по их следам. В обоих боях партизанами было уничтожено 10 человек и 30 взято в плен, среди которых раненные. Пленные были освобождены.

В книге «Партизанская война» Че писал: «…Поэтому главное заключается в том, чтобы ни в коем случае не начинать военных действий любого масштаба, если заведомо известно, что успех не будет обеспечен. Существует не совсем лестное выражение: «Партизан–иезуит войны». Этим хотят сказать, что партизанам присущи такие качества, как дерзость, внезапность, склонность действовать под покровом ночи, которые, по–видимому, являются основными элементами партизанской борьбы…

…«Укусит и убежит» — так в пренебрежительном тоне нередко отзываются о действиях партизанского отряда. Да, именно так он действует: укусит, убежит, ждёт, подстерегает, снова кусает и снова бежит, не давая покоя врагу…

…Так же как командир какой–либо дивизии не вправе рисковать своей жизнью для воодушевления своих солдат, так и партизан не должен без нужды рисковать своей жизнью. Он готов отдать свою жизнь, но только самой дорогой ценой».

В боливийском дневнике Че записывает: «Радио передало сообщение о «новом кровопролитном столкновении» и говорит о 9 убитых армейских и 4 «опознанных» наших.

Чилийский корреспондент сделал подробный рассказ о нашем лагере и нашел мою фотографию, без бороды и с трубкой. Надо узнать ещё, как она была получена. Нет подтверждений, что высокая пещера была найдена, хотя некоторые признаки на то указывают».

Спрятав имущество в вырытой яме, отряд продолжил продвижение. 13 апреля прибыли в старый лагерь, который нашли нетронутым. В тот день Че отметил: «Североамериканцы объявили, что направление советников в Боливию соответствует прежним планам и не имеет ничего общего с партизанами. Возможно, мы присутствуем при первом эпизоде нового Вьетнама».

Из тайников были извлечены продукты (не хватало 23 банок сгущенного молока?!) и оружие.

Че поддерживает радиосвязь с Гаваной и регулярно составляет послания–отчеты Фиделю и другие документы.

Во время ночёвки в доме крестьянина, исчез его сын, очевидно отправившись предупредить войска. Но «было решено выходить, несмотря ни на что, с тем, чтобы попытаться вытащить француза и Карлоса раз и навсегда». Крестьяне и индейцы уклонялись от сотрудничества. Некоторых пришлось брать «в плен», избегая предательства. Отряд находился в постоянном движении.

Че понимал, что отряд окружен войсками, и вырваться без боя им не удастся.

В книге «Партизанская война» Че предупреждал: «Окружение — самый опасный момент в войне.

Разведка и информация

«Познай самого себя и своего противника, и ты сможешь провести сто битв без единого поражения», — этот китайский афоризм, стоящий хорошей библейской заповеди, вполне подходит для партизанской войны. Ничто так не способствует успеху боевых действий отрядов партизан, как достоверная информация. Последняя стихийно передается местными жителями, которые приходят, чтобы рассказать своей родной армии, своей защитнице о том, что происходит в том или ином месте».

На этот раз всё было иначе. Находясь в окружении, отряд Че не располагал никакой достоверной информацией, кроме радиосообщений противника. В то же время противник имел практически исчерпывающую информацию о продвижении и состоянии отряда благодаря сообщениям дезертиров и крестьян. При этих обстоятельствах ситуация была безнадёжной и Че не мог этого ни понимать того, что вести военные действия в окружении и в полной информационной изоляции бессмысленно.

17 апреля 1967 г. радио Гаваны передало послание Че конференции ОСНАААЛ («Триконтиненталь»): «Создать два, три… много Вьетнамов — вот лозунг дня». «»Наш каждый шаг — это боевой призыв в борьбе против империализма и боевой гимн в честь народного единства против величайшего врага человечества — соединенных Штатов Америки. Если смерть внезапно настигнет нас, мы будем приветствовать ее в надежде, что наш боевой клич будет услышан и другие руки подхватят наше оружие…»

В этот день отряд во главе с Че покинул зону Ньянкауасу, с целью «вытащить» Дебре и Карлоса («Пеладо»). В лагере была оставлена группа под командованием «Хоакина» для «проведения демонстрации в зоне». В этой группе в 15 человек оставались больные «Таня», «Алехандро» и «Гевара», а также четыре боливийца, которые вызывали подозрения к дезертирству (что и произошло, в конце концов). Че полагал, что отряд вернется через три дня, но им больше не суждено было встретиться. Каким образом в отряде «Хоакина» оказалась «Таня», неясно, так как, согласно записи в дневнике, она должна была войти в «центральный» отряд вместе с другими «визитёрами».

19 апреля на марше был задержан англичанин Георг Рос, выдававший себя за журналиста, грек по национальности, который искал их. Его паспорт вызывал сомнения. «Журналист» наконец признался, что он преподаватель колледжа в Буэнос Айресе. От приведших его крестьянских детей узнали, что их подозрения о предательстве крестьянина подтвердились. Дебре уговорил Че использовать «англичанина» для вывода из окружения его и «Карлоса» (Бустос). Все трое покинули лагерь и сразу же были арестованы. Дебре и Бустос рассказали всё, что знали об отряде, в том числе о группе «Хоакина». Об этом Че узнал по радио, и это исключало возможность возвращения отряда назад в лагерь. На следующий день самолеты бомбили расположение отряда.

С этого момента Че овладела только одна идея: соединиться с группой Хоакина.

Партизаны продвигались медленно, не отдаляясь от крестьянского жилья (из–за отсутствия еды и воды).

22 апреля «с утра начались ошибки». Утром на дороге были задержаны несколько армейских грузовиков с продуктами и крестьянами. Партизаны опрометчиво задержались до вечера в посёлке, несмотря на явные признаки окружения (облет самолета и лай собак). При выходе из поселка в 20.00 завязался короткий бой. «Все были в растерянности и не понимали, что происходит», — записал позже Че. На захваченном грузовичке и на всех лошадях партизаны покинули поселок.

«Баланс акции негативен, недисциплинированность и непредусмотрительность, с одной стороны, потеря (хотя, надеюсь, временная) одного человека, с другой, товар, за который уплачено, но мы его не взяли, наконец, потеря пакета с долларами, который у меня выпал из сумки Помбо, являются результатами акции. Не считая того, что нас застигли врасплох и вынудили отступить, группа, которая необходима, должна быть

маленькой. Еще многое остается для того, чтобы сделать из этой группы боевую силу, хотя мораль достаточно высока», — отмечает Че.

Радио сообщило о другом военном столкновении, в котором было захвачено от 3 до 5 пленных[15]

Из отряда Че исчез кубинец «Пачо». Двое партизан были отправлены на его поиски.

25 апреля Че называет «чёрным днем». Утром разведка доложила, что гвардейцы движутся к домику. Решили устроить засаду

на тропе. Авангард воинского патруля неожиданно оказался с тремя овчарками, которые выдали засаду раньше времени. В коротком бою погиб кубинец, капитан Елисео Рейес Родригес («Роландо»). «Мы потеряли лучшего человека герильи и, естественно, одного из её основателей, моего друга с тех времен, когда он, будучи еще ребёнком, был связным колонны 4, до вторжения и этой новой революционной авантюры, о его трагической смерти остается только сказать, для гипотетического будущего, что можно кристаллизовать: «Твой маленький труп храбрый капитан поднялся до величия твоей железной формы [воли?]», — записывает Че.

Отряд отступил. Его догнал пропавший «Пачо» и подошли другие, находившиеся в разведке. «Сейчас у нас заблокированы два естественных выхода, и мы вынуждены играть в горы [ «казаки–разбойники»]». «Баланс операции крайне негативный: погиб Роландо, но не только это, потери, которые мы нанесли армии, не могут быть больше, чем двое и собака, при таком ведении огня, так как позиция не была изучена, не подготовлена и стрелявшие не видели врага. Наконец, разведка очень плоха, что не позволила подготовиться во время».

Авиация бомбила старые позиции партизан, но войска не преследовали отряд.

В книге «Партизанская война» Че писал: «…Когда в бою гибнет партизан, нельзя оставлять на поле боя его оружие и боеприпасы. Долг каждого партизана в случае гибели товарища — немедленно подобрать эти ценнейшие средства борьбы. Особенно большое значение имеют боеприпасы, поэтому к ним нужно относиться с особой заботой. Правильное расходование боеприпасов — это еще один важный фактор в партизанской войне.

…Еще одним необходимым качеством партизана является умение быстро приспособиться к любой обстановке, умение использовать даже самую неблагоприятно сложившуюся обстановку.

Наряду с применением суровых методов ведения обычной войны партизан в каждый момент борьбы изобретает собственную тактику, постоянно нанося внезапные удары по противнику.

…Наступление партизанских войск также имеет свою особенность. Оно начинается внезапной яростной мощной атакой и затем вдруг прекращается. …Главное — это внезапность и быстрота атаки».

Однако в Боливии команданте Че не смог использовать свой кубинский боевой опыт.

Отряд, прорубая себе дорогу в джунглях, медленно продвигался, поднимаясь в горы. «Ночью ужасный холод», — записывает Че. Высота — 940 м. Боливийские радиостанции сообщили о двух убитых и подтвердили, что Дебре и Бустос арестованы.

30 апреля «начали атаку на вершину». Ночь застигла близко от вершины и там уснули. Че записывает: «Радио Гаваны передает новость о чилийских репортерах, указывающих, что герильа имеет столько силы, что угрожает городам, и что недавно захватили два военных грузовика, полных продуктами. Журнал «Сьемпре» взял интервью у Баррьентоса, который среди других вещей, признал, что есть американские военные советники, и что герилья возникает по причине социальных условий Боливии».

И. Р. Григулевич пишет о том, что после сообщений о первых военных столкновений армии с отрядом Че США направили в Боливию своих советников и группу военных специалистов ЦРУ (50 человек), которым были приданы 600 боливийских «рейнджеров» В подготовке «рейнджеров» участвовали известные кубинские контрреволюционеры Эдуардо Гонсалес (Густаво Вильольдо Сампера) и Феликс Рамос. Специальную оперативную группу (СОГ) возглавил американский генерал Уильям К. Скер, начальник разведки южного командования в зоне Панамского канала, имевший опыт борьбы с партизанами в Перу, Колумбии, Венесуэле.

Позже, подполковник Анрес Салич, командир 3‑го батальона «рейнджеров», участвовавших в последнем бою Че, заявил: «Находившиеся в районе боевых действий агенты ЦРУ осуществили важную работу. Хочу особо отметить, что они предоставили нам фотографии действовавших в этом районе партизан, сообщили их приметы и, таким образом, позволили узнать о них всё до их поимки».

В обобщении месяца Че отмечал:

«Дела представляются в пределах нормы, хотя мы должны сожалеть о 2 серьезных потерях: Рубио и Роландо, смерть этого последнего серьезный удар, так как я думал передать ему под командование возможный второй фронт. Имеем еще четыре акции, все они, в общем, с положительными результатами и одна очень хорошая засада, в которой умер Рубио.

В другом плане, изоляция продолжает быть всеобщей, болезни подрывают здоровье некоторых товарищей, вынуждая нас разделять силы, что нас лишает во многом активности, до сих пор не можем установить контакт с Хоакином, крестьянская база остается неразвитой, хотя, похоже, что посредством планового террора [армии] мы достигнем нейтралитета большинства, поддержка придет позже. Не произошло ни одного вступления и, не считая убитых, мы потеряли Лоро, исчезнувшего после акции Таперильас.

О значимых пунктах военной стратегии можно выделить: а) до сих пор контроль [армии] не смог быть эффективным, и, доставляя нам беспокойство, позволял нам передвигаться, благодаря её малой подвижности и её слабости, кроме того, после последней засады против собак и инструктора, нужно отметить, что они будут осторожнее входить в горы, b) шумиха продолжается, но сейчас с обеих сторон, и после публикации в Гаване статьи обо мне, не должно быть сомнения о моём присутствии здесь.

Наверняка, североамериканцы активно вторгаются сюда и уже посылают вертолеты и, похоже, зелёные береты [армейский спецназ], хотя их здесь не видно; с) Армия (по меньшей мере, рота или 2) улучшили свою тактику, нас настигли в Таперильа и не растерялись в Месон, d) не существует крестьянской мобилизации, за исключением информационных задач, которые немного нас беспокоят, но они не очень быстрые, не эффективные, их мы можем не принимать в расчет.

Статус Чино изменился, и он стал бойцом до формирования второго или третьего фронта. Дантон и Карлос пали жертвой своей поспешности, почти безнадежной, уйдя из–за моего недостаточно энергичного воспрепятствования этому, таким образом, прервалась связь с Кубой (Дантон), потерян план акции в Аргентине (Карлос).

В итоге: Месяц, который весь был реализован нормально, обусловленный неизбежными в герильи случайностями. Мораль высока у всех бойцов, которые выдержали свой предварительный экзамен герильерос».

1 мая в «Дневнике» Че отмечает, что праздник был отмечен прорубкой тропы. «В Гаване выступал Альмейда, посылая рукопожатие мне и славным боливийским партизанам. Речь была несколько затянутой, но хорошей». Пригодной еды оставалось на три дня, «входим в эру птицы».

Отряд медленно продвигался к реке Икири, с трудом ориентируясь на местности и испытывая острую нехватку воды. 4 мая по радио узнали об аресте боливийца «Лоро», попавшего в плен раненным. Че принимает решение возвращаться к старому лагерю с целью обеспечения едой. В лагерь прибыли 7 мая. Высота 800 м. Вскрыли шурф, но пополнение припасами было незначительно. Обнаружили следы пребывания солдат. В этот день исполнилось полгода начала герильи.

На следующий день произошло военное столкновение с солдатами. Общий итог: со стороны армии 3 убитых и 10 пленных, двое из них раненные, 7 М-1 и 4 маузера, личная экипировка, склад боеприпасов и немного еды. Переночевав на месте боя, партизаны покинули лагерь, отпустив пленных. «Люди слабы и уже есть несколько с отёками». Питались «чарками» (вяленное конское мясо). Однажды подстрелили дикую свинью. 12 мая подошли к дому знакомого крестьянина Чичо, о котором знали, что он осведомитель армии. Дом покинули на рассвете, заплатив за взятые продукты.

Следующий день был «днем извержений, пердения, рвоты и поносов, истинный концерт организма». Это были последствия съеденного накануне поросёнка. Че чувствовал себя очень плохо. В этот день он записывает, что «все радиостанции продолжают передавать о том, что провалилась кубинская высадка в Венесуэле, и правительство Леони предъявило двух человек с их именами и званиями, я их не знаю, но все указывает на то, что случилось что–то плохое».[16]

Поход продолжался. Че вынужден был провести беседу с партизанами о случаях нарушения дисциплины. Авиация бомбила то место, где они были накануне. 16 мая Че потерял сознание от слабости и его несли в гамаке («обосранным как грудной ребенок»). Из радиосообщения узнали о том, что они находятся в «полной изоляции».

17 мая достигли лесопилки, где нашли еду и поставили лагерь. Радио сообщило о пресс–конференции Баррьентоса, который объявил, что будет просить конгресс восстановить смертную казнь для Дебре. 22 мая появился хозяин лесопилки с сыном. Ночью управляющий, который оставил в заложники сына, ушел за необходимыми покупками в посёлок и должен был вернуться назавтра. «Затем было бы правильным отступить, так как ситуация становится опасной, — записывает Че. — Создается впечатление, что этот человек не предаст, но мы не знаем, есть ли у него навыки приобретать покупки, не вызывая подозрений. Ему было уплачено за всё, что было съедено в посёлке».

Но управляющий не вернулся на следующий день, и отряд вынужден был покинуть лесопилку, захватив с собой его сына (17 лет).

24 мая отряд достиг берега реки Ньакахуасу, «которая была свободна» и прибыли в лагерь, который использовали в первый день первого похода. Группы «Хоакина» здесь не оказалось. Радио передало новость о том, что нет оснований для помилования [Habeas corpus] Дебре. На следующий день поход был продолжен, поднимаясь вновь вверх в горы. Достигли «чако» [расчищенное в джунглях место для небольшого сада] деда захваченного мальчика, где находились два батрака. Они сообщили об аресте управляющего, который сделал покупки, но вызвал этим подозрение.

После короткого отдыха поход был продолжен. Отряд обрастал «пленными», захваченными по дороге крестьянами, которые были опасны тем, что могли сообщить о продвижении отряда. В одном из посёлков захватили два джипа и два грузовика со снаряжением. В другом посёлке захватили лавку, но заплатили в долларах за изъятый товар. Здесь Че был узнан хозяйкой лавки. На джипе и грузовике покинули посёлок и отправились по дороге на Санто Крус. На другой день достигли хутора Эспино, где жили индейцы гуарани, но рядом оказалась буровая установка. «Спокойствие было абсолютным, будто мы находимся вне мира». Из хутора направились к реке Мучири в поиске воды. По радио узнали о побеге «Лоро» из Кемири (на самом деле он погиб при пытках).

30 мая неожиданно выехали (на джипе) к железной дороге, которой не было на карте. Здесь во время ночёвки в засаду попал военный патруль: трое убитых, один раненный. Утром, «заправив» джип вместо воды мочей, двинулись дальше. По дороге обстреляли два военных грузовика и, бросив, наконец, джип, направились в горы.

В очередном анализе месяца Че записывает:

«Отрицательный момент — это невозможность установить контакт с Хоакином, несмотря на наши странствия по горам. Есть свидетельства, что он движется на север.[17]

С военной точки зрения, три новых боя, вызвавшие потери у войск, и без одной потери, несмотря на проникновения в Пириренду и Карагватаренду, указывают на хороший успех. Cудя по сообщениям, собаки признаны неспособными и их убрали.

Самые важные характеристики это:

1/ Полное отсутствие связи с Манилой [Гавана], Ла Пасом [столица Боливии] и Хоакином, что ограничивает нас до 25 человек, которые составляют нашу группу.

2/ Полное отсутствие вступления крестьян, хотя они перестали нас бояться и продолжают приглядываться к нам. Это задача медленная и терпеливая.

3/ Партия через Колля [Компартия Боливии] предлагает свое

сотрудничество, похоже, искренне.

4/ Гвалт по случаю Дебре придал больше воинственности нашему движению, чем 10 победных боёв.

5/ Герилья обретает превосходную мораль и свидетельствует, что хорошо организованная, она является гарантией успеха.

6/ Армия продолжает вести себя неорганизованно и ее техника [управления] по существу не улучшается.

Известие месяца: задержание и побег Лоро, который должен сейчас присоединиться или направиться в Ла Пас, чтобы установить контакты.

Армия не передавала сообщение о задержании крестьян, которые сотрудничали с нами в зоне Масикури: сейчас подходит тот этап, когда террор над крестьянами практикуется с обеих сторон, хотя с различным результатом, наша победа будет означать качественное изменение, необходимое для его скачка в развитии».

Отряд продолжал продвигаться по дороге. Подошли к «чако», где купили у крестьян кабана и приготовили его. Проводников и мальчика Грегорио отпустили. Начался затяжной ливень. Вновь углубились в джунгли, прорубая тропу мачете. Шагали с предосторожностями от одного «чако» к другому, по направлению к реке Росита, избегая военных столкновений. Мучили холод и нехватка воды. В день проходили 5–10 километров. Встреченных крестьян отпускали, и они тут же сообщали войскам об их продвижении. 12 июня Радио передало о гибели «Инти» (который, на самом деле был жив и находился в отряде) и о составе отряда (17 кубинцев, 14 бразильцев, 4 аргентинца и 3 перуанца), что соответствовало действительности лишь отчасти.

Че записывает: «Интересна политическая конвульсия страны, занятное количество пактов и контрпактов, что присутствуют в атмосфере. Редко видна так ясно возможность катализации герильи».

14 июня он отмечает: «Я достиг 39 [лет] и приблизился к возрасту, который заставляет задуматься о моем партизанском будущем, сейчас я «в форме».

16 июня вышли в реке Росита. Еда закончилась. 18 июня Че записывает: «Мы «сожгли корабли», съев весь моте на завтрак». 19 июня достигли ранчо алькальда Каликсто Гальвеса, куда

Неожиданно заявились три вооруженные «торговца», которые оказались «шпионами» во главе с лейтенантом полиции. Задержанные были отпущены «со строгим предупреждением о правилах войны». Проспавшие их караульные были наказаны лишением на день горячей пищи, что «было заслуженной крайней мерой».

Че занимался лечением своих товарищей, в частности — удалением больных зубов, называя себя «Фернандесом Зубодером». Покидая ранчо, Че не тронул алькальда и отправил крестьянского юношу Паулино в поселок Кочабамба с посланием в Гавану и другими сообщениями (Паулино был схвачен и документы попали к армии).

Покинув берег реки Оскура, вновь углубились в джунгли, поднимаясь вверх в горы. Че записал: «Мне серьезно угрожает астма и запас лекарств очень мал». Позже: «Моя астма увеличивается». Высота: 1.200 м. Вновь вышли на заселенные места в поисках еды. Попытки приобрести продукты в больших поселках не удались, так как везде присутствовали войска. В воздухе пролетали разведывательные самолеты. Все это указывало явно на окружение. Из аргентинского радио узнали о поражении забастовки боливийских шахтеров.[18]

26 июня Че вновь называет «черный день для меня».

Организовав засаду на дороге из местечка Флорида, группа неожиданно наткнулась на четырех солдат, которые были убиты. Отряд, не зная обстановки, дожидался ночи, чтобы отступить, но оказался в окружении. В завязавшем скоротечном бою, были ранены два партизана: «Помбо» в ногу и «Тума» в живот. «Тума» умер во время операции. «С ним от меня ушел товарищ, неотделимый от всех последних лет, преданности самой высшей пробы, и чье отсутствие сейчас ощущается как потеря сына, — пишет Че. — Упав, попросил, чтобы мне передали часы, и так как это не было сделано, с тем, чтобы выполнить это, я снял их и отдал Артуро [кубинец Рэне Мартинес Тамайо]. Этот жест показал намерение, чтобы было вручено сыну, которого я не знал, как это было сделано мною с часами товарищей, убитых раньше. Я пронесу это через всю войну».[19]

Захваченные в плен два полицейских, после того, как Че «прочитал им листовку» были отпущены на свободу «в одних трусах». После боя были захвачены 9 лошадей.

С помощью проводников отряд продвигался от одного крестьянского дома к другому.

29 июня Че записывает: «По пути был разговор с нашим отрядом, сейчас состоящем из 24 человек. Я указал в качестве примера на Чинно, объяснил значение потерь и личной потери, которая означала для меня смерть Тумы, которого я считал почти сыном. Критиковал из–за отсутствия самодисциплины и медлительности марша и обещал дать еще несколько разъяснений с тем, чтобы не случалось с нами в засадах то, что произошло сейчас; невыполнение правил [ведет] к бесполезным потерям жизней».

Из бесед с крестьянами Че понял, что отряд окружен войсками.

В дневнике он записывает: «В политическом плане, самое важное это официальная декларация Овандо о том, что я нахожусь здесь. Кроме того, он сказал, что армия противостоит совершенно подготовленным партизанам, в составе которых имеются вьетнамские командиры, которые нанесли поражения лучшим североамериканским подразделениям. Он основывается на заявлениях Дебре, который, похоже, болтает намного больше, чем необходимо, хотя мы не можем знать, какие осложнения за этим находятся, ни каковы обстоятельства, при которых он говорил то, что сказал. Сообщают также, что Лоро был расстрелян. Мне приписывают роль вдохновителя плана восстания в шахтах, координировано с планом Ньакахуасу».

Из послания с Кубы Че узнал о «малом продвижении, достигнутом в организации партизанского движения в Перу, где почти нет оружия и людей, но есть запас денег, и говорят о возможной партизанской организации в Пас Эстенсоро…»

В анализе месяца Че отмечает:

«Отрицательные пункты: невозможность установить контакт с Хоакином и постепенная потеря людей, каждый из которых представляет серьезное поражение, хотя армия этого не знает. За месяц имели два маленьких боя, произведя у армии 4 убитых и 3 раненных, ориентируясь на их собственные сообщения.

Более важные характеристики:

1/ Продолжается полное отсутствие связи, что ограничивает нас сейчас 24 человеками, сколько нас есть, с раненным Помбо и с ограниченной подвижностью.

2/ Продолжается ощущаться отсутствие участия крестьян. Это замкнутый круг: для достижения участия необходимо постоянно активизировать действия в населенном районе и для этого нам необходимо больше людей.

3/ Легенда о герильи нарастает как пена, мы уже непобедимые супермены.

4/ Отсутствие контактов распространяется на партию [боливийскую компартию], хотя мы предприняли попытку через Паулино, которая может дать результат.

5/ Дебре продолжает оставаться новостью, но сейчас его связывают со мной, появившемся в качестве руководителя движения. Посмотрим результат этого шага правительства, будет ли он положительный или отрицательный для нас.

6/ Мораль герильи продолжает оставаться твердой и ее решимость бороться растёт. Все кубинцы являются примером в бою, и есть лишь двое или трое слабых боливийцев.

7/ Армия продолжает быть нулём в её военной задаче, но проводит работу среди крестьян, которую мы не должны недооценивать, так как она превращает в доносчиков всех членов общины, будь то под страхом или обманом относительно наших целей.

8/ Разгром в шахтах во многом прояснил картину для нас и, если заявление сможет быть распространенно, это будет большим фактором прояснения.

Наша самая срочная задача установить контакт с Ла Пас, оснаститься военным и медицинским снаряжением и достичь вступления около 50–100 человек из города, хотя цифра бойцов сокращается в акции до 10–25».

Отряд продвигался по крутым скалистым местам.

1 июля Че записывает: «Баррьентес провел пресс–конференцию, на которой подтвердил мое присутствие, но пообещал, что через несколько дней я буду ликвидирован. Наговорил обычную вереницу глупостей, называя нас крысами и змеями, повторил свое обещание наказать Дебре».

2 июля партизаны остановились в имении с апельсиновым садом богатого крестьянина Никомедеса Артеаги на высоте 950 м. «Здесь сменяется царство гаррапатилья [клещей] на маригуа». У крестьянина купили продукты по «высоким ценам». «Это вызывает у крестьян смесь страха с интересом». Че сделал несколько фотографий, но при этом записал: «увидим, как мы их проявим, размножим и доставим». «Моя астма продолжает воевать со мной».

Покинув ранчо, отряд перевалил через вершину Альто де Пальмеро (1 600 м.) и начал спуск, уже ночью выйдя на шоссе. План был захватить автомобиль и на нём отправиться в посёлок, чтобы закупить лекарства в аптеке или «почистить госпиталь», «купить какую–нибудь посуду и лакомства и вернуться». Но от этого плана пришлось отказаться. На дороге засадой был остановлен один грузовик, который шёл из Санта Крус, но неожиданно подъехали еще три грузовика, которые тоже пришлось остановить. В грузовиках были люди, которые подняли шум. На одном из грузовиков группа партизан отправилась в посёлок, где молниеносно захватила полицейский пост с лейтенантом и 10 солдатами. Получили оружие, но не достали ничего из медикаментов и продуктов. Пленные были отпущены.

Отряд продвигался с большими предосторожностями, так как крестьяне сообщали о присутствии войск. Высота 1900 м.

10 июля Че записывает, что переданные по радио «заявления Дебре и Пеладо не столь хороши, кроме всего прочего, они сделали признание об интернациональной цели герильи, этого они не должны были делать».

12 июля: «Астма задает мне регулярную тангану [тряску]» В этот же день радио сообщило о бое группы Хоакина в Икира, во время которого был убит один партизан.

Отряд по прежнему передвигался вблизи «чакос», используя захваченных проводников, тем самым, обнаруживая себя. Целыми днями шёл сплошной чилчео (ливень).

14 июля Че записывает: «ПРА и ПСБ [боливийские политические партии] вышли из революционного фронта, и крестьяне предупредили Баррьентоса о союзе с Фалангой [движение военных]. Правительство быстро распадется. Жаль, что в этот момент не хватает 100 человек».

Запись за 15 июля: «Баррьентос объявил операцию «Синтиа» [шнурок] для ликвидации нас за несколько часов».[20]

Продвижение проходило очень медленно из–за труднопроходимой местности (высота 1500 м.) и из–за усталости «рубщиков» тропы по направлению к старому лагерю. В лагерь прибыли 19 июля, отметив следы пребывания войск. В этот день Че записывает: «Политические новости сообщают об остром кризисе, который неясно, на чём остановится. Вскоре сельскохозяйственные профсоюзы Кочабамба сформируют политическую партию «христианского духа», которая поддержит Баррьентоса, и он просит, чтобы правительству дали 4 года, это почти мольба. Сайлес Салинас угрожает оппозиции тем, что наш приход к власти будет стоить им всем головы и призывает к национальному союзу, объявляя страну на пороге войны. Выглядит унизительным, с одной стороны, и демагогичным, с другой, возможно готовится переворот».

Че надеялся найти в лагере Паулино, связного посланного для связи с Гаваной и подпольем. Но его не было, (Паулино был схвачен войсками еще в июне) и отряд покинул лагерь. От встретившихся крестьян Че узнал, что войска следуют за ними по пятам, и о прошедшем здесь недавно отряде Хоакина.

Закупив продукты в посёлке, партизаны двинулись дальше, плохо ориентируясь в направлении движения.

24 июля Че записывает в дневнике: «Стараемся расшифровать длинное послание из Манилы, Рауль говорил на выпуске офицерской школы им. Максимо Гомеса и, среди прочих вещей, опроверг утверждение чехов относительно моей статьи о Вьетнаме. Друзья называют меня новым Бакуниным и сожалеют о пролитой крови и той, которая будет пролита в случае «3 или 4 Вьетнамов»

25–26 июля радио сообщило о военной акции в сан Хуан дель Портеро (отряд Хоакина) с захватом 15 пленных и одного полковника, их освобождении. Ночью 26 Че «провел маленькую беседу о значении 26 июля [день штурма казарм Монкада на Кубе в 1956 г.], восстания против олигархии и против революционных догм. По радио узнали, что «Фидель сделал маленькое послание в Боливию [то есть Че Геваре]».

27 июля произошло столкновение отряда с военным патрулем. В итоге: 4 убитых солдата и один раненный. Забрав оружие, партизаны отступили.

30 июля на рассвете («астма меня прижала достаточно, и я провел всю ночь без сна») произошел вновь бой с патрулем, партизаны отступили в беспорядке. В перестрелке был убит боливиец «Рауль», «Рикардо» и «Пачо» ранены. «Отступление было очень трудным, таща двух раненных…» К вечеру умер кубинец «Рикардо», о котором Че пишет, что он был «наиболее недисциплинированным из кубинской группы и тем, кто мало был готов к каждодневному пожертвованию, но он был необычным бойцом и старым товарищем авантюр…»

Подводя итог боя, Че 31 июля отмечает:

«…Ночью объяснил ошибки акции: 1/ плохо был расположен лагерь; 2/ плохое использование времени, что позволило расстрелять нас; 3/ отсутствие доверия, что привело к гибели Рикардо и затем Рауля при отступлении, 4/ недостаток решимости для спасения всего обоза. Потеряны 11 рюкзаков с медикаментами, биноклями и другими полезными принадлежностями, как магнитофон, на котором копировались послания из Манилы, книга Дебре, с моими пометками и книга Троцкого, не считая того политического клада, который означал для правительства этот захват, и воодушевление, которое он придал солдатам…».

Анализируя события за месяц, Че пишет:

«Сохраняются негативные моменты предыдущего месяца, например: невозможность контакта с Хоакином и с внешним миром и потеря людей, сейчас нас 22 с 3 неходячими, включая меня, что замедляет движение. Мы имели 3 стычки, включая взятие Сумайпата, произведя у армии 7 убитых и 10 раненных, приблизительные цифры, согласно с распространяемыми сообщениями. Мы потеряли двух человек и одного раненного.

…Наиболее срочные задачи:

Установить контакты, набрать бойцов и достать медикаменты».

Отряд пытался оторваться от преследования, углубляясь в горы. Питались мясом убиваемых лошадей.

«Астма дает мне о себе знать очень тяжело, и я уже закончил последнюю антиастматическую инъекцию, не осталось ничего, кроме таблеток на 10 дней». «Попробовал вовнутрь инъекцию новокаина, безрезультатно».

В «Партизанской войне» Че отмечал исключительно важное значение медицинского обслуживания:

«Партизану нередко приходится довольно трудно, когда он сталкивается лицом к лицу с критическими обстоятельствами. Это, в частности, относится и к тем случаям, когда он ранен или заболел. Поэтому роль врача в партизанском отряде велика.

Хотелось бы отметить моральное значение присутствия врача в партизанском отряде. Бойцы нередко видят в нём истинного святого отца, несущего им утешение. На человека, который страдает, простая таблетка аспирина, поданная рукой друга, понимающего и разделяющего его страдания, оказывает тем большее действие. Врач, участвующий в первом периоде войны, должен быть человеком, верным революционным идеалам, ибо его «проповедь» легко усваивается партизанами».

7 августа Че был обеспокоен невозвращением двух разведчиков «Мигеля» и «Анисето», и отправляет на их поиски «Бенигно». Но вскоре все трое появились в лагере. «Это было горькой каплей, которую Мигель заставил испытать меня», — записал Че. Подводя итог 9-ти месяцам герильи, Че отмечает: «Из первых [людей] два мертвы, один исчез и два ранены, я с астмой, не зная как ее прекратить».

8 августа Че отправил вперед группу из 8 человек для разведки в окрестностях старого лагеря у реки Ньякахуасу. Ночью Че собрал всех и произнес речь: «Мы находимся в тяжелой ситуации. …Это изменится, но ситуация касается всех и, кто не чувствует себя способным вынести это, должен сказать. Это один из тех моментов, когда надо принимать важные решения; этот вид борьбы дает нам возможность стать революционерами, самая высшая ступень человеческого существа, но также она нам позволяет считать себя мужчинами; те, кто не может достичь ни одного из этих двух состояний, должны сказать и оставить борьбу».

Все кубинцы и несколько боливийцев выразили намерение продолжать борьбу до конца. Другие были не столь уверены и перевели разговор на выяснение бытовых неурядиц, который Че прервал, но это ему не понравилось.

9 августа утром ушла группа разведчиков. Из–за открывшейся раны в ноге и усталости группы Че принял решение остановиться на несколько дней.

10 августа радио передало «длинный доклад Фиделя, в котором он выступил против традиционных партий, и, кроме того, против венесуэльской; похоже, что ссора за кулисами была большой».

«Мачетерос» («рубщики») в очистке дороги в джунглях продвигались «очень медленно» (по 35 минут в день) из–за слабости. Одновременно проводилась активная разведка вокруг местности. В горах шли дожди, было очень холодно, и донимали «маригуи» (москиты). Для еды забили лошадь.

12 августа радио сообщило о бое группы Хоакина и гибели боливийца Антонио Фернандеса де Тарата («Педро»). «Баррьентос объявил о закате герильи и вновь угрожал интервенцией на Кубу, был столь же глуп, как всегда», — записывает Че.

14 августа — вновь «черный день». Че описывает его так: «По активности он был серым, и не было новостей, но ночью программа новостей передала, что захвачен шурф, куда направлялись посланные, с признаками столь точными, что невозможно сомневаться. Я сейчас прикован страдать от астмы на неопределенное время. Также у нас захватили документы всех типов и фотографии. Это самый сильный удар, который нам был нанесен; кто–то заговорил. Кто? Это неизвестно».

Это был сокрушительный удар по герильи и лично по Че.

15 августа радио сообщило о боях с группой Хоакина, армией захвачены двое пленных, которые «заговорили» (боливийцы «Чинголо» и «Эусебио»).

На следующий день партизаны покинули лагерь. Че передвигался на лошади. Достигли берега Роситы, затем вышли к Рио Гранде.

17 августа «радио объявило, что будут представлены документы и доказательства из 4 шурфов из Ньакахуасу, которые указывают также, что пропала и [пещера] обезьян».

«Астма третирует меня достаточно хорошо, по обстоятельствам», — записывает Че. Он упорно продолжал следовать цели встретиться с группой Хоакина. Боливийцы «Камба» и «Чапако» (Хаме Арана Комперо) объявили о своем желании покинуть отряд. Че пытался их отговорить, обещая разрешить им уйти позже (в течение полугода!).

Заболел врач («Моро»). А также исчез посланный в разведку «Бенигно» (которого не было 10 дней). Партизаны питались мелкими зверьками, которые попадали в ловушки, опасаясь обнаружить себя охотой.

25 августа радио вновь сообщило о бое войск с отрядом Хоакина вблизи Камири.

26 августа произошла неудачная стычка партизан Че с военным патрулем. «Все вышло плохо». Партизаны вынуждены были отступить, но больной «Моро» тормозил продвижение. Следующий день прошел «в безнадежном поиске выхода, результат которого все ещё не ясен». Находясь вблизи Рио — Гранде, партизаны не могли найти брода для её пересечения. Высота — 1300 м. Вода закончилась. Но была и «хорошая новость или хорошая случайность», появились пропавшие «Бенигно», «Ньято» (боливийский коммунист Хулио Луис Мендес) и кубинец «Хулио». «Их одиссея была грандиозна», — записывает Че, так как они натолкнулись на плотное кольцо окружения войск. Они узнали, что захвачена «пещера Медведя» (шурф с продовольственными припасами). По мнению «Бенигно», несколько человек «Хоакина» прошли там несколько дней назад.

28 августа Че записывает: «Серый день и что–то тоскливо». Нет воды, для еды забили кобылу.

29 августа — «день тяжелый и достаточно тоскливый». «Мачетерос» продвинулись очень мало. Поставили лагерь на высоте 1.600 м., на относительно влажном месте, где рос тростник, мякоть которого подавляет жажду. Некоторые были обессилены из–за отсутствия воды.

30 августа: «ситуация уже оборачивается тоскливо; мачетерос чувствуют себя обессиленными, Мигель и Дарио [боливиец Давид Адриасоля] пьют мочу и другие, вплоть до Чино, с роковыми результатами диареи и судорог». Но, наконец, разведчики внизу ущелья нашли воду и поднялись с ней в лагерь. «Худшее осталось позади», — считает Че.

В своем «резюме месяца» он отмечает:

«Был, без сомнения, самый плохой месяц, который мы имели с тех пор, как идёт война. Потеря всех шурфов с документами и медикаментами была сильным, кроме того, психологическим ударом. Потеря 2 людей в последние дни месяца и последующий марш на конском мясе деморализовали людей, дав первый случай пораженчества, Камба, что ни дало нам ничего, кроме выигрыша, но не в этих обстоятельствах. Отсутствие связи с внешним миром и с Хоакином и то, что их захваченные пленные, дают показания, также немного деморализовало отряд. Моя болезнь ещё посеяла у некоторых неуверенность, и всё отразилось в нашей единственной стычке, в которой мы должны были произвести у врага несколько потерь, но лишь произвели одного раненного. С другой стороны, трудный марш по горам без воды обнаружил некоторые негативные черты людей.

…Мы находимся в моменте снижения нашей морали и нашей революционной легенды. Наиболее срочные задачи продолжают быть те же, что и в прошлом месяце, то есть: Восстановить контакты, привлечь крестьян, обеспечить себя медикаментами и экипировкой…»

На следующий день начался спуск вниз к реке вместе с мулами.

2 сентября радио принесло «страшную весть» о ликвидации группы в 10 человек, руководимой кубинцем по имени Хоакин в зоне Камири. Однако эту новость передал «Голос Америки», а местные радиостанции не сказали ничего. Поэтому Че не поверил.[21]

3 сентября произошла случайная стычка партизан Че с солдатами, которые отступили

В этот день Че записывает в дневнике: «Голос Америки еще раз передал сообщение о бое с армией и на этот раз назвал Хосе Каррильо как единственного выжившего из группы 10 человек. Так как этот Карильо есть Пако, один из отряда прикрытия и ликвидация произошла в Масикури, всё, похоже, указывает, что это «соверано пакете» [достоверно]».

Затем следует запись: «Радио принесло известие об убитом в Вадо дель Йесо, вблизи, где была ликвидирована группа из 10 человек, в новом столкновении, что похоже на [одного из группы] Хоакина, как один пакет[?]; с другой стороны, дали все описания Негро, перуанского медика, убитого в Пальмарито и перевезенного в Камири; в его идентификации участвовал Пеладо. Похоже, что он действительно мертв, другие могут быть фиктивны или принадлежать к [группе] второй волны. В любом случае, странно расположение этих двух отрядов, которые сейчас переместились к Масикури и Камири».

Люди в отряде Че Гевары понимали, что они окружены войсками. «Дух людей тут же изменился», — отмечает Че.

5 сентября Че записывает: «Расшифровали общую часть [послания], которая говорит о том, что ОЛАС [Конференция солидарности латиноамериканских государств, проходившая в Гаване] была триумфом, но боливийские делегаты были говном, Альдо Флорес из КПБ [Коммунистическая партия Боливии] претендовал быть представителем НОА [Национальной Освободительной Армией]; его вынуждены были уличить во лжи. Просили, чтобы прибыл человек от Колля для дискуссии; дом Лозано был разгромлен, а он был подпольным: думаю, что могут обменять Дебре. Это все, очевидно, что они не получили мое последнее послание».

Речь идет о послании, отправленном Че с крестьянским мальчиком Паулино.

Партизаны были обнаружены армейским патрулем и вынуждены были спешно отойти в горы, уводя с собой скот (3 мула и 4 коровы). Лагерь поставили в 7 километрах от места столкновения с патрулем.

7 сентября Че записывает: «…Ситуация такова: авиация здесь нас не ищет, несмотря на то, что нашли лагерь, и радио сообщает, в том числе, что я являюсь командиром отряда. Вопрос в том: боятся? Мало вероятно; решили, что невозможно пройти наверх? С опытом, который у нас есть, и они знают о нём, я так не думаю. Не хотят продвигаться, ожидая нас в стратегическом пункте? Возможно; думают, что мы переместимся в зону Масикури для обеспечения себя? Также возможно. Медик находится в значительно лучшем состоянии, но я вновь сдал и провел ночь без сна.

Радио принесло новость о значительных сведениях, данных Хосе Кастильо Чавес [ «Пако»], его нужно было растерзать. Дебре отвергает обвинения Пако против него, говоря, что иногда охотился, поэтому его могли видеть с оружием. «Радио Крус дель Сур» [ «Южный Крест»] сообщает о нахождении трупа партизанки Тани, на берегах Рио — Гранде; эта новость, которая не похожа на достоверность [относительно трупа] Негро; труп был доставлен в Санта Крус, согласно информации этой радиостанции, но лишь её, а не «Альтиплано» [официальная правительственная радиостанция]».

8 сентября: «Радио принесло информацию о том, что Баррьентос присутствовал при захоронении останков партизанки Тани, которой отдал [почести] «христианского погребения» и затем присутствовал в Пуерто Маурисио, который является домом Хонорато; он сделал предложение обманутым боливийцам, которым не уплачено обещанное жалование, выйти с поднятыми руками на армейские посты и против них не будет предпринято никаких мер. Самолетик бомбил [район] Хонорато по направлению вниз, как бы проводя демонстрацию перед Баррьентосом.

Одна газета из Будапешта критикует Че Гевару как патетическую, но, похоже, безответственную фигуру, и приветствует марксистское поведение Чилийской партии, которая предпринимает практические действия. Как мне хотелось бы прийти к власти ни для чего другого, как сбросить маски с трусов и лакеев всякого сорта и бросить им в морду их свинства».

Суд над Дебре был перенесен на 17 сентября.

10 сентября оказался «плохим днем». При попытке переправиться через горную реку с помощью мулов были потеряны вещи, и от переправы пришлось отказаться. «Я забыл упомянуть одну вещь: сегодня, после более шести месяцев, я помылся. Это составляет рекорд, который многие уже достигли», — не без иронии записывает Че.

11 сентября: «утром радио принесло новость, что Баррьентос подтвердил, что я мёртв уже давно и всё это была лишь пропаганда, а ночью предложил 50.000 песо (4.200 долларов США) за данные, которые облегчат захват меня живым или мёртвым. Похоже, что ему дали …[не прочитываемо в оригинале (ред.)] вооруженные силы. Бросали листовки над районом, возможно, с описанием меня. Рекетеран [?] говорит, что предложение Баррьентоса можно рассматривать психологически, так как уже известна стойкость партизан и они готовы к длительной войне».

Следующий день начался с трагикомического эпизода. Стоявшему на посту «Эустакио» (перуанский радиотехник Лусио Гальван Идальго) на рассвете померещилось, что появился противник, и была поднята тревога, которая оказалась напрасной. Из этого Че сделал вывод, о психической усталости его людей.

В этот день Че записывает: «Похоже, что предложение Баррьентоса спровоцировало определенную сенсацию, в любом случае, один сумасшедший журналист высказал мнение, что 4.200 ам. дол. была малая плата за мою опасность. Радио Гаваны информировало, что ОЛАС получила послание ФНО [Фронта Национального Освобождения Боливии]. Чудо телепатии!»

Разумеется, никакого послания от Че тогда быть не могло!

Разведчики упорно искали броды переправы через реку, в которой поднимался уровень воды.

14 сентября оказался вновь «тяжелым днем». Отряд при переправе оказался разделенным на две группы. 15 сентября радио принесло новость о задержании Лойолы [Гусмана]. «…Виноваты фотографии, — записывает Че. — Умер бык, который оставил нас в руках палача, естественно».

На следующий день переправа на плоту через реку завершилась успешно. Но в отряде участились случаи нарушения дисциплины, главным образом из–за еды.

17 сентября поздравили самого младшего члена отряда «Паблито» (боливиец Франсиско Флорес, 22 года) с днем рождения горсткой риса.

Встреченные на другом берегу реки крестьяне были отпущены. Ночью самолет облетал зону.

18 сентября радио сообщило о двух попытках самоубийства Лойолы «из–за страха перед партизанскими репрессиями».

Отряд вновь очень медленно передвигался от ранчо к крестьянским поселкам. «Люди очень истощенны переходами». 20 сентября отряд навестил дом–лавку Аладино Гутьерреса, в которой изъял несколько незначительных мелочей (например, сигары).

«Люди запуганы и пытаются скрыться при нашем появлении…», — записывает Че. «Коррехидор» (староста) поселка Альто Секо предупредил войска об отряде (о чем Че догадался).

Запись от 22 сентября: «Баррьентос и Овандо дали пресс–конференцию, на которой извлекли из документов все данные и объявили группу Хоакина ликвидированной».

День 26 сентября Че назвал «разгромом».

На заре отряд прибыл в поселок Пикачо, (высота — 2.280 м.), где крестьяне отмечали праздник и встретили партизан «очень хорошо». Отряд проследовал «без излишних опасений». Но, достигнув другого поселка Хигеры, «все изменилось»: в поселке не оказалось мужчин, а были всего две женщины. Побывав в доме телеграфиста, у которого был телефон, партизаны узнали о сообщении субпрефекта городка Валье Гранде от 22‑го числа, в котором сообщалось коррехидору о присутствии партизан в зоне, и о том, что любое сообщение должно быть отправлено в Валье Гранде, где за это заплатят. Телеграфиста дома не оказалось.

Покинув поселок, авангард отряда попал в засаду. Че попытался организовать оборону в посёлке. Через некоторое время он узнал от прибывшего раненного «Бенигно», а затем «Анисето» и «Паблито», с поврежденной ногой, о том, что «Мигель», «Коко» и «Хулио» (кубинец) погибли и «Камба» (тот, который хотел покинуть отряд) исчез, оставив рюкзак. Отряд отступил в джунгли и оторвался от преследования, сбросив мулов со скалы. Во время отступления пропал боливиец «Леон» (дезертировал).

На следующий день возобновили подъем, наблюдая с высоты (1440 м.) преследовавшие их войска. В том числе пленение кого–то из партизан («Камба»?).

По радио узнали о том, что отряд столкнулся с ротой лейтенанта Галино, оставив 3 убитых, которые были переправлены в Валья Гранде. О пленных ничего не сообщалось. «Наши потери очень велики на этот раз; наиболее чувствительная потеря Коко, но Мигель и Хулио были великолепными бойцами и человеческая ценность троих неизмерима. Леон хорошо рисовал», — подводит итог боя Че.

28 сентября Че назвал «днем тревог, который в какой–то момент, казалось, будет нашим последним днем». На рассвете была принесена вода и разведчики вышли в поиск возможного спуска из ущелья, но вернулись сразу же, так как оказалось, что рядом проходила дорога, по которой передвигались войска. «Наше укрытие не имеет защиты от атаки с вершины, и возможности скрыться были маловероятны, если бы нас обнаружили», — отмечает Че. — «Все солдаты прошли с рюкзаками, что создает впечатление, что они возвращаются, и не было ночью в доме огней, а также не были слышны выстрелы, которые обычно приветствуют наступление ночи». Радио принесло известие об идентификации «Коко», подлинные имена и звания «Хулио» и «Мигеля» путают. Вначале сообщили новость о смерти Че, затем опровергли.

Следующий день был напряженным. По дороге продолжалось интенсивное движение войск, некоторые группы сопровождались собаками, которые могли обнаружить близкое присутствие партизан.

29 сентября американские агентства сообщили из Камири об обнаружении войсками отряда Че. Дезертиры из отряда («Камба» и «Леон») дали полную информацию противнику.

30 сентября утром «Радио Бальмаседа» из Чили объявило, ссылаясь на высокие источники армии о том, что Че Гевара окружен в диком ущелье. Местные радиостанции молчали. Партизаны ночью предприняли переход на новое место.

В своем резюме за сентябрь Че записывает:

«Должен стать месяцем восстановления и уже стал бы, но засада, в которую попали Мигель, Коко и Хулио, испортила всё, и затем мы оказались в опасном положении…

…С другой стороны, похоже, верны некоторые сообщения об убитых из другой группы, которую должно считать ликвидированной, хотя возможно бродит маленькая группка, избегая контактов с армией, так как сообщение о смерти 7 может быть фальшивым или, по крайней мере, преувеличенным.[22]

Характеристики те же, что и в прошлом месяце, за исключением того, что сейчас армия демонстрирует большую эффективность в своих действиях и крестьянская масса не помогает нам и превращается в доносчиков.

Наиболее важная задача это притаится и искать более подходящие зоны; затем контакты, несмотря на то, что весь аппарат [связи] в Ла Пасе разгромлен, где также нам были нанесены тяжелые удары. Мораль оставшихся людей поддерживается достаточно хорошей…».

1 октября достигнув нового места (высота 1600 м.), Че принял решение остаться здесь, чтобы отдохнуть, решив, что они вышли из окружения. Все испытывали голод, и не было воды. Но группа была замечена проходившими невдалеке крестьянами. Сообщению об этом Че не придал значения.

3 октября радио, наконец, принесло сообщение о двух пленных: Антонио Домингес Флорес («Леон») и Орландо Хименес Базан («Камба»): «последний признает, что боролся против армии; другой говорит, что сдался, поверив президентскому слову». «Оба дали исчерпывающие сведения о Фернандо [Че Гевара], его болезни и все остальное, не считая того, что наговорили, но не опубликовали. Закончилась история двух героических партизан», — с горечью заключает Че. Позже радио информировало, что пленные были перевезены в Камири для того, чтобы быть свидетелями на суде над Дебре.

Запись от 4 октября: «Радио передало новость о перемещении передового поста Главного Штаба 4 дивизиона с Лагунилльо в Падильо для лучшего охвата зоны Серрано, из которой, как предполагается, могут попытаться сбежать партизаны, и комментарий о том, что, если меня захватят силы 4‑го, меня будут судить в Камири, а если это сделают из 8‑го [дивизиона], в Санта Крус».

Отряд продолжает продвижение среди окруживших его войск. Из чилийского радио партизаны узнали о том, что они окружены 1.800 солдатами. 6 октября они натолкнулись на дом, где оказалась вода, и они могли приготовить пищу.

7 октября (вероятно ночью) Че записывает последний раз:

«Исполнилось 11 месяцев открытия нашей герильи без осложнений, пасторально; до 12.30, час, в который одна старуха, пася своих коз, вошла в ущелье, в котором мы расположились, и пришлось задержать её. Женщина не дала никаких достоверных сведений о солдатах, отвечая на все [вопросы], что она не знает, что долгое время туда не ходила. Лишь дала информацию о дорогах, из сообщения старухи следует, что мы находимся приблизительно в одной лиге от Хигарас, и в другой от Хагуэй и около 2 от Пукара. В 17.30 Инти, Анисето и Паблито пошли в дом старухи, у которой была одна парализованная дочь и другая наполовину карлик; им было дано 50 песо с наказом не говорить ни слова, но с малой надеждой, что они это выполнят, несмотря на их обещания. Вышли в 17‑ть с очень маленькой луной и марш был изнуряющим, оставляя много

следов в ущелье, где мы находились, в котором нет вблизи домов, но есть посевы картофеля, поливаемые по каналам из того же ручья. В 2 часа [ночи] остановились отдохнуть, так как уже было бесполезно продвигаться вперед. Чино превратился в настоящую обузу, когда надо идти ночью.

Армия передала странную информацию о присутствии 250 человек в Серрано для воспрепятствования прохода окруженных численностью 37, назвав зону нашего укрытия между рекой Асеро и Оро. Новость кажется забавной».

7 октября «Нью — Йорк таймс» опубликовало статью «Последнее сражение Че Гевары».

7 октября утром отряд Че (17 человек) вошел в каньон Кебрада де Юро. Об отряде армии сообщили крестьяне. В полдень отряд был окружен и расстрелян. Сразу погибли кубинцы «Пачо», «Анисето», «Артуро» и «Антонио», боливийцы «Чапако» (Хайме Арана Комперо), «Паблито», перуанец «Эустакио». Позже был убит кубинский врач «Моро».

8 октября сержант Уилка захватил в плен раненного в ногу Че и «Вили» (боливиец Симон Куба). «Я был так поражён, что чуть не лишился сознания», — позже скажет он журналистам. Пленные были отправлены в поселок Ла — Игеру, где помещены в школу. Там Че видела учительница. Туда прибыли полковник Андрес Селич, командующий армией генерал Альфредо Овандо и другие военные чины. Агент ЦРУ Гонсалес пытался вести допрос Че. Позже к пленным присоедили схваченного «Чино». Боливиец «Вилли» и перуанец «Чино» были расстреляны на следующий день, как только высокие военные чины покинули деревню.

9 октября был убит Эрнесто Че Гевара.

Фидель Кастро так описал последние часы жизни Че:

«Стало возможным уточнить, что Че продолжал сражаться раненным до того, как ствол его винтовки М-2 был разорван ставшей полностью бесполезной. Пистолет был без «магазина». Эти невероятные обстоятельства объясняют то, что его смогли взять живым. Раны в ногах препятствовали передвигаться без помощи, но не были смертельными.

Доставленный в поселок Хигуерас он находился живым около 24 часов. Он отказался говорить ни слова со своими захватчиками, и один пьяный офицер, который попытался издеваться над ним, получил пощечину прямо по лицу.

Баррьентос, Овадно и другие высокие военные начальники, собравшиеся в Ла Пас, приняли хладнокровно решение убить его. Известны детали той формы, в какой они осуществили вероломное соглашение в школе поселка Хигуерас. Майор Мигель Айора и полковник Андрес Селчин, рэйнжеры, подготовленные янки, проинструктировали унтер–офицера Марио Терана с тем, чтобы он осуществил убийство. Когда этот, совершенно пьяный, проник в помещение, Че, — который слышал выстрелы, которыми приканчивали одного боливийского и одного перуанского партизана, — видя, что палач колеблется, сказал ему с твердостью: «Стреляй! Не бойся!». Тот ретировался, и вновь было необходимо, чтобы старшие офицеры Айороа и Сельчин повторили ему приказ, который он выполнил, расстреляв от пояса вниз автоматную очередь. Уже была передана версия, что Че умер через несколько часов после боя и поэтому исполнители имели инструкции не стрелять ни в грудь, ни в голову, для того, чтобы не вызвать смертельные раны. Это продлило жестоко агонию Че до того, как один сержант, — также пьяный, — выстрелом из пистолета в левый бок добил его. Такое обращение грубо контрастирует с уважением, с которым Че, без единого исключения, относился к жизни многочисленных офицеров и солдат боливийской армии, которые попадали в плен.

Последние часы его пребывания во власти его презренных врагов должны были быть очень горькими для него; но ни один человек не был лучше подготовлен, чем Че, к противостоянию подобному испытанию».

С трупа Че сняли гипсовую маску и отрубили кисти рук, которые были доставлены в Ла — Пас. После этого труп исчез. Даже школа, где был убит Че, была снесена.

Журналистам было заявлено, что Че погиб в бою. Но именно журналисты установили правду.

Генерал Баррьентос заявил корреспонденту «Вашингтон пост»: «Солдаты, захватившие Че, не обращались в Ла — Пас за инструкциями и не получали от нас приказа убивать его. В этом не было необходимости. Военные части уже получили к тому времени приказ не брать пленных. Слишком часто партизаны, обещая сдаться в плен, встречали их огнем. Лично я предпочел бы иметь его пленником, чтобы навсегда развеять миф Гевары. …Я рассмотрел бы любое предложение передать его живым Фиделю Кастро или кому другому за, скажем, 20 миллионов долларов».

И. Р. Григулевич пишет: «Враги убили Че, так как страшились открытого суда над ним. Держать же его без суда за решеткой было для них не менее опасно. Весь мир поднялся бы на его защиту, и пока Че оставался бы в темнице, ни «гориллы» в Ла — Пасе, как и в других странах Латинской Америки, ни их дрессировщики в Вашингтоне не имели бы и минуты покоя. Только с его смертью они вновь надеялись обрести покой и уверенность в себе».

В живых остались лишь «Бенигно», «Инти», «Дарио», «Помбо», «Урбано» и «Ньято», посланные до начала боя в охранение. Они не знали о судьбе Че. 13 октября небольшой отряд «Помбо» прорвал кольцо окружения (погиб боливиец «Ньято»). Боливийские революционеры, узнав из газет о разгроме партизанского отряда, вывезли уцелевших партизан из гор на личных автомобилях. В феврале кубинцы «Помбо», «Бенигно» и «Урбано» через Чили и Париж вернулись на Кубу. «Инти» и «Дарио» остались в Боливии и погибли в перестрелке с полицией («Инти» 9 марта 1969 г., «Дарио» 31 декабря). Агент, руководивший ликвидацией группы «Инти», назначенный консулом в Гамбург, был убит в апреле 1971 г.

15 октября Фидель Кастро, выступая по телевидению, подтвердил смерть Че Гевары.

«И как бы трудно ни было себе представить и как бы ни казалось нелогичным, чтобы человек его размаха, его авторитета, его личных качеств погиб в стычке партизанского патруля с армейскими силами, однако те, кто его хорошо знает, не видят в этом ничего удивительного. …И мы должны сказать, что всегда беспокоились, что его характер, его привычка быть в самых опасных местах могут привести его к гибели в любом бою. Никто никогда не мог быть уверен, что он примет хотя бы минимальные меры предосторожности…

Нам бы хотелось, прежде всего, видеть его творцом великих побед народов, а не только их предвозвестником. Но, к сожалению, человек такого темперамента, таких личных качеств, такого характера, такой реакции на определенные обстоятельства призван быть скорее предвозвестником, чем творцом побед. И конечно, предвозвестники также являются творцами побед, причем самыми великими творцами побед!»[23]

На Кубе был объявлен 30-тидневный траур. ЦК КПСС отправил в адрес ЦК КПК телеграмму сочувствия. «Товарищ Че Гевара погиб за великое дело освобождения народов от гнета и эксплуатации. Он всегда останется в нашей памяти как мужественный революционер, человек высокой душевной чистоты и беспримерной самоотверженности».

18 октября 1967 года в 8 часов вечера состоялся траурный митинг в Гаване.

17 ноября суд в Боливии над Дебре и Бустосом был завершен, они были приговорены к 30 годам тюрьмы. В январе 1971 года (после военного переворота в Боливии) они были высланы в Чили, откуда через Кубу Дебре вернулся во Францию.

Летом 1968 г. Фидель сообщил, что на Кубу попала фотокопия боливийского дневника Че, который, после тщательной проверки, в июне он был опубликован в Гаване.

Фидель подтвердил аутентичность дневника, так как все фотокопии были подвержены самому тщательному исследованию с целью исключить любую возможную подмену. Даты были сверены с дневником одного из выживших партизан, (однако, почему–то никогда не опубликованного?). Это было дополнено детальным свидетельством остальных выживших партизан. В результате «была достигнута абсолютная уверенность в том, что все фотографии были верной копией Дневника Че».

Фидель сообщил о том, что «Дневник» Че будет опубликован одновременно во Франции, Италии, ФРГ, США, Испании, Чили и других странах.[24]

В предисловии к «Дневнику» Фидель Кастро напишет: «Че рассматривал свою смерть как нечто естественное и возможное в процессе борьбы и усиленно подчеркивал, особенно в своих последних документах, что эта случайность не воспрепятствует неизбежному ходу революции в Латинской Америке. В своем послании [конференции] «Триконтиненталь» он повторил эту мысль: «Вся наша акция есть призыв к войне против империализма… В любом месте, где нас настигнет смерть, она будет всегда желанна, потому что этот наш призыв к войне будет услышан и другая рука протянется, чтобы поднять наше оружие».

В заключении Фидель писал:

«Глубоко впечатляет героический подвиг, совершенный этой кучкой революционеров. Только борьба против враждебной природы, в которую превратились их действия, составляет непревзойденную Реже Дебре позже напишет в своей книге «Критика оружия»:

«Физическое уничтожение Че, жестокое, бессмысленное, невероятное, произвело эффект холодного душа на тех, кто жил в эйфории того исключительного момента. Это символично означало реальный поворот борьбы.

…Опыт самого Че стал живым доказательством того, что определенность объективных условий не является никогда фатальностью, и что реальная диалектика революций является более непосредственной и смелой, чем идеальная диалектика теоретических революций».

По его мнению, Че потерпел в этом поражение потому, что «историческая диалектика» не аккумулировала достаточное число противоречий в том месте и в тот момент, которые выбрал Че для своего вторжения. Че сознательно поставил «мертвую точку» над предпосылками своего предприятия, зная лучше других, что общественные законы действуют с той же необходимостью, что и законы природы. Судьба Че была вписана в историю как наиболее концентрированное выражение трагического в современном мире».

19 июля 1968 г. из Боливии бежал в Чили министр внутренних дел А. Аргедас, который заявил журналистам, что был агентом ЦРУ, и что он переслал на Кубу дневник Че. После пребывания в Лондоне, Нью — Йорке, Лиме, возвращения в Боливию и суда над ним, который его не осудил, Аргедас жил сначала в Мексике, затем в 1969 г. поселился в Гаване. Аргедас передал Кубе и гипсовую маску с лица Че и кисти его рук.

27 апреля 1969 г. в Боливии президент Баррьентос погиб в авиационной катастрофе. Занявшего его место вице–президента Силеса Салинаса 26 сентября сверг генерал Альфредо Овандо Кандия, который национализировал собственность американской нефтяной кампании и установил дипломатические отношения с СССР. Овандо обвинил в смерти Че Гевары Баррьентоса. 6 октября 1970 г. Овандо был свергнут. Президентом стал генерал Хуан Хосе Торрес (бывший начальник генерального штаба), который пытался проводить демократичную политику, (освободил Режи Дебре), но был свергнут в августе 1971 г. (в июне 1976 г. убит в Буэнос — Айресе).

В октябре 1982 г. президентом Боливии стал Силес Суасо, в правительство вошли представители компартии. На инаугурацию президента прибыла правительственная делегация Кубы, встреченная огромной демонстрацией на аэродроме.

В 1978 г. боливийский соратник Че Даниэль Аларкон («Бенигно») в своем интервью на вопрос о том, какими качествами, по мнению Че, должен был обладать революционер, ответил:

«…Он был человеком, который в определенный момент мог повести за собой людей на смерть. Но он никогда не переставал любить жизнь, он всегда её любил».

Вместе с тем нельзя ни обратить внимание на то, что «Боливийский дневник» Че Гевары, в отличие от его кубинского дневника «Этапы партизанской войны», пронизан скептицизмом и чувством безнадежности. В нём нет почти ни строчки об его кубинском прошлом, как будто он отринул его от себя навсегда. В нём почти нет упоминаний о Фиделе, впрочем, как и о других кубинских соратниках. В нём нет также определенности в собственном будущем. Совершенно очевидно, что Че понимал, что из боливийских джунглей у него «нет дороги назад». Вероятно, у Че Гевары такого шанса не было! Че понимал, что он обречен. «Боливийская операция» вообще вызывает немало недоумений и подозрений.

В итоге, после прочтения «Дневника» Че создается впечатление, что у «боливийской операции не было конкретной цели и программы действий. Вероятно, у него оставалась только одна возможность: дать свой «последний бой». Смерть Че Гевары, похоже, устраивала многих![25]

И. Р. Григулевич писал: «Революция побеждает, в том числе и потому, что ей прокладывают путь, сражаются за её благородные, бессмертные идеалы такие кристальной чистоты революционеры, каким был Эрнесто Че Гевара. …Эрнесто Че Гевара был убежден, что изменить существующую в его время обстановку в странах Латинской Америки можно было только оказывая вооруженное сопротивление американскому империализму и его креатурам, державшимся у власти благодаря массовому террору. Если США считают себя вправе вмешиваться в дела своих соседей, то и любой латиноамериканец вправе оказывать им сопротивление, где бы то ни было, предпочтительно же там, где они этого меньше всего ожидают. Так поступали латиноамериканские патриоты со времен войны за независимость».

В общем–то — правильные слова. Но здесь уместно было бы добавить, что для Эрнесто Гевары борьба против североамериканского империализма была, прежде всего, его личным делом.

Героев создаёт история, потому что историю делают герои.

Современный российский политолог А. Тарасов в электронной публикации «Памяти Эрнесто Че Гевары» (2001 г.) отметил, что Че поднял образ революционера на небывалую в Латинской Америке высоту — высоту морального величия».[26]

Понять и оценить значение личности Эрнесто Че Гевары, так же как и историческую роль Кубинской революции, можно только в контексте Латиноамериканской революции, начавшейся на континенте в XIX веке. Фидель и Че явились законными и достойными её наследниками в XX веке..

Часть вторая. Латиноамериканская революция

ИСТОРИЧЕСКИЙ ОЧЕРК

Археологические культуры американского континента насчитывают от 25 до 7 тысяч лет. Наиболее современные археологические культуры обнаружены на территории так называемой Месоамерики (долина Теуакан в центре Мексиканского нагорья): от VII до II тысячелетия до н. э. Период цивилизации Месоамерики относят к I–IX вв. н. э., более поздний — к X–XV вв.

Этнографические культуры Месоамерики: культура племени ольмеков, город Теотиуакан (вблизи современного Мехико) — 300–100 гг. до н. э.; культура Оахака (объединенные племена сапотеков и миштеков); культура Мичоакан (в XIV в. империя Тариакури); культура Майя («классический» период, 325–925 гг.); культура ацтеков (город Мехико, XIV- начало XVI вв.). Ацтеки и майя, индейские народы, имевшие достаточно развитую цивилизацию, заселяли территорию современной Мексики, полуострова Юкатан, Гватемалы, Гондураса. В южной части континента, инки, подчинившие индейцев кечуа и чибчи, которыми до этого были построены города с развитым земледелием, создали рабовладельческую империю Тауантинсуйо (совр. Эквадор, Перу, Боливия, Чили, Аргентина и Колумбия).

В конце XV века на американском континенте появились европейцы.

3 августа 1492 г. Христофор Колумб (Кристобаль Колон, родился в 1451 г.) вывел свои корабли «Санта Мария» и «Пинта» (190 человек) из португальского порта Палас. «Вняв голосу легенд, Христофор Колумб пустился в плавание на запад Ойкумены через безмерные просторы пустынного океана», — пишет современный мексиканский философ Леопольдо Сеа. Колумб взял с собой книгу Марко Поло, в которой тот красочно описывал богатства страны Синанго, находившейся на 13 тысячах островов в Индийском океане. Через 33 дня его корабли достигли острова Сан — Сальвадор (о. Уетлинг в архипелаге Багамских островов). Адмирал был убежден, что с Багамских островов начинается Япония. 28 октября они подошли к острову Куба, а 6 декабря к острову Гаити (Эспаньола). Здесь был основан порт Навидад. 15 марта 1493 года Колумб вернулся в Испанию.

25 сентября 1493 года началась вторая экспедиция Колумба. Из порта Кадас вышли 17 судов (1,5–2,5 тысяч человек). Океан был пересечен за 20 дней и 3 ноября корабли достигли острова Доминика (Пуэрто — Рико, архипелаг Малые Антильские острова). 5 мая 1494 г. был открыт остров Ямайка (остров Кубу Колумб принял за берег материка). 11 июня 1496 г. Колумб вернулся в Испанию.

30 мая 1498 г. началась третья экспедиция Колумба (6 судов, 300 человек, в основном отпущенные из тюрем уголовники). 31 июля экспедиция достигла острова Тринидад и затем побережья континента (устье реки Ориноко, совр. Колумбия). 20 августа Колумб прибыл на остров Эспаньола (Гаити), где больной был захвачен мятежниками и затем в кандалах отправлен в Испанию в октябре 1500 г. «Прощен» испанским королем.

1502, апрель‑1504, сентябрь — последняя экспедиция Христофора Колумба (150 человек), с участием брата и сына (13 лет). Был открыт остров Мартиника и достигнуто побережье Гондураса. Затем он прошел вдоль побережья Никарагуа, Коста — Рики и Панамы. У острова Ямайка 5 июня 1503

корабль был выброшен на мель. Через год за Колумбом пришел корабль из Испании, на котором он вернулся домой и умер 20 мая 1506 г. Он умер в полной уверенности, что доплыл до Азии с другой стороны.

В начале XVI века экспедиции в Америку предприняли испанцы Педро Алонсо Ниньо, Алонсо Охеда, Висенте Яньес Пинеон, Диего Лепе, Алонсо Велес де Мендоса, Родриго Бастидас, Николас Овандо, а также португальцы Педру Алвариш Кабраль (открывший Бразилию 22 апреля 1500 г.), Гонсалу Куэльо (с участием Америго Веспуччи), Гашпар Кортириал, его брат Мигел Кортириал, Жуан Алвариш и англичане Джон Кабота, после его смерти — Себастьян Кабота.

Америго Веспуччи (1454–1512) — флорентийский купец на службе испанского и португальского королевских дворов — первое плавание в Америку предпринял в 1497–1498 гг., второе в 1499–1500 гг., третье — в 1501–1502 гг. Во время последней экспедиции закончил описание американского побережья от Центральной Америки до Антарктиды. В 1507 г. картограф Мартин Вальдземюллер (Лотарингия) издал сочинение «Введение в космографию» с приложением двух писем Веспуччи и картой двух полушарий, на которой «южный» материк, описанный Веспуччи, он назвал «Америкой». В 1538 г. Герхард Меркатор, фламандский картограф, распространил название «Америка» на обе части континента, назвав одну «Северной», а вторую — «Южной Америкой». По этому поводу Александр Гумбольдт писал: «Что касается имени великого континента… то [это] памятник человеческой несправедливости».

С 1518 г. началось обследование тихоокеанского побережья Южной Америки.

В 1519–1521 гг. португалец Магеллан осуществил кругосветное путешествие и прошел вдоль атлантического побережья Америки, открыв пролив между двумя океанами.

Известные мореплаватели XVI века обследовали побережья и острова Тихого и Атлантического океанов. Английский пират Фрэнсис Дрейк в 1577 — 1580 гг. совершил кругосветное путешествие через Магелланов пролив («пролив Дрейка»). Кругосветные путешествия совершили также пираты англичанин Томас Кавендиш (в 1586 — 1588 гг.) и голландец Оливер Ван — Норт (1598–1601 гг.). Английские моряки Джон Дэвис, Генри Гудзон и др. в поисках пролива обследовали все побережье «Гудзонова залива». В XVI в. проводятся, главным образом испанцами и португальцами, исследовательские экспедиции во внутренних территориях Центральной и Южной Америки. Первые испанцы высадились на полуострове Юкатан в 1511 г., а в 1518 г. была «открыта» Мексика. В 1513 г. испанский отряд во главе с Васко Нуньесом Бильбао пересек Панамский перешеек и вышел на побережье Тихого океана.

Одновременно происходит активная колонизация «Нового Света».

«Они шли с крестом в руке и с ненасытной жаждой золота в сердце», — писал испанский мыслитель XVI века Бартоломе де Лас Касас.

В Испании в это время завершалась реконкиста («священна война христиан против ислама»). За семь лет было возвращено то, что было потеряно восемьсот лет до этого. В 1492 г. (год открытия Америки), после заключения брачного союза Фернанда Арагонского и Изабеллы Кастильской, была отвоевана Гранада — последний мусульманский оплот. Из страны было изгнано 150 тыс. евреев. Римский папа Александр VI (испанец) объявил Изабеллу госпожой и владычицей Нового Света.

Современный уругвайский писатель Эдуардо Галеано пишет: «Испания обретала свое место под солнцем как самостоятельная держава, вздымая меч, рукоять которого воспроизводила символ христианской веры — крест. Изабелла стала крестной матерью Святой инквизиции. Подвиг открытия Америки нельзя объяснить без учета воинственного духа крестовых походов, царившего в средневековой Кастилии, и церковь оказалась готовой придать священный характер делу завоевания еще неведомых земель по другую сторону океана».

Испанцы застали в Америке в период расцвета теократическую империю инков, власть которой распространялась на территории современных Перу, Боливии и Эквадора, а также на часть Колумбии и Чили. В Мексике к тому времени высокого уровня развития достигла конфедерация ацтеков, а на Юкатане и в Центральной Америке жили наследники великолепной цивилизации майя. Испанское вторжение подорвало основы этих цивилизаций.

Первые испанские поселения появились в 1508–1510 гг. на о. Гаити и на побережье современных Колумбии, Панамы и Коста — Рики. В 1511 году началось завоевание острова Куба (с о. Гаити). По приказу испанского наместника Диего Колона (сына Христофора Колумба) испанский отряд в 300 человек под командованием Диего Веласкеса (с участием Бартоломео де Лас Касас) начал военные действия против индейцев во главе с вождем Атуэем. В 1519 г. Эриан Кортес обнаружил сокровища ацтека Моктесумы II (Монтесумы II) в Мексике.

Император Моктесума получил сообщение о том, что по морю движется «большая гора», из её чрева извергается пламя и вылетает каменный шар. Он решил, что это вернулся бог Кетцалькоатль и встретил испанцев Эриана Кортеса дарами (золотом). Затем они были помещены в столице Теночтитлан в доме, который оказался хранилищем сокровищ. Испанцы вынесли золото из дома и затем его сожгли. За это они были изгнаны из столицы. Но в 1521 г. Кортес вернулся и завалил город трупами индейцев. Позже на развалинах главного храма инков был построен Кафедральный собор.

Индейский миф о купающемся в золоте монархе Эльдорадо, которого искали испанцы, начиная с Гонсало Писсаро. В 1523 г. Педро де Альварадо начал завоевание Центральной Америки. В 1533 г. Франсиско Писарро (брат Гонсало Писсаро) завоевал империю инков, вступив в их столицу Куско. Он заставил индейцев внести выкуп за своего касика Атауальпу «комнатой золота» и «двумя комнатами серебра», (после этого он умертвил касика). Золото и серебро он отправил в Испанию. В 1540 г. Педро де Вальдивия пересек Атакамскую пустыню и основал город Сантьяго де Чили. Завоевание Чили завершилось в 1553 г. В 1534 было завоевано Перу.

По Тордесильясскому договору 1494 г. папа римский разрешил Португалии заселять восточные земли Американского материка. В 1530 г. Мартим Афонсу де Суза основал первые португальские поселения в будущей Бразилии, изгнав оттуда французов. Первые поселенцы–иезуиты прибыли в Бразилию в 1549 г., в 1554 г. они основали г. Сан — Пауло.

Как считает Галеано, «легкость, с которой рухнули индейские цивилизации, в значительной мере объясняется разницей в уровне развития двух миров». Эриан Кортес высадился с сотней матросов и с полтысячей солдат, с 16 лошадями и 10 легкими пушками. Франсиско Писарро имел 180 солдат и 37 лошадей. «Индейцы поначалу были так изумлены, что впали в состояние шока».

Но еще более эффективными союзниками завоевателей были бактерии и вирусы. Бразильский антрополог Дарси Рибейро утверждает, что больше половины туземного населения Америки умерло от болезней, которыми оно заразилось после первых контактов с белыми людьми.

Галеано отмечает: «В средние века мешочек с перцем ценился дороже человеческой жизни, но именно золото и серебро явились ключами, которые использовало Возрождение, чтобы открыть двери рая на небесах и двери нарождающемуся капитализму — на земле. В американской эпопее испанцев и португальцев распространение христианства шло рука об руку с захватом и разграблением новых земель. …Крест и меч были едины и во времена конкисты, и в эпоху колониального грабежа. …Америка Вольтера была населена ленивыми и глупыми индейцами, плешивыми и трусливыми львами, а также свиньями, у которых пупки были на спине. Бэкон, де Местр, Монтескье, Юм и Бодэм отказывались признавать себе подобными «выродившихся людей Нового Света». Гегель говорил о физическом и духовном бессилии Америки, добавляя, что индейцев не случайно погубила встреча с европейцами».

Как пишет философ Леопольдо Сеа: «Впервые в истории человечества завоеватель не принимал ни ассимиляции другой культуры, ни своей интеграции в неё. Он стремился только к безусловному диктату, к навязыванию своей собственной и неприкосновенной сущности, не допуская возможности отождествления самого себя с покоренными людьми и народами».

В 1550–1551 гг. состоялся диспут между двумя известными испанскими мыслителями–священниками Хуаном Хинесом де Сепульведой (1490–1573) и Бартоломе де Лас Касас (1474–1566) о характере отношений к американским индейцам. Гуманист Сепульведа придерживался того мнения, что индейцы вполне заслужили столь сурового обхождения, ибо их греховность и идолопоклонство оскорбляют бога. Суть его позиции, отражавшей собственно действительный опыт поведения испанских (и португальских) колонизаторов на американском континенте, сводилась к следующему: обратить в христианство, распространить Слово божье и установить порядок, диктуемый этим Словом. Исходя из убеждения в превосходстве Испании над завоеванными туземцами, Сепульведа утверждал: «Мы можем считать, что господь снабдил нас несомненными и ясными наставлениями относительно истребления этих варваров». Впереди идет солдат с мечом, за ним — проповедник с искупляющим крестом. Варварство необходимо укротить для наставления на путь истинной веры. «Если постараться выразить в немногих словах все, что я думаю, то смысл будет таков: общество не должно забывать воздавать по заслугам своим лучшим и достойным сыновьям, чтобы покоренные народы знали власть только справедливую, милосердную и человечную, соответственно своей природе и положению. Короче говоря, знали власть, подобающую истинным христианским принципам…»

Бартоломе де Лас Касас, преследуя ту же цель, тем не менее, считал, что любой человек способен достичь любой степени развития и занять любое место по своей воле. Разум не есть привилегия одних людей над другими. Поэтому индейцы — такие же люди, как и испанцы. Нет людей, ограниченных разумом, а есть только невежественные. «И никак иначе не дано человеку уверовать в слово и доводы другого человека; он уверует, когда сочтет невозможным не верить, покоренный авторитетом убеждающего, его доводами, когда обнаружит ту пользу, которую несет ему слово веры». Поэтому задача европейца–христианина не в том, чтобы утвердиться властителем в Америке, а в том, чтобы вовлечь в христианский миропорядок новые народы по их доброй воле. Он, досаждая испанскому двору, разоблачал жестокости, творимые конкистадорами. Лас Касас посвятил всю свою жизнь пламенной защите индейцев. Индейцы, говорил он, скорее предпочтут отправиться в ад, чем иметь дело с христианами.

С 1536 г. индейцев вместе с потомками стали отдавать в энкомьенду на срок жизни двух поколений: на время жизни самого энкомендеро и его непосредственного наследника.

«Но ни потоки крови, ни огонь войны не имели таких тяжелых последствий, как открытие рудников», — пишет Галеано. По выражению Дарси Рибейро, индейцы стали топливом колониальной производственной системы.

В 1581 г. Филипп II заявил в Гвадалахаре, что в Америке уже уничтожена третья часть индейцев, а те, кто еще остался в живых, вынуждены платить налоги за умерших. Испанский монарх сказал, кроме того, что индейцев покупают и продают. Что они спят под открытым небом. Что матери убивают своих детей, дабы избавить их от мучительной работы на рудниках.

«Над индейцами тяготело и тяготеет до сих пор проклятие — их собственное богатство, — отмечает Галеано. — Это драма всей Латинской Америки. …Истребление туземцев, начало которому положил Колумб, никогда не прекращалось» Общее количество американских индейцев к моменту появления конкистадоров равнялось 60–90 млн. человек, а полтора столетия спустя, оно сократилось до 3,5 млн.

«Америка была в то время сплошным огромным рудником, и сердцем этого рудника был Патоси», — пишет Галеано. В XVI и XVII вв. центром американской колониальной жизни был богатый рудник Потоси в Горном Перу (Боливия). Гору (5 тыс. метров высотой) индейцы назвали «Потоси» (гремит, разрывается, грохочет). Испанцы обнаружили в ней чистое серебро. Уже в 1658 г. мостовая города была замощена чистым серебром. В 1573 г. в городе было 120 тысяч жителей (как в Лондоне), в 1630 г. — 160 тыс. жителей, 36 церквей. Потоси стал одним из самых крупных и самых богатых городов мира. Карл V пожаловал ему титул императорского города с гербом: «…Предмет зависти королей». Гонсало Писсаро, брат Франсиско Писсаро, расположился в близлежащем городе Сукре со своим двором, который пытался не уступать в пышности королевскому двору. Сукре была столицей двух вице–королевств, главной резиденцией архиепископа Южной Америки и местонахождением самого крупного суда колонии. Это был самый великолепный и самый просвещенный город Южной Америки.

В XVIII в. появляются первые признаки заката Потоси. Вместе с Потоси пришел в упадок и Сукре. В них остались лишь воспоминания о былом богатстве, развалины дворцов и церквей, память о 8 млн. погибших на руднике индейцев. В 1781 г. в Потоси произошло восстание индейцев под руководством Тупак Амару. Он отменил рабство и энкомьенду. Во время осады Куско он был предан, захвачен испанцами и казнен. Сейчас Боливия — самая бедная из латиноамериканских стран.

Серебряные рудники Гуанахуато и Сакатекас в Мексике пережили свой расцвет позднее. В ту эпоху это были самые крупные рудники в мире. Лишь только один рудник в Мексике давал в 30 раз больше серебра, чем самый большой рудник в Европе. За период 1503–1660 гг. в Севилью было доставлено 185 тыс. кг. золота и 16 млн. кг. серебра. (без учета контрабанды). Серебро, вывезенное из Америки в Испанию за полтора века, в три раза превосходило все европейские запасы этого металла и стимулировало экономическое развитие Европы. На основе приведенных Александром Гумбольдтом данных, стоимость золота и серебра, вывезенных только из Мексики в период 1760 и 1809 гг. то есть за полвека, оценивается в 5 млрд. долл. по современному курсу.

Но, как замечает Галеано: «Дойная корова принадлежала испанцам, но молоко ее доставалось другим». Это был тот самый случай, «когда богатство земли порождает нищету». «Корона была заложена. Плывущие через океан серебро заранее было отдано немецким, женевским, фламандским, а также испанским банкирам». В том числе банкирам Фуггерам, которые ссужали папу римского для строительства собора св. Петра в Риме. «У этой богатой империи была бедная метрополия, хотя она и рядилась во все более и более пышную мишуру». Испания контролировала лишь 5 % торговли со своими американскими колониями. 25 % принадлежало французам, 20 % — женевцам, по 10 % — англичанам и немцам. Америка была европейским бизнесом, европейским рынком.

К. Маркс в «Капитале» писал о том, что открытие золотых и серебряных приисков в Америке, искоренение, порабощение и погребение заживо туземного населения в рудниках, эти главные моменты первоначального накопления, явилось «утренней зарей» эры капитализма.

Ни Испания, ни Португалия не получили выгоды от победоносного наступления политики меркантилизма, хотя именно их колонии поставляли серебро и золото, в значительной мере обеспечивающее её успех. «Драгоценные металлы Америки… озаряли своим блеском обманчивое благоденствие испанской знати, всё ещё жившей в своем затянувшемся средневековье, подготавливая упадок Испании в последующие столетия» [Галеано]. Другие же страны Европы сумели извлечь выгоду из американских богатств. Современный капитализм формировался в них в значительной мере за счет ограбления коренного населения Америки. Европа нуждалась в золоте и серебре. Количество денег в обращении беспрерывно умножалось, надо было поддерживать жизнь нарождающегося капитализма

«…Каждый продукт, опускаемый в трюмы галеонов, бороздивших океан, становился предназначением и проклятием того края, где он был произведен, — пишет Галеано. — …В конце концов, в наше время богатые центры капитализма не могли бы существовать без бедных закабалённых окраин: те и другие образуют единую систему».

Карл V за сорок лет был в Испании лишь 16 лет, и правил страной при помощи фламандцев, которые грабили страну. Он использовал американские богатства для религиозных войн (крестовые походы и инквизиция Торквемады). Он подавил кастильскую буржуазию в войне против коммунерос при помощи 4 тысяч немецких солдат, а также восстание ремесленников в Валенсии. Однако война короля против протестантизма была одновременно войной против нарождающегося капитализма, которая оплачивалась золотом и серебром испанской Америки. Эта борьба против поступательного хода истории велась под предлогом защиты католической веры.

То же делал его наследник Филипп II (австрийская династия Габсбургов), выславший из страны фламандцев, которые перебрались в Англию и внесли свой вклад в создание британских мануфактур. В то же время в Испании в XVI веке происходит экономический упадок, который явился неизбежным следствием расточительности аристократии. Полторы сотни герцогов, маркизов, графов имели годовую ренту в 5,5 млн. дукатов. (Герцог Мединасели имел 700 слуг). XVII век был эпохой плутов, голода и эпидемий. В 1700 г. в стране было 625 тысяч «идальго» (рыцарей), в этом году закончилось правление Габсбургов. Страна была «почти такой же мертвой, как и её только что умерший хозяин». [Галеано]. Страной стали править Бурбоны — Филипп V. В XVIII веке в стране было 200 тысяч духовенства.

Иначе проходила английская колонизация Северной Америки, которая началась с 1583 г. В 1585–1587 гг. Ричард Гринвилл основал колонию Виргиния. 25 декабря (по другим данным — 11 ноября) 1620 г. судно «Мейфлауэр» высадило на североамериканском побережье первых «пилигримов» — английских пуритан, основавших г. Новый Плимут в «Новой Англии» (штат Массачусетс).

Э. Галеано пишет: «Те, кто приплыл на «Мэйфлауэре», пересекли океан не для того, чтобы отыскивать сказочные сокровища или уничтожать индейские цивилизации, не существовавшие на севере Америки, а для того, чтобы обосноваться там со своими семьями и воспроизвести в Новом Свете ту систему жизни и труда, к какой они привыкли в Европе. Это были не джентльмены удачи, а первопроходцы, они приходили не завоевывать, а колонизовать; они создавали «колонию поселений». …С полным правом можно сказать, что 13 северным колониям не было бы счастья, да несчастье помогло. Их исторический опыт показал, как много значит родиться незначительной колонией. Ибо в Северной Америке не было ни золота, ни серебра, ни индейских цивилизаций с плотно населенными центрами и готовой рабочей силой, ни тропических, сказочно плодородных почв в прибрежной полосе, — ничего этого не нашли там английские колонисты».

Позже возникли колонии: «Новые Нидерландцы», «Новый Амстердам». Началось проникновение на юго–запад (Рио — Гранде) и север (Великие озера). С этого времени изменилась колониальная политика европейцев (англичан, французов, голландцев) в Америке. Эта новая колонизация, проходившая также под эгидой культурного превосходства европейцев над индейцами, однако, преследовала исключительно материально–прагматические цели (завоевание земель с их ресурсами) и не навязывала индейцам свою культуру (и религию) как народам неполноценным. Североамериканские индейцы могли пребывать в своем доцивилизованном состоянии столько, сколько считали нужным. Они просто не интересовали колонизаторов как люди. Так возник новый, цивилизационный или «протестантский», колониализм, который должен был вступить рано или поздно в конфликт со старым, иберийским или католическим, колониализмом.

В 1700 г. на престол Англии вступил Филипп V (герцог Анжуйский из Бурбонов) и во главе «Великого Союза» (Австрия, Голландия, Португалия) начал войну за «испанское наследство» против Испании и Франции. Как следствие этого, развязалась борьба между португальцами и испанцами (при подстрекательстве Англии) за право торговли в вице–королевстве Рио де Ла Плата (совр. Аргентина, Уругвай, Парагвай, Боливия). Английская Королевская Компания Южных морей получила монополию на работорговлю в Южной Америке и право владения землями в Буэнос — Айресе. В 1721 г. испанский король разрешил и испанским кораблям вести торговлю с Буэнос — Айресом с целью воспрепятствования английской контрабанде. Для этого была создана Королевская торговая компания и основан торговый порт Монтевидео (Уругвай). В 1763 г. (после взятия англичанами Гаваны) испанским королем были расширены права торговли с метрополией, но колонии не получили права свободной торговли. И всё–таки на торговле с метрополией росла местная, креольская, буржуазия, особенно скотопромышленники.

В 1739 г. образовалось вице–королевство Новая Гренада, в 1773 г. — генерал–капитанство Венесуэла, в 1776 г. — вице–королевство Рио де ла Плата. В 1789 г. испанский король издал указ, по которому разрешалась работорговля для иностранных торговцев в Испанской Америке. Работорговля достигла огромных масштабов, что привело к быстрому обогащению местной буржуазии.

В начале XIX в. Великобритания стала инициатором антирабовладельческой кампании (из–за конкуренции в торговле с колониями). 8 августа 1845 г. британский парламент принял закон, запрещавший рабство.

«Золотая лихорадка», которая захватила и Бразилию, принесла смерть и рабство индейцам Амазонии. Португальцы столкнулись здесь не с высокоорганизованными индейскими цивилизациями, а с дикими и разрозненными племенами. Португальцам самим пришлось осваивать сельву. Вооруженные отряды «бандейрас» наткнулись на золото неожиданно в глубине сельвы, район Минас — Жерайс. «Золота здесь было, что леса… Оно валялось под ногами, росло, словно трава», — свидетельствовал очевидец. В 1711 г. центр золотых рудников Вила — Рика–ди–Оуру — Прету получил статус города, который стал проматывать свалившееся на него богатство (в 1713 г. город настиг голод, так как никто ничего не производил).

На протяжении одного лишь XVIII в. добыча вожделенного металла в Бразилии превзошла общий объем золота, которое Испания добыла в своих колониях за два предшествующих века. В 1763 г. портовый город Рио–де–Жанейро стал новой столицей Бразилии. В 1703 г. между Португалией и Англией состоялось подписание Метуанского договора, по которому английские коммерсанты получили право торговли в португальских колониях. Англия (и Голландия) занялись контрабандой золота за счет ввоза «черного товара». В это время финансовый центр Европы переместился из Амстердама в Лондон. Согласно британским источникам, поступления бразильского золота в Лондон в отдельные периоды составляли до 50 тыс. фунтов в неделю. Без этого огромного накопления золотого запаса Англии вряд ли удалось бы впоследствии противостоять экспансии Наполеона.

В середине XVIII в. золотоискатели переключились на поиски алмазов.

Во время своего второго путешествия Христофор Колумб вывез с Канарских островов ростки сахарного тростника и посадил их на землях нынешней Доминиканской Республикой. К великой радости адмирала, саженцы принялись и быстро пошли в рост. До этого сахар приобретался на Востоке за большие деньги (покупался в аптеке на граммы!). В течение трех веков сахар, производившийся на землях Южной Америки, стал для европейских купцов самым ценным сельскохозяйственным продуктом. Сначала сахарные плантации были расположены в Бразилии (до середины XVII в.), затем сахар перекинулся на острова Карибского моря (Куба и др.). «Антилы стали «Sugar Islands» — сахарными островами», — замечает Галеано. «Чем больше тот или иной продукт ценится на мировом рынке, тем больше бед он приносит тому латиноамериканскому народу, который, жертвуя собой, его производит».

В 1762 г. англичане неожиданно захватили Гавану. Кубинское хозяйство специализировалась тогда на табаке и животноводстве. За 11 месяцев англичане завезли на остров больше рабов–негров, чем завозили раньше за 11 лет. В 1562 г. капитан Джон Хоукинс вывез первых 300 негров из Португальской Гвинеи и продал на Антильских островах (английская королева разгневалась на него, но потом «простила»). К началу XIX века только в Бразилию было ввезено от 5 до 6 млн. негров.

Куба стала специализироваться на производстве сахара. Остров в то время был покрыт лесами, которые вскоре погибли. Позже США превратились в основного потребителя сахара с Антильских островов. Американская газета в начале XX века писала: «Мало–помалу весь остров Куба переходит в руки североамериканских граждан, что является самым простым и надежным способом его присоединения к США».

Галеано обращает внимание на то, что «накопление капитала в трехсторонней торговле — товар, рабы, сахар — сделало возможным изобретение паровой машины, ибо Джеймса Уатта субсидировали дельцы, которые разбогатели именно на торговле рабами». «Надо сказать, — пишет он, — что работорговля в Новом Свете дала большую часть тех капиталов, которые способствовали промышленной революции в Соединенных Штатах Америки». В середине XVIII в. американский ром меняли на негров в Африке, затем продавали их на островах Карибского моря, откуда вывозили сахарную патоку, из которой делали ром. «Нажитые работорговлей, Куба стала огромным невольническим рынком, капиталы братьев Браун из Провиденса были вложены в литейное производство, на котором и отливали пушки для генерала Джорджа Вашингтона во время Войны за независимость».

В 1776 г. была провозглашена Декларация независимости США, вдохновившая Великую Французскую революцию, которая в свою очередь вдохновила борьбу южноамериканских колоний за свою независимость в XIX веке. Но эта борьба вызвала перманентную гражданскую войну на американском континенте. Как заметил Леопольдо Сеа, еще мудрый француз Мирабо предвидел, что

креол, осознав свое неравенство, будет стремиться сбросить с себя его иго, но лишь для того, что бы тут же установить свое собственное. Креол — это человек, заинтересованный в сохранении порядка, унаследованного от колоний, но только уже под своей властью.

После поражения франко–испанского флота от английского флота при Трафальгаре Наполеон объявил морскую блокаду Англии и добился разрешения провести свои войска в Португалию (союзницу Англии) через Испанию. Однако в Испании произошел дворцовый переворот («Аранхуэзский мятеж»), в результате которого Фердинанд VII занял трон отца Карла IV. Взбешенный Наполеон оккупировал Испанию и поставил на трон своего брата Жозефа Бонапарта. В Испании началось партизанское освободительное движение, возглавляемое провинциальными военными хунтами. В 1810 г. в Севилье была создана Верховная хунта, которая через два года примет испанскую конституцию.

В декабре 1813 г. между Францией и Испанией был подписан договор, по которому корона переходила к Фердинанду VII, который в мае 1814 г. отменил Конституцию 1812 г. Молодые офицеры стали создавать тайные масонские ложи и организовывать военные мятежи. Король вынужден был присягнуть Конституции 1812 г., которая носила антифеодальный характер.

Португальский король Жуан VI бежал от Наполеона в Америку и здесь в 1810 г. провозгласил Объединенное королевство Португалии, Бразилии и Алгарви. В мае 1817 г. произошло восстание в Бразилии и была создана республика Пернамбуко. Король Жуан VI вернулся в Португалию в 1820 г., после революции. 1 декабря 1820 г. Португальский регент Педро де Брагоис провозгласил независимость Бразилии и короновался как император Педро I. 2 июня 1824 г. на территории Пернамбуко произошло восстание, и была провозглашена Республика Эквадор, на которую Педро I обрушился с репрессиями.

Испанские колонии в Америке, не признавая власть французов в метрополии, стали провозглашать себя «самостоятельными», добиваясь статуса «равенства». Испанская администрация пыталась подавить это движение, однако оно послужило началом борьбы латиноамериканских территорий за «независимость».

Впервые независимость была провозглашена на острове Гаити. Александр Сабес Петион (1770–1818) — гаитянский военный и политический деятель, служил во французской колониальной армии (1802 г), принял участие в восстание против французских войск (1803 г.) в Порт–о–Пренсе (столица Гаити) и в 1807 г. был провозглашен первым президентом независимого государства Гаити. Была принята республиканская Конституция. В дальнейшем он помогал Симону Боливару в его освободительной войне.

Идейным вдохновителем освободительной войны в Латинской Америке стал Франциско де Миранда (1750–1816). Он родился в Каракасе в семье плантатора, служил капитаном венесуэльского ополчения в Африке и на Антильских островах. Участвовал на стороне Джорджа Вашингтона в борьбе североамериканских колоний за независимость. Был знаком с Томасом Джефферсоном и Александром Гамильтоном. Затем путешествовал по Европе. Участвовал во Французской революции в звании генерал–майора французской повстанческой армии, в битве при Вельми и при взятии Антверпена был заместителем главнокомандующего французской армии. Его имя выгравировано на Триумфальной арке в Париже. Но как «жирондист» был вынужден покинуть Францию и в 1798 г. поселился в Лондоне, где основал Великое Американское Собрание («Лаутаро») — масонскую ложу. В 1805 г. прибыл в Северную Америку, затем переехал на Гаити, где принял участие в неудавшейся попытке военной экспедиции в Венесуэлу. В 1808 г. вновь вернулся в Лондон, где издавал газету «Эль коломбиано» («Колумбиец»). В 1810 г. осуществил военную экспедицию в Венесуэлу (при поддержке Боливара) и был провозглашен Отцом и Избавителем Родины. С 5 июля 1811 г. — возглавил Исполнительный Триумвират (Военный Совет) провозглашенной республики Венесуэла. Он провел ряд антифеодальных реформ и пообещал отменить рабство. С 1812 г. был провозглашен Директором и Генералиссимусом. Попал в плен к роялистам и после четырехлетнего заточения в тюрьме умер в Каракасе 14 июля 1816 г.

Город Буэнос — Айрес возник в 20‑е годы XVII в. Вскоре он получил ранг генерал–капитанства и стал независим от Парагвая, которому был подчинен. В 1777 г. город становится столицей испанского вице–королевства. 25 июня 1806 г. английская эскадра высадила войска в Буэнос — Айресе. Испанский вице–король бежал. Но англичане потерпели поражение от креолов–повстанцев («гаучо-с») и вынуждены были покинуть Рои де Ал Плата в июле 1807 г. В 1809 г. был назначен новый вице–король, который предпринял репрессивные меры против повстанцев. 25 мая 1810 г. в Буэнос — Айресе произошла «революция» и была создана Правительственная («Расширенная») хунта во главе с Мариано Морено, которая была смещена Первым Триумвиратом, изгнавшим Морено (умер по пути в Лондон 4 марта 1811 г.).

Известный аргентинский писатель Доминго Фаустино Сармьенто (1811–1888) в своей книге «Цивилизация и варварство» (1845 г.) так описывает аргентинскую «революцию 1810 года»:

«До 1810 года в Аргентинской Республике было два различных общества, соперничающих и несовместимых, две различные цивилизации: одна — испанская, европейская, просвещенная, другая — варварская, американская, почти индейская. Революция в городах послужила толчком к тому, чтобы эти два различных способа бытия одного народа столкнулись друг с другом, сошлись в поединке и, после долгих лет борьбы, один поглотил другой».

«В 1810 г. Буэнос — Айрес наводняют революционеры, взращенные идеями самого разного направления — антииспанскими, французскими и европейскими. …Развитие торговли способствовало проникновению европейского духа и основных идей, которыми жила Европа; корабли, частенько заходившие в эти воды, привозили отовсюду книги и известия о политических событиях во всем мире. Заметьте, что Испания не имела другого торгового города на Атлантическом побережье. Война с англичанами ускорила движение мысли в сторону эмансипации и пробудила чувство собственной значимости. Буэнос — Айрес, малютка, побеждающий великана, возгордившись, считает себя героем и отваживается на ещё большее. Движимый чувством самодовольства, с беспримерной отвагой начинает он революцию, распространяет её повсюду, считая, что это великое дело предначертано ему осуществить Всевышним. «Общественный договор» переходит из рук в руки… Буэнос — Айрес считает себя продолжением Европы, и если не признает открыто, что по духу и устремлениям он французский и североамериканский город, то отрицает свои испанские корни… С революцией наступает время сражений и воинских доблестей, побед и поражений, мятежей и бунтов».

Книга Сармьенто, ставшая известной под своим кратким именем «Факундо», посвящена описанию гражданской войны в Аргентине, активным участником которой он был сам. Вместе с тем книга содержит общие политические сентенции, очень точно характеризующие ситуацию, складывавшуюся в Латинской Америке как следствие бескомпромиссной борьбы за независимость.

«Нет смысла останавливаться на характере, задачах и целях Войны за независимость, — пишет Сармьенто. — Всюду в Америке эти войны были одинаковы и порождены единым источником, а именно: развитием европейских идей. …Однако …важно отметить, что революция — если исключить такое ее внешнее достижение, как независимость от Короля — была близкой и понятной только аргентинским городам, для пампы[27] же она осталась чужеродным и незначительным событием.

…Для пампы революция стала камнем преткновения. Подчиняться Королю было приятно, ибо это было подчинение власти. …Свобода, ответственность власти — все вопросы, которые намеривалась разрешить революция, были чужды образу жизни пампы, её потребностям».

Сармьенто отмечает общую тенденцию освободительных «революций» XIX века «Когда в любой стране начинается революция, сначала там вступают в борьбу два противоположных лагеря: революционный и консервативный; у нас враждующие партии получили названия патриотической и роялисткой. Естественно, победившая партия разделяется на фракции умеренную и радикальную — на тех, кто хотел бы довести революцию до конца, и тех, кто хотел бы удержать ее в определенных границах. Характерно для революций и то, что партия, потерпевшая поначалу поражение, реорганизуется и побеждает благодаря расколу, который происходит в лагере победивших. Но когда в ходе революции одна из сил, выступивших в её поддержку, немедленно отказывается и образует третью группировку, она ведет себя одинаково враждебно по отношению как к одному, так и к другому лагерю, но и эта отколовшаяся группа оказывается неоднородной. Общество, в котором возникла эта сила, до тех пор не знало о её существовании, и только революция способствовала ее появлению и развитию».

Эти замечания исключительно верны не только для Латинской Америки, но и относительно революции вообще как политического феномена.

«Как и все гражданские войны, в которых глубоко враждуют партии, расходящиеся между собой в образовании, верованиях и целях, война в Аргентинской Республике велась долго и упорно, до тех пор, пока одна из сторон не победила, — продолжает Сармьенто. — Революционная война в Аргентине была двоякого рода: во–первых, это была война приобщенных к европейской культуре городов против испанцев с целью добиться большего простора для развития; во–вторых, это была война каудильо против городов за освобождение от всякого гражданского подчинения и открытие пути развития своих склонностей и ненависти к цивилизации. Города побеждают испанцев, а пампа побеждает города. Вот разъяснение секрета аргентинской революции, первый выстрел которой прозвучал в 1810 году, а последний еще впереди».

В битве против англичан (1806 г.) отличился капитан кавалерии Хосе Хервасио Артигас (1764–1859), креол из Монтевидео, который после этого занялся подготовкой военного мятежа против испанцев в Уругвае («Клич Асенсио»). В 1811 г. его войска осадили Монтевидео, но вынуждены были отступить на Север, так как правительство Буэнос — Айреса (Расширенная хунта) не оказало ему поддержки. В декабре 1811 г. Второй Триумвират в Буэнос — Айресе во главе с Хосе де Сан Мартином созвал Генеральную Учредительную ассамблею для обсуждения проекта сохранения единства бывшего вице–королевства Рио де Ла Плата. Артигас выступил против этого проекта за федерализм («Инструкции 13‑го года»), республиканскую форму правления и полную независимость от Испании.

Вот как об этом пишет Сармьенто: «Монтонера,[28] какой в первые дни Республики появилась она под командованием Артигаса, уже обладала той звериной жестокостью, духом терроризма, которые бессмертному бандиту, скотоводу из провинции Буэнос — Айрес суждено было превратить в узаконенную систему, приспособленную для образованного общества, и от лица страдающей от стыда Америки выставить её на обозрение всей Европе».

Аристократ Сармьенто так объясняет успех таких людей «из народа», как Артигас: «Честолюбие лежит в основе характера почти каждого крупного исторического деятеля; эгоизм — это пружина, движущая сила, которая приводит в действие все великие деяния».

Однако через сто лет после этих событий Эдуардо Галеано считает иначе: «На юге континента Хосе Артигас взялся за проведение аграрной революции. Этот народный предводитель, столь гнусно оклеветанный и представленный в ложном свете официальными историками, в 1811–1820 гг. возглавил народные массы… Артигас хотел заложить экономические, социальные и политические основы новой нации в границах старого вице–королевства Рио де Ла Плата. Он был самым выдающимся и проницательным из федералистских руководителей, боровшихся против губительного централизма города–порта Буэнос — Айреса».

10 января 1815 г. в битве при Гуайябо войска правительства Буэнос — Айреса потерпели поражение от объединенных сил уругвайских провинций («Да здравствует Артигас и Федерация!») и правительство пало. Федеральная Ассамблея (заседавшая в Уругвае) одобрила проект Артигаса «Временный регламент Восточной провинции 1815 года». 9 июля 1816 г. была провозглашена Республика, но в августе 1816 г. началось одновременное наступление португальских войск и войск Буэнос — Айреса против Артигаса. В январе 1817 г. португальские войска заняли Монтевидео (сопротивление партизанских отрядов «тупамарос»). 7 февраля 1820 г. в битве при Каньяда де Сенеда войска Буэнос — Айреса потерпели поражение. Был заключен федеральный договор, и было принято «Аграрное законодательство 1815 г.», провозглашавшее «свободу людей на свободной земле».

Но олигархия, поддержанная иностранной интервенцией, объявила недействительными документы аграрной реформы. После своего поражения Артигас с отрядом «гаучос» перебрался в Парагвай, который в 1813 г. получил независимость (Хосе Гаспар Родригес де Франсия (1766–1840) — первый президент–диктатор Парагвая). Здесь 23 сентября 1859 г. в одиночестве после долгих и тягостных лет жизни в изгнании Артигас умер как признанный «Защитник Свободных Народов»

«С 1820 г. до конца века под дулами ружей сгонялись с земли неимущие патриоты, которых одарила аграрная реформа, — пишет Галеано. — И осталась у них только «землица для собственной могилы».

Но Сармьенто в середине XIX века считал иначе: «В 1820 году начинается устроение общества в соответствии с новыми идеями, которыми оно пропитано и нововведения продолжаются до тех пор, пока во главе правительства не встанет Ривадавиа. …Ривадавиа приезжает из Европы, более того — ввозит с собой Европу, презирая её. Тогда говорили, Буэнос — Айрес — а значит, Аргентинская Республика — осуществит то, что не сумела сделать республиканская Франция, чего не желает английская аристократия и о чём тоскует страдающая от деспотизма Европа».

Бернардо О`Хиггинс Рильке (1778–1843) — внебрачный сын генерал–лейтенанта испанской армии. Получил среднее образование в Лиме, затем в Лондоне, где встретился с Франциско де Мирандой и вошел в его «Великую Американскую Лигу». По пути в Испанию попал в плен к англичанам, бежал из тюрьмы на Гибралтаре и добрался до Кадиса. В 1802 г. получил наследство от отца и прибыл в Вальпараисо (Чили). В 1810 г. креольское правительство Чили возглавил Хуан Мартинес де Росас. В 1811 г. был созван первый Национальный Конгресс, депутатом которого был избран О`Хиггинс. Хосе Мигель Каррера возглавил Триумвират, отправил в ссылку Х. Мартинеса де Росас и распустил Конгресс. В январе 1813 г. в Чили высадились роялистские войска, сформированные в вице–королевстве Перу. Для защиты Сантьяго (столица Чили) О`Хиггинс был назначен главнокомандующим армии. 1 октября 1814 г. войска роялистов нанесли поражение отряду О`Хиггинса под Ранкагуа и захватили Сантьяго. О`Хиггинс ушёл через границу в Аргентину, где присоединился к военной экспедиции в Перу Хосе де Сан — Мартина (Андская армия). 14 февраля 1817 г. армия совершила переход через Анды и в битве при Чакабуко нанесла поражение королевским войскам. 14 февраля армия Сан — Мартина вошла в Сантьяго. Была провозглашена независимость Чили. О`Хиггинс провозглашен Верховным правителем страны. В марте 1818 г. произошло вторжение в Чили армии из Перу, республиканцы потерпели поражение в сражении у Канча — Райады. Но 5 апреля при поддержке чилийского ополчения под командованием Мануэля Родригеса армия О`Хиггинса одержала победу в сражении с роялистами у реки Майпу. В августе 1820 г. О`Хиггинс создал флотилию каперных кораблей, которая отправилась к берегам Перу для уничтожения испанских кораблей. В 1822 г. О`Хиггинс созвал Учредительное собрание и провозгласил «Великую либеральную хартию» и подписал союзные договоры с Колумбией, Перу и Объединенными провинциями Рио де Ла Платы. Была принята новая Конституция Чили и проведены реформы. Под давлением феодальной оппозиции 28 января 1823 г. О`Хиггинс объявил о своей отставке и уединился в имении в Монтальване, где сам занимался обработкой земли. 23 октября 1843 г. он умер от сердечного приступа.

Хосе де Сан — Мартин (1770–1850) — сын помощника испанского наместника. Получил образование в Испании. После этого служил в испанской армии (в Африке). Вступил в Общество «Лаутаро» (Франциско Миранда). Сражался против наполеоновских войск в Испании (Севилья), командовал партизанским движением, освобождал Мадрид, получил звание подполковника. В Лондоне встретился с Мануэлем Морено. В январе 1812 г. прибыл в Буэнос — Айрес, где возглавил полк конных гренадеров и создал «Ложу Лаутаро». В октябре поднял восстание и организовал второй Триумвират. В феврале 1813 г. при Сан Лоренцо были разгромлены испанские войска, вторгшиеся из Монтевидео (Уругвай). В июле 1813 г. Генеральный Учредительный Конгресс не провозгласил независимость Аргентины, но направил войска в Горное Перу против роялистских войск, назначив главнокомандующим Северной Армии Хосе де Сан — Мартина, который использовал растущее партизанское движение в Андах («гаучо Сальты») во главе с Мартином Гуэмесом, назначенным подполковником Северной армии. Затем Х. де Сан — Мартин в качестве губернатора провинции Куйо формирует «Андскую армию» для вторжения в Перу. Но он отказывается подчинить её правительству Буэнос — Айреса, которое ведет гражданскую войну против «федералистов» (Артигаса) и заключает договор об установлении в стране правления испанского принца. За этим последовала отставка Сан — Мартина и восстание в его поддержку населения Куйо. В ответ Сан — Мартин принял решение об освобождения рабов для пополнения своей армии. 15 апреля произошло бегство Верховного правителя из Буэнос — Айреса. 9 июля 1816 г. Генеральный Конгресс в Тукумане провозгласил независимость Объединенных провинций Рио де Ла Платы. Правительство возглавил Хуан Мартин де Пуэйрредон. В 1816–1817 гг. Мануэль Родригес (по приказу Сан — Мартина) возглавил партизанское движение в Чили («монтонерос»). Летом 1817 г. «Андская армия» перешла через Анды и в феврале вступила в Сантьяго де Чили. Сан — Мартин отказался от поста Верховного правителя. В 1818 г. после сражения при Майпу роялистские войска отступили в Перу. В 1819 г. было достигнуто соглашение между Аргентиной и Чили о совместном направлении армии в Перу. 26 марта 1820 г. был провозглашен «Манифест» Сан — Мартина об его отказе участвовать в братоубийственных войнах и о солидарности с борьбой провинций. По договору («Ранкагуа») экспедиционный корпус Сан — Мартина был преобразован в «Освободительную армию Перу». 7 сентября 1820 г. его армия высадилась в Перу в поддержку восстания креолов под руководством Хосе Бернандо Торе Тагле. В 1814 г. в Куско произошел вооруженный мятеж, руководимый касиком Матео Гарсиа Пумакагуа и Хосе Ангуло. 12 июля 1821 г. «Освободительная армия» вступила в Лиму. Сан — Мартин стал Президентом и обратился за помощью к Боливару (бои с испанскими войсками продолжались в горах). 6 июля 1822 г. был подписан договор о Союзе и Конфедерации между Перу и Колумбией. Сан — Мартин и Боливар встретились 26 июля в Гуайякиле. 20 сентября на Ассамблее Перу Сан — Мартин сложил с себя полномочия и вернулся в Аргентину (г. Мендоса), затем уехал во Францию. Умер в забвении и одиночестве.

«С копьем или с мачете, но именно обездоленные сражались на заре XIX в. против испанского господства на просторах Америки. Независимость их не вознаградила; не сбылись надежды тех, кто проливал свою кровь. С приходом мирного времени снова началась пора бед и страданий. Хозяева земли и крупные торговцы увеличивали свое богатство, а народные массы все более беднели», — пишет Галеано.

Одним из выдающихся лидеров освободительного движения в Латинской Америке стал Симон Боливар (1783–1830). Сын крупного испанского аристократа родился в Каракасе (Венесуэла). Домашнее воспитание получил в духе идей Руссо. В 1799 г. побывал в Испании, где женился. В 1803 г. вернулся в Венесуэлу, но вскоре (после смерти жены) вновь приехал в Европу (Франция). В Риме на холме Монте — Сакро он дал клятву: «Клянусь моей честью и жизнью, что рука моя не устанет разить врагов и душа моя не обретет покоя до тех пор, пока я не разорву цепи, которыми Испания опутала мою родину». Вместе с Александром Гумбольдтом поднялся на вулкан Везувий. Затем посетил Голландию, Германию. В 1807 г. вернулся в Каракас. Выполняя дипломатическую миссию в Лондоне, познакомился с Мирандой. В 1812 г. эмигрировал в Новую Гранаду (Картахена). Здесь стал начальником укрепленного района Барранкас. В 1813 г. произошло успешное наступление против роялистов и вторжение в Венесуэлу. 7 августа войска Бливара вступили в Каракас. Боливар был провозглашен «Освободителем» и Президентом «Второй Республики». В сентябре 1814 г., после распада «Второй республики», он вернулся в Новую Гранаду. 9 мая 1815 г. он отплыл на о. Ямайку, где написал послание «Ответ одного южноамериканца господину с этого острова» (6 сентября 1815 г.). «Немыслимо, хотя и заманчиво сделать весь Новый Свет единой нацией, в которой одной нитью были бы связаны все части друг с другом и образовали бы одно целое. Все наши области имеют одно происхождение, один язык, одни и те же традиции и религию и, следовательно, должны были бы иметь единое правительство, которое объединяло бы в конфедерацию различные государства, по мере их образования». В январе 1816 г. он прибыл на о. Гаити. Здесь при поддержке президента Александра Петиона он принял решение развернуть борьбу за независимость на всем континенте, освободить рабов и провести социальные реформы. Отсюда им были предприняты две военные экспедиции в Венесуэлу. Для привлечения на свою сторону «льянерос» (партизанское движение в горных районах и в долине реки Ориноко) Боливар 3 сентября 1817 г. издал закон, дававший право на конфискацию имущества роялистов. Затем последовало взятие Ангостуры и создание Национального Конгресса.

В своей известной «Речи в Ангостуре» Боливар сказал: «Отделившись от испанской монархии, Америка стала походить на Римскую империю, когда эта огромная глыба распалась в древнем мире. Из её осколков образовались независимые государства в соответствии с создавшимися условиями и интересами каждого из них». Однако Боливар отмечал, что «отделение» от Испании не привело к созданию независимых государств. «Следует вспомнить, что наш Народ не является ни европейским, ни североамериканским; он скорее являет собою смешение африканцев и американцев, нежели потомство европейцев. Но даже сама Испания перестает относиться к Европе по своей африканской крови, по своим учреждениям и своему характеру. …Законы должны быть рождены тем Народом, который им подчиняется… Наша рождающаяся Республика со всеми ее моральными ценностями будет не в силах покончить с этим хаосом, если мы не сплотим народ в единое целое, не создадим целостной формы правления и целостного законодательства, не добьёмся единства национального духа. Единство, Единство, единство — вот наш девиз. …В жилах наших Граждан течет разная кровь, так смешаем же её, чтобы объединить; наша Конституция разделила власти — так примирим же их, чтобы объединить. Наши законы суть жалкие остатки всякого рода деспотизма, старого и нового, — так пусть же это мрачное здание рухнет, рассыплется, а на его обломках мы возведём храм Справедливости». Только так, был убеждён он, можно «поменять зависимость на свободу».

Америке, был возмущён Боливар, было отказано даже в праве иметь свою собственную тиранию. Тиранию, оказалось, выгоднее было насаждать воспитанием, чем силой. «Рабство — дитя мрака, невежественный народ — слепое орудие собственной погибели, властолюбие и интриганство во вред используют легковерие и неискушенность, а также легко овладевают людьми, не имеющими никаких политических, экономических или юридических знаний». Мало уметь сказать «нет» тирании, нужно уметь обращаться со свободой. Иначе человек, воспитанный в тирании, поспешит заменить её новой тиранией. «Если испорченный народ добьется свободы, он очень скоро опять её потеряет, ибо напрасны старания убедить его в том, что …господство законов гораздо сильнее, чем господство тиранов…» Боливар предупреждал о том, что нельзя быть уверенным, что «народ, сбросивший, наконец, цепи рабства, не поддастся всем соблазнам приобретений свободы и, подобно Икару не лишится своих крыльев и не упадет в пропасть». Народы сами возрождают тиранию. Народам Латинской Америки надлежит, прежде всего, воспринять, усвоить сам дух свободы и привить его, сообразуясь с собственной реальностью.

5 февраля 1819 г. Национальный конгресс провозгласил Боливара Президентом и Главнокомандующим. Переход через Анды, битва при Бояка и вступление в Боготу. Провозглашение республики Колумбия, взятие Каракаса. В ноябре 1821 г. к федерации присоединилась Панама и затем Санто — Доминго. Но в 1822 г. новый гаитянский правитель Хуан Педро Байерс аннексировал Санто — Доминго (вторая половина острова). В мае 1821 г. Боливар направил Антонио Хосе де Сукре на помощь восставшим в Гуайякиле, которые одерживали победу над роялистами и присоединили свою провинцию к Колумбии. 2 мая 1822 г. Боливар сформировал свои политические принципы: абсолютизм, республика и самоопределение, — отметив, что Испания не смогла объединить покоренные ею народы. В 1822 г. Боливар подписал Договор о Союзе и Конфедерации с Перу (Сан — Мартин) и Чили (О`Хиггинс), в 1823 г. — с Мексикой. В 1823 г. войска Антонио де Сукре (посланные Боливаром) подавили мятеж в Перу самопровозглашенного президента Хосе де ла Рива — Агуэро, вступившего в сговор с роялистами. 1 сентября 1823 г. Боливар вступил в Лиму и принял все полномочия власти. В 1824 г. войска маршала Сукре нанесли поражение испанским войскам. После битвы при Айякучо 9 декабря 1824 г. была провозглашена Республика Боливия (бывшее Горное Перу). 7 декабря 1824 г. Симон Боливар в качестве Президента Перу был приглашен на Панамский Конгресс с целью создания Конфедерации (Колумбии, Чили, Мексики, Рио де ла Платы, Гватемалы). Но в 1825 г. в своей «Инструкции Панамскому конгрессу» он выступил против участия США в этом Конгрессе и отстаивал идею военного союза (против США, которые в 1813 г. предприняли попытку военного захвата территории Мексики и оккупировали полуостров Флорида). «Я думаю, что Америке лучше объявить о своей приверженности Корану, чем принять устройство, существующее в Соединенных Штатах, будь оно даже лучшим в мире», — писал он тогда в одном из своих писем. «Соединенные штаты, кажется, назначены провидением, чтобы насадить в Латинской Америке нищету во имя свободы. …Заключив однажды союз с сильным, слабый тем самым навсегда делается его должником. Нельзя забывать о том, что наши опекуны в юности делаются нашими хозяевами по достижении зрелости…» Еще в своей «Речи в Ангостуре» он предупреждал: «Поскольку мы народ не европейский и не североамериканский, то я весьма далек от мысли сочетать положение и природу обоих государств, столь отличающихся друг от друга, — англо — американского и американо–испанского».

В своих размышлениях по поводу Панамского конгресса» в 1824 г. Боливар писал: «Теперь, по прошествии 15 лет борьбы, полной жертв и лишений во имя свободы Америки, настала пора для того чтобы те взаимные интересы и отношения, которые связывают между собой американские республики, бывшие испанскими колониями, создали прочную основу, которая бы увековечила, если такое возможно, пребывание у власти этих правительств. Учредить подобную систему и укрепить мощь этого политического органа должна такая высшая власть, которая бы направляла единообразие их принципов и, более того, именем своим могла бы усмирить наши волнения и бури. Наиболее достойным воплощением столь авторитетной власти может стать лишь ассамблея полномочных представителей от каждой из наших республик, объединившихся под знаменем победы, которую мы с оружием в руках одержали в борьбе против испанского владычества». В «Пожизненной Конституции Боливара» (для Боливии) была заложена идея Андской Федерации: Боливия, Перу, Колумбия.

В свое время Боливар мечтал: «Может быть, в один прекрасный день мы созовём там державный конгресс представителей республик, королевств и империй, чтобы обсуждать важнейшие вопросы войны и мира с нациями трех других частей света. Такого рода объединение, возможно, будет создано когда–нибудь, в счастливую эпоху нашего возрождения».

«Свобода Нового Света есть надежда всего человечества», — сказал он в июне 1824 г.

Исходным плацдармом для всемирного объединения Боливар видел Великую Колумбию: «Я думаю о будущих поколениях, и моё воображение переносится в грядущие века…Я вижу нашу Родину на троне Свободы со скипетром Справедливости, увенчанную Славой и представляющую старому миру величие нового». «Но великий день Америки еще не настал. Мы изгнали наших угнетателей, мы разбили скрижали с их тираническими заповедями и установили действительно справедливые законы; но нам предстоит еще заложить основу общественного устройства, которое позволило бы сделать Новый свет нацией республик…»

15 июля 1826 г. Ассамблея Конфедерации в Панаме подписала текст о Союзе, Лиге и Постоянной Конфедерации. Боливар выразил свое несогласие с решениями Конгресса и тогда написал: «Панамский конгресс, который мог бы оказаться превосходным органом, будь он более действенным, напоминает мне теперь того безумного грека, который, стоя на скале, пытался управлять проплывавшими мимо кораблями. Власть конгресса окажется не более чем тенью, а его декреты — простыми рекомендациями».

В 1826 г. колумбийские войска вынуждены были покинуть Перу. В 1828 г. перуанская армия вторглась в Боливию. Сукре отрекся от власти и покинул страну. Этому последовали выступления против Боливара в Колумбии и Венесуэле. В апреле–июне 1828 г. Учредительное собрание Боливии отменило «Пожизненную Конституцию». В сентябре произошло покушение на Боливара. В январе 1829 г. перуанская армия атаковала Гуаякиль с моря. Из федерации вышла Великая Колумбия, и затем Эквадор. Боливар тогда заметил: «…Ничто не может быть отвратительнее, чем поведение наших граждан нашего континента. И очень горько, ибо никто не в состоянии излечить сразу целый мир». «Я не надеюсь на оздоровление моей родины. …Для меня все потеряно навсегда, а моя родина и мои друзья исчезли во мраке бедствий». Осознав свое поражение от бывших сподвижников по борьбе, он писал в письме маршалу Сукре: «…Много новых тиранов вознесётся над моей могилой, это будут новые Суллы и новые Марии, которые развяжут кровавые гражданские войны». Маршал Сукре был предательски убит в горах Колумбии в 1830 г. «Убийство Сукре, — написал Боливар, — кладет самое черное и несмываемое пятно на всю историю Нового Света…»

Симон Боливар отрекся от власти 17 декабря 1830 г. «Во–первых, нам не дано управлять Америкой; во–вторых, тот, кто служит революции, пашет море; в-третьих, единственное, что можно сделать по отношению к Америке, — это эмигрировать из неё; в-четвертых, эта страна неизбежно попадёт в руки разнузданных толп, которые незаметно для себя передадут её во власть разномастных тиранов; в-пятых, когда мы будем сгорать в огне собственных жестокостей и преступлений, европейцы не удостоят нас чести нового завоевания; в-шестых, если возможно допустить, чтобы какая–то часть света вновь впала в первобытный хаос, то это будет Америка на последнем этапе её истории».

Симон Боливар умер нищим и больным, раздав все свое имущество соратникам. «Я пожертвовал собственным здоровьем и благополучием для того, чтобы завоевать свободу и счастье для моей родины. Я сделал ради неё всё, что мог, но не добился цели», — сказал он перед смертью.

Доминго Фаустино Сармьенто в свое время считал, что «Боливар — это всё ещё легенда, сочинённая на основе достоверных фактов, подлинный Боливар остаётся пока неизвестным миру, и вполне возможно, когда эту легенду переведут на родной язык героя, он предстанет ещё более необыкновенным и величественным».

Более чем через полвека после смерти Боливара кубинец Хосе Марти скажет: «Боливар вечно пребывает в небе нашей Америки, …он еще не снял своих походных сапог, ибо не все дела ещё завершены и Америка ждёт его». «Из поколения в поколение, пока жива Америка, имя Боливара будет находить отклик в самых честных и мужественных сердцах».

Леопольдо Сеа пишет: «Испанская Америка стала грандиозной жертвой политической демагогии и мелких амбиций. Десятки лет кряду ей предстояло метаться между крайностями и искать пути выбора между прошлым, которое отвергалось как рабское, и будущим, которое было ей чуждым. Надежда Освободителя [Боливара] на благоразумие была отброшена и забыта. Его преемники имели дело с взбунтовавшейся, неукротимой действительностью». Народы Америки были научены только тому, чтобы жить в зависимости и рабстве. «Деспотизм прошлого продолжал тяготеть над народами, полагающими, что они обрели свободу. Истоки зла коренились в испанском прошлом, в самой Испании».

После обретения «независимости» на освобожденных территориях возник «вакуум власти». Новые правители были озабочены тем, как вернуть «испанский порядок без Испании». Для молодых латиноамериканских стран форма власти была вопросом «жизни или смерти». Виконт Шатобриан, министр иностранных дел Франции при Людовике XVIII позже скажет: «Лишь только испанские колонии обрели независимость, они превратились в своего рода колонии Англии».

Во вновь образованных «республиках» установились режимы «диктатуры»: в Эквадоре — Габриэль Гарсия Морено, в Аргентине — Хуан Мануэль де Росас, в Чили — Диего Порталес, в Мексике — Лукас Аламан. Все они опасались ввержения их стран в хаос, «гнета ночи».

Принципиальным вопросом во время гражданской войны в Аргентине (Рио де ла Плата) была борьба между «унитариями» (сторонниками сохранения единого государства) и «федералистами» (отстаивающими право провинций на самостоятельность). Так, Сармьенто был последовательным «унитарием»:

«Республиканец тех времен говорил, что «власть — это не что иное, как договор между правителями и управляемыми». …Власть основывается на не подлежащем осмыслению признании того, что нация есть явление постоянное. Там, где начинают думать и проявлять свои желания, нет власти — подобное переходное состояние называется федерализмом; вслед за революцией и последующей сменой формы правления всякая нация переживает период, когда даёт о себе знать стремление к федерации».

С этой точки зрения он оценивал ситуацию в стране, которой собственно ещё не было.

«За власть в Республике боролись две унитарные силы: одна обосновалась в Буэнос — Айресе и опиралась на либералов провинций; другая своим источником имела пампу и опиралась на каудильо, которым удалось добиться власти в городах; одна была силой европейской, цивилизованной, конституционалистской, другая — американской, варварской, вестницей произвола».

В связи с этим он точно подметил: «Ведь, как и любая вера, политические идеи требуют всеобщего распространения, и плох тот верующий, не желающий, чтобы верили в то, во что верит он».

На страницах его книги «Факундо» встречаются очень интересные высказывания по поводу института власти и такого средства её удержания как террор. Для формирующейся государственности освобождающихся испанских и португальских колоний это было очень важно.

Так, например, он весьма проницательно заметил, что красный цвет в истории всегда был символом диктатуры и террора. «Накидка римских императоров, символ диктаторской власти, была пурпурной, алой».

«Зло подлежащее устранению, порождается властью, которую начинает трясти от ненависти и страха в присутствии мыслящих и образованных людей, и для дальнейшего существования ей необходимо удалить их или уничтожить. Зло порождается самим порядком, при котором свободой воли и действий располагает лишь одна личность… — писал Сармьенто. — «Каждый сам за себя — власть палача для всех» — только такой вывод можно извлечь из жизни порабощённых народов».

Вспоминая террор 1793 года во Франции, он утверждал, что тот был следствием, а не орудием. «Робеспьер отправлял на гильотину дворян и священников не для того, чтобы создать себе имя и подняться к власти по горе трупов. Суров и непреклонен был дух Робеспьера, который считал необходимостью удалить у Франции все ее аристократические органы во имя укрепления революции. Пусть наши имена, — говорил Дантон, — будут прокляты, но мы спасем Республику». И продолжал, имея в виду диктаторский режим Росаса в Аргентине: «Террор в нашей стране есть изобретение властей для удушения сознания, любого проявления духа города, в конечном счёте, чтобы принудить людей признать органом мысли сапог, наступающий им на горло. Это месть тёмного человека, кинжалом мстящего за презрение, которое — это ему известно — вызывает его посредственность в обществе, что бесконечно выше него. …Калигула знал себе цену последнего из римлян, однако, попирал их своей пятой».

Но тиранов создает сам народ, справедливо считал Сармьенто: «В истории каждого народа бывает роковой момент, когда противоборствующие партии, устав от борьбы, хотят лишь одного — передышки, отдыха, которого были лишены долгие годы, и они готовы заплатить за него даже ценой свободы и идеалов. В такие моменты рождаются тираны, и основываются династии и империи». В связи с этим он напоминал, как Франция сама отдалась во власть Наполеона.

В 1835 г. аргентинское правительство Хуана Мануэля де Росаса провозгласило протекционистский таможенный закон. Промышленность и флот переживали расцвет. Англия послала свой флот и объявила блокаду Аргентине. В 1852 г. де Росас был свергнут, и бежал в Англию. Фелипе Варела поднял восстание («монтонерос») на юге Аргентины против Буэнос — Айреса (жить в провинции означало быть «нищим, лишенным родины, свободы, прав»).

Сармьенто принимал активное участие в борьбе против диктатора Росаса. После его свержения он был назначен губернатором провинции Сан Хуан, затем военным министром при президенте Бартоломе Митре, а затем стал президентом страны (1868–1874). Как и другие либералы, он видел в крестьянских отрядах «монтонерос» лишь варварскую силу, выражение отсталости и невежества, анахронизм диких пастухов, выступающих против городской цивилизации, бунт пончо и чирипа [плащ–одеяло] против сюртука, копья и ножа — против регулярной армии, неграмотности — против просвещения. В своей книге «Варварство и цивилизация», посвященной одному из наиболее знаменитых каудильо гражданской войны Хуану Факундо Кироге, писатель подробно описывает образ жизни, нравы и традиции гаучос и психологию их вождей. «…Гаучо станет преступником или каудильо, в соответствии с тем, какой поворот получат события в тот момент, когда он приобретает известность. …Аргентинский каудильо — это Магомет, который, если б ему вздумалось, мог бы изменить господствующую религию и основать новую».

В 1861 г. Сармьенто писал Президенту Аргентины Бартоломе Митре, который, начиная с 1862 г., вел истребительную войну против провинций и их вождей: «Не жалейте крови гаучо, кровь — единственное, что у них есть человеческого. Их кровь — удобрение, которое надо обратить на пользу страны». Он был назначен командующим действующей армией, и войска двинулись на север, чтобы убивать гаучос, «этих двуногих животных столь порочного нрава».

Варела умер в нищете от туберкулеза в 1870 г.

В Мексике («Новая Испания») борьбу за независимость в 1810 г. возглавил священник Мигель Идальго (род. в 1753 г.), но попал в плен и был расстрелян в 1811 г. В 1813 г. Хосе Мария Моралес созвал «Чильпансигский» Конгресс, который принял Декларацию о независимости страны и Конституцию (1814 г.). В 1815 г. Моралес попал в плен и был расстрелян. В 1816 г. началась повстанческая партизанская борьба под предводительством Гуадолупе Викториа и Васенте Герреро. 24 февраля 1921 г. поднялось восстание против испанцев, к сентябрю было ясно, что вопрос о независимости Мексики предрешен. В мае 1822 г. командующий испанскими войсками Итурбиде провозгласил себя императором Августином I. Но в марте 1823 г. он отрекся от престола, и была провозглашена Республика, президентом которой стал Г. Викториа. В 1836 г. Соединенные Штаты захватили весь мексиканский район Техаса, через двенадцать лет они присоединили к себе территории Калифорнии, Новой Мексики, Аризоны, Юты, Невады и Колорадо.

В 1852 г. президент Мексики Лукас Аламан так объяснил успех этой захватнической операции США 1847 года: «Если в какой–либо стране население не отличается однородностью и по этой причине оказывается не столько народом, сколько смешением самых разных народов, и если к тому же вся эта разнородная масса не руководствуется никакими иными законами, кроме тех, что им диктует сама природа, то рано или поздно, предоставленные самим себе, эти народы вступят в конфликт между собой».

Диего Порталес писал в 1823 г. по поводу «доктрины Монро» США: «Газеты сообщают хорошие новости относительно продвижения революции на всей территории Америки. Признание нашей независимости Соединенными Штатами кажется делом решенным. …Президент Североамериканской федерации заявил: «Будем считать, что Америка осталась за ними». Но как бы ни попасть под новое ярмо, едва освободившись от прежнего!»

По этому поводу Порталес считал так: «Демократия, которую так расхваливали наивные умы, является абсурдом в американских странах, где процветают все пороки, а граждане лишены всякой добродетели, без чего невозможно установление подлинной республики». По его мнению, республика по–американски должна пониматься «как сильная, централизованная власть, представители которой должны быть истинными образцами добродетели и патриотизма и собственным примером направлять своих сограждан по пути добродетели и порядка. И лишь когда весь народ сделается высоконравственным, настанет час правительства в полном смысле либерального, свободного, устремленного к идеалу, правительства, открытого для всех членов общества». «Слаба та власть, — утверждал Порталес, — которая полагает, будто демократия — это полная свобода действий». Он понимал, что Испании удалось управлять своими колониями столь долго, потому что порядок обеспечивается не законами, а традициями, а их надо формировать.

С XIX в. не прекращались военные конфликты между Чили, Перу и Боливией из–за района Антофагаста, где находились большие запасы селитры. В 1879–1883 гг. шла «Тихоокеанская война» между Чили и Перу Чилийский президент Хосе Мануэль Бальмаседа (1886–1890 гг.) осуществил ряд радикальный социальных и экономических реформ. Но при его попытке в 1888 г. национализировать селитровые залежи, вспыхнула гражданская война, инспирированная англичанами. Обвиненный в диктаторстве, Бальмаседа покончил с собой. Чили превратилась в придаток британской экономики: она была самым крупным поставщиком удобрений на европейский рынок. Вскоре основой чилийской экономики стала медь. США вложили в добычу меди 400 млн. долларов (две североамериканские кампании вывезли из страны 40 млрд. дол.).

«Время конных рыцарей миновало; настало время экономистов и счетоводов», — сказал в 1823 г. английский политический деятель Джордж Каннинг.

«Свободная торговля обогащала порты, жившие экспортом, развязала до последней степени расточительность олигархии, жаждущей вовсю наслаждаться роскошью, которую ей предлагал мир, — пишет Галеано. — …В Латинской Америке развитие получили только те отрасли, которые были ориентированы на экспорт; положение не изменилось и в последующие столетия: экономические и политические интересы владельцев рудников и латифундистов никогда не совпадали с потребностями экономического развития их страны, а торговцев интересовала в Европе только возможность продать ценные металлы и пищевые продукты, чтобы купить изделия заграничных мануфактур».

В конце XVIII в. хлопок превратился в ценнейшее сырье для промышленности Европы. «Прядильная машина Аркрайта, ткацкий станок Картрайта обеспечили американскому хлопку ненасытные рынки Европы» (Галеано). Только из бразильского порта Сан — Луиса ежегодно отправлялись 150–200 кораблей с хлопком. По производству хлопка Бразилия занимала четвёртое место в мире, Мексика — пятое. В целом Латинская Америка поставляла пятую часть хлопка, который был необходим текстильной промышленности всей планеты.

Расширение латиноамериканских рынков ускорило накопление капиталов для британской промышленности. Атлантический океан давно уже превратился в ось мировой торговли… Фридрих Лист, «отец» таможенного союза, говорил, что свободная торговля — главный предмет экспорта Великобритании. «…Уже с 1807 г. португальская монархия, правящая в Рио де Жанейро, была лишь игрушкой в руках Англии, реальную силу имела власть Лондона», — пишет Галеано.

Он отмечает, что в конце XIX в. в сельве Бразилии были обнаружены каучуконосные деревья. Ещё в 1770 г. англичанин Пристли заметил, что резина стирает карандаш. В 1840 г. Чарльз Гудьяр открыл способ вулканизации каучука. В 1850 г. появились повозки с резиновыми покрышками колес. В конце века в США и Европе возникла автомобильная промышленность. В 1890 г. каучук давал Бразилии 10 % экспорта, а через 20 лет — уже 40 %. Но в 1813 г. бразильский каучук резко упал в цене (появился более дешевый каучук с Цейлона и Малайи, куда тайно из Бразилии были вывезены семена англичанином Генри Уикхэмом). «Амазонское благоденствие словно испарилось. Сельва снова сомкнулась над тропами». (Галеано).

Венесуэла долгое время отождествлялась с какао. «Большое какао» — прозвище венесуэльской олигархии. С 1873 г. в Венесуэле пустил корни и кофе. В 1922 г. стране была обнаружена нефть.

Трагические последствия независимости от мирового капиталистического рынка представляет история расцвета и краха Парагвая. Как отмечает Галеано, парагвайцы до сих пор страдают от последствий опустошительной войны, которая известна как война «Тройственного союза» Бразилии, Аргентины и Уругвая, которые устроили тогда в стране настоящий геноцид. Их вторжение в Парагвай было финансировано Лондонским банком, банкирским домом «Бэринг бразерс» и банкирами Ротшильда на кабальных для стран–победительниц условиях. До этого Парагвай представлял собой исключение среди латиноамериканских стран: «парагвайцы были единственной нацией, не изуродованной иностранным капиталом». С 1814 по 1840 гг., «железной рукой» поддерживая порядок, диктатор Гаспар Родригес де Франсия создавал независимую и устойчивую экономику, развивавшуюся в полной изоляции от капиталистического мира. Государство проводило политику патернализма, вытеснив национальную буржуазию и взяв на себя её роль. Подавляя парагвайскую олигархию, Франсиа опирался на крестьянские массы. Он добился мира внутри страны, установив жесткий «санитарный кордон» между Парагваем и остальными странами. Экспроприация, ссылки, тюрьмы, преследования и штрафы, — всё это было пущено в ход для того, чтобы ликвидировать господство землевладельцев и торговцев в стране. Когда Франсиа умер, в стране не было крупных частных состояний, и Парагвай был единственным государством в Латинской Америке, не знавшим нищенства, голода, воровства, что поражало путешественников. Американец Гопкинс в 1845 г. свидетельствовал о том, что в Парагвае «нет ни одного ребенка, не умеющего читать и писать…»

Галеано отмечает: «Франсиа представлен как один из самых зловещих экземпляров в зверинце официальной истории. …Многие представители левой интеллигенции, пользуясь «чужими очками» при изучении истории наших стран, подчас принимают на веру некоторые мифы, канонизации и анафемы правых».

После смерти Франсиа правительства Карлоса Антонио Лопеса и его сына Франсиско Солано Лопеса продолжали и развили дело своего предшественника. Страна переживала экономический подъем. Двести иностранных специалистов, получавших хорошее жалованье из государственной казны, оказывали стране активную помощь. Парагвай имел устойчивую национальную валюту и располагал достаточным богатством, чтобы делать крупные капиталовложения, не прибегая к иностранной помощи. У страны не было ни одного сентаво иностранного долга, однако она была в состоянии содержать лучшую армию в Южной Америке, а также посылать в Европу учиться и совершенствовать свои знания парагвайских студентов. В Парагвае 98 % территории составляло общественную собственность: государство предоставляло крестьянам наделы земли в обмен на обязательство обживать их и постоянно обрабатывать эти участки без права продажи. Существовали к тому же 64 «поместья родины», то есть хозяйства, которыми непосредственно управляло государство. «Самая передовая страна Латинской Америки строила свое будущее без иностранных капиталовложений, без займов английского банка и, не прося благословения у жрецов свободной торговли», — замечает Галеано.

При активном участии Англии был подписан бразильско–аргентинский пакт, «это был смертельный приговор Парагваю». Венасио Флорес вторгся в Уругвай при поддержке Аргентины и Бразилии и создал в Монтевидео свое правительство. В 1865 г. был создан «Тройственный союз» против Парагвая, президент которого Солано Лопес предупреждал о вторжении в случае захвата Уругвая. Война длилась 5 лет.

«Это была настоящая резня», — пишет Галеано. «Парагвайцы упорно защищали свои позиции, цепляясь за каждую пядь земли у реки Парагвай». «Ненавистный тиран» Франсиско Солано Лопес повел себя героически, призывая к защите родины. Парагвайский народ, — мужчины и женщины, дети и старики, — полвека не знавший войн, боролся под его знаменами не на жизнь, а на смерть. В 1870 г. Лопес повел свое войско, «похожее уже на сонмище призраков, — стариков и мальчишек, надевших фальшивые бороды, чтобы издали казаться врагам старше», — в глубь страны. Захватчики штурмовали развалины столицы Асунсьона. Парагвайского президента сначала ранили из пистолета, а затем добили ударом копья в лесу на горе Кора. Перед смертью он воскликнул: «Я умираю вместе с моей родиной!» «Это была чистая правда. Парагвай умирал вместе с ним», — заключает Галеано.

В 1870 г. население Парагвая сократилось до 250 тыс. человек, одну седьмую бывшего населения до войны. Территория Парагвая большей частью была разделена между победителями, побежденные парагвайцы были превращены в рабов. Но эти три страны потерпели финансовый крах, усиливший их зависимость от Великобритании. «Кровавая расправа с Парагваем наложила несмываемую печать на дальнейшую судьбу этих стран».

В середине XX века диктатор Альфредо Стреснер, превративший Парагвай в огромный концентрационный лагерь, называл себя наследником президента Лопеса. «Но как можно сравнивать Парагвай, каким он был 100 лет назад, с тем, каким он стал сейчас, превратившись в перевалочный пункт контрабанды и царства узаконенной коррупции?» — возмущается Галеано.

«Война, окончательно закрепившая неоколониальную судьбу Латинской Америки, начиналась одновременно с завершением войны, в результате которой США смогли утвердиться как великая мировая держава», — пишет Галеано, имея в виду войну «Тройственного союза» против Парагвая. В 1865 г. генерал Улисс Грант праздновал капитуляцию генерала Роберта Ли. Гражданская война в США закончилась. Еще в 1837 г. Эмерсон заявил: «Мы слишком долго внимали утонченным музам Европы. Но мы пойдем сами по себе, ибо у нас есть свои ноги, чтобы шагать вперед, свои руки, чтобы работать на себя, собственные убеждения, которых будем придерживаться». Джордж Вашингтон в своем прощальном послании завещал США «идти своим путём». До Гражданской войны генерал Грант участвовал в ограблении Мексики. После Гражданской войны, став президентом, он отстаивал идеи протекционизма. Всё это было составной частью процесса национального самоутверждения.

Доминго Фаустино Сармьенто — в 1868–1887 гг. президент Аргентины, — смотрел на Соединенные Штаты Америки как на образец, которому должны подражать страны Латинской Америки. «Нам не остановить Соединенные Штаты в их развитии, как кое–кто предполагает у нас. Наше дело — догнать Соединенные Штаты. Станем единой Америкой, подобно тому, как море едино с океаном. Станем Соединёнными Штатами». Это получило название «цивилизованного проекта» (или реколонизация) для Латинской Америки. «…Североамериканец — это англосакс, избежавший смешения с народами, уступающими ему в энергии, и сохранивший свои политические традиции; и потому он не деградировал от соприкосновения с расой, бессильной управлять обществом, что характерно для доисторического человека». Дерево познается по плодам его. Сармьенто был убежден: «Нет такого аргумента против осуществления наших намерений, который мы бы не сумели с легкостью опрокинуть, ведь мечты наши уже осуществлены и осуществляются на наших глазах в Соединенных Штатах». И далее: «Все народы идут в этом направлении…» Он был убежден в том, что когда–нибудь появятся Соединенные Штаты Южной Америки, «имя, которое будет не пустым звуком, ибо великие идеи, стоящие за ним, будут подкреплены чувством человеческого достоинства и духом благородного состязания».

Наиболее активно «доктрина Монро» была осуществлена США во второй половине XIX- начале XX вв. в Центральной Америке.

Центральноамериканское генерал–капитанство Гватемала в 1786 г. было разделено на четыре «интенденции» (провинции): Гондурас, Сан — Сальвадор, Никарагуа и Чьяпас (впоследствии — мексиканский штат).

5 ноября 1811 г. в г. Сан — Сальвадор священник Хосе Матиас Дельгадо и Мануэль Хосе Арсе во главе своих единомышленников на площади столицы у церкви Мерсед провозгласил независимость Сальвадора от Испании («Клич из Мерсед»), Но новая администрация продержалась лишь месяц. Мануэль Хосе Арсе и другие были арестованы и отправлены в Испанию. В 1811–1812 гг. в городах Леон и Гранада (Никарагуа) были подавлены выступления за независимость. В 1814 г. раскрыт заговор в г. Гватемала («заговор в Белене»).

15 сентября 1821 г. в Гватемале, под влиянием победившей мексиканской революции, был принят «Акт о независимости». Генерал–капитан Гватемалы Габино Гаинс стал первым «политическим руководителем» республики. В ноябре 1821 г. самопровозглашенный император Мексики Агустин I (Агустин Итурбиде) направил письмо Гаинсу с требованием образовать «большую империю», так как Гватемала не в состоянии управлять сама собой. 30 ноября в столице произошли столкновения между сторонниками и противниками присоединения к Мексике. Временная консультативная хунта (совещательный орган при президенте Гаинсе) приняла решение о присоединении к Мексике. Сан — Сальвадор заявил о своем отказе и выходе из состава Гватемалы. 3 июня 1822 г. гватемальские войска вступили в г. Сан — Сальвадор, но в результате сопротивления граждан вынуждены были оставить город. Гаинс обратился за военной помощью к Мексике. 12 июня мексиканские войска под командованием Висенте Филисоле вступили в Гватемалу. Гаинс выехал в Мексику. В то время Филисоле записал: «Создается впечатление, что здесь общество перестало существовать, повсюду разгорался дух гражданской войны». В Сан — Сальвадоре Конгресс принял резолюцию о присоединении Сальвадора к США. Войска Филисоле блокировали Сальвадор и затем штурмовали город. В марте 1823 г. в результате восстания в Мексике пала империя Агустина I.

24 июня 1823 г., по инициативе Филисоле, Национальная учредительная ассамблея Центральной Америки приняла Декрет об абсолютной независимости. Были созданы Соединенные провинции Центральной Америки. Хосе Матиас Дельгадо стал первым Президентом. В августе 1823 г. мексиканские войска покинули Гватемалу. 17 апреля 1824 г. Ассамблея приняла закон об отмене рабства (за выкуп). Каждая провинция имела своих «президентов». К концу 1825 г. пять республик возглавляли: Гватемала — Хуан Баррунди, Сальвадор — Хуан Висенте Вильякорта, Гондурас — Дионисио Эррера, Никарагуа — Мануэль Антонио де ла Серда, Коста — Рика — Хуан Мора Фернандес (оставался бессменно до 1833 г.). 22 ноября 1824 г. была принята конституция Федеральной республики Центральной Америки. В 1825 г. президентом Федеральной республики стал Мануэль Хосе Арсе. Тяжелое финансовое и экономическое положение республики. Борьба между «консерваторами» и «либералами», президентом и гватемальским правительством. 6 сентября 1826 г. Арсе осуществил государственный переворот с помощью федеральной гвардии и при поддержке католической церкви. Был арестован Хуана Баррунди, расстрелян бывший командующий гватемальскими войсками Хосе Пирсон, политические лидеры высланы из страны. Конгресс Гватемалы и заместитель Баррунди Сирило Флорес заявили об отказе подчиниться Арсе. 13 октября, подстрекаемая священниками, толпа в г. Кетсальтенанго (куда переехало правительство) линчевала Сирило Флореса. В январе 1827 г. было сформировано новое правительство Гватемалы.

В 1827 г. началась гражданская война между федеральными войсками и войсками Сальвадора и Гондураса. 11 ноября 1827 г. Франсиско Морасан (род. в 1792 г. в Гондурасе), бывший генеральный секретарь правительства Дионисио Эрреры (1824 г.), а затем председатель представительного совета Гондураса, во главе отряда (500 человек) разбил федеральные войска и вступил в столицу Гондураса, став главой правительства. В октябре 1828 г. гондурасская армия под командованием Морасана, после победы над федеральными войсками при Гуалчо, вошла в г. Сан — Сальвадор. В феврале 1829 г. «Союзная армия–защитница законов» (объединенная армия Гондураса и Сальвадора) вторглась в Гватемалу (начальником штаба армии Морасана был наполеоновский ветеран Николас Рауль, приглашенный на службу бывшим правительством Гватемалы). Правительство Гватемалы подписало акт о капитуляции. Арсе и правительство были арестованы, высшие католические священники высланы из страны. Вооруженные выступления были подавлены. Победили «либералы» и идеи буржуазной демократии.

В воззвании к народу Морасан писал: «…теперь склонилась … под тяжестью собственных преступлений высокомерная голова аристократии, которая унижала свободного человека и готовила ему беспросветное будущее». В марте 1829 г. в г. Тегусигальпе появился первый печатный станок, стала выходить газета «Ла гасета дель Гобиерно» («Правительственная газета»). Стала чеканиться собственная монета. Начало развиваться горнорудное дело. Улучшилась работа школ, были открыты университеты в Сан — Сальвадоре и в Леоне (Никарагуа). В сентябре 1830 г. Национальный конгресс объявил Франсиско Морасана Президентом ФРЦА. Программа Морасана включала: союз американских народов, независимость Центральной Америки, развитие промышленности, народного образования, поддержка проекта межокеанского канала через Никарагуа, борьба против церковного клерикализма и монархизма. Морасан считал себя наследником Боливара в Центральной Америке. В 1831 г. были установлены дипломатические отношения с Мексикой, которая заявила о поддержке единства республик Центральной Америки. Реформа судебной системы основывалась на «кодексе Ливингстона» (американский сенатор, затем — государственный секретарь США, — предложивший ввести «суд присяжных», который, однако, в США был введен значительно позже). Специальным декретом 1832 г. была введена свобода вероисповедания, тем самым ликвидирована государственная монополия католической церкви.

В ноябре 1831 г. на Атлантическом побережье Гондураса были высажены вооруженные отряды «консерваторов», поддержанные Испанией (и Сальвадором). Одновременно на мексикано–гватемальской границе появился вооруженный отряд во главе с Арсе. Отряд был разбит войсками под командованием Николаса Рауля, Арсе бежал в Мексику. Сам Морасан подавил военный мятеж в Сан — Сальвадоре, а затем разгромил испанские отряды на Атлантическом побережье. В 1833 г. было подавлено восстание индейцев под руководством Анастасио Акино (бывший сержант армии Морасана) в Сальвадоре. Во главе Сальвадора стал Сан — Мартин — сторонник независимости. В феврале 1935 г. Морасан был переизбран на новый четырехлетний срок. Оппозиция гватемальской олигархии и бюрократии была поддержана католической церковью. Эпидемия холеры в 1836 г., народные выступления. В мае 1837 г. с восстания индейцев под руководством сержанта федеральной армии Рафаэля Карреры (23 года) началась партизанская война в Гватемале. 2 февраля 1838 г. отряды Карреры вступили в столицу Гватемалы. Либеральное правительство пало. 14 апреля войска Морасана вступили в Гватемалу, и мятежники были разгромлены. Но 31 мая 1838 г. Национальный конгресс в Сальвадоре объявил государства федеративной республики «свободными в установлении любой формы правления». Из состава федерации вышли Никарагуа, Гондурас, Коста — Рика. 1 февраля 1839 г. закончился срок президентства Морасана и Федерация прекратила свое существование. Морасан был назначен главнокомандующим сальвадорскими войсками для отражения никарагуано–гондурасской агрессии. Затем он был избран главой государства Сальвадор. В августе 1839 г. потерпела неудачу организованная им военная экспедиция в Гондурас. При вторжении в Гватемалу отряд Морасана потерпел поражение от войск Р. Карреры. Гватемала, Никарагуа, Гондурас создали против Морасана «Военный союз», который получил активную поддержку со стороны США. В апреле 1840 г. Морасан был отправлен в изгнание в Колумбию. В 1841 г. он выехал в Перу. В апреле 1842 г., прибыв Коста — Рику на арендованном им судне с вооружением, он возглавил армию и стал главой правительства. 15 сентября 1842 во время военного мятежа в г. Сан — Хосе он был расстрелян.

Гибель Морасана усилила консервативные и сепаратистские тенденции, феодально–клерикальную реакцию в Центральной Америке. В 1847 г. Гватемала была провозглашена республикой. Началось «мрачное тридцатилетие» диктатуры Рафаэля Карреры, который установил режим террора и жестокого подавления сопротивления. Он пользовался поддержкой со стороны земельной аристократии и торговой буржуазии. В страну вернулся и активизировался иезуитский орден, за что Каррера был награжден римским папой орденом св. Григория. Страной правили фактически три олигархической семьи. Гватемальские либералы Франсиско Баррунди и Педро Молина издавали газету «Республиканский альбом», через которую требовали от правительства соблюдения гражданских прав и свобод, приветствовали победу революции во Франции 1848 г. Газета была закрыта и её основатели арестованы. Летом 1848 г. вспыхнуло восстание под руководством полковника Хосе Долорес Нуфио. Национальная ассамблея приняло просьбу «генерала» Карреры об отставке и рекомендовало ему покинуть страну. Он выехал в Мексику и ассамблея приняла декрет о запрете его возвращения. Президентом был избран Хуан Антонио Мартинес.

В начале 1849 г. в горных районах страны начались выступления крестьян, требовавших возвращения Карреры, который с небольшим отрядом перешел границу и 7 августа вошёл в столицу, вновь став диктатором страны. В октябре 1851 г. Законодательное собрание избрало его Президентом. Был создан Государственный совет с участием иерархов церкви. По инициативе архиепископа Гватемалы в 1954 г. Каррера был провозглашен «пожизненным» Президентом с исключительными законодательными полномочиями. «Гасета де Гватемала» писала: «Отныне и впредь, если можно так сказать, генерал Каррера является нашим главнейшим государственным институтом…» В соседних центральноамериканских странах происходило преследование бывших сторонников Морасана. Движение «морасанистов» (кокимбас) возглавили сальвадорский генерал Херардо Барриос и гондурасский генерал Тринидад Кабаньяс, которые были вынуждены выехать в Никарагуа. В 1844 г. под этим предлогом началась война между Сальвадором и Гондурасом, с одной стороны, и Никарагуа, с другой. В то время, когда сальвадорская армия вторглась в Никарагуа, в Сальвадоре произошел государственный переворот, инспирированный «морасанистом» Барриосом, который в 50‑е годы стал главнокомандующим сальвадорской армии, а в 1860 г. был избран Президентом страны. Генерал начал проводить гражданские реформы, обратившись к лидерам центральноамериканских стран с идеей объединения.

В 1847 г. в Гондурасе президентом стал либерал Хуан Линдо, который предпринял неудачную попытку вооруженного вторжения в Гватемалу. В 1951 г. армия Карреры заняла Гондурас. В 1859 г. правительство Гватемалы подписало с Англией конвенцию об отказе от претензий на территорию Белиза (побережье Атлантического океана). В 1863 г. армия Карреры вторглась в Сальвадор и, подавив упорное сопротивление, захватила столицу Сан — Сальвадор. Барриос выехал в США, затем переехал в Коста — Рику, но должен был её покинуть и решил перебраться в Панаму для подготовки военной экспедиции в Сальвадор. По пути его судно было вынуждено зайти на ремонт в никарагуанский порт Коринто, где Барриос был арестован и выдан сальвадорским властям. 29 августа 1865 г. по приговору военного трибунала Херардо Барриос был расстрелян.

«Земли Центральноамериканского перешейка до половины прошлого века не страдали от особых неприятностей», — отмечает Галеано. Отсюда экспортировался в Европу естественный краситель «кошениль» (насекомое) до тех пор, пока в 1850 г. в Германии не были изобретены искусственные красители. «Через 30 лет …в Центральную Америку ворвался кофе, и она преобразилась. Её новоиспеченные плантации давали в 1880 г. чуть ли не шестую часть мировых поставок кофе. Именно этот продукт открыл региону широкий доступ на международные рынки».

В 1853–1854 гг. американский авантюрист Уильям Уокер (Вокер) во главе военной экспедиции вторгся в Мексику и потерпел поражение. В 1855 г. он возглавил вторжение в Никарагуа и был назначен «Главнокомандующим армии» страны (вторгнувшегося американского военного отряда). В 1856 г. он провозгласил себя президентом Никарагуа. Объединенные войска Сальвадора, Гондураса и Коста — Рики вступили в Никарагуа и вынудили Уокера капитулировать. Он был выслан в США. В 1857 г. он вновь предпринял попытку военного вторжения, но потерпел поражение. В сентябре 1860 г. Уокер при попытке высадиться на побережье Гондураса был схвачен и расстрелян.

Рафаэль Каррера умер 14 апреля 1865 г. Президентом страны стал его сподвижник маршал Висенте Серна. Оппозицию возглавили другой маршал Серапио Крус и депутат конгресса Мигель Гарсиа Гранадос, который, выехав в США, затем организовал в Мексике военный отряд при поддержке либерала Хусто Руфино Барриоса. В 1871 г. военный отряд под командованием Хусто Руфио Барриоса вступил в столицу Гватемалы. Временное правительства во главе с Мигелем Гарсиа Гранадосом осуществило ряд административных реформ. Однако реформы Хусто Р. Барриоса, как губернатора провинции Лос — Альтос, носили более радикальный социальный характер (высылка из провинции, а затем — в Панаму, всех иезуитов). Подавление восстания в поддержку иезуитов. Борьба церкви с правительством. Архиепископ выслан в Панаму, но бежал в Гондурас, который объявил войну Гватемале. В мае 1872 г. Хусто Р. Барриос возглавил временное правительство и провел ряд радикальных социальных реформ (конфискация имущества иезуитского ордена, ликвидация его монастыря, реформа образования, всеобщая воинская повинность, свобода слова и печати и др.). В 1873 г. Барриос был избран президентом. 1 июля 1875 г. принят Закон о высшем образовании, вместо колониального (иезуитского) университета был создан Университет Гватемалы (гуманитарный) и политехническая школа. Были открыты около тысячи общеобразовательных школ, в том числе — вечерние для взрослых. Активизировалась международная политика. В 1876 г. состоялась конференция по вопросам объединения Центральноамериканских стран. В 1876 г. Законодательное собрание одобрило деятельность президента и переизбрало его на второй срок. В 1877 г. был принят новый Гражданский Кодекс, сменивший испанское законодательство. В 1879 г. была принята новая Конституция страны. Модернизировалась экономика, поддержка средних землевладельцев, распродажа им государственных земель и распределение индейских общинных земель. Экспорт (кофе и др.) превышал импорт. Развитие транспорта (строительство железной дороги на тихоокеанском побережье завершено в 1884 г.), телеграфа и геологоразведки. В 1882 г. Барриос осуществил поездку в США, посетив крупнейшие промышленные центры. Были установлены контакты с промышленниками Англии и Франции. Барриос, правя страной как диктатор, стремился к тому, чтобы Гватемала стала современной буржуазно–капиталистической страной. 27 сентября 1882 г. был заключен мексикано–гватемальский договор об отказе от возвращения провинции Чьяпас (с 1821 г. фактически мексиканский штат) в состав Гватемалы.

Воодушевленный объединением Германии и Италии, в 1883 г. Барриос опубликовал письмо «Моим друзьям по либеральной партии центральноамериканских республик», которое явилось объявлением войны против тех правительств, которые выступили против объединения. США, Мексика и католическая церковь проводили активную политику против воссоединения (лично против Барриоса). В феврале 1885 г. был объявлен Декрет президента Гватемалы о провозглашении Центральной Америки единой республикой и о принятии Барриосом на себя ответственности в качестве «Верховного военного руководителя Центральной Америки». 5 марта конгресс Гватемалы одобрил Декрет. Руководители Центральноамериканских республик уклонились от переговоров (за исключением президента Гондураса) и стали готовиться к войне. США и Мексика сделали серьезные дипломатические предупреждения Гватемале. 2 апреля 1885 г. Барриос был предательски убит во время вторжения гватемальской армии в Сальвадор. Армия вернулась в Гватемалу. Декрет 1865 г. был аннулирован. Барриос предвидел то, что произошло после его смерти: превращение центральноамериканских государств в «банановые республики» империи США.[29] С начала века в Гондурасе, Гватемале и Коста — Рике появились банановые концерны. «Коран причисляет банановое дерево к тем, что растут в раю, но «бананизация» Гватемалы, Гондураса, Коста — Рики, Панамы, Колумбии и Эквадора позволяет полагать, что речь идет скорее об адовом дереве», — пишет Галеано.

10 января 1911 г. алабамский торговец Самуэль Семаррей, приобретя яхту, со своими вооруженными сторонниками высадился на побережье Гондураса и захватил порт Трухильо (при поддержке американского военного крейсера и американского консула). Как следствие этого на президентских «выборах» в стране победил ставленник США Мануэль Бонилья (свергнутый в 1907 г.) и Семаррей получил в свою концессию все атлантическое побережье страны, где заложил банановые плантации («Куйямель фрут компании» была ликвидирована в 1929 г.). Позже Семаррей признавал: «Я чувствую себя виноватым за некоторые вещи, которые мы творили…, нашей единственной заботой было получение дивидендов. Теперь дела вести так нельзя… Возможно мы никогда не добьемся того, чтобы нас полюбил народ».

Созданная в 1899 г. «Юнайтед фрут компании» постепенно завладела необходимыми ей огромными территориями в странах Центральной Америки, активно влияя на политическую ситуацию в странах региона. К 1930 г. Центральная Америка экспортировала 38 млн. банановых ветвей ежегодно. Гондурас, например, получал от

«Юнайтед фрут» 1 цент за каждую ветвь. Однако оказалось, что банановые плантации имеют ограниченный срок использования (до 20 лет) и это привело к тому, что использованные земли были заброшены, как в дальнейшем непригодные. Сокращение банановых плантаций в 30‑е годы привело к резкому спаду экономики центральноамериканских стран (все торговые порты пришли в упадок).

Согласно геополитической концепции США, Центральная Америка является всего–навсего их естественным придатком. Президент США Вудро Вильсон в 1913 г. писал: «Страной владеет и над ней господствует тот капитал, который в нее вложен».

В 1879 г. было начато строительство Панамского канала. В 1903 г. США приобрели права на канал, Панама отделилась от Колумбии. За отторжении Панамы президент Теодор Рузвельт получил Нобелевскую премию мира, а Колумбия — компенсацию в 25 млн. дол. В 1907 г. в Вашингтоне состоялась конференция центральноамериканских стран, подписавших Договор о мире и дружбе. В 1912 г. президент США Вильям Г. Тафт утверждал: «Недалек тот день, когда три звездно–полосатых флага взметнутся один за другим на нашей территории, обозначая ее протяжение: один — на Северном полюсе, другой — у Панамского канала и третий — на Южном полюсе. Все полушарие будет принадлежать нам реально, так же как в силу нашего расового превосходства оно уже принадлежит нам морально».

Кофе зависел от североамериканского рынка, от его ёмкости и от его цен; бананы были коммерческим предприятием североамериканцев и для североамериканцев. И вдруг разразился кризис 1929 г. «…Команда диктаторов незамедлительно направилась к соседу, прихватив с собой большие ложки: началась эпоха вашингтонской политики «доброго соседа». И одновременно надо было заливать кровью социальные пожары, разгоравшиеся повсюду», — пишет Галеано.

В Мексике более 800 латифундистов (в большинстве своем — иностранцы) владели всей территорией страны. США превратили Мексику в свою колонию, (аннексировав в 1845 г. мексиканскую территорию, равную территории Аргентины). В 1910 г., после того как диктатор Мексики Порфирио Диас пышно отметил столетие независимости, началось крестьянское восстание под руководством Эмилиано Сапаты. Диас был свергнут, президентом стал Франсиско Мадеро, который направил войска под командованием генерала Викториано Уэрты против Эмилиано Сапаты («герой превратился в бандита»). В ноябре 1911 г. Сапата объявил свой «План Аялы»: «Я готов продолжать борьбу против всего и против всех». План включал требование возвращения всех латифундистских земель их «законным» владельцам, то есть крестьянам. Война шла около 10 лет с активным вмешательством США (американский посол организовал ликвидацию президента Мадеро и замену его на Викториано Уэрту, затем на Венустиано Карранса).

В 1914 г. войска Сапаты и Панчо Вилья вошли в столицу. В конце 1914 г. на юге Мексики (штат Морелос) Эмилиано Сапата стал проводить аграрную реформу («полностью и навсегда покончить с несправедливой монополией на землю и создать общественное устройство, абсолютно гарантирующее естественное право каждого человека на земельный надел, который может прокормить его самого и его семью»). В 1919 г. Сапата предательски был убит. Лишь президент Ласаро Карденас (1934–1940) провел аграрную реформу (было конфисковано и передано крестьянам 57 млн. гектаров земли).

«Но мексиканский национализм не перерос в социализм…», — пишет Галеано.[30]

В Никарагуа президент Хосе Сантос Селайа (пытавшийся проводить независимую от США политику) в 1909 г. вынужден был подать в отставку в результате военного мятежа. В 1911 г. войска США вступили в Никарагуа под предлогом угрозы гражданской войны, которая, — между «либералами» и «консерваторами», — началась в 1926 г.

В Сальвадоре в декабре 1932 г. произошел переворот генерала Максимилиано Эрнандеса Мартинеса. На муниципальных выборах убедительную победу одержали кандидаты компартии Сальвадора, которая была создана в 1930 г., но результаты не были признаны. В январе 1932 г. по решению руководства компартии (Фарабундо Марти) в Сальвадоре произошло вооруженное восстание, которое быстро охватило весь запад страны. Во время его разгрома было убито около 30 тысяч человек. США и Англия направили к берегам Сальвадора свои военные корабли. Диктатор Мартинес правил страной до 1944 г.

В 1948–1957 гг. в Колумбии непрерывно велась крестьянская война. «Виоленсия» («насилие») началась со столкновения между «консерваторами» и «либералами». «Либералов» возглавлял Хорхе Элиесер Гайтан («Волк»), пользовавшийся большим авторитетом среди народа. После его убийства поднялось восстание крестьян против бесчинствующий банд, созданных консерваторами. За годы этой войны погибло 180 тыс. человек. «Эта кровавая баня по времени совпадает с периодом экономической эйфории господствующего класса», — пишет Галеано. — «Это была война, невероятная по своей жестокости, подогреваемой жаждой мести». Террор сопровождался требованиями социальной справедливости и не случайно десятилетие «виоленсии» в Колумбии породило затем ряд партизанских политических движений, выступивших уже под знаменами социальной революции и распространившихся на обширные районы страны.[31]

В Гватемале с 1931 по 1944 гг. установилась военно–политическая диктатура президента Хорхе Убико. В 1933 г. Убико расстрелял в Гватемале более 100 профсоюзных, студенческих и политических лидеров и ввел закон против бродяжничества индейцев. Массовые убийства стали обычным явлением. В 1944 г. «либеральная» революция, которую возглавили молодые офицеры и университетские лидеры, снесла Убико с пьедестала власти. 29 июня 1944 г. Убико передал власть военной Хунте во главе с генералом Вайдесом, который под давлением армии (и при поддержке США) был избран «временным президентом» страны. 20 октября в столице произошло вооруженное восстание под руководством капитана Хакобо Арбенса (в городе погибло около тысячи человек). Власть была передана военно–гражданской хунте (Хорхе Ториэльо, Франсико Арана, Хакобо Арбенс). Бывший диктатор Убико покинул страну, были высланы генералы и министры его правительства. Парламент был распущен и заменен Законодательным Конгрессом. Были разорваны дипломатические отношения с режимом Франко в Испании. В декабре 1944 г. на президентских выборах победил Хуан Хосе Аревало, который в своем заявлении от 23 октября 1944 г. заявил: «То, что произошло в Гватемале, это не просто военный переворот… это революция. …Речь идет о перестройке фундамента, на котором покоится сгнивший политический режим убикизма. Эта революция затронет корни политической системы. …Одним словом это революция призвана очистить нашу систему политической жизни…» Хакобо Арбенс был назначен военным министром, Франсиско Арана стал командующим вооруженными силами. В марте 1945 г. была принята новая Конституция, буржуазно–демократическая по своему характеру. 15 августа состоялся Первый Национальный Конгресс профсоюзов (Конфедерация трудящихся Гватемалы была создана в октябре 1944 г.). В сентябре 1949 г. прошел Первый Съезд Компартии Гватемалы (с 1952 г. — Гватемальская партия труда). В 1948 г. были изданы законы по охране нефтяных запасов страны (ограничивавшие монополию США). Хуан Хосе Аревало начал проводить широкую реформу в сфере образования и ввел в действие новый «Трудовой кодекс», защищавший права трудящихся города и сельской местности. В 1951 г., уходя с поста президента, Аревало заявил, что против него были раскрыты 32 заговора (некоторые с участием Франсиско Араны), финансированные США.

В 1950 г. президентом избран кандидат революционных сил полковник Хакобо Арбенс. Правительство Хакобо Арбенса углубляло реформы, построив новые железные дороги и порт Сан — Хосе, что положило конец монополии «Юнайтед фрут» на экспорт бананов. В 1952 г. была проведена аграрная реформа, землю получили 100 тыс. семей. Строительство дорог и социально–экономические мероприятия.

Из заявления Арбенса: «Уже некоторое время назад так называемая большая печать США, отдельные политические деятели и государственные чиновники стали утверждать, что в Гватемале существует «коммунистическое» правительство, что Гватемала является «плацдармом советского коммунизма» и что в Гватемале имеет место «вмешательство международного коммунизма».

Реакционные силы страны требовали запрета компартии. С весны 1952 г. началась подготовка военного вторжения под руководством полковника Карлоса Кастильо Армаса (при военной поддержке североамериканских спецслужб). Армас заключил «Секретный пакт и обязательство об объединении» с генералом Мигелем Идигорасом Фуэнтесом. 3 июня 1954 г. был выдвинут ультиматум гватемальского офицерства президенту Арбенсу (требование запрета компартии). 18 июня началось вторжение отряда Армаса (200–300 человек) из Никарагуа. 27 июня был совершен государственный переворот. Арбенс подал в отставку и передал власть командующему армией Карлосу Энрике Диасу (который через четыре дня был отстранен от власти по требованию американского посла). 10 октября в результате «плебисцита» (публичного опроса) президентом стал Армас. Конституция 1945 г. была отменена, были распущены все политические партии, начались репрессии против участников в «коммунистических действиях». Президент США Дуайт Эйзенхауэр

скажет через 9 лет: «Мы должны были разделаться с коммунистическим правительством, захватившим власть».

«После падения Арбенса вся дальнейшая история страны мечена огнем», — напишет Галеано.

В Гондурасе с 1933 по 1949 гг. установилась военно–политическая диктатура Табурсио Карнаса Андино. В 1957–1963 гг. у власти находилось правительство либерала Рамона В. Моралеса. В 1963–1969 гг. президентом страны был генерал Освальдо Лопес

Аррельяно.

В 40–60‑е годы некоторые президенты и правительства латиноамериканских стран (Аргентины, Перу, Боливии, Венесуэлы и др.) пытались проводить аграрную реформу, но эти попытки, в конце концов, заканчивались отказом от радикальных мер.

Националистические правительства Жетулио Варгаса (1930–1945 и 1951–1954), Ласаро Карденаса (1934–1940) и Хуана Доминго Перрона (1946–1955), пользовавшиеся поддержкой народа в Бразилии, Мексике и Аргентине, провозглашали необходимость развития и укрепления национальной промышленности. Государство стремилось приобщить народ к политическим и экономическим благам «индустриализации». Процессы «индустриализации», вызванные падением импорта, пережили также Чили, Колумбия и Уругвай. Уругвайский президент Хосе Батлье–и–Ордоньес (1903–1907 и 1911–1915) до избрания выступал сторонником буржуазной революции в Латинской Америке. При нём в Уругвае был введен в законодательном порядке восьмичасовой рабочий день раньше, чем в Соединенных Штатах.

Э. Галеано отмечает, что «богатства недр Латинской Америки необходимы экономике США, как воздух — легким». Постоянно растущая зависимость США от снабжения из–за границы определяла, в свою очередь, растущую заинтересованность североамериканских капиталистов в Латинской Америке, делала связи с ней составной частью системы национальной безопасности Соединенных Штатов. Между тем возможности обеспечить дальнейшее экономическое развитие Соединенных Штатов за счет недр самой этой страны слабели изо дня в день. В 1959 г. председатель Торговой палаты США заявил: «Исторически так сложилось, что одной из основных причин, по которой Соединенные Штаты вкладывают свои капиталы за границей, является потребность в природном сырье, и в первую очередь в нефти».

«Нефть вместе с природным газом является главным топливом, движущим современным миром… Никакой другой магнит не притягивает к себе с такой силой иностранные инвестиции, как «черное золото», и нет на свете более выгодного помещения капиталов. Нефть — наиболее монополизированное богатство в капиталистической системе», — пишет Галеано.

Картелизация нефтяных кампаний мира началась в 1928 г. (в Шотландии «Стандард ойл оф Нью — Джерси», «Шелл» и «Бритиш петролеум» пришли к соглашению о разделе сфер влияния). «Стандард ойл» фактически монополизировала нефтедобычу в странах Латинской Америки. Единственно в Мексике президент Карденас добился в 1938 г. создания национальной кампании «Пемекс»

В Уругвае в 1931 г. был создан единственный в Латинской Америке нефтеперерабатывающий завод. В 1939 г. в стране уже работало несколько заводов кампании АНКАП. В Бразилии в 1953 г. при президенте генерале Орта Барбозе была также создана государственная кампания «Петробраз» (под девизом: «Нефть — наша!»). В Аргентине, где за нефть боролись «Стандард ойл» и «Шелл», государственные перевороты с 1930 по 1970 гг. происходили именно тогда, когда предпринималась попытка национализации нефтедобычи или её ограничения для североамериканских кампаний. В 1932–1935 гг. из–за нефти в спорном районе Чако разразилась война между Боливией и Парагваем, спровоцированная и финансированная «Стандард ойл». Парагвай выиграл войну, но под давлением «Стандард Ойл», спорная территория была передана Боливии. В 1969 г. генерал Альфредо Овандо, взявший власть, после того как президент Боливии Рене Баррьентос погиб в результате падения его вертолета, объявил о национализации месторождений нефти, принадлежавших североамериканской кампании «Галф ойл компании».

В Перу в 1968 г. генерал Хуан Веласко Альварадо, свергнувший президента Белаунде Терри, национализировал скважины и предприятия «Интернэшнл петролеум компании» (филиал «Стандард ойл»).

В Венесуэле нефтяной бум начался в 1922 г., когда ударила скважина «Ла Роса» на берегу озера Маракайбо. Диктатор Хуан Висенте Гомес (1908–1935) отдал добычу нефти трём североамериканским кампаниям. Реформистское правительство Ромуло Гальегоса пыталось увеличить долю государства в добыче нефти, но в 1948 г. оно было свергнуто военными, которые предоставили «Стандард ойл» полную свободу действия. В 1958 г. был свергнут диктатор Маркос Перес Хименес. Венесуэла, поставляющая на мировой рынок нефти в два раза меньше, чем в шестидесятых годах, остается до сих пор одним из главных её экспортеров. Но североамериканские кампании получали до недавнего времени почти половину её прибыли. Кампании «Стандард ойл» и «Гальф» контролируют здесь добычу нефти под охраной мощной военной миссии США. «Венесуэла представляла собой огромный нефтеприиск, застроенный тюрьмами и камерами пыток, всё импортировавший из Соединенных Штатов…», — пишет Галеано.

В горах Боливии Симон Патиньо (ставший впоследствии одним из десяти самых богатых людей мира) обнаружил олово. С тех пор он фактически назначал и свергал президентов и министров страны. Когда в январе 1952 г. рудники были национализированы, они уже были истощены (содержание олова в руде уменьшилось в сто двадцать раз). Сын Симона Патиньо Антенор получил огромный выкуп за истощенные рудники и сохранил контроль над экспортом олова.

Железная руда, добываемая Соединенными Штатами в Бразилии и Венесуэле, обходится североамериканцам много дешевле, чем полученная в собственных недрах. Североамериканская «Хана майнинг корпорейшн», владевшая железорудными месторождениями в Бразилии, способствовала свержению двух президентов Жанно Куадроса и Жоао Гуларта и установлению диктатуры маршала Кастело Бранко в 1964 г. 21 августа 1961 г. президент Бразилии Жанно Куадрес подписал декрет о возвращении железорудных месторождений стране. Через четыре дня он вынужден был подать в отставку. Вице–президент Жоао Гуларт, ставший президентом, в марте 1964 г. был свергнут в результате государственного переворота из–за того, что не отменил декрет Куадреса (хотя он оставался лишь на бумаге). Президент США Линдон Джонсон приветствовал переворот телеграммой: «Народ Соединенных Штатов … не скрывает своего восхищения той решительностью, с которой бразильское общество разрешило трудную проблему, придерживаясь в то же время рамок конституционной демократии и не доводя дело до гражданской войны». Президент Бразилии Кастело Бранко отдал все железо США и кампании «Хана», которая организовала консорциум «Бетлехем стил» для совместной разработки железорудных месторождений.

США спровоцировали в Гайяне падение социалистического правительства Чедди Джагана, победившего на выборах 1964 г., из–за больших запасов бокситов (третье место в Латинской Америке, четвертое место в мире). В чилийских Кордильерах была обнаружена третья часть разведанных запасов меди в мире.

В 1970 г. в Чили на президентских выборах победил блок «Народного единства», включавший социалистов и коммунистов. Президент–социалист Сальвадор Альенде заявил о национализации горнорудной промышленности. 11 сентября 1973 г. генерал Пиночет (командующий армией) совершил военный переворот (при поддержке США и госсекретаря Киссинджера). Альенде был убит. Вследствие развязанного террора погибли десятки тысяч человек.

«Латинская Америка — регион со вскрытыми венами, — пишет Галеано. — С момента открытия и до наших дней все здесь превращалось в европейский, а позднее — в североамериканский капитал, и этот капитал накапливался и продолжает накапливаться в далеких от нас центрах власти», — пишет Галеано. Богатство Латинской Америки всегда порождало нашу нищету, обеспечивая процветание других стран. «Колониальная и неоколониальная алхимия превращает золото в негодный хлам, продукты питания — в яд».

«Чем больше свободы предоставляется торговле, тем больше тюрем надо сооружать для тех, кто становится жертвой этой торговли», — пишет Галеано. Он отмечает, что, если в начале XX века на долю североамериканского капитала приходилось менее одной пятой прямых иностранных капиталовложений в Латинской Америке, то в 1970 г. эта доля была равна примерно трем четвертям. Нищенская заработная плата в Латинской Америке помогает поддерживать высокие доходы в США и Европе. По его свидетельству, за десять с небольшим часов работы североамериканский рабочий получает столько, сколько житель Рио–де–Жанейро за месяц. Зарплату выше той, которую получает за восьмичасовой рабочий день рабочий из Рио–де–Жанейро, англичанин и немец получают за работу меньше 30 минут. На международных рынках, где страна предлагает свое сырье, низкий уровень заработной платы в Латинской Америке переводится на язык низких цен, чтобы обогатить покупателя сырья. Главным продуктом экспорта Латинской Америки по–прежнему остаются её дешевые рабочие руки. В Гаити дети работают за 1 доллар в день, собирая кассеты и электронные приборы. Заработки африканские — цены европейские. «Республика Фольксваген» по своей сути не отличается от «банановой республики», — заметил Дарси Рибейро.

«Однако всякий раз, как империализм начинает восхвалять собственные достоинства, надо срочно проверять содержание своих карманов», — предупреждает Галеано. Капиталовложения и займы он называет «смирительной рубашкой международного разделения труда». Международная «благотворительность» США обогащает только «благодетеля». Североамериканская экономика помогает самой себе. «Много кинжалов спрятано под плащом помощи бедным странам».

«Золотой дождь, орошающий центры империалистической власти, превращает в болото её обширные окраины. И согласно тому же закону симметрии, благосостояние наших правящих классов — правящей внутри, хотя подчиненных внешним силам — оборачивается проклятием для наших масс, обреченных влачить жизнь вьючных животных», — пишет Галеано.

Структура современной промышленности в трех самых крупных «полюсах развития» Латинской Америки — Аргентине, Бразилии и Мексике — демонстрирует, что североамериканские капиталы концентрируются в Латинской Америке в более ярко выраженной форме, чем в самих Соединенных Штатах; горстка предприятий контролирует значительное большинство инвестиций. Для них нация — не более чем препятствие, которое надо преодолеть, потому что иной раз суверенитет мешает. «Латинская Америка поставляет и пережевывает пищу, а Соединенные Штаты только открывают рот». В США особенно очевидным образом прослеживается совпадение интересов частных монополий и государственного аппарата. США посылают в Латинскую Америку своих морских пехотинцев, чтобы спасти доллары своих монополий, когда им грозит опасность. Но чаще они засылают туда своих технократов и займы, чтобы расширить свою торговлю и обеспечить себя сырьем. В 1965 г. Роберт Кампос, экономический советник диктатора Кастело Бранко, заявил: «Эра лидеров, отмеченных харизматическими свойствами и с романтическим нимбом, уступает место технократии».

Страны Латинской Америки до недавнего времени были неспособны создать собственную технологию для обеспечения своего развития. «Зависимая индустриализация» усиливает региональную и социальную концентрацию доходов. Создаваемое богатство не распространяется на всю страну и на все общество, а только укрепляет существующее неравенство. Слаборазвитость — это «следствие капиталистического развития в наших условиях», — заметил Галеано.

Но даже тогда, когда какое–либо латиноамериканское государство становится хозяином главного богатства страны, стоит спросить, как советует Галеано, а кто является хозяином государства? Национализация основных ресурсов не ведет сама по себе к перераспределению дохода в пользу большинства и не обязательно ставит под угрозу власть и привилегии господствующего меньшинства. «От несварения желудка можно умереть точно так же, как и от голода», — заметил современный венесуэльский политик Хуан Пабло Перес Альфонсо. Вместе с тем французский писатель Анатоль Франс в свое время замечательно сказал, что закон в его величественном равноправии запрещает как богатому, так и бедному спать под мостом, просить милостыню на улицах и красть хлеб.

Примеры Аргентины, Чили, Уругвая в 70‑х годах XX века заставляют задуматься над тем, «устроит ли нас инвалидное кресло в дар от тех, кто делает нас паралитиками?», — спрашивает Галеано. «Диктаторы, истязатели, инквизиторы — все это служащие террора, подобно тому, как на почте и в банках имеются свои служащие. И террор применяется не потому, что речь идет о заговоре людей с извращенными наклонностями, а потому, что он кому–то необходим».

В странах Латинской Америки не существовало бы пыток, если бы они не были действенны; а формальная демократия продолжала бы существовать, если бы были гарантии, что она не выйдет из–под контроля тех, кто сосредоточил власть в своих руках. «Отношение жертвы и палача стали порочным кругом у нас: непрекращающиеся унижения стали системой и они диктуются международными рынками, финансовыми центрами — повсюду, вплоть до дома каждого гражданина. …Этот порочный круг действует удивительно четко: внешний долг и иностранные инвестиции заставляют увеличивать экспорт, поступления от которого сами же и поглощают. А задачу эту нельзя выполнить, соблюдая приличия и хорошие манеры. Для того чтобы латиноамериканские трудящиеся выполняли роль заложников чужого процветания, их нужно содержать как узников, где бы они ни находились — по ту или по другую сторону тюремных решеток. …В Латинской Америке оказалось более гигиеничным и эффективным убивать партизан в материнской утробе, а не на улицах и в горах», — замечает Галеано.

Цитируя последние слова Симона Боливара: «Никогда мы не будем счастливы, никогда!» — он пишет: «Наш архипелаг наций, не связанных между собой, появился как следствие раскола нашего национального единства. Когда народы с оружием в руках завоевали независимость, Латинская Америка возникла на арене истории, объединенная общими традициями, она была территориально едина и говорила в основном на двух языках общего происхождения — испанском и португальском. Но нам не хватало… одного из важнейших условий для того, чтобы создать единую великую нацию: нам не хватало экономической общности. …Латинская Америка рождалась как единое целое в воображении и надеждах Симона Боливара, Хосе Артигаса и Хосе де Сан — Мартина, но заранее была обречена на раздробление самой уродливостью колониальной системы».

«Призраки всех задушенных и преданных революций нашей мучительной латиноамериканской истории напоминают о себе в переживаемой сегодня действительности, так же как сама эта сегодняшняя действительность предчувствовалась в прошлом и порождалась его противоречиями, — пишет Галеано. — История — это пророк, взор которого обращен вспять: по тому, что было, и вопреки тому, что было, он предсказывает то, что будет».

Национальное освобождение Латинской Америки, считает Галеано, — это, прежде всего, задача социальная. Латинская Америка должна свергнуть её нынешних хозяев, и это должна совершить страна за страною. Время восстаний и перемен уже настало. «Некоторые страны верят, что судьбой распоряжаются боги, но истина в другом: судьба — в руках людей. И эта истина должна быть наконец–то осознана нами».

Глава первая

КОНЦЕПЦИЯ ЛАТИНОАМЕРИКАНСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ (РЕЖИ ДЕБРЕ)

Французский публицист Режи Дебре после своей книги «Революция в революции?», сделавшей его имя знаменитым, написал несколько книг, среди которых особое место занимают две книги под общим названием «Критика Оружия», вышедшие в свет в 1974 и 1975 годах. Именно в этих книгах Дебре формулирует свое понимание революции вообще и латиноамериканской революции в частности. Как это для него характерно, он проводит постоянные параллели с революциями в Европе, в частности в России, а также в Азии (Китай, Вьетнам) и Африке.

Так, например, он пишет: «Революционная война, которую открыла кубинская победа на латиноамериканском континенте, начиная с 1960 года, не пощадила ни одну страну, но без какого–либо унифицированного или прямолинейного плана. Никто не может подвести её итоги: ни одно поражение не кажется предопределенным».

В первые годы после победы кубинской революции спонтанно возникли многочисленные попытки подражания, которые стоили очень дорого. Наконец наступил момент, когда стала очевидной необходимость положить конец этому «беспределу расточения сил и пролития крови». Необходимо было внести в этот стихийный процесс некоторую упорядоченность и координацию. С этой целью в Гаване в 1966 году была созвана конференция «Триконтиненталь», на которой присутствовали делегации из разных латиноамериканских стран. По инициативе председателя Чилийской соцпартии Сальвадора Альенде была создана Организация Солидарности стран Латинской Америки [OLAS], первая конференция которой состоялась в августе 1967 года. «…Ее цель была срочная и прагматичная, — пишет Дебре, — …предоставить Че аппарат политической, военной и психологической поддержки, прорвать его политическую изоляцию, максимально нейтрализовать враждебные партии, обеспечить его тыл в смежных странах и, этим опосредованным образом, создать во всех частях, где было возможно, благоприятные условия распространения вооруженной борьбы, начиная с боливийского очага».

Присутствие Че в Боливии придавало смысл и ось этой организации. Как известно, эта конференция была созвана слишком поздно и не могла уже практически помочь обреченному в военном окружении отряду Че. Исчезновение Че привело к тому, что эта организация потеряла свой смысл и сама исчезла. Но эта организация дала импульс процессу координации партизанского движения, появившегося и распространившегося в Венесуэле, Гватемале, Колумбии, Бразилии, Уругвае, Аргентине и других странах. Но, как пишет Дебре: «Единственный закон, который история не опровергнет никогда, состоит в том, что она опровергает всегда то, что от нее ждут».

Еще в мае 1959 года в Буэнос — Айресе Фидель Кастро призвал латиноамериканские народы объединиться для решения своих проблем. «Аргентинец Эрнесто Гевара поднял перчатку», — пишет Дебре. Его личность воплощала собой эту идею континентальной революции. Имя Че было не только паролем для революционных авангардов. «Латиноамериканская революция могла действительно, через посредство фигуры команданте Гевара, достичь реальности своего будущего, ощутить отсутствующее единство…» Эта революция, включая кубинскую, на протяжении долгого времени была брошена между теорией без практики и практикой без теории, между болтовней и действием, подобно качающемуся маятнику. «Оружие, лишенное критики, и критика, лишенная оружия. …Че привнес в каждого революционера Америки часть, которой ему не хватало… Марксизм был поставлен вновь на свои рельсы. Революция началась сначала».

Дебре замечает, что убийство Че мгновенно породило «бурлящую лихорадку» посмертных его учеников, которые раньше себя никак не проявляли, и которых он сам не потерпел бы ни минуты. На продажу была выброшена этикетка «геваризм», которую бы он сам первым уничтожил. Для «переростков» революции ссылаться на его имя стало отличительной манерой поносить социализм, которому Че отдал свою жизнь. «…Когда Че исчез со сцены, можно было заметить, что весь мир в Америке стал, с той и другой стороны, геваристким, но так никем не было достигнуто согласия относительно того, что такое «геваризм».

«Континентальная революция» означает идеальную «конвергенцию» революционных процессов. Она присутствует в духе и воле латиноамериканских революционеров, но не является реальностью. Согласно законам материалистической диалектики, ничто на земле не развивается единообразно. «Если социалистическая революция в «двадцати Латинских Америк» не может быть «континентальной», то тем более она не может иметь свой календарь. …Каждый национальный процесс имеет собственные часы… Революция не экспортируется из одной страны в другую… Всё приходит в свой час к тому, кто умеет руководствоваться своими собственными часами, а не часами соседа». Только «метафизически» можно было бы установить какую–то хронологию латиноамериканских революционных процессов, исходя из абстрактного критерия географического единства. «…Ни какой социалистический или коммунистический Интернационал не смог достичь своей заявленной цели — ускорить революцию на национальном уровне…», — утверждает Дебре.

Он считает, что приближается время обобщения опыта и консолидации латиноамериканских революционеров, достижения «единства многообразия». Сальвадор Альенде незадолго до смерти сказал: «Так пишется первая страница истории. Мой народ и Америка напишут остальные».

В итоге Дебре заключает: «Народ без оружия был бы таким образом, моментально разбит. Оружие без народа — также. Дай Бог, чтобы конструктивная критика не повредила победе народов с оружием в руках».

Свою первую книгу «Критика оружия» Режи Дебре начинает с вопроса: что такое революция, и с цитаты В. И. Ленина: «…Скрывать от масс необходимость ожесточенной, кровопролитной и уничтожительной войны как немедленной задачи следующего действия — это обманывать себя самих и обманывать народ».

Дебре проводит мысль Ленина о том, что всякая революция начинается с войны против приспособленцев. И приводит в пример Кубу, где до 1957 года для демократических и коммунистической партий Фидель Кастро и его повстанцы были лишь «кучкой путчистов и утопистов».

Прежде всего, Дебре обращается к важному, с его точки зрения, вопросу терминологии. Вопрос о классовом характере латиноамериканского революционного движения, обсуждаемый уже более пятидесяти лет (на 1975 год), давно уже стал «лохматым». Курьез кубинской революции: Куба пошла по пути социализма, не успев скорректировать свое решение с текстами марксистских классиков. Ни один факт в истории не является доказательством, потому что уже классификация фактов является выражением определённой идеологической позиции. В качестве примера Дебре приводит Ленина, в полном собрании сочинений которого можно найти подтверждение любой точки зрения, как и её опровержение. И, тем не менее, невозможно под схоластическим предлогом, что вопрос о революции уже давно решен на практике, отвергать необходимость его научной разработки в настоящее время. Все сводится к проблеме определения, так как главные политические различия берут свои начала в простых идеологических оттенках.

«Делать политику» — это значит заниматься классификацией сил. А классификация — это проблема «слов». Любая политическая борьба начинается со словесной «склоки». Выбор главного врага, революционной цели, её движущих сил и руководящей силы — от определения этого зависит политический выбор. Любой политический авангард ставит перед собой задачу провести «демаркационную линию» борьбы. Но определение классовой структуры и классовой борьбы в любой латиноамериканской стране зависит от положения Латинской Америке в мировой классовой структуре. Любая политическая тактика, не основанная на реальном движении в национальных рамках, не только неэффективна, но и опасна.

Вопрос — в том, каким словарем при этом пользоваться. «Любое определение принуждает к терминологии, любая терминология постулирует идеологию».

Так, на «принятом» языке Латинскую Америку относят к так называемому «Третьему миру», хотя этот термин не несёт в себе определенного смысла. Между тем «латиноамериканская солидарность — географический факт, — не есть волюнтаристская утопия, а есть историческая данность; она основана на общих цивилизации, языке, религии, прошлом». Поэтому с Азией и Африкой Латинскую Америку роднит только предполагаемая «отсталость» в экономическом и социальном развитии, которая совершенно неравнозначна в разных странах.

Пренебрежительная индифферентность Карла Маркса к Латинской Америке, — «никто не может опередить свою эпоху», — оказала влияние на судьбу континента в рамках социалистического движения. Речь идет о памфлете Маркса против Боливара и его поддержке вторжения США в Мексику. Ленин был в этом более проницателен, помещая Латинскую Америку не среди Азии и Африки, а на стороне Европы. Ленин заметил, что «национально–освободительное» движение в Латинской Америке совпало с ростом революционного движения в Европе в XIX веке, обратив внимание, вместе с тем, на неравномерность социально–экономического развития латиноамериканских стран. И всё–таки Латинская Америка сравнительно поздно заинтересовала коммунистическое движение. Это произошло после начала революции в Мексике (1910 г.) и последовавшей за ней гражданской войны, (в которой принял участие посланник Коминтерна и будущий советский советник Гоминдана Бородин). Здесь же впервые взял в руки оружие Джон Рид. В 1919 году в Мексике была создана первая компартия в Латинской Америке. Однако на IV Конгрессе Коминтерна (1925) первые латиноамериканские компартии, — чилийская и кубинская, — были подвергнуты резкой критике.

Партизанская война Аугусто Сандино (которого Анри Барбюс назвал «генералом свободных людей») против североамериканских оккупантов в Никарагуа получила официальную поддержку со стороны Коминтерна. Первая конференция компартий стран Латинской Америки состоялась в 1929 году в Буэнос — Айресе. Однако, ориентируясь на директивы Коминтерна, компартии пошли «против течения» революционной борьбы в своих странах. США оказались вне поля их критики и политики, особенно в период Второй мировой войны. Серьезные последствия для революционного движения в Латинской Америке имело Стокгольмское воззвание к борьбе за мир (1950 г.), многим компартиям было запрещено участвовать в вооруженной революционной борьбе. Так случилось на Кубе, когда компартия не поддержала партизанское движение Фиделя Кастро. «Эта долгая история оставила много ран», — пишет Дебре, — а также свой след в терминологии, которая вошла в «глубинные привычки».

Но Латинская Америка постепенно вошла в западный капиталистический мир, с которым её объединяет не только общие исторические корни, но и эллино–христианское наследие. Несмотря на индейское прошлое и негритянское смешение, Латинская Америка имеет ту же цивилизацию, что и Европа, «Америка есть ее дочь».

Отсюда Дебре выводит следующие заключения:

Во–первых, революционная борьба в Латинской Америке не является «колониальным или национальным вопросом», так как она глубоко отличается от борьбы народов Азии и Африки. Латиноамериканское революционное движение не есть «национальное освободительное движение», то есть борьба за национальный суверенитет государства. Это слишком буквальное понимание терминологии привело ко многим серьезным политическим и историческим ошибкам, за которые были заплачено многими жертвами. «Это — ошибка, в которой на карту поставлена жизнь».

Во–вторых, латиноамериканская революционная борьба не интегрирована в антикапиталистическую борьбу демократически развитых стран. Она не связана с мировым рабочим движением против монополистической системы государства. Патриотизм и антиимпериализм являются ее основными движущими силами, которые находят свое выражение в индивидуальной форме. Этого нет в демократических и рабочих движениях в Европе. Это — особый тип национальной борьбы, в которой сочетаются буржуазно–демократические и социалистические задачи. Здесь смешивается «революционная гражданская война» с «народно–освободительной войной».

По мнению Дебре, те, кто пытаются приписать этой борьбе антикапиталистический характер, делают большую услугу империализму, отдаляя революцию от её конкретных задач. «…В политике дороги наиболее короткие не являются наиболее краткосрочными». Они не понимают, что капиталистическая зависимость есть, прежде всего, политическая зависимость, которая переносится на нацию в целом. И, если экономическая эксплуатация обычно скрытна, то политическое подчинение для народа всегда очевидно. В этой связи Дебре критикует Троцкого, как «классика» европейской революции, за игнорирование национальных и колониальных аспектов революционного движения.

Дебре отмечает, что в отличие от идеолога, который принимает политическую программу слово в слово, историк обязан, прежде всего, задать вопрос, кто является носителем этой программы, так как действенность этой программы зависит от того, кто её проводит. Идеи трансформируются в материальную силу, когда преобразуются в материальность партии, определённой социальной группы. Так носителями революционной идеи в Латинской Америке, после победы кубинской революции, были, в своем большинстве, представители мелкой и средней буржуазии. Но так как речь шла о завоевании власти эксплуатируемыми классами, о построении социализма, то это соответствовало интересам рабочего класса. Поэтому перед командирами, бойцами и просто «симпатизирующими» революционной борьбе стояла задача идентифицировать себя с этим классом, не имея рабочего происхождения. Таким образом, здесь появлялось некое несоответствие между классовым содержанием борьбы и классовым характером её участников.

На Кубе в процессе зарождения революции имело место совпадение между носителями революционной идеологии, — «Движение 26 июля», — и самой этой идеологией. В дальнейшем эта тема «несовпадения» очень активно обсуждалась в печати по поводу Фиделя Кастро — ученика иезуитов, сына латифундиста, ставшего командиром партизанского крестьянского отряда. Пытавшиеся ему подражать европейские «леваки» потерпели неудачу, так как столкнулись с естественным отторжением.

«Совершить социалистическую революцию без социалистов» — это, как некое пари, и в то же время некий подвиг. В его манере, — которую не следует принимать слишком всерьез буквально, — эта шутка, приписываемая Фиделю в начале шестидесятых годов, указывает на оригинальную черту кубинской революции, почему она сломала нормы марксистской теории и практики социалистических революций».

Исторический промежуток между кубинской партизанской войной и последующей партизанской войной в Латинской Америке был заполнен словом «революция». «Игрались со словом, не предвидя опасности». На Кубе «революция» означала разрушение тирании, смену правительства и возвращение к Конституции. В Латинской Америке «революция» означала разрушение буржуазного строя, изменение способа производства и установление социалистической законности. Так, по крайней мере, её понимали враги, хотя не все её участники это понимали. Метод борьбы — партизанская война, — был тем же, что и на Кубе, но её классовое содержание было трансформировано. «Латиноамериканская революция должна была начать с той точки, с которой закончила кубинская».

«Демаркационная линия между революцией и контрреволюцией решительно переместилась влево, нарушив равновесие сил».

Либеральная, но антикоммунистическая, мелкая буржуазия уже не может подталкивать колесо национально–освободительной революции, но которая может привести на своем фланге к диктатуре пролетариата. Поэтому ошибочно порицать её поведение, которое определяется классовым сознанием. Не всегда врагами являются те, которых желал бы. Если бы латиноамериканская революция могла бы выбирать своего врага, она удовлетворилась бы империализмом и его сателлитами среди господствующего класса. Но, попытавшись быть антиимпериалистической, она оказалась антикапиталистической. Потому что буржуазия считает себя атакованной в основах своей экономической власти, её образа жизни, в способах дохода, в моральных и политических ценностях. Так революция приобрела новых врагов.

«Для того чтобы класс был признан гегемоном, он должен сделать так, чтобы его собственные классовые интересы воспринимались как исторические интересы нации».

Буржуазная и пролетарская революции не представляют собою антиподов. Задачи «национального освобождения» и «социализма» не составляют некую иерархию: сначала решаются первые, затем — вторые. «Вооруженная революция в течение последнего десятилетия, находилась зажатой в диалектике: «не более» и «ещё нет». Некая буржуазно–демократическая революция в Латинской Америке уже невозможна, потому что не стоит на повестке дня, в то время как социалистическая революция, вписанная заглавными буквами в эту самую повестку дня, еще не возможна. Первая имеет возможность как режим Государства, но не как народная революция».

В результате, эпоха разрушения капитализма и перехода к социализму удобна для движений, названных Лениным «национально–демократическими», которые являются в то же время народными по своей социальной базе и буржуазными по своей политической программе. Во второй половине XX века, в «зависимых» странах включительно, которые называются «отсталыми», уже нет буржуазных революций. Но господствующие классы, которые не располагают силами, необходимыми для проведения буржуазной революции, и стать действительно независимыми от имперской метрополии, однако, имеют их в нужный момент для воспрепятствования приходу социалистической революции. Поэтому во многих местах герилья функционирует как «ширма» на том пространстве, где ещё нет материальной поддержки для её политического проекта, ни социального класса, который выступит по мере того, как его силы будут отмобилизованы и организованы.

Со времен кубинской революции следует различать понятия «революционная война» и «народная война», потому что первая не есть вторая, а есть война авангарда. Однако, как отмечал в свое время Че, партизанская война, герилья, есть народная война в том смысле, что без поддержки народа она обречена на поражение: «герилья есть боевой авангард народа»».

В этой части своей книги Дебре явно обращается к опыту «поражения» Че в Боливии, отмечая необходимые «ограничения» партизанской войны.

Во–первых, «ограничения в пространстве». Термин «партизанский фронт» означает совсем не то, что в военном деле (передовая линия боевых действий), а группу партизан, действующих в определенном, иногда изолированном, районе, т. е. там, где находится авангард. В истории освободительного движения не так уж много примеров, когда такой «фронт» мог выстоять достаточно долго против окруживших его войск. Поэтому главным оружием партизанской войны является быстрая смена территории действия. «Долговременная гарантия победы — это полицентризм…»

Во–вторых, «ограничение во времени». Контроль над территориальным пространством сохраняет контроль над развитием операций. Пока существует авангард, продолжается война. Уничтожение авангарда, физическое или политическое, ведет к ликвидации войны. Уничтожение авангарда начинается с политической его изоляции. Партизанский фронт, изолированный от своей социальной базы, без контактов обречён жить в зависимости от материальной поддержки извне, «городского тыла». «В любой войне то, что ведёт к победе, не допускает поспешности». Когда народ является реальным «субъектом» революционной войны, то время спрессовано в нём, в его мыслях и образе жизни. Тогда «легко ликвидировать авангард, но физически невозможно убить народ». Поэтому, когда нет условий для вооруженной партизанской войны, то она не может продлиться долго. Поэтому война авангарда должна быть вынуждено короткой.

Но это не значит, что не надо «открывать огня». Дебре вспоминает слова Антонио Грамши о том, что смерть капитана не поднимет в бой войско.

В то же время выражение «война авангарда» оскорбительно для революционного авангарда, который сам считает, что он есть передовой отряд народа в революционной войне, которая не рождается спонтанно, а как длительная акция партий и партизанских отрядов в горах и в городах. «Народная война есть парадигма всей революционной войны».

Но народная война продолжительна постольку, поскольку она наступательна. Ответ на вопрос о том, «как осуществлять такую войну?», зависит от ответов на вопросы: «зачем?» (каковы её цели) и «против кого?» (кто классовый противник). «Историческая матрица партизанской войны — это война народная». Но её условия непроизвольны и создаются проникновением различных противоречий, которые двигают современным миром. Дебре признает, что высказанный в его работе «Революция в революции?» прогноз, относительно расширения партизанской войны от очага к периферии, не подтвердился. Однако в военном плане дилемма вооружённой борьбы осталась прежней: либо расширяться, либо умереть.

Это — неспособность жить в настоящем, пережить настоящую ситуацию, сосредоточить свое внимание на актуальном моменте. Замена этого устремлением в будущее, которое предполагается, постоянное смещение момента и задач завели многие движения в тупик.

По мнению Дебре, «война авангарда» и «народная война» (как во Вьетнаме, например) — это два отдельных мира, каждый из которых имеет свои методы, свою атмосферу, свой особенный дух. Одну он сравнивает с математикой, другую — с алгеброй. Поэтому не всякая группа повстанцев в горах может быть названа «фокизмом» (букв. — очагизм). «Тридцать человек в горах являются «фоко» [очагом], но не содержат в себе обязательно «фокизм». Все зависит от их принципов поведения. Десяток кубинских экспедиционеров, собравшихся в декабре 1956 года вокруг Фиделя, не были «фокистами», так как не были ими и позже, потому что, садясь на катер «Гранма», они верили в народное восстание в Сантьяго–де–Куба».

«Война авангарда» отделяет все то, что присуще «народной войне». Эти два «универсума» практически похожи, но теоретически несовместимы. Мир авангарда — это мир индивидуализма, мир народа — это мир коллективизма. Первый намеривается взять власть сверху, второй — построить власть снизу.

«Фундаментальным искусством» народной войны Дебре называет «искусство сопрягать» противоположные формы и методы борьбы, укреплять их в их противоположности, так как «условия существования и развития каждого феномена присутствуют в противоположном феномене». Он ссылается на Клаузевица, который говорил, что война есть деятельность духа, на Гегеля, который «уточнял»: война есть мировой дух в действии. Наконец, как марксист, он заключает: война есть система объективных противоречий, точно отраженных в духе победителей.

Так что брешь между авангардом и народными массами, между поставленными целями и действительными проблемами, имеет обыкновение расширяться и в результате увеличивается изоляция авангарда от народа, авангардом которого он себя считает.

«Любая победа контрреволюции питается ошибками и колебаниями, которые произошли на революционном поле». Поэтому военные победы над партизанским движением обязаны внутренним политическим слабостям.

«Фундаментальный стратегический вопрос» партизанской войны — это тыловое обеспечение борьбы авангарда. Лишь поступательное вовлечение народа в войну позволит авангарду избежать изоляции и ликвидации. Тыловая база поддерживает партизанский отряд своими резервными силами, связью и снабжением. Между тыловой базой и отрядом такие же отношения как между экономикой и политикой.

Дебре цитирует Энгельса: «шпаги не растут на деревьях». Для сражения со шпагой необходимо иметь под контролем место, где под землёй находится железо, людей, чтобы извлечь его, кузницу и кузнецов, чтобы превратить минерал в шпагу.

Что такое партизанская база? — спрашивает Дебре. И отвечает словами Че:

«В рамках большой политики — военной акции, элементом которой она является, герилья будут расти и консолидироваться; она продолжит формировать опорные базы, фундаментальный элемент для того, чтобы партизанское движение могло развиваться. Эти опорные базы являются пунктами, куда враг не может проникнуть иначе, как ценой больших потерь; бастионы революции, укрытия и судебные округа герильи для более глубоких и смелых налётов».

Но опыт партизанской войны (например, во Вьетнаме) показал, что опорные базы — это больше, чем только базы снабжения или оперативный трамплин для партизанских действий, это — «истинное условие существования»: материального, морального и политического. Более того — тыл превращается в само бытие герильи, смысл которой — жить и умереть, защищая народ. Здесь партизанская армия перестает быть вне закона и устанавливает свои законы и свою администрацию. Поэтому борьба за установление опорных баз есть борьба против сознания: «вне закона».

В свете этого опыта Дебре уже не утверждает категорично, что «опорная база находится в рюкзаке партизана». Такой рюкзак в отряде из тридцати человек должен быть весом, по крайней мере, 25 килограмм. С таким рюкзаком невозможно проводить скрытую разведку, быстро маневрировать и даже прорубать мачете тропу в джунглях. Поэтому у партизана должна быть опорная база, где бы он мог отдохнуть и подготовиться к операции. Но невозможно отделить снабженческие аспекты базы от политических. Только когда герилья приобретает политическую поддержку масс, она может рассчитывать на снабжение и рекрутское пополнение.

Однако условия Латинской Америки отличаются. В большинстве латиноамериканских стран «центры притяжения» населения находятся в городах. Поэтому в географически благоприятных условиях ведения партизанской войны герилья оказывается в пустыне слабо населенных территорий, не имеющих экономического и политического значения. Поэтому в этих странах герилья не достигла цели создания опорных баз. Куба, в этом смысле, была исключением.

К тому же, отсутствие общей границы с дружеской страной, на поддержку которой могло бы рассчитывать партизанское движение, (например, Китай для Вьетнама), тоже определяет особенности Латинской Америки. При этом военное вторжение армии США на территории маленьких государств, при явном техническом её превосходстве, играет решающую роль. Трудно найти в любой части континента герилью, которая смогла бы выжить, не имея возможности отступить на территорию соседнего «нейтрального» государства.

«Ирония исторической диалектики выражается иногда в географических терминах: естественные условия, которые благоприятствовали военному выживанию кубинской революции, вредят военному развитию братских гериль в Латинской Америке», — предупреждает Дебре.

Дилемма партизанского движения — это необходимый переход от фазы «бродячего очага» к фазе устойчивой «опорной базы», либо внутренней (определенная территория, находящаяся под контролем), либо внешней (устойчивая поддержка извне). Отсутствие «опорной базы» навязывает герильи три «горлышка бутылки», которые взаимосвязанные друг с другом, в конечном счете, заводят её в тупик. «Воевать, чтобы выжить, а не выживать, чтобы воевать, или порочный круг снабженческих нужд».

Нерегулярная армия без гражданской поддержки должна «толкать обоз перед собой». Герилья без «опорной базы» — капитан без войска, который «не имеет повара, но имеет желудок». Соединение военных и снабженческих функций ослабляет оперативные возможности герильи. Повседневные задачи выживания подрывают боевую способность, вооруженное самовыживание становится смыслом бытия «очага». Лишенный широкой и организованной социальной «опорной базы» авангард предрасположен к неизбежному расколу своих сил. Потери, которые несёт партизанская колонна, невосполнимы, «потеря одного бойца в засаде для герильи есть полная потеря».

Реакционный режим имеет время выжидать. Но постоянно передвигающаяся по почти пустынной местности колонна, не имеющая связей с местным населением, не имеет такого времени. Поэтому причиной поражений последних лет является несовпадение территории военных операций с зоной опорной базы. То же происходит и в городской герилье. Герилья тратит много сил на постоянное восстановление своих опорных баз. Самосуществование становится самообеспечением, а последнее — самоистощением, так как ради снабжения гибнут люди. Это можно назвать «эффектом бумеранга». Поэтому делать ставку только на боевой авангард, это поставить его под угрозу разрушения тылом. «Авангард был ликвидирован авангардистами».

Так формулируется альтернатива: база или мобильность.

Проблема базы до сих пор рассматривалась лишь с военной точки зрения. В этом плане она противопоставлялась проблеме «стратегической мобильной силы». Здесь Дебре ссылается на собственную книгу «Революция в революции?» и на тезис Че Гевары: «постоянная мобильность, постоянная настороженность, постоянное недоверие». Но опыт показал, что от этого тезиса следует перейти к вопросу «создания опорных баз».

Все герильи в Латинской Америке столкнулись с этим противоречием: военной необходимости мобильности и политической необходимости организации поддержки народных масс. Все повстанческие движения оказались перед альтернативой: либо в результате постоянного передвижения, ощущали себя, в конце концов, загнанными в тупик из–за отсутствия опорной базы, либо оказывались окруженными из–за привязанности к такой опорной базе. В том и другом случае результатом была ликвидация повстанцев.

Опасность опорной базы заключается в её отождествлении с самозащитой, которая приводит к изоляции герильи от ее социальной базы. Но более опасно преувеличение значения мобильности. «Изнурительные, импровизированные, бесцельные, постоянные марши теряют свое главное направление, и герилья кружится на месте впустую». Постоянная мобильность, сопровождаемая отсутствием предварительно подготовленных в горах укрепленных позиций для отступления, делает практически невозможной разработку долгосрочных планов операций.

Таким образом, если герилье не удастся создать во время опорную базу, начальные преимущества её мобильности обернутся против неё. Постоянное вынужденное передвижение ослабевает удары, наносимые врагу, и позволяет ему сосредоточить свои силы и нанести встречный удар. Кроме того, отсутствие опорной базы превращает партизанский отряд в нагруженный провизией, обремененный раненными и больными, небоеспособный обоз. Иначе говоря, чтобы оставаться «стратегической мобильной силой», она должна приостановиться в своей мобильности, чтобы не потерять свою стратегическую силу.

«Партизанская база может быть определена как расположение «включения тока», где боевой отряд как маленький мотор должен подключиться к энергии масс для того, чтобы подзарядить свои батареи». Дебре приводит вьетнамскую поговорку: «Никто не быстрее того, кто находится на месте».

Общей чертой для всех латиноамериканских партизанских движений является неспособность сохранения инициативы на долгий срок. Когда герилья переходит в наступление и наносит урон врагу, она теряет свои силы. Но когда она стремится сохранить свои силы, то не наносит большого урона врагу и не угрожает равновесию власти. Эрнесто Че Гевара вел активные боевые действия в Боливии и его герилья, в конце концов, была уничтожена. Колумбийская герилья стремилась сохранить свои силы, но ради чего? «…Этот дефект трансформирует тактическое оперативное поражение в потерю политической инициативы».

Опыт последних лет свидетельствует о том, что если инициатива потеряна на время, то она уже не возвращается. «Говоря метафорически, все в более широком масштабе очевидно, что латиноамериканское революционное движение продемонстрировало, вплоть до сегодняшнего дня, непреодолимую способность устраивать «свою» первую засаду, но не просчитать вторую. Еще точнее, это движение продемонстрировало способность «первого удара», но не второго удара или контрудара».

Создается впечатление, что партизанским лозунгом было воевать до полного истощения своих сил, до полного уничтожения своих политических сил. Кризис латиноамериканского повстанческого движения Дебре видит в кризисе «революционного тыла». «Слишком много авангарда и недостаточно тыла; слишком много стратегии и не достаточно тактики; слишком много континентального единообразия и недостаточно национальной оригинальности; слишком много внимания к стратегической мобильной силе и недостаточно обеспечения ее нужд: таков, по нашему мнению, диагноз, применительно к происходящему периоду». «Перестройка авангарда произойдет без какого–либо сомнения через перестройку тыла».

Что такое авангард? — задает вопрос Дебре. И приводит высказывание о марксизме Фиделя Кастро в 1965 году: «…Марксизм… есть доктрина революционеров, написанная революционером, развитая революционерами для революционеров».

Дебре считает образцом ортодоксальности противопоставление идей «партизанского очага» и «марксистско–ленинской партии»: «фокизм отрицает руководящую роль партии рабочего класса и передовой теории, которой она следует». Он приводит пример Конференции компартий в Бразилии в 1967 году, на которой была подвергнута критике его книга «Революция в революции?»

Дебре полагает, что он лишь «прочитал» «Что делать?» в свете латиноамериканского опыта 60‑х годов и нашел немало общего. Ведь идея «авангарда», горячо защищаемая Лениным, есть не что иное, как синоним «организации» как интеллекта классового сознания, выражающего отношение между теорией и классовой борьбой, между политической и экономической борьбой. Ленин понимал под «партией» профессиональный авангард. Поэтому концепция «партизанского очага» буквально использует ленинские термины: партия — пролетарская армия, центральный комитет — главный штаб, члены партии — бойцы, школа кадров — школа войны и т. д. Если партия строится по модели армии, то почему её не перестроить в саму армию? Это не только теоретическое предположение, но и идеологическая аналогия.

«Так всякая социальная борьба на своем пике превращается в борьбу за власть, а всякая политическая борьба, в конце концов, — в военную борьбу, оставляя политике весьма малое место».

Поэтому не следует удивляться некоторым аналогиям между ленинизмом в начале века и «фиделизмом» в 60‑е годы. Молодой Лев Троцкий в брошюре «Наши политические задачи», опубликованной в Женеве в 1904 году, так прокомментировал «Что делать?»: Ленин не верит в массы и пытается подчинить рабочее движение небольшой компактной группе фанатиков–интеллектуалов. Ленин отрицает революционную способность пролетариата и претендует действовать от имени пролетариата и вместо него, не принимая в расчет реальный пролетариат. Он подменяет движение жизни абстрактной «бюрократической» военной дисциплиной.

Дебре считает нужным оговориться, что он не пытается прикрыться авторитетом Ленина для того, чтобы «развенчать» противников, искажающих не только «букву», но и «дух» ленинизма («возможно, ультраленинизм есть антиленинизм»). «Напомним еще раз, что Ленин не был более «ленинистом», чем Маркс «марксистом», и что нельзя превращать в неизменную и неприкосновенную «принципиальную позицию» исторически определенный ответ на комплекс конкретных условий».

Дебре называет «фальшивой» проблему: партия или авангард.

Целью дискуссии не может быть противопоставление партии и «партизанского очага». Поэтому после выхода «Революция в революции?» дискуссия пошла по «ложному следу». Если и была допущена ошибка в этой книге, то это было намерение заменить партию герильей. Но это объяснимо тем, что «партизанский очаг» понимался тогда (как и в книге «Что делать?») как «небольшая элитная, компактная и дисциплинированная группа преданных душой и телом революции». «Партизанский отряд есть партия в форме оливкового цвета». «Фокизм» и «наивный ленинизм» это «параллели», которые, в конце концов, сходятся в один «вектор». Разница только в методах.

За этой «фальшивой» проблемой скрывается истинная проблема.

В Латинской Америке «революцией» называется любой государственный переворот. Фиделю Кастро в 1959 году стоило большого труда убедить народ, что революция еще не свершилась тем, что победило народное восстание. Завоевание власти — это решающий, но лишь начальный, пункт революции. Используя классическое определение: европейское государство есть «буржуазия, организованная в господствующий класс», — следует сказать, что в Латинской Америке буржуазия есть государство, организованное в господствующий класс, есть аппарат господства, организованный в аппарат экономической эксплуатации.

«Болезненным» является отсутствие сегодня «теории организации».

Большинство латиноамериканских революционных движений находятся в политической изоляции. Существенным здесь является то, что эти движения не стали апогеем политической и экономической борьбы в своих странах, не были связаны с развитием социальной борьбы в национальном масштабе. Поэтому они «пробуксовывают» и, в конце концов, истощаются.

Дебре приводит пример «Армии Национального Освобождения» Бразилии, которая не стала «народной армией». Следует обращать внимание на «родительный падеж», который указывает на «определенный тип происхождения» («авангард принадлежит классу, армия происходит из народа») и отпечатывает «принцип принадлежности». Но это не есть чисто теоретический вопрос (игра терминов), а вопрос, который определяется историей, историческими истоками теории.

Так, известно, что у Маркса нет «теории организации», нет теории «партии»: партия есть пролетариат, осознавший самого себя посредством революционного действия. Идея партии предполагает отделение от самого класса, возможность привнесения классовой истины извне. «Построение из пролетариата класса есть коммунизм» (К. Маркс). Такие понятия как «штаб», «централизм», «военная дисциплина» и прочее отсутствуют в марксизме. Факт — что в России для осуществления революции 1905 года (и в феврале 1917‑го) пролетариат не нуждался в партии.

В любом случае необходимо учитывать практический опыт и теоретические исследования, аккумулирующие его, для поиска правильных решений в актуальных обстоятельствах, чтобы избежать непредвиденных тупиков. «Изысканностью праздности» называет Дебре идеи «интеллектуалов с белыми руками». «Мы пришли к социализму Маркса путём «политиканства» некоего Ленина, наскоро проглоченного, — к теории от практики».

«Класс командует ружьем». Политики есть борьба классов, которые оспаривают власть. «Революционная война есть продолжение революционной политики другими методами; и революционная политика не может отделиться от защиты экономических интересов революционных классов». «Что такое революционные классы?» Это «массы», формирующие классы, которые заинтересованы в данный момент в уничтожении политической власти господствующих классов.

Поэтому неважно, каким образом решается вопрос о формах организации борьбы, без того, чтобы, прежде всего, не задаться вопросом: «какой классовый интерес выражает герилья»? Разрабатывать технические вопросы методов борьбы, независимо от того, каким целям и идеалам служат эти методы, разрабатывать проблемы организации авангарда, без относительно того, чьим авангардом он является, это «путать следствие с целью и делать шаг вперед в пропасть».

Так, выбор деревни (сельской местности) как главной территории ведения революционной герильи в принципе отвечает военной доктрине: народная армия должна формироваться в деревне. Но на самом деле всё произошло наоборот: в сельскую местность были заброшены главным образом студенты или другие городские жители, которые не имели представления об условиях жизни в сельских районах. «Сельская местность без крестьян — это абстрактное, неисторическое, пустое место на карте главного штаба». В этом смысле революционная герилья не была крестьянской войной.

Как признал Че в январе 1959 года, после вступления Повстанческой армии в Гавану, революция завоевала победу, начиная с того момента, когда герилья под руководством Фиделя Кастро полностью определилась как крестьянское движение под знаменем аграрной реформы, которая стала применяться в горах Сьерра Маэстра.

Но выбор «сельской местности» как главной почвы вооруженной борьбы может достигнуть поставленной цели лишь в том случае, если она отвечает объективным потребностям крестьянства и воспринимается им как освобождение от его ига. «Если «маленький мотор» не находится в прямом контакте с «движущим классом», он иссякнет в пустоту и будет делать повороты по кругу, как бы ни были связаны его «приводные ремни» с городом и остальной частью страны».

Многие руководители, перебравшиеся в герилью, оказываются «отключенными» от жизни в стране, «вне игры», вне общения, не способными принимать те задачи, которые требует военно–политическая ситуация. В этом — объяснение «маргинальности» герильи. «Стратегическое руководство революции не может находиться долгое время в ином месте, чем стратегические классовые силы революции».

Дебре называет это «метафизикой авангарда»: «За фетишизмом авангарда скрывается в последнюю очередь философский идеализм, включая спиритуализм…» Авангард есть «существенное», как «душа». Он несёт в себе самом свой принцип жизни. Он существует, благодаря и для себя, независимо от «классового тела».

Главным событием «последних десятилетий» Дебре считает исчезновение «трещины» между верующими и неверующими, все более активное участие в революции католиков, как прихожан, так и священников. Но участие католиков в революции не исключает идейную борьбу, особенно, на почве вооружённой борьбы. «Революционеры воюют для того, чтобы победить вместе с народом, но не для того, чтобы спасти свою душу».

В результате, так же как революционная организация подчинена массам, которые дают ей жизнь, так и моральные добродетели революционера определяются массами. «Герилья есть не что иное, как военный метод для взятия политической власти…, таким же образом, как жизнь революционера есть не что иное, как средство достижения задачи, поставленной не им, но на почве и в истории живущих народов».

«В чём закаляется сталь?» — задает вопрос Дебре.

Те отношения, которые поддерживают члены авангарда с народом, определяют их отношения между собой. «Прискорбной диалектикой» называет он взаимосвязь отношений внутри организации и её влиянием вовне. «Прискорбной» она является потому, что, оставаясь неразрешённой, она лишь увеличивается «в квадрате» при попытке решить её увеличением акций, которые лишь усиливают её политическую и военную «импотенцию». Концепция авангарда как самодостаточной и автономной организации по отношению к классу приклеивает к нему наклейку «милитаристской» организации. Отсутствие идеологических и социальных критериев в «рекрутировании» и функционировании авангарда предопределено, так как имеет «объективную логику», которую нужно просчитывать.

«Милитаризм» приводит к тому, что в Латинской Америке ежедневно погибают анонимно и тайно «истинные герои революции». Но одновременно на протяжении лет разыгрывается тягостный спектакль «пресс–конференций» на телевидении, публикация писем «раскаявшихся», которые призывают к национальному согласию и к возвращению «своих братьев» к труду, семье, родине. Эти «эксбойцы» столкнулись с обнаруженным самообманом втечении долгого времени, растеряв свои идеалы, которые они сами и создали, в столкновении с реальной правдой.

Но «дисциплина» не есть причина, а есть следствие. «Она появляется не из «нравственного императива» и не из «техники боя», но из физиологии. Дисциплина не есть ни покаяние, ни обязательность, а есть, прежде всего, функционирование организма. Не может быть дисциплины, когда нет организации… У врага долгая жизнь, и для того, чтобы его победить в этой войне на смерть, необходимо, прежде всего, жить дольше, чем он: герои умирают, организаторы продолжают быть».

Если революционное движение отождествляется с его командующим, или с группой руководителей, вплоть до того, что его арест или убийство означает конец движения, это значит, что в этом движении не достигнута стадия организации. Настоящая организация способна перестроить свои силы, восполнить их. Может выжить, восстановить потери, хотя её единство не зависит от прибавления, либо от убавления. Такая организация называется «партией».

«Дисциплинироваться — значит организовываться. Организовываться — значит пролетаризироваться». «Пролетаризация» стоит на повестке дня во всех частях Латинской Америки].

Не организация «делает» революционную борьбу, а революционная борьба делает организацию. Революция слишком серьезна и слишком велика, чтобы быть вопросом меньшинства профессиональных революционеров, опирающихся лишь на сознательных рабочих, она может быть лишь работой всех неорганизованных и необразованных.

В теории и на практике возможны, таким образом, два пути: «большевистский» и «еврокоммунистический». Но для Латинской Америки оба пути «закрыты». Новые авангарды формируются в исторических условиях, в которых невозможна ни действенная пролетаризация снизу, ни теоретическая пролетаризация сверху. В наличии нет теоретического фундамента, который не создается из книг, а формируется на пересечении международного опыта и «минимума интеллектуального багажа».

Большая часть латиноамериканских стран находится в изоляции от остального мира, вынуждена жить в состоянии международной дезинформации. Это представляет «объективный элемент» теоретического отставания, которого не избежали многие революционные авангарды. — «провинциализм», игнорирование решающих современных исторических событий. Эти авангардные группы, вырастали часто на «историческом стволе» популизма и местного «революционного национализма», чей горизонт преднамеренно был ограничен пределами страны.

Рожденные как реакция против «традиционных» компартий, эти авангарды появились в стороне от рабочего движения. Они выросли на почве и в границах городской мелкой буржуазии и либеральной интеллигенции, что явилось «социальной фатальностью». Динамизм городской или сельской герильи сам по себе не был достаточным для того, чтобы вызвать внутреннюю идеологическую динамику. Вооруженные акции не создали компактных и прочных организаций. «Мистика примера», «ореол уважаемого командира», «вера в самоценность боя» — всё это оказалось недостаточным для создания организации. «В этом смысле нужно сегодня признать, что латиноамериканские имитации «фиделизма» после 1959 года, имели ту же судьбу, что европейские имитации «большевизма» после 1917 года, объявленного Лениным: они были карикатурами потому, что хотели бы повторить результат, не связывая его с конкретными условиями производства, с их этапами формирования. Взяли, таким образом, обертку, а не сущность».

Эта вера в успешную спонтанность прямой акции придавала исторический оптимизм. В глубине она покоилась на уверенности в то, что все пути ведут в Рим, и что однажды провозглашенная, направленная народная революция «выльется прямо в своём натиске в социализм».

Но, если движение само по себе есть решение всех проблем вооруженной борьбы, которое «унифицирует» всех, то идеологическая борьба иногда подменяет вооруженную борьбу. «Когда я слышу разговор об идеологии, я вытаскиваю мой револьвер», — пишет Дебре. Но факты учат, что война не «унифицирует» политические разногласия, хуже того, — она их скрывает и «инкубирует». «Идеологическое целомудрие» убивает с большей надёжностью, чем рак. Многие вооруженные движения погубило не бездействие, а отсутствие действительного политического единства, которое парализовало их. «Умолчание противоречия кажущегося единства возвращается к тебе как бумеранг в лицо».

«Заполированность» представляющейся единой организации, в которой все пребывают в согласии потому, что никто не хочет обсуждать главный вопрос: почему и для кого идёт борьба, является иллюзорной силой, которая не выдержит трудностей отступления, когда будущее победы еще неразличимо. «Поражение есть школа революционных кадров».

Отсутствие глубоких идеологических мотиваций среди членов движения есть бомба замедленного действия, заложенная в сердце движения: детонатором послужит личное соперничество, крах или временное поражение. В этом смысле: где бы то ни было, если военному формированию кадров отдаётся предпочтение перед политическим формированием, то члены движения подвергаются, без преувеличения, смертельной опасности. Потому что моральный фактор есть решающий военный фактор, а моральный фактор неотделим от политического образования.

Таким образом, формальная интеграция организации, «по вертикали», гарантирует её дезинтеграцию в «горизонтальном» плане. Абсолютная централизация, в том случае, когда отсутствует «политическая линия», выработанная между «верхом и низом», несёт в себе опасность расчленения. Гиперцентрализация провоцирует отсутствие гибкости, которое делает нетерпимой любое внутреннее разногласие, толкает к расколу, когда как открытый спор мог бы растворить или ликвидировать его.

В «надсоциальных» и «надестественных» условиях существования авангарда результатом может быть то, что идеологическая борьба, которая заявлена против внешних врагов, может возникнуть внутри авангарда. Те, кто пытаются выдумать какую–то «аутентичную идеологическую спаянность» организации, пользуются «дурной репутацией».

Когда организация приходит к тому, что делает из вооруженной борьбы свой «вопрос чести», то она демонстрирует, без сомнения, свой прекрасный «рыцарский дух», но классовое сознание при этом ничтожно. Революционная способность политической акции, в конечном счете, измеряется способностью быстро заменить одну форму борьбы другой.

«Тот или иной исторический путь имеет двойное значение и неблагоразумно выбирать его с билетом только в один конец. В период классовой войны, путь, который объединяет подпольную и легальную борьбу, имеет не одну и ту же протяженность, она меняется согласно смене траектории. Расстояния не являются симметрично одинаковыми, по мере того, как скрываться ли в подполье, либо вылезать на легальность».

«Этическое видение вооружённой борьбы есть видение эстетов, для тех, кто наблюдает. Но для тех, кто её делает, на самой земле, революция не является театрализованными ударами, а процессами, которые оцениваются по их результатам, и зависят, таким образом, от политической оценки».

Начало революционной войны не зависит от воли организаций. Она, по большей части, вызывается усиливающимся насилием, которое не оставляет альтернативы. Но в любой форме это — серьезное решение, чьи последствия должны быть взвешены заранее, без легкомыслия. «Спонтанный энтузиазм краток, война длительна…»

Режи Дебре отмечает, что ленинизм не случайно родился в эру кино, монтируя события в извлечения и сочленяя одно как продолжение другого. Он цитирует Ленина: «без революционной теории не может быть революционного движения» («Что делать?») В чем состоит «революционная теория»? В анализе и систематизации реальных «революционных движений». «Марксистско–ленинская теория латиноамериканской революции есть концентрированная из национальных опытов латиноамериканского революционного движения».

Критический анализ прошлого связан неразрывно с революционной практикой настоящего. Это — «баланс опыта». Это то, что освещает глубину исторического факта и трансформирует исследование фактов в теоретическую гипотезу, проверяемую на практике. «Кто изолируется от своего прошлого, изолируется также от своего будущего». Нет лозунга и стратегии верных самих по себе, лозунги и стратегии адекватны конкретному определенному соотношению сил. Строгая логика, действующая в историческом процессе, должна быть обнаружена в непрерывной, но изменяющейся, линии политического руководства революционным движением. Это одно и тоже: подгонять настоящее к прошлому, тактику к стратегии, революционную практику к революционной стратегии.

Чему служит весь опыт столетней борьбы революционных организаций? Зачем нужен марксизм–ленинизм? Этот вопрос Дебре считает «идиотским»: «если иметь в виду монотонную повторяемость убийств, преднамеренных жертв и вынужденных самоубийств, создается впечатление, что история не может продвигаться вперед иначе, как ничего не сделав и лишь спотыкаясь».

«Где мы находимся сегодня в отношении вчера?», — спрашивает Дебре.

Политический проект есть определенный способ проиграть будущее в настоящем. Дело «континентализации» герильи, начиная с очага, руководимого Че, не состоялось. Все действия, которые «вырисовывались на горизонте», были ликвидированы, и были вытеснены к анализируемому прошлому. «Жестокая хроника событий вытеснила энтузиазм проекта». Как писал Гегель: «первая категория исторического сознания есть надежда, извещение, обещание».

«В то время цвет воздуха был окрашен в красный».

В 1966–1967 годах все революционеры грезили нарастанием революционной борьбы на континенте. Победа кубинской революции пробудила традиции революционной борьбы латиноамериканских народов — в Венесуэле, Гватемале и Колумбии, это позволило предвидеть, что эта борьба зародится в других странах. Проведение конференции «Триконтиненталь» и создание ОЛАС свидетельствовало о зрелости революционного сознания против империализма. Все это позволяло предположить, что партизанское движение преодолеет причины его ограничения и избежит опасностей его зрелости. Тогда начнётся революционный подъем на континенте.

«Оптимизм, общий для этой эпохи, вдохнул многим убежденность в том, что международные революционные конференции были продуктом высокого уровня развития партизанской войны в Латинской Америке, а не, как это было в реальности, её заявлением и подготовкой». Эта допущенная ошибка «оценочного» оптимизма участников этих конференций привела к предположениям, что в Гватемале и в Венесуэле (и в Боливии) власть перейдёт в руки революционеров в ближайшее время. Отсюда разочарование, пришедшее в час поражения и спада вооруженных движений, было глубоким ударом; оно позволило «реформизму» развить свое контрнаступление на региональном и мировом уровнях. «Но на этом нельзя останавливаться. В чем состояла окончательная ошибка «Революции в революции?»…, — спрашивает Дебре. — Оставить в стороне предварительные цели войны для того, чтобы сосредоточиться на методах, адекватных тому, чтобы обеспечить военный успех однажды запущенной герильи».

Между тем в политической реальности не было предпосылок для «победной войны». Реальное состояние соотношения сил в Латинской Америке объективно не было благоприятно для революционного наступления. Эта «лакуна» между объективными условиями народной войны и оперативным её началом была характерна не только для того момента, но и для всего «политического проекта», порожденного этим моментом. «Эта лакуна, или desfase, между предпринятой операцией и условиями ее возможности находилась в самой сердцевине предприятия Че. Не как внешняя граница или ограничение, но как его мотор и смысл бытия».

Если принять утверждение: «марксизм может развиваться единственно в борьбе», — то «познание реального движения есть в себе самом реальное движение, субъект того же движущего противоречия». Каждая политическая эпоха имеет свой порядок теоретических приоритетов. «Скажи мне, от чего ты должен защищаться, и я тебе скажу, что ты должен говорить. Тезис, распространяемый вне контекста и вне «актуального момента», превращается в абсолют–догму».

«Марксистская теория умрёт тогда, когда исчезнут объективные условия для полемики».

Следует быть готовым, продолжает Дебре, к реакции на «ошибки» революционного движения. Некоторые «товарищи», которые только недавно вышли из авангарда, критикуют его на основе своего собственного горького опыта с «популистских» позиций. Эти «товарищи», которые только что находились на «крайней точке» революционного терроризма, теперь «затыкают уши перед словами «вооруженная борьба» и не хотят больше слышать об этом.

Дебре обращает внимание на «каркас концепций, мнений, организаций», которые воспрепятствовали развитию возможностей вооруженной борьбы, в которых политический фактор, в «традиционном понимании слова», помешал развитию «военного фактора» революционной вооруженной борьбы. Тогда нужно было срочно ликвидировать эти концепции, мнения и организации, которые затрудняли развитие тогда ещё возможной борьбы; на практике, а не в теории, настаивать на «военном факторе» больше, чем на «политическом», на «инициативном факторе» больше, чем на факторе «организации» и «агитации и пропаганды». Тогда было неизбежным политическое столкновение из–за «одностороннего развития противоположных граней».

Че Гевара цитировал Клаузевица: «Тактика указывает использование вооруженных сил в стычках, а стратегия, использование этих стычек для достижения цели войны». Кто не испытал осознания «криминальной близорукости» политиков, считал Че, не имеет права считать ошибочным постановку акцента на стратегическом континентальном вооруженном аспекте революционной борьбы.

Дебре вспоминает: «На мрачном досуге заключения в начале 1968 года [в боливийской тюрьме], мы смогли сделать по пунктам пересмотр или корректировку «Революции в революции?»…» И делает вывод: «Мы не достигли пока рационального ядра народной войны, — ликвидации принципа идентичности. Мы не смогли, поэтому, дойти до корня войн авангардов, которые делают неизбежным появление похожих расколов и не оставляют надежды на свое непрерывное восстановление».

Обратившись к опыту чилийской революции 1971–1973 гг. (глава названа «Чилийское решето»), Дебре называет ее «возвращением Че». «С винтовкой в руке и со звездой во лбу призрак Че запущен вновь в ход».

В Чили «Народный фронт» возник ещё в 1936 г. Затем он менял свое название: «Демократический альянс» (1942 г.), «Фронт народа» (1951 г.), «Фронт народного действия» (1965 г.). Наконец, 26 декабря 1969 г. был подписан Пакт о создании «Народного единства», которое объединило Компартию (генеральный секретарь Луис Корвалан), Социалистическую партию (К. Альтамирано), Социал–демократическую партию и другие. «Народное единство» выдвинуло единого кандидата социалиста Сальвадора Альенде на президентские выборы, который победил 4 сентября 1970 г., набрав свыше 36 % голосов. В правительство вошли представители партий блока. Однако в Конгрессе большинство принадлежало «правым» партиям (Христианско–демократическая и Националистическая партии).

В июне 1971 г. Альенде подписал Декрет о передаче государству предприятий медной промышленности, принадлежавших североамериканской кампании «Анаконда». В 1972 г. большая часть предприятий и банков перешла под контроль государства (50 % валового продукта, 100 % добычи и переработки нефти, 80 % — производства цемента, стали, угля и железа и т. д.). Рост валового продукта и промышленного производства, сокращение безработицы. Аграрная реформа экспроприировала 3570 поместий (5 млн. га земли). Были созданы рабочие советов на предприятиях. Программа образования охватила 99 % детей. В апреле 1971 г. «Народное единство» одержало победу на муниципальных выборах. Сопротивление «правых» в Конгрессе программе национализации промышленности. В октябре 1972 г. состоялась антиправительственная забастовка «транспортников» (владельцев грузового транспорта) и торговцев в столице, к которой присоединились врачи, инженеры и юристы. Произошел раскол между партиями в «Народном единстве». Политическую оппозицию возглавила «Националистическая партия» (крупная буржуазия). Христианско–демокртическая партия (партия мелкой и средней буржуазии), возглавляемая Эдуардо Фреем, отказалась сотрудничать с правительством. «Левые» («МИР») обвинили правительство Альенде в «реформизме».

На парламентских выборах 1973 г. «Народное единство» получило 63 места в палате депутатов (из 150) и 20 — в Сенате (из 50). Большинство Конгресса бойкотировало правительство. Заговор в армии. В августе 1973 г. в отставку были отправлены командующий ВВС С. Руис и командующий армией Пратс (замененный генералом Пиночетом) — сторонники Альенде.

11 сентября 1973 г. в 7.50. по радио «Агрикультура» было передано Заявление заговорщиков. Начался военный путч, который не поддержала даже католическая церковь (кардинал Сильва Энрикес). До этого Военная Хунта ликвидировала около 2 тысяч офицеров, солдат и полицейских, отказавшихся участвовать в выступлении. Во время штурма президентского дворца «Ла Монеда» был убит президент Альенде. Военную хунту возглавил генерал Пиночет, который заявил: «В Чили только одна альтернатива — я или марксизм».

В 1980 г. была принята новая Конституция. Внешний долг страны к 1986 г. увеличился до 20 млрд. долларов (в пять раз), безработица — в два раза. В 1986 г. остров Пасхи был передан США для военно–морской базы. В апреле 1986 г. была создана оппозиционная Национальная гражданская ассамблея. В июле по её призыву произошла 48 часовая Всеобщая забастовка. Оппозиция в армии. Требование выборов. 7 сентября было совершено покушение на Пиночета, организованное Патриотическим фронтом им. Мануэля Родригеса.

Из трагического чилийского опыта Дебре делает вывод: «При этом вещи весьма просты». Легальный и вооруженный пути не являются решающими, сами по себе, и их объединение создает «фальшивую иллюзию». После «чилийского шока» возвращаться к этой абстрактной оппозиции, это значит, что дискуссия за десять лет не продвинулась ни на шаг. Та форма, которую принимает классовая борьба в определенный момент и в данной стране, обусловлена предшествующей историей и соотношением глобальных сил. Каждый последующий этап обусловлен предшествующим и в свою очередь создает возможность своего продолжения. Чили, которая должна была пройти до конца институционный и легальный путь, открывая одну за другой двери к вооруженному сопротивлению масс, есть «исторический урок на пути смирения».

Где проходил чилийский путь? — задает вопрос Дебре.

Для того чтобы понять, что отвергла контрреволюция 11 сентября 1973 года, нужно узнать, что пытались продемонстрировать те, кто формирование народного правительства 4 ноября 1970 года представлял как революцию; те, для кого захват правительственной власти, электорально приобретенной и легально используемой, воплощал не тактику, а стратегию международной цели: стратегию «демократического и плюралистического» перехода к социализму.

Чили — это единственная нация, которая пыталась воплотить особую модель перехода к социалистическому обществу. Об этом сказал в своем послании Конгрессу 21 мая 1971 года президент Сальвадор Альенде. Сущностью чилийского «вызова» была попытка построить социализм на экономической и социальной основе, оставляя нетронутой политическую надстройку буржуазного государства. Чилийская «гипотеза» состояла в намерении трансформировать классовый характер государства без его предварительного разрушения.

В 1970 году народ завоевал решающую часть политической власти, исполнительную власть. В результате пятидесятилетней борьбы рабочего класса, господствующий класс был вынужден расширить социальные свободы и установить соответствующий государственному капитализму президентский режим. Поэтому в Чили никто не сомневался, что, завоевав часть власти, отталкиваясь от правительства как точки опоры, необходимо завоевать всю полноту политической власти. «С того момента, в который Народное единство обрело контроль над тем нервным центром, каким был правительственный аппарат, казалось необъяснимым то, что оно смогло войти в противоречие с самим собой, провоцируя конфликты между его революционной социальной властью и своей институциональной политической властью».

«На насилие реакции мы ответим революционным насилием», — заявил Сальвадор Альенде.

Но в правительстве командует государство, замечает Дебре.

Известно, что государство и правительство не смешиваются. Также известно, что правительство не есть «нервный центр», ни «точка концентрации» власти государства; или, что тоже самое, — институциональная политическая власть (правительство и социальные службы) не есть вообще власть. Исполнительная власть никогда не занимает господствующей позиции, не возвышается над Парламентом, над юридическим аппаратом, но находится на «линии огня» военного аппарата. Поэтому завоевание правительства не пересматривает характер стратегии. Но контроль над исполнительной властью позволяет развивать экономическое наступление там, где государственный капитализм занимает «господствующие высоты» в установившемся способе производства. Отсюда рождаются вначале иллюзии «сверхвозможностей». Но продолжение или успех первоначального экономического наступления рано или поздно столкнется с потолком существующих институтов.

Дебре делает из этого неизбежный вывод. Господствующий класс может временно потерять контроль над политическим процессом, например, в случае электорального поражения, но он при этом не теряет контроль над государством, истинным «нервным центром» которого является репрессивный военный аппарат. В момент кризиса народное правительство без народной полиции и армии лишается материальных средств управления, так сказать, удержаться у власти. И существует иллюзия волевым началом заставить военный аппарат функционировать по новому, не меняя его «анатомию».

«…Некий Пиночет вынудил забывчивых перечитать классиков:… кто не разобьет Машину, будет разбит ею».

Закон на стороне силы, напоминает Дебре. Вопрос легальности никогда не есть вопрос принципа, тем менее для тех, кто составляет «Таблицу Законов. «Достойно сомнения то, что буржуазия либеральна по природе или по призванию, но лишь соответственно ситуации, и только до того момента, пока политический либерализм сопоставим с поддержанием её господства. Буржуазия — ленинская по своему инстинкту, и знает хорошо о том, что последняя истина политической борьбы находится в соотношении сил, а не в «конституционной герменевтике».

«Легитимность, которая до того связывает руки буржуазии, быстро смыкается над пролетариатом. Охотник есть охотник».

Одной из слабостей правительства Народного Единства, как логическое следствие вхождения во власть, была попытка повернуть идеологию своих врагов против них самих, вместо того, чтобы создать другую, разорвав путы. «Как можно требовать от джентльмена сохранения его хороших манер в момент, в который он изучает свой текущий счет».

«Исходя из того, что на этой почве проигрывается всегда, предпочтительнее потерять репутацию гуманиста, чем власть и жизнь. …Одним словом, любой, кто строит социализм несовершенными методами, которыми он располагает, и ошибками, которые не перестает совершать, должен смириться с тем, чтобы иметь плохую прессу среди своих противников и быть готовым к одновременному огню слева и справа. Укрепиться или потерпеть крах».

«… У социализма нет другого выбора, как стать ненавистным своим противникам, — но обеими ногами на земле, — или стать посвященным urbict orbi всеми либералами, — но на шесть футах под землей», — предупреждает Дебре.

Кризис есть единственное решение.

Ожесточенное и нарастающее, национальное и международное сопротивление эксплуататорских классов во время процесса их экспроприации может иметь своим результатом паралич старой экономики до того, как она может быть немедленно заменена другой, по причине того, что первая ещё считается слишком прочно существующей для того, чтобы позволить функционировать второй, которая ещё не достаточно сильна, чтобы хотя бы нейтрализовать первую. «Таким образом, последовательные этапы ожесточенной классовой борьбы связаны друг с другом не механической связью, а диалектической».

«Не следует думать, что с течением времени Смысл и Разум воплотятся в истории, что Справедливость сможет победить Несправедливость», — предупреждает Дебре. С практической точки зрения революционное политическое время есть «сейчас или никогда», а не «подождем до завтра, что время покажет там и тогда».

Характерная черта какого–либо кризиса есть, на деле, нечто вроде «гордиева узла», который надо разрубить без промедления. Это стратегическая альтернатива, представленная в виде тактического выбора, который должен быть осуществлен в короткий срок. «Революционная ситуация» не есть та ситуация, при которой «революция» располагается на расстоянии «вытянутой руки» как «великолепный созревший фрукт, который остается только сорвать». Ситуация может называться «революционной» не тогда, когда революция неизбежна, а, начиная с момента, в который становится неизбежным выбор между революционным скачком вперед или контрреволюционным скачком назад, потому что компромиссные решения и промежуточные позиции нежизнеспособны. «В этом смысле, любая революционная ситуация есть также и, по своему развитию, контрреволюционная ситуация», — верно замечает Дебре.

Говоря о Чили, он выражает возмущение «легкомыслием» тех революционеров, которые над «ещё теплым трупом» президента Альенды уже переоделись в «судейскую тогу» и с «учительской школьной указкой», стоя за своей «кафедрой», рассуждают о том, что «нужно было уничтожить армию, а затем вооружить рабочих». Вооружение пролетариата он называет «квадратурой круга».

Что значит: «вооружить пролетариат»? Каждое слово — «головоломка»! Каким «оружием»?

Что касается «пролетариата», даже имея в виду «промышленный пролетариат», то следует напомнить, что в чилийском обществе он никогда не представлял единый класс. С первого дня наиболее сознательные члены Народного Единства были вооружены. Попытка вооружить всех рабочих, даже, если бы это было материально возможным, означала спровоцировать военный переворот значительно раньше. Упрекать в этом Народное единство несерьёзно, так как проблема состоит в том, располагало ли оно и до какого пункта такой возможностью. «Когда волк загнан в загон, более легко контролировать его поведение и шлифовать ему клыки, но волк не будет терять зря время».

Это пример того, как выбор осуществляется в «заранее заданных условиях». «Монополия легитимного использования насилия есть прерогатива для обсуждения господствующим классом, который инстинктивно знает, что в этом разыгрывается остальное и отсюда борьба за свое выживание». «…Государственный переворот не был гражданской войной, а побоищем», … которое не было победой», — заключает Дебре.

Особенности рождения определенного социального режима обусловливает его возможности подхода к новому курсу. Этот непременный элемент, присутствующий в политике, чреват тем, что победа может обернуться поражением. Так, поражение чилийского правительства было предопределено его рождением: результат соответствовал предпосылкам. Это Дебре называет: «когда мифы убивают».

Альенде не мог примириться с либеральным государством по своей индивидуальной склонности. Его приход к президентству, также как приход рабочих вместе с ним к преддверию власти, соответствовал сложившейся революционной ситуации, также как и то, что его идеологический проект пришел в противоречие с идеологией господствующего класса. «История — это не витрина больших магазинов, в которых каждый покупатель может выбрать понравившуюся ему модель революции». Так иногда думают те, — как считает Дебре, — кто называют себя «марксистами», каковыми в действительности не являются, которые пытаются подменить «историческим материализмом» то, что называется «историей».

«Чилийская трагедия»… — заключает он, — есть, вероятно, последнее возмездие (последнее до сих пор) того саркастического языческого идола, который не хотел пить нектар иначе, как из черепа своих убитых жертв и с которым сравнивал Маркс человеческий Прогресс в классовых обществах».

Общий национальный кризис «не падает с неба», его нужно готовить, ускорять. Но не существует революционной ситуации без экономического кризиса, как и без международного военного кризиса. «Реформизм» — «троянский конь» буржуазии в лоне рабочего движения.

«Известно хорошо, что политика есть искусство сменить в мгновение ока одну тактику другой на каждом повороте истории», — напоминает Дебре. «Альенде, который вошел во дворец Ла Монеда в ореоле избранного народного президента, а вышел из него убитым с автоматом в руке, есть пример человека, который трансформировался из пацифиста в бойца, ответившего мгновенно на жестокий вызов исторических требований, вплоть до принесения в жертву своей жизни».

Проблемой считает Дебре то, как узнать, каким образом народное правительство, пришедшее к власти по реформаторскому пути, может трансформироваться на марше в революционное, при этом избежав неизбежного буржуазного контрнаступления, вооруженного «инструментами» государственной власти. Такой «поворот вокруг своей оси» в Чили был невозможен.

В современной истории революций, замечает он, «фаза перехода к социализму» длительна и насчитывает последовательные этапы. Случай Чили обратил внимание на то, «открыта ли дверь, или закрыта». «Та дверь, которая ведет к социализму, не откроется до тех пор, пока репрессивные засовы буржуазного государства не будут «взломаны». Тем не менее, никогда не бесполезно попытаться приоткрыть её или потрясти её, но всегда является роковым забывать о том, что дверь всегда может быть закрыта ударом [ноги], раздробив пальцы или даже всё тело».

Как говорил Альтуссер, марксизм есть наука неразрешимых проблем. Можно надеяться, как полагает Дебре, что наука истории со временем откроет все двери. «История подобна артистам, с которыми никогда не ищут встреч, и у которых решения предшествуют проблемам». Задача истории дать ответы, но они никогда не будут ответами на те вопросы, которые формулируют теоретики.

Однако весь опыт «латиноамериканской революции» XX века, описанный Режи Дебре, скорее указывает на то, что теория европейского «марксизма», как и модель «социалистической революции», оказались неприменимыми к социально–политическим реалиям в странах Латинской Америки. Здесь исторически сложилась принципиально иная, чем в Европе, «революционная ситуация».

Современный мексиканский политолог Аугустин Куева, в связи с этим, отмечает: «…История Латинской Америки является «очень отличной» от европейской. …Поэтому …полвека ни одна «европейская» теория ни смогла ухватить нашу непостижимую «оригинальность» метисных народов…» История Латинской Америки определенно не вписывается в «европейские» категории. Из–за этого пришлось вновь «изобретать порох», создавать свою «теорию», которая бы соответствовала условиям «зависимости».

Эта «теория» была названа «философией освобождения». Её «соавторами» явились известные философы и политологи Латинской Америки. Перуанец Франсиско Миро Кесада определяет «философию освобождения» как «типичное выражение латиноамериканской мысли», которое стремится дать «рациональное обоснование» справедливого общества, используя «критику власти».

Мексиканский политолог Энрике Д. Дуссель заявляет: «Мы родились слишком поздно для капитализма!» Но в связи с этим нужно отличать «революцию» от «освобождения». Революция означает «точку разрыва», момент перехода к «новому порядку». «Освобождение», напротив, имеет более широкий смысл.

«Освобождение включает предреволюционные моменты, революционную ситуацию, саму революцию и продолжение революции как построение нового порядка. …Философия освобождения, так как она возникает в Латинской Америке, не должна интерпретироваться как альтернатива марксизму; если бы было так, она была бы просто философией популизма в ее собственной двусмысленности». Это было бы «освобождение», эволюционирующее к фашизму или «десаролизму», (от исп.: desarollo — развитие), или просто — к реформизму».

Все, что теоретической поддержкой содействует процессу «национального освобождения» от зависимости от североамериканского капитализма с политической гегемонией угнетенных классов: крестьян и рабочих, — и в осуществлении их реальных интересов, можно назвать «философия освобождения».

«Философия освобождения в Латинской Америке могла бы быть широким движением, стратегическим союзом, критической мысли, которая определяется в практической акции, в виду освобождения наших наций и угнетенных классов»..

Одним из ключевых понятий «философии освобождения» является «революционный национализм». Как его определяет Нестор Гарсия Канелини: «Революционный национализм есть национализм, потому что не переносит механически оригинальные модели на другие культуры, а использует их в той мере, в которой учитывается актуальная ситуация каждой страны; и есть революционный потому, что не принимает того, что нация есть увековечивание наследия, …а устанавливает связь настоящих фактов с прошлым собственной культуры, а точнее, с актуальной проблематикой всех народов, которые воюют за свое освобождение».

Рикаурте Солер в своей «Записке о нации и испаноамериканской революции» пишет:

«Государство современной Европы есть национальное, по своей форме, и буржуазное, по своему содержанию… Напротив, …в развивающихся странах, и в нашей Америке, государство есть буржуазное, по своей форме, и национальное, по своему содержанию. Это объясняет то, — что исторически лигитимизируется, — что национальное сознание в нашей Америке выходит за пределы границ государств …в испаноамериканское национальное сознание. Из этого также вытекает национальный характер испаноамериканской социальной революции».[32]

Однако, идеи европейского «социализма» сыграли роковую роль в истории революционного движения Латинской Америки XX века, так как они были не адекватны как латиноамериканскому менталитету, так и латиноамериканским социальным реалиям.

Глава вторая

ТРАГИЧЕСКИЕ УРОКИ ЛАТИНОАМЕРИКАНСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

В 60–70‑е годы XX века усиливается вмешательство США в экономику и политическую жизнь стран Латинской Америки. Вкладывая большие инвестиции в экономику этих стран (свыше 17 % своих зарубежных инвестиций), США контролируют пятую часть валового национального продукта и до одной трети экспорта. Если в 1954 г. США получили от своих инвестиций 700 млн. долларов прибыли, то в 1974 г. — 9 млрд. долларов.

Вместе с тем в Латинской Америке нарастает движение сопротивления экспансии США как в легальных политических процессах, так и в партизанской революционной войне. Из 21 компартии Латинской Америки 10 действуют легально. Компартии Венесуэлы, Уругвая, Чили, Коста — Рики и Эквадора в 70‑е годы входят в парламент и муниципальную структуру власти. Вместе с тем компартии Венесуэлы, Гватемалы, Боливии, Перу активно участвуют в революционном военном движении. В 1975 г. в Гаване прошло Совещание компартий стран Латинской Америки и Карибского бассейна, которое приняло Декларацию. В том же году в Панаме была создана ЛАЭС (Латиноамериканская Экономическая система) — латиноамериканский «Общий рынок». В 70‑е годы Аргентина, Перу, Панама восстановили дипломатические отношения с Кубой.

Одновременно в ряде латиноамериканских стран происходит установление военных диктатур (поддержанных США), которые ввергают свои народа в обстановку репрессий и террора. Это в свою очередь вызывает ужесточение борьбы со стороны «революционных» сил: Террор порождает террор.

На Гаити 22 сентября 1957 г. врач–негр Франсия Дювалье при поддержке высших офицеров армии и посольства США совершил государственный переворот и был провозглашен «Верховным вождем гаитянской революции» (50 тысяч убитых, около 1,5 млн. эмигрантов). Государственной идеологией был провозглашен древнеафриканский культ «воду». В 1964 г. Дювалье («Папа Дюк») был провозглашен «пожизненным Президентом». В апреле 1971 г. произошла передача власти Жану — Клоду Дювалье–младшему («Бэби Дюк»). «Новая» политика правительства — «промышленный бум» — подчинение индустриализации страны интересам ТНК. Секретное соглашение с Доминиканской республикой о продаже «рабочей силы» (в 1980 г. получено 1 млн. 225 тыс. дол. за 15 тысяч рабочих, каждый получил за 6 месяцев работы 28 долларов). Экономический спад в 80‑е годы: внешний долг — 400,7 млн. дол. Модернизация армии и её «американизация» за счет «помощи» США. Средний годовой доход 70 % населения — от 35 до 140 долларов. Средняя продолжительность жизни — 54 года. С 1979 г. стала формироваться «легальная» оппозиция (Христианские демократы, социал–христиане и др.) В январе 1986 г. прошли манифестации и забастовки. 7 февраля был создан «Национальный правящий совет».

До 1965 г. в Перу проводилась политика «гамонализма» (патриархального патернализма). Население страны — 50 % индейцы (кечуа и аймада), остальные — креолы и «чолос» (метисы). С 1975 г. официальный язык страны — кечуа. Революционное движение «МИР» пыталось неудачно втянуть индейцев в партизанскую войну. В ночь с 2 на 3 октября 1968 г. в Перу произошел военный переворот во главе с генералом Хуаном Веласко Альварадо. Новое правительство стало проводить политику национализации и аграрную реформу, восстановило дипломатические отношения с СССР и другими соцстранами. В 1975 г. Веласкес был смещен бывшим президентом Белаунде Терри, страна вернулась в прежнее состояние. «Сендеро люминосо» («Освещенный путь») — партизанское движение последователей камбоджийского диктатора Пол Пота («мотыга плюс Сорбонна»). Руководитель — Абималь Гусман Рейносо («Председатель Гонсало») — доктор философии, профессор университета Сан — Кристобаль. Опора на крестьян–индейцев. С 1982 г. партизанское движение было перенесено из деревни в город. В феврале 1985 г. во время визита в Лиму римского Папы Иоанна Павла II в столице было отключено электричество и на возвышавшемся над городом холме были зажжены огромные серп и молот. Цель «Сендеро люминосо» — реставрация «коммунистического» легендарного государства Тауантинсуйу, его враг — «белая цивилизация». В 1985 г. на выборах победило движение «Единство левых сил» («апристы») при поддержке Конфедерации трудящихся Перу. Президентом стал Алан Гарсия, который заявил: «Я избран на пост главы государства не чиновниками МВФ, а перуанским народом». Правительство провело серию экономических мероприятий. В 1986 г. партизанами было забросано дымовыми шашками посольство КНР в Лиме: «месть за измену идеям Мао», и был развязан террор против «левых» (апристов). Правительство ответило массовыми репрессиями и расстрелами. В 29 провинциях страны было введено «осадное положение».

В Аргентине после смерти президента Перона в марте 1976 г. власть захватили военные. В 1982 г. произошла военно–морская битва Англии (премьер–министр Маргарет Тэтчер) против Аргентины за Мальвинские (Фолклендские) острова в Атлантике, в которой Аргентина потерпела поражение. После этого военные передали власть избранному президенту Альфонсину (за время военного режима погибло 30 тысяч аргентинцев).

В Эквадоре 16 января 1987 г. на военно–воздушной базе «Таура» (близ Гуаякиля) произошел захват президента страны Леона Фебреса Кордеро с требованием освобождения из тюрьмы генерала Франка Варгаса Пассоса (глава военного антиправительственного заговора), которое было выполнено. Генерал скрылся, парашютисты–заговорщики были арестованы по приказу министра обороны М. Саласара.

В Парагвае в 1954 г. произошел государственный переворот генерала Стресснера, поддержанный националистической партией «Колорода». Командный состав армии был «включен в экономику» (контрабанда, наркотики и пр.). Генерал Андрес Родригес, командующий 1‑м армейским корпусом, стал вторым человеком в стране, создав «батальон охраны» в 1,5 тысяч человек. «Лучший друг Соединенных Штатов» (США установили свой контроль над 80 % предприятиями и всеми природными ресурсами). В стране было введено «осадное положение». 1,5 млн. человек эмигрировало. Буржуазные партии сформировали «оппозицию в законе». Руководители компартии (генсек А. Майдана и др.) были арестованы. В 1978 г. возникла оппозиционная коалиция «Национальное согласие», поддержанная католической церковью. В 80‑е годы произошёл экономический спад: внешний долг — 1,2 млрд. дол., 45 % — безработных. В мае 1984 г. прошли массовые выступления против диктатуры. В 1986 г. новая волна оппозиционного движения. В 1988 г. власть от отца принял подполковник Густав Стресснер.

В Сальвадоре в 1959 году развернулась борьба против правительства Лемуса. Из руководства компартии были исключены Шафик, Рауль Кастельянос Фигероа и др. В это время началось формирование вооруженных групп и призыв к восстанию и свержению режима Лемуса. Цель не была достигнута, но был совершен радикальный поворот к вооруженной борьбе (были созданы «группы действия»). Это обеспокоило армию, которая испугалась повторения кубинской революции и совершила государственный переворот. После поражения военной Хунты (через три месяца), внутри Компартии сформировался (1961–1963 гг.) Объединенный Фронт Революционного действия (FUAR), внутри которого возникло военное направление.

В 1969–1971 гг. проходили крупные профсоюзные демонстрации с требованиями отставки командующего Национальной гвардии генерала Хосе Альберто Медрано. В 1970 г. «Революционный народный блок» (40 партий) создал «Народные силы Освобождения имени Фарабундо Марти». В 1971 г. был создан легальный «Национальный союз оппозиции». В 1972–1977 гг. активизировалась легальная оппозиционная борьба, в том числе на президентских выборах. В 1977–1979 гг. в стране установилась военная диктатура генерала Ромеро, которого сместил полковник Махано. В 1979 г. состоялся VII съезд Компартии Сальвадора (генсек Шафик Хорхе Хандал), после которого последовали массовые демонстрации и забастовки. «Фронт объединенного народного действия» создал «Вооруженные силы национального сопротивления». «Народные лиги 28 февраля» («левые») создали «Революционную армию народа». В октябре 1979 г. в стране было сформировано центристское правительство Наполеона Дуарте, поддержанное профсоюзными и демократическими организациями. В 1980 г. было приостановлено действие Конституции и развязан правительственный террор (в столице была расстреляна демонстрация, погибло более 300 человек). Страна была ввергнута в гражданскую войну, которая продолжалась семь лет. В январе 1980 г. созданный Революционный координационный комитет (с участием компартии) опубликовал Манифест об объявлении «народной вооруженной войны». В марте произошла Всеобщая стачка, в вооруженных столкновениях в столице погибло около тысячи человек. После этого полицией был убит архиепископ Оскар А. Ромеро, на похоронах которого погибло от полиции 40 человек. В апреле в Мексике был создан «Революционно–демократический фронт» Сальвадора. В октябре был создан «Фронт национального освобождения имени Фарабундо Марти», выпускавший газету «Venceremos» («Мы победим») и имевший радиостанцию с таким же названием.

В октябре 1980 года начались военные выступления FMLN в разных частях Сальвадора, продолжавшиеся 38 дней. Со стороны армии было 200 убитых, 843 раненных, 200 взятых в плен. Было захвачено 422 винтовок и другого оружия, подбит вертолет и бронетранспортер, 12 военных грузовиков. Было атаковано и удержано несколько населенных пунктов. Армия вынуждена была покинуть некоторые регионы страны. После нескольких месяцев «передышки» партизанское наступление возобновилось в январе 1981 г. и продолжилось в марте–апреле. Было создано 7 «стратегических фронтов». Тогда была создана организация ORDEN, целью которой было создание крестьянской «самообороны» против партизан. Это создало проблему для партизан: либо «адаптировать» крестьян, либо воевать. Проблема решилась сама: крестьяне большими группами вступали в партизанские отряды. Те, кто был захвачен в бою, сдавались организации Красного Креста.

В 1983 году немецкая журналистка (ГДР) Марта Харнекер взяла интервью у генерального секретаря компартии Сальвадора Шафика Хандала.

В этом интервью, названном: «Партия, которая знает, как подняться на вершину Истории»,[33] журналистка, прежде всего, задает вопрос:

«Как ты объяснишь, что в последние десятилетия произошли настоящие революции, на Кубе и в Никарагуа, и ни в одном из случаев коммунистические партии, которые сами себя называют авангардными, не находились во главе этих процессов?»

Хандал уходит от прямого ответа, долго рассуждая о причинах поражения социалистического правительства в Чили (убийство генерала Пратса). Он говорит о том, что революционеры могут выбирать любой темп развития событий, который они считают лучшим, вплоть до того, что «делать паузу» и отступить, но с условием того, что завоюют власть и удержат ее твердо в своих руках.

«Правда состоит в том, что, планируя демократическую антиимпериалистическую революцию как «путь приближения» к социалистической революции, мы думаем, что она может быть достигнута, поставив на первый план акции «прогрессивные», «антиимпериалистические» секторы, средних слоев (интеллигенция, военные и т. д.) и вплоть до буржуазии».

Однако, «невозможно идти к социализму иначе, чем по пути антиимпериалистической демократической революции, но тем менее можно завершить антиимпериалистическую демократическую революцию без того, чтобы дойти до социализма».

Генсек КПС считает, что «электоральное участие» коммунистов сделало «грандиозный» политический вклад в движение борьбы за революцию. Вместе с тем, коммунисты в течение долгого времени не проводили сознательную и систематическую линию на объединение всех вооруженных сил «левых».

Лишь в новых социальных условиях, созданных расширением сферы «зависимого капитализма», можно понять, что существует объективная возможность появления повстанческих революционных политических организаций вне структур Коммунистической партии. Речь идет об организациях, которые «примыкают к марксизму–ленинизму, которые планируют перспективы социализма, несмотря на то, что не связаны с Международным Коммунистическим Движением».

Шафик Хандал подчеркивает, что имеет большое значение анализ объективных условий, на основе которых возникают организации «левых». «В течение более чем пяти лет КПС (PCS) реализовала активную публичную полемику с политическими установками и позициями вооруженных левых».

В 1984 г. вновь избранный президентом Наполеон Дуарте, христианский демократ, провозгласил программу «Путь к миру 1985–1989» (умиротворение, гуманизация, демократизация, партисипация — соучастие, экономическая реактивация) и начал переговоры с ФНОФМ и РДФ. В страну вернулись из–за границы руководители РДФ. В 1985 г. состоялись выборы в Законодательное собрание. США оказали финансовую помощь (1 млрд. дол. за три года = 50 % бюджета страны). Внешний долг страны насчитывал 2,9 млрд. дол., 30 % населения — безработные. Армия — 50 тысяч человек. «Правые» объединились в ряд партий и движений на антикоммунистической основе. Организация АРЕНА (руководитель — Д`Обюссон) создала «эскадроны смерти». В 1985 г. погибло 2 145 человек, в 1986 г. — 1467 человек. 200 тысяч человек эмигрировали.

«Левые» были организованы в шесть наиболее крупных партии и движений: ERP («Революционная армия народа», командующий Хоакин Вильялобос), FARN (Вооруженные силы национального сопротивления», командующий Ферман Сьенфуэгос, настоящее имя — Эдуардо Санчо Кастаньеда), FPL («Народные силы Освобождения», командующий Сальвадор Каэтано Карпио), FAZ (PCS) («Вооруженные силы освобождения», командующий Шафик Х. Хандаль, генеральный секретарь КПС), PRTC («Революционная партия Центральноамериканских рабочих», командующий гватемалец Фабио Кастильо Фигероа), FDR («Революционно–демократический фронт», командующий Энрике Алварес Кордова, впоследствии убит).

В интервью, которое было взято Мартой Харникер у командующего «Народными силами Освобождения имени Фарабундо Марти» (FLN) Сальвадора Каэтано Карпио («Маршала») был затронут вопрос о «насилии масс».

Карпио сделал политическую «карьеру» от рабочего–хлебопека до лидера профсоюзного движения (организатор забастовки 17 июня 1944 года). В 1948 г. вступил в компартию Сальвадора. Через год стал членом ЦК и Политкомиссии, секретарем по организационным вопросам, через 18 лет — генеральный секретарь ЦК. В это время он занимается укреплением профсоюзного движения. В середине января 1967 г. им была организована забастовка (шоферов, механиков и пилотов), а в апреле — всеобщая забастовка (30 тысяч рабочих). В марте 1970 г. пленум ЦК освобождает по его просьбе от этих обязанностей. И он создает Народные силы Освобождения (FLN). Побывал на Кубе после победы революции.

После этого визита он пришел к выводу:.

«…Для меня стало ясно, что существует две формы приложения марксизма: одна форма догматическая и другая не догматическая, и что именно кубинская революция продемонстрировала, что было необходимо применять марксизм в недогматической манере, согласно условиям страны. И я пришел к убеждению в том, что мы в Сальвадоре применяли марксизм в достаточно догматической манере».

Карпио выступает за «комбинацию» всех методов борьбы, в которой политическая линия должна дополняться вооруженной. Особенно тогда, когда вооруженная борьба еще гибка, когда еще не охватывает всей национальной «панорамы», и не является еще «фундаментальной». Но в определенный момент она потянет за собой весь процесс, и тогда, другие средства борьбы должны комбинироваться с нею, ставшей «фундаментальной».

«Когда мы в Сальвадоре заявили об организации как военно–политической, мы сделали это, отвечая на истинную необходимость, потому что в стране были организации, которые отрицали вооруженный путь, и хотели сузить все движение исключительно к политическому. Таким образом, нужно было внести ясность для того, чтобы народ имел представление в полной мере».

Лично для него совершенно ясно, что «военное есть не что иное, как продолжение политического другими методами, вооруженными методами».

«Мы с самого начала осознавали то, что мы формируем марксистско–ленинскую организацию левого типа, революционную организацию, которая называлась военно–политической по своим целям».

40 лет военно–политического, «империалистического» господства, — считает Карпио, — не могут быть изменены в «один месяц». Для достижения этого необходимо создавать «корреляцию благоприятствующих сил». «И так как в условиях Сальвадора для изменения ситуации мы отвергали путчизм, государственный переворот, для достижения этого, было необходимо организовать народ, было необходимо ввести новые методы борьбы, было необходимо создавать народные вооруженные силы, и было необходимо создавать большое движение масс». Без этого невозможно предполагать выиграть эту борьбу и взять власть «в короткое время».

Каэтано Карпио покончил с собой в 1983 г. после обвинения в убийстве своей соратницы Мелиды Амайи Монтес, «команданте Анна Мария».

Свое интервью с командующим ERP Хоакином Вильялобосом Марта Харникер назвала: «От восстания к революционной войне».

В нем один из известных сальвадорских революционеров заявил:

«Для того чтобы смочь разбить стратегического врага этих самых масс, которым является армия как организация, подчиненная высшему фашистскому командованию, необходимо иметь, в том числе, и политику, направленную на то, чтобы высвободить часть этой армии…» Речь идет о «распропагандировании» военных, которые тоже вышли из народа. И одним из проверенных опытов такой «военной пропаганды» является гуманное обращение с пленными. «Эта война, которая длится два года, в которой происходит столкновение достаточно большого масштаба, …позволяет нам понять, что наши бойцы научаются уважать побежденного, что они имеют гуманный жест. Что в войне и в победе не действуют с высокомерием победителя, неспособного понять проблемы, которые иногда вынудили военных взять оружие против нас, что может случиться из–за незнания, ошибки и т. д.»

Сальвадорские революционеры, утверждает Вильялобос, осознают размер, который их борьба имеет перед будущим Латинской Америки, и также ясно понимают свою ответственность для достижения свободы и мира на континенте». «При этом… если империализм затрудняется в воспрепятствовании тому, чтобы наш народ строил свою собственную судьбу, мы уверены, что он испытает поражение еще более тяжелое, чем во Вьетнаме, уже ничто и никто не может сдержать завоевание нашей свободы!»

Во время гражданской войны Сальвадорская армия насчитывала всего 60 тысяч человек, за семь лет борьбы с партизанами армия потеряла 42 тысячи убитыми и раненными. Было разрушено 65 % жилищ, без крова осталось 400 тысяч человек, 70 % школ и медицинских учреждений.

В Гондурасе в 1965 г. был создан партизанский Фронт имени Морасана (вскоре распался). В июне 1969 г. вспыхнула («футбольная») война с Сальвадором: «гондурасец убей одного сальвадорца!», — в основе которой лежали социально–экономические причины. Разрыв дипломатических отношений. Бомбежка сальвадорской авиацией гондурасских городов, переход сальвадорской армией границы. Вмешательство ОАГ, подписание соглашения о прекращении огня (погибло более 800 человек). В 1972 г. произошел военный переворот генерала А. Аррельяно. В 1975 г. его сменил полковник Х. А. Мельгорд Кастро, затем генерал Полисарио Пас Гарсия. В 1981 г. на выборах победил либерал Роберто Суасо Кордова. В марте возникло «Народное движение за освобождение» («чинчонерос»), прибегнувшее к террористическим методам (захват самолета, заложников и пр.). 20 марта 1984 г. в бою с правительственными войсками погиб (вместе с 36 своими соратниками) Хосе Мария Рейес Мата (Пабло Мендоса), генеральный секретарь Революционной партии рабочих и командующий Вооруженными силами народа (FAP), основатель «Движения Франсиско Морасана», участник боливийского отряда Че Гевары (попал в плен, отсидел в тюрьме, затем участвовал в революционном движении в Чили в 1970 г.).

В 1986 г. президентом страны стал либерал Хосе Аскола Ойо. Создана оппозиционная Национальная партия. Внутреннюю политику страны контролировал Высший Совет армии, который возглавлял командующий генерал Регаладо Эрнандес и экономическая группа «Континенталь». Генеральный секретарь КПГ Ригоберто Падилья Рут в октябре 1987 г. опубликовал «открытое письмо» к Комиссии по национальному примирению с программой действий для достижения демократии.

В Коста — Рике в 30–40‑е годы XX века у власти стояла либеральная Национальная республиканская партия, поддерживавшаяся компартией (Народный авангард Коста — Рики). В 1948 г., после очередных президентских выборов, произошел военный мятеж Хосе Фигероса, который поддержала компартия. После подавления мятежа компартия была запрещена. В 1982 г. президентом страны стал Луис Альберто Монхе (Либерально–националистическая партия). В 1983 г. произошёл раскол в руководстве партии Народного авангарда. В 1987 г. президент страны Оскар Армас стал лауреатом Нобелевской премии мира.

Представители католической церкви в большинстве стран (в Центральной Америке, прежде всего) вставали на сторону народа в его борьбе против экспансии США (в том числе и в самих США). В некоторых странах высокопоставленные военные (получившие образование в военных академиях США), оказавшись у власти, пытались проводить внутреннюю социально–экономическую политику в интересах своих народов. Но департамент США не мог этого позволить.

Примером может служить Панама во время правления генерала Омара Торрихоса.

В Панаме существовали Народная партия Панамы (компартия), Лейбористская партия («порядка»), Либеральная партия («плюрализма»), Республиканская партия («еврейская»), Подлинная Панамская партия, Христианско — Демократическая партия. В 1968 г. бригадный генерал, командующий Национальной гвардией. Омар Торрихос Эррера совершил военный переворот в стране и возглавил Военную хунту, которая получила поддержку политических партий.

15 декабря 1968 г. рано утром Торрихос с соратниками вылетел на частном самолете из Мехико в Эль Сальвадор. Оттуда на военном самолете перелетел в Панаму на военную базу Эль Давид, где был встречен поддержавшими его войсками Военно–воздушных сил. Отсюда в своем официальном обращении к панамскому народу на рассвете 16 декабря 1968 г. генерал сказал: «Я здесь, осознавая мой долг и мою ответственность перед панамским народом, которому в любой момент я буду служить с христианской и человеческой убежденностью, с которой всегда действовал в моей жизни». Он был намерен создать такое правительство, которое «укрепит панамскую демократию посредством наиболее твердых и устойчивых институтов и добьется большего представительства для человека из народа». Временная Хунта правительства Панамы была ориентирована на более твердую и определенную политику национального развития.

Революционные реформы правительства Торрихоса вызвали волну клеветы и угроз в его адрес со стороны североамериканской печати. В ответ на эти обвинения генерал говорил: «…Революционное правительство 11 октября освободило раз и навсегда нашу нацию от когтей олигархии и политического вандализма. Нас считали за покровителей коммунизма. Однако, в тот момент наше революционное движение самоидентифицировалось как открывшее приход крайне левым силам. …Сейчас ничего не сможет сдержать демократические принципы жеста Октября, потому что давления на наше революционное правительство не смогут сдержать хода без ограничений наших убеждений и республиканских принципов, которые будут иметь в качестве единственной цели благополучие всех панамцев, без различий убеждений и политических знамен».

Выступая на Первом международном ежегодном конгрессе членов Латиноамериканского центра в Университете Лайолы, (Новый Орлеан, США) Торрихос заявил: «…Мы убеждены в том, что невозможно достичь трансформации [общества], оказывая давление сверху вниз. Если она не имеет своей основы поддержки в очаге, в квартале общины, эта трансформация не может быть гарантирована. И поэтому мы вынуждены в программах социальной трансформации, Аграрной Реформы, Развития Общины [Кооператива], открывать лидеров, потому что проект настолько велик и столь эффективен как по качеству, так и по множеству лиц, которые им руководят».

Аграрная Реформа, говорил генерал, даёт крестьянину то, что «он чувствует себя хозяином земли, чувствует себя спокойно, зная, что может спать в лоне своего очага с удовольствием, которое ему даст уверенность в том, что не придет Гвардия, ни Управляющий, ни Губернатор, ни предполагаемый хозяин побеспокоить его». Это заметно изменяет образ жизни этих людей.

«Человек привык жить в этих условиях нищеты, почти нечеловеческой, он доходит даже до того, что испытывает сладость от этого образа существования и смотрит злыми глазами на того, кто хочет изменить его систему жизни. …Его горизонт закрыт между четырьмя стенами его дома и тем он счастлив в этой почти животной жизни, которую он ведёт».

В поездке по США Торрихос пытался объяснить политику своего правительства, исходя из убеждения в том, что Панама имеет большой потенциал для своего развития. Для этого страна имеет «нетрадиционное правительство, руководимое гражданскими профессионалами и поддержанное Национальной Гвардией, искренне желающее улучшения жизни народа», которое появилось неслучайно. «Это была кульминация долгого процесса нарастающей неспособности политических партий управлять честно, ответственно и порядком».

Национальная Гвардия была вынуждена принять на себя публичную власть в октябре 1968 г. в условиях насилия и произвола, которые характеризовали выборный процесс. «Мы признали тогда историческую возможность. Это не было еще одним государственным переворотом в Латинской Америке, а конкретной возможностью изменить путь страны посредством укрепления ее легальных и административных институтов, кроме всего прочего, демонстрацией, ясной и конкретной, того, что в Панаме можно управлять со спокойствием и честностью. Мы искали перемену поведения недоверчивого народа и, верю искренне, что мы ее нашли».

В своем письме сенатору Эдварду Кеннеди (7.05.1970) сорокалетний генерал писал:

«В странах Латинской Америки правительство было бракосочетанием между вооруженными силами, олигархами и плохими священниками, а так как эклезиастическое бракосочетание не допускает разводов, эта трилогия антипатриотов казалась нерасторжимой. …Случай Панамы, в которой единственной организованной силой осталась военная сила, разрушила штампы и смогла перестроить страну, не является исключением из того, что происходит в других странах Латинской Америки. Последние выборные процессы латиноамериканской сцены составляют лучший индикатор того, что мы находимся на пороге глубоких перемен. …Не думайте, мой уважаемый сенатор, что все военные — тираны, потому что есть военные в Америке, которые действительно используют «тиранию» именно для того, чтобы покончить с несправедливостями, сражаясь против которых пали, наши братья».

Свои цели Торрихос представлял ясно:

В политической сфере, — новая система должна укрепить демократические институты и заручиться поддержкой народа, всё более осознающим свои права, более способным организоваться. Правительство ориентируется на решение фундаментальных проблем страны и на обеспечение экономического и социального развития, которого требует народ и которое позволяет география страны и её ресурсы.

В административной сфере — публичная честная и ответственная администрация, более профессиональная, хорошо организованная, в которой ясно разделено то, что должно решаться административными средствами, и то, что должно решаться политическими средствами. В итоге должна быть публичная администрация, которая поддержит социальное развитие.

В юридической сфере — применение законов ко всем равно, большим и маленьким, неграм и белым, крестьянам и горожанам. Модернизация законов для того, чтобы сделать их более простыми и для того, чтобы они отражали «сознательную политику».

В экономической сфере — развертывание в короткий срок политики кооперации и экономической активности и на долгий срок «амбициозная» программа расширения экономики на основе частного созидательного, «ловкого» и компетентного предприятия.

В социальной сфере, на которой правительство концентрирует наибольшее усилие: «Мы хотели освободить народ от его безнадежности; мы хотели бы дать ему надежду на его способность решать проблемы…»

«Мы убеждены в том, что здорового развития, характеризуемого зрелостью и динамичной стабильностью, мы можем достичь лишь с полным участием панамского народа, используя по максимуму творческую способность каждого гражданина в его ремесле и на его уровне».

Главная цель панамской революции — национальная трансформация, вовлечение всех «секторов» общества в его благополучии и национальном богатстве. «Революция 11 октября есть революция трудящихся всей республики». «… В стране господствует фальшивое понятие, что предприятие и рабочий являются непримиримыми врагами. Это привело, как следствие, к абсурдной борьбе между рабочими и предпринимателями, в которой каждый боролся за то, во что верил как справедливое для соответствующего сектора, но оба забывали, что эта борьба несёт в результате расточительство энергии и бедность для всей республики». Большие надежды генерал–президент возлагал на созданный им «Генеральный Союз Рабочих» и вовлечение синдикализма в участие в экономическом планировании и в национальных судьбах. «Мы требуем, для организации этого мощного рабочего инструмента, столь же содействия рабочих, как и содействия частного предприятия. Они объединены неразделимой связью, которая состоит в ответственности улучшить уровень жизни всей нации».

Торрихос намеривался «поставить правительство на службу человеку, который голодает».

«Эта революция совершена не для того, чтобы сместить одну группу и поставить другую. Эта революция совершена для того, чтобы вместе с вами, и всем панамским народом, исправить зло, которое держало нас на краю исчезновения. …Эту революцию мы — военные — совершили с поддержкой лучших доверителей патриотизма и образования, которых имеет страна, для блага всего народа», — заявлял он.

Генерал был убеждён в том, что «нет плохого народа, есть плохие правители».

«Весь мир хочет иметь надежду, возможность, удачу».

В своём выступлении на площади столицы по случаю III-й годовщины Революции 5 мая 1971 г. он сказал: «Кто отдает любовь, получит любовь».

«Наибольшее достижение этого правительства; наибольшее достижение этих трех лет есть объединение под одним знаменем, под одним штандартом, миллион четыреста тысяч панамцев. Это наше самое большое достижение». Но в стране остается 200 000 безграмотных, 45 000 безработных, 50 000 бедных крестьян. Тогда он говорил о новом Кодексе о Труде, о Зоне о Канале.

«Мы ищем собственное решение, собственное лекарство нашего народа; аспирин, пригодный для нашей собственной головной боли. Панамец не выходит с зонтиком, когда в Москве идёт дождь. Это ложь. Панамец не надевает пальто, когда падает снег в Вашингтоне. Это ложь. Панамец ищет своё собственное решение. Он надеется, чтобы пришла новая Республика, и мы обнаруживаем её здесь сегодня, и мы это подтверждаем. …Мы продвинемся вперед! …Потому что, когда народ осуществляет процесс деколонизации, могут произойти две вещи: или нас колонизируют во всём, или они должны будут забрать свою колонизаторскую палатку. И они её заберут, господа! Они её заберут!»

Торрихос говорил о необходимости принятия Конституции. Законы более эффективны в то время, когда они более близки к человеку

В 1971 г. был подписан американо–панамский договор о Панамском канале, предусматривавший срок перехода канала под контроль Панамы. О переговорах с Соединенными Штатами о канале Торрихос писал: «Создание межокеанского канала есть общее дело между двумя суверенными нациями для того, чтобы служить мостом единения всем странам Земли, и блага, которые проистекают из этого великого дела, чтобы справедливо распределялись, в наиболее справедливой манере, между двумя нациями, которые сделали возможным его существование». Лишь панамцы, считал Торрихос, могут решить проблему канала.

Торрихос заявлял, обращаясь к панамскому народу: «Это революционное правительство руководствуется вашими собственными нуждами, законами истинного равноправия, которые создают в Панаме благоприятный сценарий, по которому весь мир может жить и по которому одни не эксплуатируют других. …Имейте это в виду и абсолютно будьте уверенны в этом. Мы не продадим родину, не подпишем никакого типа соглашения, не достигнем никакой договоренности за спиной интересов вас, панамцы. Вы можете быть уверены в том, что на наших переговорах с Североамериканскими Соединенными Штатами мы будем стоять на ногах, и никогда на коленях. Никогда!»

Выступая 15 марта 1973 г. в Совете Безопасности ООН, Торрихос сказал: «Панама составляет очень важную часть истории человечества». Речь шла о Панамском канале. «Панама исповедуется с этой высокой трибуны в том, что мы не можем принять экономическое закабаление одной страной другой, ни политического, культурного и экономического вмешательства, потому что это не более, чем неоколониализм…» Он говорил о том, что недра, земля принадлежат нации, народу.

Он был убеждён в том, что борьба, которую ведут народы третьего мира за обретение своей истинной политической и экономической независимости, составляет достойный пример для будущих поколений.

«Мир, который здесь сейчас представлен, мы просим, чтобы нас поддержал морально, т. к. борьба слабого выигрывается лишь тогда, когда есть моральная поддержка мирового мнения», — обратился Торрихос с трибуны ООН, заявив при этом: «…мы хотели сказать мировому мнению, …что мы никогда не были, что мы не являемся, никогда не будем ассоциативным государством, колонией или протекторатом, мы не хотим добавлять ещё одну звезду к знамени Соединенных Штатов».

Генерал Торрихос верил в то, что «сформированное народом» правительство не может потерпеть поражение. Но «ничего, абсолютно ничего, нельзя сделать реформой, которая идет сверху вниз, если народ не принимает её и не понимает её». «Нам нравится служить народу, мы хотели бы быть его вооруженной рукой, и испытываем к нему глубокое уважение», — говорил он. Но он понимал, что сам он может потерпеть поражение. «Я думаю, … — заявил однажды генерал, — что, если предложенный эксперимент потерпит поражение, потерпит поражение не Торрихос, потерпят поражение не полковники, не Главный Штаб, не этот состав правительства. Потерпит поражение последняя надежда Родины увидеть решенными её проблемы».

Но относился к этому спокойно: «…Кто посвящает себя устранению социальных несправедливостей, должен подумать об этом очень хорошо. Он должен убедить себя в том, что не умрет стариком в постели. Генерал Торрихос знает, что он не умрет от старости в постели. …Я знаю, что это предопределено, и это меня не волнует. То, что меня интересует, это то, что в тот день, когда это произойдет, другие поднимут знамя, поцелуют его и продолжат путь дальше».

«…Более приятно умереть, борясь за Родину, чем продолжать жить с угрызением совести, скрываясь в иностранной столице», — считал генерал.

В 1978 г. Торрихосом была создана Революционно–демократическая партия (социал–демократическая). С 1 октября 1979 г. начался процесс поэтапной передачи канала под юрисдикцию панамских властей (полностью должен был завершиться к 1 января 2000 г.) при сохранении за США права контроля над его «нейтралитетом». Президентом Панамы был избран Аристидес Ройо. В 1981 г. генерал Торрихос погиб в авиационной катастрофе. 30 июля 1982 г. Ройо был смещен с поста президента. В 1984 г. президентом Панамы стал Николас А. Барллет, представлявший Национальный демократический союз (6 политических партий), который получил большинство в Законодательной Ассамблее. После его вынужденной отставки президент Эрик Артуро Дельвалес (от Республиканской партии) объявил программу «Направления и цели развития Панамы» (76 млн. долларов в год — выплаты США за пользование каналом и 160 млн. в год за обслуживание американских военнослужащих — 10386 человек — на 14 военных базах). В 1987 г. «Национальный гражданский крестовый поход» потребовал отставки командующего армией генерала Норьеги (соратника генерала Торрихоса). Норьега был арестован и вывезен в США, где осужден по обвинению в наркоторговле.

В октябре 1983 г. войсками США была осуществлена оккупация острова Гренада (население — 110 тыс. человек) и свержение «марксистского» правительства Мориса Бишопа (206 человек убито и 2 тыс. арестовано).

Представитель США в ООН Дж. Кирпатрик в статье в «Вашингтон пост» в конце 1983 г. заявила:

«Пусть это звучит невыносимо старомодно, но налицо план создания коммунистической Центральной Америки. Этот план, если его претворить в жизнь, будет иметь серьезнейшие последствия для нашей безопасности и безопасности наших европейских союзников, для положения Израиля на международной арене и для несчастных народов Центральной Америки…»

Итак, во второй половине XX века (после победы кубинской революции) во многих странах Латинской Америке сложилась политическая ситуация (режимы военной диктатуры под контролем США), которая исключала возможность демократического пути становления их национального суверенитета.

Во второй своей книге «Испытание огнем. Критика оружия 2.» (1975 г.) Режи Дебре показывает как «последние пятнадцать лет» (60–70‑е годы) были «эпохой, в которую, так и не увидев Апокалипсиса, которого ожидали, Латинская Америка, однако, пережила больше, чем правительственные кризисы». Здесь он излагает три «истории» латиноамериканских революционных движений с целью проиллюстрировать, как в определенной стране и в определенный период начиналась вооруженная революция, «разрывая слепо плоть и кровь бойцов» и как она трагически закончилась.

Именно в этих странах, — Венесуэле, Гватемале, Уругвае, — при определенных обстоятельствах, было возможно избежать считавшийся неминуемым кризис «конца». Дебре «соприкоснулся» с этими процессами, не только имея возможность познакомиться со многими документами и участниками событий, но и сам побывал в некоторых местах в решающие моменты борьбы. Он берет на себя всю полноту ответственности за систематизацию фактов и их оценки. Свой трагический рассказ французский журналист предваряет словами: «Революционная борьба есть вещь серьёзная, которая стоит много пота и крови, поэтому воздадим ей, по меньшей мере, честь не трактовать её как «репортер», который вертится то в одну сторону, то в другую, усвоив некоторые правильно выверенные формулы, а представим её скрупулезно добросовестно, в смысле деталей, сложностей и оттенков, как некую реальность, для того, чтобы …помочь ей в медленном подъёме …по бесконечному склону Революции».

Венесуэла

Венесуэльская революция была на год старше, чем кубинская революция. Но, как считает Дебре, она не смогла пережить «детской болезни» и «умерла».

23 января 1958 года произошло вооруженное восстание, которое сбросило диктатуру Переса Хименеса, мобилизовав революционные силы и установив режим буржуазной демократии. Венесуэла была убежищем для высланных членов кубинского «Движения 26 июля». Здесь были собраны общественные пожертвования в помощь повстанцев в размере 1 миллион боливаров (250 тыс. долларов). В конце 1958 года военная хунта страны отправила на Кубу самолёт с оружием. Из Каракаса круглосуточно работало «Кубинское повстанческое радио».

Этот «симбиоз» двух стран родился ещё во времена Симона Боливара, который составил проект освобождения Кубы от испанского ига. Венесуэльцы–братья Мачадо основали кубинскую Народно–социалистическую партию (НСП), а кубинский писатель Алехо Карпентьер писал свои романы в Каракасе. Но и диктаторские режимы Хименеса и Батисты были братьями–близнецами. Свой первый визит после победы Фидель нанес в Каракас. В июне 1959 года была проведена совместная венесуэльско–кубинская высадка в Санто — Доминго против диктатора Трухильо (потерпевшая неудачу). Но после падения диктатур между двумя странами пролегла пропасть. Кубинская революция опередила венесуэльскую, а последняя остановилась на «государственном перевороте» и установлении «представительной» власти.

Дебре полагает, что «Венесуэла могла быть первой социалистической страной континента, если в 1958 году революционное руководство смогло бы продемонстрировать большую смелость, а не представило бы историческую инициативу Ромулу Бетанкуру, которая открыла дверь власти «неоколониальной» буржуазии.

«Если кубинская революция открыла в Латинской Америке новую эпоху антиимпериалистической борьбы, поставив на повестку дня борьбу за построение социализма, венесуэльская вооруженная борьба, которая началась в 1962 году, сделала эпоху внутри этой эпохи».

Венесуэльская революция поставила свой фундаментальный вопрос: может ли вооруженная борьба развиваться внутри рамок представительной демократии, против господствующего класса, который не ликвидировал общественные свободы и сохраняет, в одних случаях лучше, чем в других, конституционную легитимность.

Первые партизанские очаги в Венесуэле родились после кризиса 1962 года и забастовки транспортников в январе в горном штате Тачира как следствие усиливавшейся репрессивной политики режима. Кризис был не политический, а экономический и военный, он затронул только столицу и армию

Венесуэла — третий производитель и один из первых экспортеров нефти в мире, — получала половину североамериканских инвестиций в Латинской Америке. Она исторически, в случае национального революционного движения, вовлекала в игру жизненные интересы империализма и «поражала в самое сердце его систему геополитического господства». Кроме того, компартия задействовала весь свой политический вес в конфликте и направила в ФНО своих политических руководителей и бойцов, как в города, так и в горы. КПВ продемонстрировала способность завоевать политическую власть, но получила поддержку только от чилийской компартии.

Как свидетельствует Дебре, Эрнесто Гевара внимательно следил за событиями в Венесуэле. В марте 1965 года, после безрезультатной поездки в Пекин, где он пытался убедить китайское руководство в приоритетности задачи совместной борьбы против американского империализма, Че встретился с венесуэльской делегацией в Алжире. Во время разговора один из венесуэльских коммунистов похвастался, что партия имеет «под ружьём» 7 тысяч человек (в действительности, по мнению Дебре, было не больше 3 тысяч). Че предложил прибыть в Венесуэлу для принятия участия в борьбе («после завершения некоторых дел»). Но через год (1966 г.?) он отказался от предложенной высадки в Венесуэлу под предлогом, что борьба уже там началась, и в его присутствии нет необходимости. Как утверждает Дебре, Че не захотел «запрыгивать в поезд на ходу», так как считал своей миссией начинать там, где еще ничего не было, пролагать «новые пути для поезда, который должен начать свой путь из ещё не тронутых земель».

В сложившейся ситуации в революционном движении 1966–1967 годов «венесуэльская проблема» определила некоторые глубоко скрытые разногласия, которые «всколыхнули» изнутри латиноамериканское «левое» движение после победы кубинской революции. «За публичной дискуссией между Фиделем и руководством КПВ в тени оставался широкий континентальный спор, который уже продолжался годы, более или менее подпольно, и который достиг, таким образом, кульминационного и наиболее болезненного пункта. …В тот день 13 марта [1967 г.], мало, кто из слушателей на университетской лестнице в Гаване смогли услышать в голосе Фиделя эхо споров между «Папи» и Коллем, Че и Марио Монхе, но те, кто слушали в лагере Ньюкахуасу трансляцию речи по Радио Гавана, знали к кому это относится».[34]

То, что кризис по поводу Венесуэлы «взорвался столь шумно», было обязано тому, что на протяжении долгого времени венесуэльская революция была со стороны всего социалистического лагеря, в том числе и со стороны Кубы, «объектом» особого финансового и материального вложения. В определённое время Куба поставила на карту всё для ускорения венесуэльской революции. Вследствие обвинения со стороны правительства Бетанкура в выгрузке нескольких тонн оружия на венесуэльских берегах Куба в ноябре 1963 года была исключена из ОАГ и в феврале 1964 года была подвергнута тотальной блокаде. После того, как венесуэльское правительство арестовало двух кубинских «добровольцев» после неудачной высадки группы бойцов в марте 1967 года, кубинская делегация объявила на конференции ОЛАС в августе 1967 года о разрыве связи с КПВ и заявила о поддержке венесуэльской герильи.

«Погибшая революция всегда травмирована». Особые условия, в которых должна была развиваться венесуэльская революция, конкурируя с кубинской, сделали так, что с обеих сторон имели место «расплевывания». Память об этом, считает Дебре, не следует загонять в «бессознательное». И предлагает «предоставить слово фактам».

Прежде всего, он обращается к периодизации, отмечая, что после Ленина принято в истории и в политической практике обозначать любой процесс определенными этапами.

Так в гватемальской революции он выделяет три этапа:

— от начала 1962 до конца 1963 годов: этап начинается с зарождения повстанческой борьбы и завершается президентскими выборами в ноябре 1963 года, когда революционный авангард, отказавшийся от вооруженного выступления, оказался в изоляции и лишился поддержки широких масс;

— с 1964 по 1965 годы: этап репрессий и раскола в революционном руководстве, завершившегося разрывом с руководством КПВ;

— с 1966 до 1968 годы: последний этап вооруженной борьбы за власть, после которого она уже велась маргинальным и спорадическим образом без участия в национальной политике.

При этом Дебре отмечает, что кубинская революция щедро расточала свою солидарность партизанскому движению на протяжении всего этого периода до конца. «Если эти национальные авангарды терпели неудачу из–за отсутствия объективных и субъективных условий, и если политическая ситуация не являлась достаточно зрелой для появления сознательного и связанного с массами авангарда, ясно, что невозможно заменить их внешним авангардом, и ещё менее, если их ограниченные действия, локализованные в горах, происходят в отрыве от городского тыла».

Когда в Венесуэле в 1958–1962 годах сложилась «революционная ситуация», не было того политического руководства, которое могло бы этим воспользоваться. Когда такое руководство появилось, «революционная ситуация» исчезла, т. к. господствующий класс после падения диктатуры Переса Хименеса нашёл институционный выход из политического кризиса.

Иными словами, когда были даны объективные условия, не было субъективных, а когда появились субъективные, уже не было объективных. Дебре называет это «курьезной иронией истории», которая в Латинской Америке стала «исторической традицией».

Первый период (1962–1963) интересует Дебре, прежде всего, с точки зрения зарождения тех противоречий и конфликтов, которые окажутся решающими в последующие периоды. Шестидесятые годы в истории Венесуэлы — это история революции, которая не состоялась, так как на первом её этапе — это история незавершенного спора внутри КПВ. Как стало известным, замалчивание реального противоречия, уклонение от спора по этому поводу, вскоре обернулось внутренним кризисом, который разразился в венесуэльской компартии после 1964–1965 годов, как кризис отношения партии с её вооруженным авангардом. Этот кризис парализовал обе стороны. КПВ при подготовке IV съезда раскололась на две партии. В результате борьба приобрела импровизированный и безрассудный характер без достаточной координации и централизации.

Первое условие для победы восстания, напоминает Дебре, это превращение революционной партии в сплоченную армию, спаянную внутри единством концепции на верху и исполнительной дисциплиной внизу. «…Политическая борьба масс имеет тот смысл, которого индивидуальная мораль не знает». При этом он замечает, что в условиях усиливающихся репрессий утопично применение «ленинских» методов демократического централизма в спорах.

Он перечисляет имена известных руководителей КПВ и вооруженного сопротивления, арестованных в период 1963–1964 годов, упомянув сенсационный побег из тюрьмы на острове Такаригда в новогодные дни 1963 года Теодора Петкова (руководителя КПВ).[35] При этом он поясняет, что в этой ситуации руководство вооруженной борьбой и самой партии осуществляло «Бюро с улицы», т. е. случайные люди. Именно в этой неопределенности, «двусмысленности», руководства партии и революционных сил следует искать смысл кризиса. Это нашло свое воплощение и в характере ошибок венесуэльской революции.

Первая ошибка, по мнению Дебре, относится к определению характера революции. Главная «дефиниция» революции зависит от ответа на вопросы о том, каковы «друзья народа», каковы его враги, наконец, что есть народ, из каких социальных классов он состоит. Определение характера революции предполагает определение характера общественно–экономической формации, установление главного противоречия относительно вторичных противоречий. Это позволит определить этап революционного процесса, а также и объективно востребованные данным этапом социальные союзы. Смена главного противоречия определяет развитие этапов.

Но такой дискуссии никогда не было в Венесуэле.

Между тем, практически существовало три концепции революции.

Первая концепция трактовала революцию как национальную, антиимпериалистическую. Вторая — традиционная, принадлежавшая старому руководству КПВ, — как аграрную и антиимпериалистическую. Третья, — близкая новому поколению КПВ, — утверждала, что не может быть антиимпериалистической революции, которая не была бы в то же время антикапиталистической и социалистической и не была бы направляема с самого начала рабочим классом и его идеологией.

На самом деле эти три концепции представляли три фазы революционной борьбы.

«Но одно дело уметь теоретически определить движущие силы революции, а другое — узнать, каковы они были в прошедшем десятилетии, силы реальнодвижущие, которые эта революция придала действенным образом».

Дебре приводит три доказательства.

Первое: Углубляющийся характер революции приводит к постепенному сужению её «жизненного пространства» в обществе. «Социальная база революции редуцируется по мере того, как она переходит от первого тезиса ко второму и от второго к третьему».

Второе: Потеря в качестве, в результате расширения союзов, по мере того как национальное народное восстание трансформируется в вооруженную социалистическую революцию, не компенсируется завоеванием качества путем «рекрутирования» в городах или среди аграрного полупролетариата и бедного крестьянства в «сельские» партизанские отряды. «Продвижение мелкой и средней буржуазии к революции не сопровождается приближением революции к пролетарским и плебейским (маргиналы «кварталов», безработные, люмпены) движущим силам. Пролетаризация была только на бумаге, но она, вещь даже парадоксальная, соответствовала усиленному возвращению полуорганизованного пролетариата подпольных вооруженных акций».

Третье: Члены ВСНО (Вооруженные силы Национального освобождения) стали жертвами целей «социалистического интернационализма» или «диктатуры пролетариата» на первом этапе (1963 год) и не смогли перестроиться на другие формы борьбы на втором (1964–1966 годы). Поэтому они исчезли, истощившись, и на третьем этапе (к 1968 году) их уже не было. Они рассеялись по коридорам университета Каракаса или по подпольным квартирам для продолжения идеологической и литературной борьбы во имя социалистической и пролетарской революции. Их образ жизни и происхождение входили в противоречие с их пропагандистской деятельностью, но они находили в ней «психологический комфорт», «социальную правду» и свою «сферу общения».

«Для того чтобы революционный процесс завершился реально, а не формально, социально, а не теоретически, на своём последнем этапе определения как социалистической и пролетарской революции, важно, чтобы этот процесс имел физическое время для того, чтобы пройти предыдущие этапы, использовал свои внутренние противоречия, для того, чтобы он смог диалектически породить, сам по себе, и, не считаясь ни с чем, кроме собственных сил, свою собственную избыточность. Более того, для того, чтобы этап кульминации был естественным результатом внутреннего перероста, необходимо, чтобы фаза роста этого процесса могла развиваться нормально».

Венесуэльская революция должна была быть националистической и демократической, но не смогла стать ею, так как была вовлечена во «вращающее и вихревое движение», которое навязало всем политическим силам континента «историческую неизбежность [центрифугу]» быть похожей на кубинскую революцию.

Обострение классовых противоречий стало таковым, что «демобуржуазная» национальная революция не могла реализоваться как национальная, не став интернациональной, и как «демобуржуазная», не став социалистической. «Невозможно порвать с иностранным монополистическим капитализмом для обеспечения национальной независимости без того, чтобы не порвать в короткий срок с национальным капитализмом потому, что это есть обрезание пуповины, которая соединяет второй с первым как источник жизни».

Шестидесятые годы были на всем континенте годами «глубокого разрыва социальной и политической ткани». «Это были годы расколов, фракционных разрывов; но также, по той же причине, годы укрепления и изменения позиций, как если бы все формы общественного сознания и классовой позиции во взаимосвязи друг с другом были вброшены в действие какого–то химического проявителя… Этим неумолимым проявителем была кубинская социалистическая революция, которая перевернула весь тот спящий и упорядоченный мир».

Дебре утверждает, что кубинская революция принесла с собой «послание антиимпериалистического единства», которое явилось «душой» Второй Гаванской Декларации. Но это послание стало поводом разделения, «насильственного отделения доброкачественного революционного зерна от реформистского сора».

Таково следствие любой политической революции на её периферии в любую эпоху, считает он. Таково было следствие русской большевистской революции в Европе, во всем мировом рабочем движении, во II Интернационале и социал–демократии 20‑х годов.

В революционном движении есть противоречивая двойственность. Революция консолидирует, но она же и ослабляет. Перегруппируя одних, она отталкивает других. Диалектика здесь в том, что одно является условием другого. Но, тем не менее, это — одно «двойное» движение, два его «аспекта», а не два различных движения. Таковы последствия национальной революции, выходящей за свои национальные границы.

«Отправляясь от своего эпицентра, некая сейсмическая волна, вызванная в международной сфере некоей радикальной национальной революцией, возбуждает в исторически более предрасположенных и чувствительных недавно сформировавшихся странах серию складываний и разломов, обвалов и трещин».

Поляризация сил, которую провоцирует вокруг себя радикальная революция, есть политическая и идеологическая поляризация, не обязательно сопровождаемая похожей или параллельной поляризацией социальных сил, особенно говоря о крестьянских массах. «Политизированные» и «идеологизированные» слои поляризуются быстрее, чем глубокие, политически более отсталые слои, намного менее чувствительные к идеологическим давлениям и к отзвукам внешних событий.

Этим Дебре объясняет, почему в Венесуэле буржуазия, ставшая на сторону революции, после кубинской революции сразу же перешла на сторону империалистической и олигархической реакции. Революция перешла к студенческой молодежи и к городской мелкой буржуазии, и в определенный критический момент захватила маргинальные слои городских окраин, но не смогла установить связи ни с крестьянством, ни с организованным рабочим классом. Таковы последствия «послекубинской диалектики». Куба заставила резко перейти латиноамериканскую классовую борьбу на высокий уровень, к которому эксплуатируемые классы и их авангарды не были готовы. «Те венесуэльцы, кто испытал на себе это, заплатили за это дорого».

Второй ошибкой Дебре считает то, что, несмотря на то, что эта «двусмысленность» классового характера революции обнаруживается лишь позже, «двусмысленность» того, что нужно понимать под «вооруженной борьбой» или «революционной войной», проявляется значительно раньше.

Обе ошибки были связаны между собой.

IV Пленум ЦК КПВ в декабре 1962 года принял решение о линии «вооруженного пути», но все руководители (и противники этого пути) остались на своих постах. Это было тревожным явлением, которое отразилось и на участниках «революционной войны». В результате «вооруженная борьба» имела три разных значения:

1) Речь шла о «конспиративной» работе внутри армии, о подготовке «прогрессивных» и «националистических» армейских офицеров к «военному перевороту». Эта тенденция называлась «путчистской».

2) Для других это была идея о необходимости социальной базы революции в городах, о создании ТБС («Тактических боевых союзов»). Эта тенденция получила название «городского террора».

3) Для меньшинства руководителей речь шла о превращении партизанских фронтов в горах в ось стратегического наращивания революционных сил. Эта тенденция называлась «партизанской» или «фокистской».

В 1962 году эти формы и концепции борьбы переплетались и развивались параллельно: первый партизанский отряд в горах, восстание в армии, операции городской герильи («гольписты» и «повстанцы»). Ни одна из форм не была главенствующей. Однако они были изолированы друг от друга. Для того чтобы была возможна координация между этими «крыльями» движения, должно было быть ясное подчинение между ними и внутри совместного плана. Отсутствие такого плана привело к распылению сил и не использованию их в полной мере. «Нет боя, выигранного заранее, но бой, данный в полсилы, есть бой, проигранный до того, как начаться».

Дебре отмечает: «Эта венесуэльская революция, в прошедшее десятилетие, оставила как участникам, так и свидетелям, горькое ощущение чего–то незавершенного, неполного процесса, утерянной возможности как прерванная, едва начавшаяся фраза, оставшаяся без заключения, так что всегда хочется спросить, что она хотела сказать. Любое поражение революции дорогостояще и жестоко…Поражение венесуэльской революции …оставило своих участников, как и исследователей в замешательстве и сомнении».

КПВ и «МИР» («Движение вооруженного сопротивления») пришли к выборам 1963 года со всеми своими противоречиями, не прекращая вооруженной борьбы, и абсолютно неготовыми к электоральной борьбе. Компартия на переговорах с другими партиями по созданию «широкого фронта» (против кандидата в президенты Бетанкура) придерживала «резервную карту» возможного военного переворота, который должен был вызвать всеобщую забастовку, поддержанную партизанскими отрядами. Однако для этого не было проведено предварительной координации и необходимой разъяснительной работы. Поэтому нормальное развитие «электорального процесса», которым не смогли воспользоваться революционеры, произвело впечатление «электрического шока».

«Стремясь обмануть всех, революционное руководство обмануло само себя… Члены партии пришли в себя от бредового сна, рожденного образами Октябрьского восстания и Сьерры — Маэстры».

Фидель Кастро накануне президентских выборов при встрече в Гаване предупреждал руководителей венесуэльской компартии: «Вы, венесуэльцы, имеете два преимущества перед нами: первое — массовое движение в городах и повстанческую среду в Каракасе, а с другой стороны, — активные симпатии среди значительной части вооруженных сил. Эти два преимущества, которые мы никогда не имели, обернутся против вас и воспрепятствуют развитию революционной войны».

Этот «парадокс», пишет Дебре, может служить эпилогом к первому этапу и прологом ко второму.

Характеризуя второй период (1964–1965), Дебре замечает: «Национальные кризисы предполагают, а политические партии располагают». Он пишет о том, что «первые имеют пагубную привычку избавляться от тех, кто не воспользовался ими в нужный момент». Когда данный социальный кризис не может заставить политических руководителей принять от него «предложения», то он «внедряется как крот» внутрь самих партий, разобщая и подрывая их. «Нет спада общего движения без кризиса революционной организации. И нет кризиса революционной организации без потери авторитета революционных руководителей. Прежде чем превратиться в военное отступление, внутренний политический кризис начинает принимать форму морального недуга. …Сейчас, увидев ясно, что власть уже не находится под прицелом винтовки и револьвера, мускулы ослабевают и силы резко растлеваются».

Всегда существует опасность вооружить членов партии в момент энтузиазма без идеологической и политической подготовки. Недостаточность основательной политической подготовки, предварительной объяснительной кампании и, самое главное, точной информации, вовремя направленной руководителями на нижние уровни, без бахвальства и дешевой пропаганды, делают ещё более опасным этот внезапный крах надежд. Многие члены партии уходили в горы с убеждением в том, что через шесть месяцев они как герои пройдут по улицам городов. Поэтому, когда они увидели разрушающимися эти волшебные политические сказки, они потеряли веру в самих себя. «Деморализация для бойца это — то же самое, что демобилизация».

«Боец, даже вооруженный современным оружием, — безоружный человек из–за своей аполитичности». В Венесуэльской герильи расстреливали людей, которые хотели вернуться домой, это приводило к самоубийствам. Отсутствие внутреннего единства опаснее внешней угрозы. «Нет осажденных крепостей, какое бы ни было материальное превосходство атакующих, которая не была бы взята, или защищена, — изнутри».

Так происходит в периоды спада. Авангард оказался в изоляции, не только потому, что остался на тех же позициях, а потому что массы, которые его окружали и защищали вчера, сегодня отступили и оставили его без прикрытия, более подвергнутым, чем раньше репрессивным ударам.

Кризис имел и нечто положительное, он сделал очевидным точку пересечения «конъюнктуры», которая могла бы быть обозначена так: «путь, который ведет к революционному контролю политической власти, проходит по пути политического контроля самого революционного инструмента».

Дебре утверждает, что в Венесуэле именно коммунисты начали войну.

В период спада или стабилизации классовой борьбы, борьба против классового врага объективно переходит в борьбу против фальшивых друзей в самом этом классе и против оппортунизма или ревизионизма в самих политических организациях. Иначе говоря, внутренняя идеологическая и политическая борьба выходит на первый план. В период подъема наоборот, борьба против оппортунизма переходит в борьбу против классового врага, политическая или военная борьба оставляет на втором плане внутреннюю идеологическую борьбу.

В начале 1964 года всем было ясно, что «этот тупик не имеет выхода», но не все были согласны в объяснении причин, которые привели к этому. Для подавляющего большинства поражение носило преходящий и тактический характер. Речь шла о концепции «продленной войны»: «отступление с поля боя для укрепления партизанских отрядов» [по аналогии с «Большим походом» после поражения восстания в Шанхае]. Но для других поражение носило стратегический характер и проявило отсутствие единства самого вооруженного пути. Первая, «левацкая», концепция возобладала. Даже VI Пленум ЦК поддержал её. Были реорганизованы ВСНО, преобразованы партизанские «фронты», но они продолжали нести большие небоевые потери. Новый секретарь ЦК Теодор Петков был вскоре арестован.

Но, при «переодевании» классовой борьбы в вооруженную борьбу, любая потеря политической инициативы приводит к потере военной инициативы.

В 1964–1965 годах военная инициатива перешла к правительству. В январе 1964 года были проведены аресты в столице и в регионах, в том числе и руководителей КПВ. Были уничтожены партизанские «фронты», убито около 80 членов партии. К декабрю 1965 года число арестованных превысило 1500 человек. Это был сильный удар по концепции «Долгого марша». VII Пленум ЦК в апреле 1965 года, по инициативе Дугласа Браво, принял резолюцию «демократического мира».

Это привело к расколу в руководстве и в партии. КПВ публично отреклась от вооруженной борьбы. Произошло размежевание «центра» и «правых» от «левых», «правые» тяготели к городской подпольной борьбе, «левые» — к «сельской» вооруженной борьбе. Кризис достиг апогея в ноябре–декабре 1965 года. Образовалось два центра руководства: «Бюро Сан Карлоса» и «Бюро улицы». Первые исключили из партии вторых как «анархоавантюристов», но не получили поддержки большинства членов партии. Этот раскол на долгие месяцы парализовал деятельность ВСНО и на первый план вооруженной борьбы выдвигает «МИР».

Третий период (1966–19680) Дебре называет «восстановлением утерянного».

Прежде всего, он ставит «диагноз» и предлагает «проект лечения»: «Кризис революционного движения, прежде всего, есть кризис руководства». С этой точки зрения причины «маразма» являются внешними, а не внутренними для партизанского движения.

Он приводит Общую Декларацию Первой конференции ОЛАС от 10 января 1967 года, в которой говорилось о том, что во многих странах особые условия «деревни», благоприятная «топография» и потенциально революционная социальная база делают герилью основной формой вооруженной борьбы, великолепной школой подготовки революционеров и их признанного авангарда. Согласно этой декларации партизанские фронты «прозябали» и пришли в упадок из–за того, что не воевали, а не воевали потому, что политическое руководство, которому они подчинялись, подавляли их снабженческим, политическим и военным «удушением». «Речь шла о том, чтобы вытащить вооруженную борьбу из этой запутанной и нездоровой атмосферы, в которой до сих пор она находилась погруженной, наполненная ложью, ловушками, полуправдой, хвастовством и преувеличениями, как политическими, так и военными».

Далее, оценивая последствия «июльской высадки» 1966 года, Дебре отмечает то, что отклик кризиса и жестокие удары репрессий лишь воодушевили и ускорили подготовку к событию, скромному по своим размерам, но важному по своим долгосрочным последствиям и символическому по своим целям. «Для карибской истории существует традиция: все освободительные движения региона прибегают к высадкам, более или менее демонстративным и эффективным, людей различных национальностей из соседних стран для того, чтобы начать свои операции национального освобождения». Он приводит многочисленные примеры из истории XIX и XX веков, включая высадку с «Гранмы».

В данном случае речь идет о высадке под командованием Любена Петкова (младшего брата Теодора Петкова) на побережье венесуэльской провинции Фалкон 24 июля 1966 года в сопровождении 14 добровольцев–кубинцев, «экспертов по партизанской борьбе». В начале операция развивалась без «инцидентов». В то время в Венесуэле было четыре партизанских «фронта» разной численности и активности. Через месяц марша высадившийся отряд присоединился к партизанской «колонне», действовавшей в регионе Фалкон. Дуглас Браво, которого высадка отряда застигла врасплох, и который полагал, что с группой высадился Че, с которым была об этом ранняя договоренность, немедленно отправился в горы и возглавил «колонну». Эта «колонна», насчитывавшая 85 человек, представляла собой лучший на то время партизанский отряд, по вооружению и боевому духу. В это время в Каракасе действовал отряд городской герильи.

Дуглас Браво и Любен Петков возглавили новое руководство вооруженной борьбой. Успешно была осуществлена операция по отправке на судне 40 человек за границу для пополнения вооружения и их благополучное возвращение. Была проведена объединительная конференция («Генеральная ассамблея»), создано «командование» (Политбюро) новой партии ПВР (Партия венесуэльской революции), объединившее городскую и «горную» герилью. Была создана постоянная центральная «база» с радиостанцией.

Дебре считает, что «это были амбициозные, но абсурдные проекты». За ними скрывался старый и известный «дефект»: несогласованность между искомыми целями и реально располагаемыми средствами, между теоретическими намерениями и практическими возможностями. Это противоречие в течение двух–трех лет обострится, в «обратно пропорциональном» отношении, между тем, что говорится, и тем, что делается, между тем, что есть и тем, что хочется.

И на деле развенчание этих планов и надежд не задержалось осуществиться. 24 января 1967 года войска неожиданно окружили центр руководства. Партизанский отряд был рассеян, не оказав сопротивления, некоторые были убиты, большинство разбежалось по окрестностям, рация попала в руки армии. После долгих перипетий оставшиеся в живых были найдены группой городской герильи и вывезены на грузовиках в горы, где соединились с центральным отрядом. Но вера в руководство была подорвана. Другим событием, серьезно повлиявшим на оперативную способность отряда, была потеря взвода в 25 человек из–за невозможности установить с ним связь в течение почти года. В марте отряд, сократившийся до 50 человек, был разделен на два отряда, и было принято решение установить контакт с Кубой, что было поручено Дугласу Браво.

В это время совпали различные противоречия кризиса. В конечном счете, отряд, который год назад насчитывал почти 100 человек, представлял в декабре 1967 года 14 человек, деморализованных, раздетых, недисциплинированных, подавленных. Самопожертвование и мужество Любена Петкова не годились ни на что. Решающий год прошел без значительных военных столкновений и закончился бесславно. И еще одна деталь: партизанский отряд не пополнился крестьянскими рекрутами, которые, иногда присоединяясь к отряду, не задерживались в нем.

По поводу «городского тыла» Дебре утверждает, что история городских ВСНО в тот год была более или менее повторением истории партизанского отряда, только более драматичной и кровавой. С марта 1967 года аппарат городской герильи начал быстро распадаться. Городская герилья в большей степени зависит от политической конъюнктуры. Первые отряды городской герильи появились на волне революционной поддержки масс, но в 1966 году эта волна начала спадать, и они пошли «против течения» с соответствующим последствиями, оказавшись, в конце концов, на «нищих» окраинах города.

Стихийное восстание масс (период 1963–1965 годов) превратилось в политически опасный милитаристский проект («тупик без выхода»), представлявшийся выходом из изоляции, но приведшим к полной изоляции. Массам каждый раз было трудно понять смысл проводимых акций. А революционерам было невозможно объяснить массам их политические цели. Правительственная пропаганда противопоставляла правительственный «терроризм» терроризму «левых». «Таким образом, — заключает Дебре, — революционеры готовят себе могилу. Все мы смертные, а революционеры намного больше, чем другие. Поражение, которое будит и потрясает массы, плодотворно. Плохо то, что этот тип поражения усыпляет и делает бесчувственными, и массы теряют привычку различать между революционными массами и репрессивным насилием».

Фидель Кастро в 1967 году (после убийства брата министра иностранных дел Венесуэлы И. Борхеса, которое было совершено городскими партизанами) предупреждал: «Нашим критерием является то, что революционеры должны избегать методов, которые могут служить инструментом врагу. …Революционер должен избегать тех методов, которые подобны методам репрессивной полиции».

В апреле VIII Пленум ЦК КПВ официально осудил вооруженную борьбы и заявил об участии партии в президентских выборах в ноябре 1968 года. Дуглас Браво был исключен из ЦК и из партии. Полиция уничтожила (при помощи провокатора) руководителей городской герильи, которая фактически была разгромлена.

В это время активизируются «МИР» и партизанский «Фронт Бачильера».

«Нет худа без добра», — пишет Дебре. После убийства Борхеса в страну из–за границы вернулись многие руководители «МИР» для того, чтобы возглавить городскую герилью. Они высадились на побережье штата Миранда, 8 человек под руководством Моисеса Молейро. Среди них были 4 кубинца, один из которых был убит, другой утонул, двое были схвачены и затем убиты полицией. Правительство Венесуэлы заявило об иностранном вторжении. Фидель отрицал, что кубинцы принадлежали к Вооруженным силам. Остальные четверо через двадцать дней добрались до гор Бачильера и присоединились к партизанскому отряду, который насчитывал уже только 14 человек (из 80-ти), остальные вымерли от голода и болезней. Но после этого ничего не произошло.

Причинами этого были не только отсутствие поддержки со стороны крестьян, но и применение венесуэльской армией необычной тактики — «новое окружение» — постоянное расположение войск вокруг локализованного партизанского «очага» с постоянным патрулированием дорог и предгорий. При этом никакие контрмеры со стороны партизан не имели успеха. В этих условиях руководством «МИР» было принято решение объединить два подчиненных ему партизанских «фронта».

Анализируя стратегию «двух факторов», которая потерпела поражение, Дебре обращает внимание на то, что объединение в декабре 1967 года двух партизанских отрядов, лишенных единого руководства и единого плана, привело к тому, что партизаны почувствовали себя преданными. Партийное руководство КПВ (Дуглас Браво) было заинтересовано в политике: «разделяй и властвуй», управляя из города разрозненными отрядами без связи и координации между ними, контролируя снабжение, информацию, ресурсы и пр. Тем самым партия сохраняла свою власть над герильей и использовала её в своих политических целях во время переговоров со своими «друзьями» и врагами.

Другие считали, что центр герильи должен находиться в городе (столице), где проходят «первые линии защиты герильи», где решается ее «политическая судьба». Ситуация в стране изменилась: 70 % крестьянства уходит в большие города, в деревне остаются самые отсталые и лишенные классового сознания. Поэтому герилья должна покинуть безлюдные районы, куда даже не посылаются войска из–за их экономической незначительности, там нет ни врагов, ни рекрутов. В таких условиях разделение неизбежно, так как невозможно прокормить отряд в 80 человек.

Выдвигается формула: «комбинирование стратегической централизации и тактической автономии». Но проблема заключалась в том, как эту идею воплотить. В Венесуэле никто не сомневался, что эта комбинация недостижима, да и не все были согласны с тем, что нужна централизация. Другим негативным фактором было отсутствие единства общепризнанного штаба. В действительности не совпадали «тактическое движение» и «стратегическая необходимость». Планирования было больше, чем исполнения, разобщенности больше, чем централизации.

В марте 1968 года в горах Эль Алейяр произошёл окончательный раскол между группой Любена Петкова (22 человека, из них 9 кубинцев) и отрядом в 30 человек, который отказался возглавить Дуглас Браво. Венесуэльская герилья не имела бесспорного и достойного руководителя, что предопределило ее раскол и трудности. Имело место разногласие между сторонниками стратегии «широкого театра операций» (Дуглас Браво) и сторонниками тактики «партизанской зоны» (Любен Петков). Первые были за расширение социальной и политической базы борьбы путем революционного призыва к массам. Другие — за укрепление герильи на определенной территории, где нужно устанавливать свою власть, как базы для будущего.

Первое направление вело к широкой политической работе путем вооруженной пропаганды, но без определенной цели, второе — к активной военной работе как основе политической консолидации. Партизаны не понимали тактики «руководства». Они не понимали, почему Дуглас Браво, столь превозносивший тактику партизанской войны, в течение всего времени (с 1964 по 1966 годы) находился вне герильи, с очевидной целью заполучить руководство партией.

Впервые Дуглас Браво сделал набросок концепции «комбинированного восстания» в октябре 1965 года, которая представляла собой синтез «городского восстания» (по модели советского «Октября») и сельской герильи (китайская модель), выбирая из каждой модели лучшее и учитывая специфические венесуэльские условия. Однако Браво отдавал предпочтение сельской герильи как наиболее организованной. Но на практике руководство ВСНО придерживалось другой линии, отводя второстепенное место сельской герильи.

Между тем, полагает Дебре, «политическое подсознание» венесуэльских революционеров, сформировавшееся на основе их юношеского опыта, наложило свой отпечаток на их «вхождение в мир активной истории». Поэтому их «программа», их последующая политическая жизнь, была попыткой воспроизвести, «реанимировать свои предпочтения, игнорируя данный момент, продолжить воображаемую модель и навязать её остальным как настоятельную норму организации».

В Латинской Америке такой пример «галлюцинации» представлял Дуглас Браво (и КПВ). Тактика сохранения сил ФНО как фактора психологического давления на правительство при определенных преимуществах имеет «особый пункт» — фактор времени. «Невозможно неограниченно быть и ничего не делать, присутствовать, не действуя. Слова истощаются также быстро, как и люди». Доверие исчезает окончательно через несколько лет, так что скажут: «его уже не принимают всерьез».

Дебре неуважительно отзывается о лозунге «продолжительной войны»: «определенно эта болтовня рискует обернуться против неё самой, в день «Д» решающего столкновения с соперничавшими и объединенными силами, предполагая, что событие произойдет в той ожидаемой форме, носители «революционных» лозунгов не будут иметь больше способности для переговоров и маневра, чем те, кто представляет реальные силы, которые сумели накопить предварительно».

Он описывает «последние шаги смертельно раненной герильи» (1968–1969).

Разделение герильи в марте произошло в очень неблагоприятный момент — год президентских выборов, когда произошла перестановка политических сил. Тогда было вполне вероятно вмешательство вооруженных сил. Сокращались резервы и опорные базы герильи. Таким образом, герилья могла рассчитывать на свои собственные вооруженные силы для того, чтобы быть политически необходимой, и, если должна была демонстрировать продвижение, вынуждена была передвигаться «на своих двух ногах». «По иронии судьбы, период, который вначале казался «концом начала», все ещё не закончился, когда начался уже тот, который можно было назвать «началом конца».

Так что же произошло после разрыва двух вооруженных групп?

Дуглас Браво в марте присоединился к отряду и провел перегруппировку сил, отдав приоритет «массовой работе». Он разделил отряд на маленькие группы, которые сразу же понесли большие потери в военных столкновениях. Он вернулся в город. Партизанский отряд продолжал военные действия до конца 1968 года.

Другой отряд (Любена Петкова) не был столь удачлив. Здесь не было единого руководства. Кубинцы подчинялись своему командиру, который, как иностранец, не мог возглавить отряд. Это сказалось и на дисциплине, политической и снабженческой поддержке отряда со стороны городского тыла (и партии).

На выборах КПВ получила всего 100 тысяч голосов (из 4, 4 млн. голосовавших).

Год 1969 был годом «умиротворения» и партизанских «послесловий». Многие руководители КПВ были выпущены на свободу (Теодор Петков и другие). Руководство «МИР» продолжило переговоры. Многие партизанские руководители с разрешения правительства выехали из страны. Но руководство ВСНО выдвинуло правительству неприемлемый ультиматум, (который был отвергнут), и сохранило ставку на вооруженную борьбу. Но в горах оставалось не более 30 человек, которые имели большие трудности со снабжением. Городские партизаны избегали столкновений с противником. Небольшие экспроприационные операции имели большие жертвы. Испытывался недостаток в информации, транспорте, укрытиях. Для «МИР» это был год разногласий и дискуссий. Военный аппарат (Карлос Бетанкур) отделился от политического аппарата. Моисес Молейро вынужден был покинуть страну. Бетанкур и Браво сделали заявление о совместных действиях. Как следствие этого в «МИР» произошел раскол, и появилось новое направление («Революционная организация»).

В заключение Дебре делает следующие выводы:

За десять лет вооруженной борьбы венесуэльское общество получило репрессивный гипертрофированный и вездесущий аппарат, «холодного монстра», который продвигался вперед полученным импульсом. Эта жестокая организация функционировала, однако, с достаточной хитростью. Когда «восстание» осталось лишь на словах, репрессии стали лишь «административными»: «если нет атаки, то нет и контратаки». «Наоборот, когда намечается истинная революционная опасность, прощай Кодекс, судьи и habeas corpus…».

Он отмечает, что при неустойчивом равновесии случайности переходят неощутимо из политической сферы в событийную сферу. В этом есть преимущества для обеих сторон. Репрессивные силы, таким образом, имеют возможность требовать финансирования и вооружения в ходе «антиповстанческой» борьбы, армия имеет полигон для антипартизанских манёвров и тренировок, политическая реакция имеет предлог говорить о «вооруженном восстании» и «кастрокоммунизме»; местные власти «вовлеченных» районов могут подавлять любое сопротивление крестьян, объясняя его «хорошо известными мятежными действиями». Тем не менее, политическое руководство революционным движением заинтересовано свернуть эти остатки повстанческой активности, которая поддерживается на «слабом огне», обеспечивающем «жизненный минимум», «дальше от того, чтобы они исчезли окончательно, но ближе к тому, чтобы они избегали серьезного риска». К несчастью иногда происходит так, что эта взаимная терпимость имеет свои превратности и промахи, включая дипломатию «исключительных случаев». Если какая–нибудь вооруженная группа нарушает правила игры, она выключается из игры. «Также как в международной сфере мирное сосуществование лишь благоприятствует тем, кто не хочет ставить под угрозу status quo. Остальные ликвидируются, исключения лишь подтверждает правило».

Для господствующих классов во власти эти очаги «нелегальной агитации» не представляют уже очагов серьезной угрозы «заразы или эпидемии». Дебре отмечает, что в период 1969–1970 годов в Каракасе вне революционных организаций появились отдельные «экспартизаны», «человеческие останки кораблекрушения, выжившие после революционного отступления», неспособные к адаптации и нормальной жизни в обществе, где для них не было места. Эту «странную социальную категорию» Дебре называет «люмпенреволюционерами».

«Революция, которой на самом деле не было, привыкшая жить в прошлом не по собственным средствам и, отвыкнув считаться со своими собственными силами, благодаря чрезмерным воздаяниям «братских» стран и партий, …остается неизбежно на берегу после определенного отлива этого особого типа вклада»: «активисты без постов, безработные самураи, эксповстанцы без употребления, но чья жизнеспособность и чьи личные потребности не исчезли в то же время, что и революционная волна».

Для Дебре ясно, что классовая борьба в Венесуэле не исчезла из–за того, что мало–помалу исчезли некоторые средства ведения вооруженной борьбы. Он полагает неправомерным узко подменять широкую вооруженную борьбу в национальном масштабе действиями отдельных партизанских отрядов в отдаленных регионах страны, которые, в конце концов, рассеялись на маленькие группки в горах. Это не значит, что классовая борьба не ведется вне партизанского «очага», в профсоюзной и политической борьбе. Но попытки воссоздать партизанские отряды в 1970 году не имели успеха.

В международном освещении «мировая революция обанкротилась в национальных границах», замечает Дебре.

Дуглас Браво сделал публичное заявление в том духе, что кубинская революция несла ответственность за эти «трудности» партизанского движения. Полностью погрузившись во внутреннее экономическое строительство и оказавшись «пленницей международного ревизионизма», она бросила на произвол судьбы латиноамериканскую революцию.

В своем письме, озаглавленном: «Куба: тактическая или стратегическая поправка», Дуглас Браво писал: «Мы должны поставить вопрос: если Куба начала бы борьбу в большом масштабе, объединив свои силы с партизанским движением в Латинской Америке, спровоцировало бы это вторжение на Кубу со стороны Соединенных штатов, союзников олигархов Америки, и было бы повержено кубинское правительство? Нет, мы так не думаем, но, если бы так и было, мы уверены в том, что потеря кубинской территории в таких особых условиях борьбы, рассматриваемой с этой точки зрения, имела бы своими последствиями то, что лучшие кубинские силы, лучшие войска, лучшие руководители, их лучшие усилия рассеялись бы по остальной Америке для усиления борьбы, и уже не шла бы речь о борьбе за частную цель как кубинская революция, независимо от факта потери части территории, завоеванной народными вооруженными силами».

«Это вынуждает умереть от смеха тех, кто знает кое–что о развитии событий, но это повторяется всерьез журналистами, пользующимися доверием, — пишет по этому поводу Дебре. — …Известно, что такое государство как Куба не может публично демонстрировать свои акты революционной солидарности, которые на дипломатическом языке называются «интервенциями» или «международным вмешательством». То же самое — Компартия Кубы».

В связи с этим он замечает, что «излюбленным дефектом» венесуэльской революции была разница между «словами и вещами», между политической формой и военным содержанием, между внешней пропагандой и внутренними оперативными возможностями. «Шизофрения как форма организации, последняя фаза индивидуальной мании величия». В результате из 16 руководителей ВСНО (1966 год) 4 были убиты, 2 арестованы, один предал, 8 покинули организацию из–за разногласий. Один только остался на свободе и на своем посту «главнокомандующего» — Дуглас Браво.

Однако Дебре сохраняет веру, исходя из того, что «ни одно общество не ставит больше проблем, чем может разрешить». «Годы проходят быстро для тех, для кого они проходят, ничему не научив». Если шестидесятые годы не дали решения революционной проблемы, то они ещё меньше должны были её ставить, — рассуждает Дебре. «Но надо быть острожным, история имеет лучшую память, чем люди. Потому что она не забывает так быстро, как мы, вопросы, которые остались без ответа; и когда она не получает удовлетворения, хранит в себе до времени… Будущее для нас сохраняет, без сомнения, хорошие сюрпризы, порождённые этим уже прошлым противоречием».

Но одно точно установлено, продолжает Дебре. «Революционное насилие не имеет шанса на конечную победу в либеральной республике, где всеобщее избирательное право и нормальная политическая жизнь регулируют и отвлекают энергию масс. Таков был урок общего интереса этой особой истории».

Другим таким же трагическим уроком истории явилось поражение революционного движения «Тупамарос» в Уругвае.

Уругвай

Анализ поражения уругвайской городской герильи «тупамарос» Режи Дебре начинает словами: «Красивое и глупое подобие, которое рисует тупамарос как мировых чемпионов герильи всех типов, потеряло свой блеск. Определенно, было бы легкомысленным желать перечислить количество потерь, испытанных ДНО — тупамарос, опустошенного, как и другие, неожиданной бурей, которая за несколько месяцев опустошила всю страну, разрушила полностью стены либерального фасада, уже достаточно потресковавшиеся, дряхлой уругвайской демократии, не пропустив ни одной из народных организаций».

14 апреля 1972 года «разверзся каскад убийств и потерь», который завершился символически взятием Радиостанции «Сендико» 1 сентября. Это не только разорвало «публичный модный плакат», но завершило процесс разрушения материальной инфраструктуры, на восстановление которой потребуются годы, «оборонительным отступлением» организации, которая имела в своей программе серию последовательных военных атак больших масштабов. Движение «тупамарос» возрождалось из внушительного и массового поражения, наиболее серьезного за десять лет со времени его появления.

Но очевидность этого неопровержимого факта «не помешает нам увидеть леса», считает Дебре. Легкомысленно было бы принимать поражение за окончательный разгром. Еще слишком рано отвечать на столь «деликатные вопросы». Практика покажет будущее Движения: «За полученные уроки надо дорого платить». Тупамарос будут благодарны опыту 1972‑го года, если сделают выводы из этих уроков. «Захоронение мифа всегда благоприятно, как и возвращение к реальности — великолепная отправная точка для тех, кто хочет изменить ее… Фальшивые друзья уходят, но вместе с ними уходят и фальшивые идеи».

«Столь же нелепым, как был их «фокизм» вчера, может стать их «марксизм–ленинизм» завтра». Важно не соответствие догмам, а творческая адаптация теории к исторически определенной ситуации. Несмотря на ортодоксальность, будущую определенность этой организации можно ожидать по мере того, как они смогут применить научный марксизм к специфическим характеристикам своей страны и связать с конкретной практикой своих собственных методов. «Что явилось лучшим из их прошлой деятельности, — это способность осветить свою политику и идеологию национальными формами и содержанием».

«Но бесполезно обманывать себя», — пишет Дебре.

Политическое поражение всегда ставит вопрос: было ли оно результатом поражения генеральной политической линии или результатом приложения её на практике. Опыт вооруженной борьбы тупамарос в «мирном» Уругвае имел положительное значение. Они показали «модель», которая не может служить «проводником», ни должным примером, ни организационным принципом. Необходимо учиться на уроках тупамарос. «Теоретическая концепция есть продукт и итог определенной аккумуляции практики». «Поражения бывают всегда более чистыми, чем победы, но история, которая включает одни и другие, не может освещаться наполовину, не будучи искаженной и вывихнутой».

Дебре восстанавливает хронику событий в Уругвае.

Первый период: сентябрь 1971 — сентябрь 1972.

6 сентября 1971 года, без шума и единого выстрела, 105 тупамарос бежали из центральной тюрьмы Пунта Карретас в Монтевидео через прорытый тридцатиметровый туннель. Эта операция воспроизвела операцию «Звезда» в июле того же года, когда 38 тупамарас бежали из женской тюрьмы. Президент страны и его полицейские силы были публично осмеяны. 9 сентября исполнительная власть поручила «Объединенным силам» армии проведение программы антиповстанческой борьбы. Это было впервые с 1904 года, после окончания гражданской войны между «белой» и «цветной» партиями. 14 апреля был назван днем «кровавой бани» или «кровавой пятницей». После этого началась выборная кампания. Произошла смена правительства и Движение Национального Освобождения (ДНО) объявило «перемирие».

После 14 апреля военно–террористическая диктатура поставила своей главной целью изолировать политически и социально тупамарос и ликвидировать их военным и физическим путем. Под предлогом объявленного «полного военного положения» было осуществлено сильное и эффективное наступление «Объединенных сил» против тупамарос, которое не встретило, как ожидалось, контрнаступления со стороны ДНО.

Второй период: сентябрь 1971‑март 1972, — характеризуется подрывной работой.

Деятельность ДНО в ходе первой фазы делится на две основные линии: вовне, — в принципиально политическом плане, — поддержка «Широкого фронта» и мобилизация масс; внутри, — в собственном военном и организационном плане, — начало выполнения плана «тату», и в качестве завершения «плана 72».

Во–первых, было объявлено электоральное перемирие.

Идея не препятствовать политической коалиции всех «левых» сил, поддержать «Широкий фронт», родилась в 1970 году в тюрьме Пунта Карретас, где находилось старое руководство. Выборы были объективным фактом, и ДНО не могло от них уклониться, чтобы не оказаться на положении секты, изолированной от масс. Но все зависело от того, сможет ли ДНО воспользоваться установившимся перемирием для идеологической, политической и военной консолидации.

Дебре добавляет: «насколько прочна военная организация, настолько широки её границы маневра». Организация должна создаваться предварительно, по частям; стратегия, которая должна вырабатываться, шаг за шагом; апробация средств и материальных ресурсов (бойцы, оружие, деньги, инфраструктура и пр.), которые должны приобретаться предварительно, одно за другим. Прежде чем приобрести политические дивиденды, необходимо задействовать военные «инвестиции» на протяжении длительного времени. Прочность военного аппарата обусловливает гибкость и смелость дипломатической и политической игры. «Большая армия позволяет вести большую войну, которая позволяет проводить большую политику. Но стратегическая способность — это то, что обосновывает и измеряет эффективность политической игры».

Но действительность оказалась не так проста и скорее «негативно» подтвердила связь между гибкостью политической линии и прочностью военного инструмента, который оказался не столь прочным из–за отсутствия идеологической консолидации. Была создана «опорная база», но «оперативное руководство» было не на должной высоте. Поэтому политическая деятельность была определенным образом опасна для стратегической способности Движения, раскол которого был неизбежен. Это, еще скрытное, внутреннее разложение вынудило Движение отказаться от своего преимущества: широкой открытости «периферийной опорной базы» своей организации. «В действительности, — пишет Дебре, — собственная сила организации неотделима от силы ее периферии, независящей органически от нее. Можно сказать, что опорная база не играет своей обычной роли дополнительной силы, отодвинутой на второй план, но что она есть составная часть того, что могло быть названо периметром защиты центрального бастиона, созданного организацией».

Режи Дебре цитирует книгу Омара Коста «Тупамарос» 1972 года.

Из документа «Тупамарос» (1968 г.): «…Любой вооруженный аппарат должен формироваться как часть политического аппарата масс на определенном уровне революционного процесса».

Тупамарос отбросили «дихотомию», опасную метафизическую альтернативу, между бойцами и не–бойцами, между активными и пассивными субъектами процесса, — авангардом вверху и не дифференцированной «массой» внизу, — не распыляя свою ударную силу в эпизодических «фронтах» и беспринципных альянсах. «Народная война требует в качестве активного субъекта всего народа, а он не состоит только из партизан, подпольщиков и постоянных членов организации, — но также, главным образом, из всех тех, которые, в соответствии со своими возможностями и на том месте, которое они занимают, — содействуют усилению борьбы за национальное освобождение», — отмечает Дебре.

Это дало огромное преимущество в политическом, военном и организационном планах. Как писал Омар Коста: «Здесь, напротив, время играет на благо не репрессий, а Движения».

Дебре комментирует: «в общем, эта схема не была подтверждена на практике». «Эйфория, преувеличение военной способности ДНО и политических возможностей «Широкого фронта» определили судьбу питательной среды, благоприятной для зарождения триумфализма, всегда в подвешенном состоянии в определенных левых революционных слоях». Организация стала разрастаться количественно, а не качественно, теряя критерии строгого отбора. Интенсивная работа консолидации была вытеснена экстенсивным «прозелитизмом» [новообращением].

В итоге ДНО уже было не в состоянии сознательно использовать свой круг поддержки, по настоящему ассимилировать этот нарастающий приток. «Метаболизмы начали функционировать наоборот, внешнее переварило внутреннее, и периферия смогла всосать ядро авангарда. Лаконичная формула указала позже эту инверсию. «Мы поместили народ вовнутрь организации вместо того, чтобы поставить организацию вовнутрь народа».

Далее Дебре характеризует так называемый План «Тату», под которым понималось распространение войны вглубь территории в форме «пригородной» герильи (последние месяцы 1971 года).

Из программного документа тупамарос «Тридцать вопросов»: если в стране не существует достаточно гор, а есть «дикие зоны», которые предоставляют ненадежное укрытие, то следует комбинировать разные формы, пригодные для сельской борьбы.

«План Тату есть ни что иное, — пишет Дебре, — как развитие этой идеи в наиболее раздробленной и скрупулезной форме. Речь идет о размещении маленьких постоянных военных групп в определенной зоне, где совершенствуется естественная инфраструктура, создавая «татусерос» [укрытия], которые служат либо складами, либо вспомогательными укрытиями».

Материальная организация плана «Тату» представлена так: страна делится на семь «колонн», каждая из которых охватывает несколько департаментов, вплоть до формирования одной колонны для департамента; внутри каждого города находился центр организации тупамарос, охватывающий окрестности, который представлял смешанный штаб «татусерос» — город.

Затем Дебре дает оценку выборам 28 ноября 1971 г., которую называет «рентгенографией необычного социального тела».

«Изворотливость» уругвайской избирательной системы была хорошо известна. Она позволяла распределять списки голосов между традиционными «Белой» и «Цветной» партиями. Это — особый случай буржуазной демократии. На выборах 1971 года победила «Цветная» партия, «Широкий фронт» получил всего 304 375 голосов (из 1 664119). Президент Восточной Республики Уругвай был избран 20 % электорального корпуса. Электоральная борьба была представлена как впечатляющее противостояние демократии и коммунизмом, между «священными достояниями Нации» и «пороками импортируемой из–за границы подрывной деятельности». После выборов начались репрессии: погромы, аресты, убийства участников «Широкого фронта». Произошло покушение на кандидата в президенты от «Широкого фронта» генерала Серени.

Результаты выборов вызвали у многих членов партии и иностранных наблюдателей разочарование и сомнения, которые могли быть объяснимы высоким психологическим уровнем ожиданий и «убаюкиванием чарующих иллюзий», спровоцированных победой «Народного Единства» в Чили.

Как бы то ни было, считает Дебре, но относительно реального уругвайского «электорального поля», в условиях репрессивного давления на «левые» партии, эти результаты электоральной кампании кажутся не только логичными, но и удовлетворительными: третье место разорвало вековой «бипартизм». В столице Монтевидео «Широкий фронт» занял второе место, набрав 30 % голосов.

Обе партии возникли в 1838 году, после гражданской войны: «Белая» представляет землевладельцев, «Цветная» — буржуазию. Экономический кризис изменил «традиционный стиль жизни», «привилегированную изоляцию» Уругвая. До этого считалось, что «Уругвай есть истинное исключение из Латинской Америки».

Дебре обращается к «Плану 1972 года», который был выработан в конце 1871 г. руководством Организации, находившемся в заключении, и который должен был быть направлен штабам различных колонн.

Из этого документа: «Наша военная деятельность, высоко динамичная до недавнего времени, спадает каждый день во все заметной форме в бессилии относительно создания новых ситуаций, динамизации процесса и его определенности. Действия, до недавнего времени высоко эффективные, проводятся сегодня не подготовленными. Главная причина этого явления заключается не в молчании, установившемся вокруг нас»…. «Главная причина, и как наиболее серьезное следствие, состоит в том, что режим, народ, олигархия, все общество «привыкли» к нашему присутствию… Если мы не придадим нашему военному действию заново его поляризующую способность определенности, динамичности, если не создадим новых дел, мы станем стерилизованными, позволив, чтобы продолжали быть открытыми для народа обманчивые выходы. Мы не можем на таком уровне рисковать нашим положением авангарда, оставлять его вакантным, не перестать быть одним из ясных полюсов, на которые делится страна. Люди должны иметь ясность, — мы не должны оставлять им сомнений, — в том, что мы планируем Революцию…»

«Вступление в действие», как его называет Дебре, было предопределено потерей инициативы.

В августе 1971 года и позже было схвачено полностью всё руководство Движения, которое вынуждено было создавать новое руководство (получившее прозвище «самураи»), последствие чего проявилось уже в апреле 1972 года. Отсутствие подготовки и опыта, незнание правил функционирования Организации и неспособность к политическому анализу пронизали всё Движение. Появились «микрофракции». Движение представляло собой «блок», по которому разбежались «трещины». «Это — не чёрно–белый фильм с хорошими героями с одной стороны и с плохими — с другой», — пишет Дебре. К сентябрю 1971 года руководители, которых было около сотни, находилась либо в «подполье» в Монтевидео, либо в соседних департаментах, без контактов с внешним миром и между собой.

«Тактическая автономия» колонн, как старый принцип организации Движения, позволял ему оставаться без «головы, которая была отрезана», так как политическое руководство не могло локализоваться в определенном месте. В конце 1971 года Организация превращается в мозаику неравномерно развитых колонн, среди которых «15‑я колонна» из Монтевидео продолжала «раздуваться» в ущерб остальным. Таков результат, к которому пришло гиперцентрализованное руководство, вынудившее своих оппонентов «строить свое ранчо в стороне».

«Чрезмерная милитаризация притупляет и расслабляет военный инструмент».

В марте 1972 года разразилась дискуссия между «гуманистами» и «антигуманистами», или между «леваками» и «правыми». В «милитаризме», «субъективизме», «авантюризме» были обвинены «леваки»; в «либерализме», «оппортунизме» и «триумфализме» — «правые». Националистические тенденции вытеснили марксистско–ленинские позиции. Этот «мелкобуржуазный» этап Движения тупамарос стоил дорого. «Сальдо» завершилось полным разгромом.

Произошедшие события 14 апреля Дебре называет «торнадо», так как они оказались внезапными, но они были предопределены. В январе 1973 года в уругвайских тюрьмах и концентрационных лагерях насчитывалось от 4 до 5 тысяч политических заключенных. Была даже построена новая тюрьма в местечке под названием «Свобода». Это в стране, насчитывающей 2,5 миллионов жителей, у которой не было традиций насилия в «тропическом стиле», где армия ещё не выходила на улицы для демонстрации своей жестокости.

Дебре замечает, что эти условия значительно ухудшились позже с установлением военной диктатуры, закрытием Парламента, запретом политических партий, профсоюзов, ассоциаций и пр., арестами всех оппозиционеров в марте 1974 года. 1 сентября был арестован раненный Сендик, один из лидеров Движения. Его арест не означал прекращения борьбы, так как Движение никогда не имело «командующего» или «максимального лидера», его руководство всегда было коллективным. Но этот арест совпал с принятием новой линии «тихого отступления» Движения ради спасения руководства. В этом смысле одна «фаза» жизни Организации была закрыта.

Плохое обращение полиции с заключёнными ещё в 1966 году не выходило за пределы Монтевидео, а в 1971 году пытки стали системой. Пытка, пишет Дебре, не является «мистической моральной гангреной», нарушением буржуазных традиций прав человека. Она есть, прежде всего, метод контрреволюционной борьбы как следствие объективной классовой логики. Она есть «прямой перевод» на индивидуальный и полицейский уровень соотношения политических сил, которое устанавливается на улице и в масштабе страны. Согласно правилам, принятым в «специальных войнах», «Объединенные силы» ввели пытку в арсенал психологической войны путем создания «Департамента психологических операций» специально для этих целей. В действительности «Объединенные силы» своими заметными победами обязаны не пыткам, и даже не своим военным достоинствам, а предательству некоторых значимых членов Движения, которые, без применения пыток, быстро перешли на сторону врага. Это Дебре называет «психологической загадкой».

Один из них, Амадио Перес, — один из организаторов Движения и командующий одной из колонн, — из–за ареста своей девушки «сдал» в тюрьму многих своих товарищей и сам участвовал в их арестах. Другой, Марио Пирис, — участник разработки «плана Тату», — выдал 300 бойцов, и выехал за границу с помощью правительства и был принят другими компартиями как герой, который также их «продал» (Гватемальская партия труда, сентябрь 1972 г.).

Однако, как считает Дебре, все это не значит, что «план Тату» потерпел поражение. Контакты арестованных со своими стражниками в тюрьмах и в военных гарнизонах имели своим результатом развенчание слухов об «иностранном» вторжении и интересе к целям и задачам борьбы тупамарос. В июне и августе начались переговоры командования «Объединенных сил» (на 12 тысяч человек военного состава 12 генералов и 350 полковников) с тупамарос.

Делая выводы, Дебре задается несколькими вопросами.

Тупамарос никогда не колебались в выборе между воспринятой идеей и объективным опытом, выбирая опыт, и оставляя за собой право пересмотра идей. Среди всех ценностей революционера это, пожалуй, считает Дебре, самая необычная и наименее часто встречающаяся. Когда встречается такой «перекресток», то выбирают, как правило, самый простой, хотя и наиболее опасный путь, потому что он может завести в тупик. Этот всегда соблазнительный путь состоит в том, чтобы доказывать с основательными аргументами, что старые действующие тезисы являются все ещё правомерными и, что, несмотря на «кажимости», ход жизни подтвердил их во всём. «Славные традиции спасены, также как и собственная к ним любовь, и весь мир переводит дух». Внутри организации ничего не меняется и это всегда успокаивает её членов. Но плохо в этом случае то, что реальная история эволюционирует, выкидывая «за борт» высокие тезисы, и следует своим путём без них, как ни в чем, ни бывало. И есть «движения», которые предпочитают оставаться без движения, непреклонные перед знаменем своих прошлых подвигов, вместо того, чтобы продвигать вперед революционный процесс, трансформируясь вместе с ним.

В Уругвае, как отмечает Дебре, «великий селекционер», — практика, — отделил верные идеи от фальшивых, и тупамарос сумели, по своему и в своем собственном стиле, извлечь должные выводы. «Смелость есть не лишь их военное и личное достоинство, но, кроме того, ментальное и политическое качество: способность отважиться думать, без шор и табу».

Но «ирония истории жестока». Для «тупос» это значит, что то, что было «сильно» и «великолепно» вначале, обернулось трудностями и причинами поражений позже.

В связи с этим Дебре формулирует три вопроса:

Вопрос первый — о соединении революционной теории с практикой в «методологии» Движения.

Вопрос второй — о соединении националистической идеологии с марксистско–ленинской теорией в «зависимой» стране.

Вопрос третий — о соединении Организации с классом, о том типе связи, которая соединяет авангард с социальным классом.

Все эти вопросы, считает Дебре, сходятся в одном «старом» вопросе: «партия или очаг?», который, как утверждалось в одной дискуссии в Монтевидео, есть «фальшивая дилемма», но который оказался вновь актуальным. Ирония истории повторяется во многих местах и организациях. Три обозначенные проблемы составляют, в действительности, точки соединения всех теорий и революционных практик эпохи, как в повстанческой форме, так и в легальной, как в Европе, так и на Среднем Востоке, и во всём «третьем мире» вообще. «Как нервные точки, они находятся в конъюнктуре нашей современной проблематики».

«Вся история латиноамериканских революционных движений, — коммунистических партий, в первую очередь, — есть история попыток дать на эти три вопроса, — пробами и ошибками, гипотезами и поправками, — приемлемые ответы».

Поэтому, считает Дебре, «трусливое успокоение» определенных политических сил в различных странах после неудач тупамарос в 1971 году, явилось не только «непристойным», но также «фатальной слепотой» для них самих. «Следовало бы ожидать немного большего уважения и признания к тем, кто продвинулся вперед по опасному пути, который те политические силы, рано или поздно, должны будут также избрать. Сколько немилосердных судей сегодня могут оказаться завтра жертвами, нуждающимися в сочувствии?»

«Слово разделяет, действие объединяет», — напоминает Дебре.

Эти слова резюмируют то, что было «первым камнем», наиболее характерным и оригинальным выражением сути Движения и, по своему, отпечатывает стиль «тупос», которые догадались использовать народный и живой язык, понятный всем. С внешней стороны это похоже на старое анархическое разделение между «человеком мысли» и «человеком действия», чем на ленинскую концепцию революционной практики как реализации теории. То, что эти слова имели смысл в определенном политическом и социальном контексте уругвайской истории, не компенсирует того, что скрывает. «Упрощённые вчера, в хорошем смысле слова, сегодня они ставят, без сомнения, больше проблем, чем решают».

Из документа «Тридцать вопросов к тупамарос» (1968 г.):

«Революционная деятельность сама по себе — это значит вооружаться, готовиться, обеспечивать себя амуницией, вызывать акции, которые подрывают буржуазную легальность, рождают революционные сознание, организацию и условия. …Основательно революционными действиями являются те, которые предшествуют революционным ситуациям. …Куба — это пример. Вместо долгого процесса формирования массовой партии, устраивается партизанский очаг с десятком человек, и это дело порождает революционные сознание, организацию и условия, которые завершаются истинной социалистической революцией».

Дебре комментирует: «К несчастью, между кубинским восстанием… и этим интервью прошло десять лет. Десять лет, в течение которых кубинский «свершившийся факт» создал новые исторические условия, отличные от тех, которые сделали возможной осуществление кубинской революции. Этот пример является историческим из–за того, что он точно неповторим и невоспроизводим… Это было бы недооценкой кубинской революции…, которая благодаря своему примеру… подняла революционные задачи на уровень, неизвестный за десять лет до того, потому что революционный пример мобилизовал и катализировал революционные силы, но также и котрреволюционные силы».

Из документа:

«Для того чтобы сделать революцию, не нужно «шлифовать» платформы и программы. Основные принципы социалистической революции даны и проверены в таких странах как Куба, и нечего больше обсуждать. Достаточно примкнуть к этим принципам и обозначить делами повстанческий путь для достижения их применения».

Уругвайский писатель Марио Бенедетти писал об Уругвае как о «единственной конторе в мире, которая поднялась до категории республики».

Дебре отмечает, что тупамарос были продуктом своей страны и её истории, их организация вобрала в себя характерные черты «объективной социальной почвы», в которой они родились, и из которой вырвать их было бы бесполезно, которая наложила на них неизгладимое «клеймо» как «привилегированный жребий их колыбели».

Однако Движение имело совершенно оригинальный способ развития интеллигентности и предусмотрительности, чем другие движения. По структуре и духу своей организации, по стилю своей работы оно больше приближалось к тому идеалу «коллективного интеллектуала», о котором писал Грамши, как цели всякой революционной партии. Но, в то же время, оно решительно отвергало какую–либо политическую и идеологическую дискуссию, отвлекавшую от повседневного дела. Парадокс уругвайских «левых» заключался в неприязни к доктринёрству, педантизму, сектантству, смешиваемой с отвращением к нарицательным терминам «интеллектуальной мастурбации», имеющему черты исторически определённой и рациональной «аллергии».

В беседах и документах, отмечает Дебре, тупамарос часто применяли слово «методология», противопоставляя его слову «теория». Под «методологией» они понимали совокупность практических правил, которые требуются при разработке и исполнении военно–политических операций, или определенный стиль работы. Под «теорией» они понимали марксистскую теорию истории. По марксистской традиции «методология» подчиняется «теории», у тупамарос — наоборот, первая подчиняет вторую. Тогда появляется опасность того, что борьба трансформируется в абсолют, а военный аппарат — в самоцель. Если «методология» займет первое место, замечает Дебре, то невозможно будет воспрепятствовать тому, что разнообразие источников «методологических» идей рано или поздно сведется к размытой и бессвязной «идеологической» идее.

В Уругвае в 1966 году было 25 различных «левых» политических организаций. Фундаментальную причину разобщенности и духовного упадка уругвайских «левых» следует искать в их догматической неуступчивости и в расчленяющих обидчивых и ревнивых тенденциях. Это идеологическое разнообразие было следствием общих исторических, а также экономических и социальных, условий.

Но наверняка, как считает Дебре, «революционная философия» задушила «революционную жизнеспособность», и вполне возможно, что эти «философские излишки» были первыми симптомами глубокой болезни организма. Но верно и то, что кучка «левых» революционеров для того, чтобы добиться доверия в народе, должна была принимать в расчет: «el primum vivere, deinde filosofari» («сначала выжить, потом философствовать»).

Один из руководителей тупамарос, журналист Мариа Эстер Гилио писал: «Может быть, для нас было наиболее ясно, что мы должны не делать из, того, что должны… Было необходимо работать в позитивном смысле. Наша линия была установлена, здоровые элементы нас дополнили. Речь не идёт о том, что бы декларировать нашу линию как единственно значимую, об этом скажут дела».

Дебре считает, что исторический опыт учит тому, что первым ответом на отвергаемый «солетаризм» (концепция исключительности) является эклектизм, что первым ответом на отвергаемый «теоретицизм» является прагматизм.

«Нет принципов «верных» и принципов «фальшивых» самих по себе: есть принципы адекватные или нет для данной ситуации, для одной фазы общественного развития. С революционными идеями случается как с лозунгами: лозунг, пригодный сегодня, может оказаться завтра ошибочным, если между тем изменилась объективная ситуация. Отказ от идеологической полемики и ограничение вопросами метода вначале представили знак признания, источник холодной воды в той пустыне словесных и бесплодных раздражений, источник несравнимой энергии. …Вооруженная борьба получила приоритет над всеми другими формами борьбы, и этот конкретный порядок приоритета обеспечил вначале сцепление того «вида идеологической мозаики», где стояли рядом католики и троцкисты, националисты и социалисты, анархисты и маоисты, коммунисты и «кастристы». Политическая платформа была вначале достаточно широка и просторна для того, чтобы на ней поместилось много народу…».

Но Дебре спрашивает: то, что было хорошо вначале, не окажется ли опасным для организации при её развитии и изменении внешней ситуации? «Идеологический монтаж, несколько облегчённый вначале, выдержит ли всё нарастающее с каждым разом напряжение центробежных сил, которые действуют в Организации по мере того, как расширяются её поле действия и её контакты с внешним миром?»

Если все зависит от обстоятельств и момента, пишет Дебре, то тупамарос были в определенном смысле жертвами своих первых побед. «Динамика развязанных ими событий обрела большую скорость, чем их собственные механизмы. …Следствия вернулись как бумеранг против причин, и сейчас необходимо, чтобы причины адаптировались к своим следствиям, наложились на их уровень. Это изменились не тупос, а ситуация. …Это то же самое, как, если бы штурман, привыкший к каботажу в своем родном регионе, вышел бы срочно в открытое море и переместился в рулевую кабину пакетбота. …В этом смысле, кризис, который настиг организацию в 1972 году, может интерпретироваться как кризис роста, а не как упадок».

«Перестать думать» вмешивается в военное дело как «прекратить делать» и не всегда может воспрепятствовать беззаботности. «Утопично хотеть сплавить два в одно, не признавая, одновременно, что одно делится на два», — считает Дебре. «Если мы признаем, что классовая борьба и принципиальные противоречия пронизывают также сам инструмент борьбы, мы должны признать, что речь идёт не только о внесении идеологической борьбы вовне, но и принятии её внутри. Единство укрепляется, начиная и вокруг принципов, и они не падают с неба: они выплавляются и очищаются в идеологической борьбе».

Революционные добрая воля и честность являются, несомненно, условиями для укрепления инструмента борьбы, но не достаточными, со временем, для обеспечения внутреннего сцепления организации. Ни моральные достоинства, ни технические способности не обеспечат специфическое превосходство революционеров в их противостоянии международной буржуазии. «Единственное превосходство, которого враг не может лишить нас, как говорят вьетнамцы, это наше моральное и политическое превосходство, и это решающий элемент в последней инстанции: народная сила, которая нас питает и научная идеология, которая нас ориентирует, так сказать, применение марксизма–ленинизма к конкретным и особым условиям, в которых действуют революционные отряды».

В своем «последнем слове об этом» Дебре замечает: «Никто больше не является «антиинтеллектуалом», чем интеллектуал в прямом контакте с революционным действием. Культ действия не является «пролетарской» чертой, ни в социологическом, ни в политическом смысле слова». «Когда какой–нибудь университетский с теоретическими наклонностями сталкивается на своей дороге с военным путем, нередко, он принимает на первом этапе непреклонный и жестокий прагматизм. Как, если бы освобождаясь одним ударом от всех своих накопленных желаний и угрызений совести, как бы желая искупить то, что считает своими личными грехами, или компенсировать свои прошлые действительные недостатки».

Далее Дебре задает сакраментальный вопрос: «Какая идеология? Какая политическая линия?

На поставленные вопросы может ответить только конкретная история. Хорошо было бы услышать, что история «имеет сказать».

Как по своим прошлым связям, так и по типу своих исторических врагов, тупамарос формируют «большой рукав реки, которая течет издалека и пересекает латиноамериканский материк: революционный национализм». Движение тупамарос — это движение радикальное, но не в том смысле, которое придают «новые левые». Радикальное в том смысле, что в своей практике и идеологии докапывается до самих «корней» уругвайского общества, потому что имеет свои корни в конкретном прошлом и в коллективном бессознательном этого «артигизма». Интернационализм тупамарос — это притязание на «Великую Родину» Великой латиноамериканской нации, в которой Уругвай есть лишь историческая провинция, которая не смогла вступить в большую федеративную нацию, как хотел этого Артигас

Дебре цитирует Перона (1971): «Для меня действие всегда важнее конференций». А также Бернштейна: «движение всё, цель ничто», — и называет это «удивительным, но верным сравнением».

Основателей и «подвижников» этих «глубинных волн» революционного национализма Дебре не считает «теоретиками», хотя признает их «блестящими интеллектуалами». Например, когда «перонизм» пришел к власти, не было известно даже его имя, и термин «хустиализм» появился лишь в 1949 году и институализировался в 1951 году.

В Аргентине, как и в Уругвае, социализм осуществил свое историческое появление как «идеологическая глава», импортируемая из Европы. Рождавшиеся социалистические партии «рекрутировались» в тех же местах, что и уже утвердившийся анархизм, и они вытеснили его по окончанию Первой мировой войны, но в Уругвае «анархическая жила» все ещё жива. Социалистическая партия Уругвая была создана в 1910 году Эмилио Фругони. «Заложники унаследованного и вынужденного европоцентризма социалисты казались национальным массам в течение десятилетий иностранными наростами, более или менее фольклорными, медицинскими и странными кистами, приобретенными за пределами страны».

Дебре напоминает, что Социалистическая партия Уругвая приветствовала падение Перона и приход к власти «горилл» как «великий триумф демократии». Первые будущие тупамарос объединились внутри Социалистической партии в борьбе против линии Фругони, еще до поражения на выборах Народного союза в 1962 году. Фругони был смещен с поста генерального секретаря молодыми «левыми» националистами, которые переориентировали партию на «латиноамериканский смысл» и на кубинскую революцию. Так зародились первые «ростки» Движения тупамарос.

Европейскому читателю, считает Дебре, трудно это понять. В «доминирующих» странах Европы «стихийная магнитная стрелка» размещает интернационализм слева, а национализм справа. В «зависимых» странах, например в Латинской Америке, происходит иначе. А национализм располагается скорее слева, чем справа. А интернационализм ассоциируется слишком далеко от гегемонии пролетариата, а ближе к проникновению крупного иностранного капитала. Вместе в тем, социал–демократический реформизм в первой половине века «стихийно практиковал» космополитический интернационализм, будучи идеологически зависимым от господствующих метрополий, в то время как «романтические диссиденты … представлялись изолированными еретиками, как ракетные звёзды, которые не замедлят затеряться в темноте грешников». Многие уругвайцы вступили в Интернациональные бригады в Испании, в том числе, и генеральный секретарь соцпартии Кодовилья.

Рожденные сразу же после «большевистской революции» и в ответ на её призыв, коммунистические партии, с самого начала «центробежные» от своих стран к «советской оси», следовали в течение десятилетий колебаниям мировых событий, чей центр был не в Латинской Америке, а в Европе. «Отсюда трагикомическая ситуация после Второй мировой войны: поддержка «великой демократии на Севере», союз с военными и диктаторскими режимами страны, «борьба за мир», когда гражданская война внутри страны достигла своего апогея. «Скороспелость есть опасное свойство и злосчастная синхронность», отмечает Дебре.

Какие бы то ни были причины этого разделения между национализмом и социализмом, «разгоревшееся на южном конусе континента», его последствия были двойственны, их «развод» изменил оба течения. С одной стороны, он изолировал социализм от националистических масс, а с другой, — придал фашистскую окраску всем националистическим и антиимпериалистическим массовым движениям, — как неизбежное следствие первого. Ни одно из националистических революционных движений, которые подвигли и катализировали народные массы в период 1930–1945 годов, не отражало влияние и связь с европейским фашизмом.

Дебре пишет: «В странах Рио де ля Плата, и не только в них, марксизм–ленинизм обозначал до недавнего времени некую «иностранную теорию», бездушную и безжизненную, которая произрастала как эзотерическая доктрина, далекая от движений национальных масс (по причине того, что нет революционной теории без революционной практики), в то время как все национальные движения масс впадали в крушение, смятение или кровопролитное поражение (по причине того, что нет революционной практики без революционной теории). Такова была в течение долго времени пагубная альтернатива или фатальная антиномия, следствие разделения между национализмом и социализмом. Сегодня всё ещё антикоммунизм, столь глубоко укоренившийся в народных массах Аргентины и Уругвая, сверх того во внутренних провинциях, не отражает обязательно реальное противостояние классовых интересов или результат деятельности враждебной пропаганды; в глубине, и по обусловленности, которая существует, он имеет национальное отражение и народное подтверждение. До начала декады шестидесятых в Уругвае, как и в других странах, национализм и социализм уравнялись в недоверии, не смешиваясь, как вода и масло».

Кубинская революция, со всеми своими перипетиями, разорвала этот порочный круг. Это явилось крутым поворотом в истории уругвайских «левых», позволившим им выйти из «гетто». Благодаря своей двойной, националистической и социалистической, природе, кубинская революция предложила пример естественной эволюции от революционного эволюционизма к пролетарскому социализму, объединив вокруг себя традиционные националистические «сектора» и сложившиеся социалистические «сектора». Кубинская революция, «социализировав» определенные националистические элементы и «национализировав» многие социалистические элементы, реализовала «практический синтез нового исторического периода». Из этого синтеза вспыхнула «искра» — Движение тупамарос.

Тупамарос, выступавшие против абстрактного интернационализма, имели своими предшественниками партию «белых» начала XX века («Родина будет для всех или ни для кого»), возглавившую восстание гаучос. Позиция, известная по окончанию Второй мировой войны как «третья», — которая была провозглашена, в то время как перонизм, — независимая ни от Соединенных Штатов, ни от Советского Союза, во имя спасения национальных и антиимпериалистических интересов латиноамериканских стран, — приобрела своих революционных приверженцев среди интеллектуалов и университариев. В этом Дебре видит необычный парадокс. Движение, чье имя заграницей стало синонимом городской герильи, и чьи действия лучше всего были организованы в столице, Монтевидео, извлекло свои нравственные и эмоциональные силы из провинциальных сельских рабочих, из крестьян и кочевников. «Начальный магнетизм», одновременно политический и поэтический, социальный и воображаемый. Это сохранение корней в национализме прошлого было двойственно. Гражданскую войну между «белыми» и «цветными» в Уругвае можно сравнить с гражданской войной между «янки» Севера и «конфедератами» Юга в США.

Дебре отмечает, что более или менее весь мир в Латинской Америке есть «националистический революционер». Но нет правил без исключения. В Латинской Америке любое исключение принимает форму социалистической революции, как на Кубе. «Революционный национализм», как таковой, имеет на своих флангах зародыш правого оппортунизма, чья политическая «санкция» называется «сотрудничество классов». «Революционный национализм» играет по правилам буржуазии, олигархии, и вызывает потерю пролетариатом, рано или поздно, своей классовой независимости и своего идеологического оружия защиты, вынуждая его подключаться к «национальному» объединенному фронту вслед за буржуазией против общего врага, иностранного капитала. «Ясно, без обиняков: для того, чтобы объединиться как один человек вслед за первым демагогом, который появится, потому что он национализировал нефть или стал «над классами» как представитель «национального интереса».

«…Революционные националисты не умеют связать национальный гнёт с классовой эксплуатацией, забывают, что национальный гнёт есть лишь следствие отношений интернациональной эксплуатации и что невозможно покончить с одним, не предприняв это с другим… Поэтому, не имея ни теоретических принципов, ни практических методов реализовать то, что обозначено как главная задача, национальное освобождение, уже потому, что атакуется следствие, а не причина, революционный национализм влечет за собой поражение, как тучи влекут дождь».

«Латиноамериканская нация — да, но под эгидой какого социального класса и, во благо какого классового интереса?» — спрашивает Дебре.

«Революционный национализм», желая превознести национальный интерес над классовыми интересами эксплуатируемых, и невольно впутывая политику классового сотрудничества, не задаваясь вопросом о классовой природе государства и его классового отношения к массам, протягивает руку бонапартизму, даже не понимая этого. В связи с этим Дебре приводит пример «нассеризма» (режим Нассера в Египте).

В «Документе № 5» Движения Национального Освобождения дается характеристика общей «континентальной ситуации»:

В условиях отставания масс и отсутствия сильного пролетариата организация принимает на себя роль авангарда и партии в защите суверенитета и независимости страны. Латинская Америка должна стать одной большой нацией, что означает географическое, экономическое, культурное и лингвистическое единство. «Нация есть народ: принять национализм, значит принять исторические задачи народа». История обществ была борьбой угнетенных народов против угнетателей. Поэтому следует отличать национализм угнетаемых народов от национализма угнетателей. Поэтому «национальный вопрос» есть часть вопроса латиноамериканской независимости и объединения.

Основополагающее противоречие сегодня есть «империализм–нация». Отсюда важность национального освобождения как первоочередной задачи, только потом можно будет планировать построение социализма. «Социализм в Латинской Америке будет националистическим и наоборот. Для нас суть состоит в приложении марксизма–ленинизма к нашим конкретным условиям».

Дебре, по этому поводу, замечает: «Ясно, что позиция «революционного национализма» не предрасполагает особенно к строгой и точной оценке революционных явлений… В любом случае, противоречие империализм–нация не находится в тех условиях, что бы защищать как таковой социалистический выбор, если не определяются с большей точностью термины противоречия».

И далее:

Во–первых, империализм не есть политическая реальность, ограниченная империалистическим правительством Соединенных Штатов Северной Америки. Он не идентифицируется с данным государством.

Во–вторых, нация есть политическая идентичность, абстрактная субстанция, определенная сама в себе и ограниченная в своих границах. Перефразируя слова Маркса о «человеческой сущности», Дебре замечает, что национальная сущность есть совокупность общественных отношений, которые преобладают внутри определенной социально–экономической формации.

Многие националистические революционные движения навредили сами себе, победив слишком быстро, считает Дебре. Скороспелое взятие власти дорого оплачивается. И невозможно править долго, классово не определившись в отношении врага. Сводить идеологическую позицию к скромному статусу «директивы к действию» позволяет, без сомнения, реализовать впечатляющие акции, поразительные операции немедленно, но они быстро истощаются и прекращаются. Эта деятельность обеспечивает успешные «удары рукой» («рукопашной»), но не выдерживает длительной войны. В качестве примера Дебре приводит Перона, легко взявшего власть в 1948 году и столь же легко её потерявшего.

Имеет место большая дистанция от националистической идеологии, с её «треножником»: политическая суверенность, экономическая независимость и социальная справедливость, — к революционной теории, и наоборот, революционная теория никогда не проникнет в массы, никогда не будет решающей материальной силой, если не примет профиль национальной идеологии. Опыт учит, что намного легче и плодотворнее идти от революционного национализма к марксизму, чем наоборот. «Революционные националисты», которые приходят к марксизму и пролетарскому социализму, могут сохранить свою основу в массах и завоевать определенную классовую позицию, новое теоретическое оружие и интернационалистское сознание. Например: Кубинская революция.

«Если бы научный социализм должен был бы явиться массам латиноамериканских наций, неся противоречия и идя против национал–популистского течения, он не имел бы будущего, и никогда не вышел бы из книг и облаков», — утверждает Дебре.

В связи с этим он вновь возвращается к вопросу: «партия или очаг?»

Есть беспредметные дискуссии, которые не заканчиваются никогда. К ним относится критика тупамарос как милитаристского и беспартийного аппарата. Идея об альтернативе между «очагом» и партией, о том, что «фокизм» означает отказ от создания партии, вошла в «словарь пороков» в партийной среде.

Между тем «фокизм» никогда не обозначал ничего другого, как выбор метода для построения партии, утверждение того, что в определенных исторических и специфических условиях «военный авангард» может в ходе длительной партизанской войны породить «политический авангард». Это далеко от того, чтобы отрицать абсолютную необходимость партии, как передового отряда пролетариата. То, что с сарказмом называется «фокизмом», родилось «при встрече дела и тезиса», наблюдения и оценки. Что касается Движения Национального Освобождения (Уругвая), то оно никогда не намеривалось подчинить партийное руководство военному, определившись как политико–военное движение, а чуть позже, как формирующаяся партия.

Тупамарос выбрали путь: от армии к партии. Время показало, что они не ошиблись, подтвердив свой выбор семью годами побед. Но в истории подтверждение всегда временное, как функция конкретной ситуации на определенной фазе развития. Приоритетность смещается одновременно с революционным процессом.

Итак, по мнению Дебре, тупамарос продемонстрировали верность выбора пути. В случае тупамарос «фокизм» уже не стоял на повестке дня, так как он выполнил свою задачу. «Sic transit gloria mundi» («Так проходит земная слава»). В 1971 году в Монтевидео в университетской и интеллигентной среде возникла дискуссия между «фокистами» и «партийцами». Движение заявило, что оно не поддерживает ни одну из сторон, так как: «партия или очаг — фальшивая дилемма»; вооруженная борьба и работа с массами дополняют друг друга и партизанская борьба носит политический характер. Невозможно противопоставлять то, что относится к организации, другому, что относится к методу борьбы или действия. Партия есть политическая организация, а вооруженная борьба есть метод борьбы.

Дебре считает, что противопоставление партии и «военного очага» скорее носит метафизический, чем реалистический характер. Истинная дилемма заключается в том, что противопоставляется буржуазия, связанная с империализмом, пролетариату и его союзникам. Классовая борьба проходит не в одной форме. «…Военный или военно–политический уровень не может быть определён сам по себе, независимо от всех других уровней, на которых ежедневно ведётся классовая борьба».

Взаимопроникновение военного и политического под эгидой пролетарской идеологии есть без сомнения неопровержимая формула. Но это не значит, что следует смешивать политический авангард с военным авангардом, что бы ни впасть в ортодоксальный «якобизм». Нужно исходить из конкретных отношений. «Существительное есть класс, социальное бытие. Прилагательное есть тип организации или форма действия». Авангард чего? Какая бы ни была форма революционной организации, она не мыслима вне её отношений с классом и массами на каждом конкретном этапе революционного процесса.

Дебре предупреждает о том, что иллюзии и миражи, которые порождает чрезмерная вера в «чудотворные свойства» организации, точнее — её автономии, приводят к «двоевластию», «параллельной власти» в стране. «Феномен политического двоевластия столь же древний, как история революций». В этом случае смешиваются «военно–технический» и «социально–политический» аспекты власти.

Гватемала

В ночь на 26 июня 1954 года под давлением военных и церкви президент Гватемалы Арбенас объявил о своей отставке. В течение двух часов все структуры демократического сопротивления были разрушены и изолированы. «Падение национал–демократического режима Арбенеса в 1954 г. — это решающий опыт для латиноамериканских движений нашей эпохи, его, определенным образом, отрицательная матрица. Этот шок послужил уроком и был вечной заботой кубинских руководителей, которым внушил фундаментальный урок революционного марксизма, положенный и продемонстрированный на американской земле: революция не имеет большей гарантии, чем уничтожение буржуазной государственной машины, мобилизация и вручение оружия народным массам, разоружение её врагов», — пишет Дебре.

Насилие, развязанное военными в Гватемале в течение последующего времени, было ничем иным как местью буржуазии за социальные реформы прежнего правительства, предназначенные лишь отчасти перераспределить национальное богатство, не намериваясь коренным образом изменить сам капиталистический способ производства. За этим последовало «революционное насилие», которое как средство самозащиты явилось запоздалым ответом «эксплуатируемых».

Предшественниками революционной борьбы в Гватемале стали молодые офицеры армии. В августе 1954 года молодой офицер Ёна Соса возглавил военный заговор кадетов Политехнической школы. Восставшие захватили гарнизон Закапа, но были подавлены войсками и авиацией при непосредственном вмешательстве американского посла. Мятежные офицеры бежали в соседние Гондурас и Сальвадор. В то время, как отмечает Дебре, они не имели никакой стратегической перспективы, никакого глобального взгляда на революцию, их горизонт ограничивался традициями профессионального мятежа. «Но, в любом случае, они, восстав, «сожгли свои корабли». Дело в том, что, похоже, то поколение прогрессивных офицеров было последнее. Они умерли, не имея соперников, по меньшей мере, до сих пор».

Совершивший военный переворот и ставший президентом Гватемалы генерал Армас был убит в 1957 г. В январе 1958 г. президентом стал генерал Идигорас Фуэнтос, бывший соратник Армаса, продолживший его политику. В ноябре 1960 г. было подавлено новое восстание молодых офицеров, выпускников военных школ в Форте Гулик и Форте Брагг (США). В ответ на это возникло революционное «Народное движение 13 ноября» («МР‑13») под руководством Йона Соса и Турсиоса Лимы.

6 марта 1961 года двадцать три члена «МР‑13», бывшие мятежники гарнизона «Закапа» и другие, попытались перейти скрытно границу из Гондураса. После того, как они оказались на национальной территории, представители мелкобуржуазных партий, которые объединились в коалицию для свержения разваливающегося режима Идигораса Фуэнтеса, предупредили их, что преждевременное выступление могло бы сорвать готовящийся государственный переворот. Заговорщики согласились и стали ждать. Но ожидание затянулось на несколько месяцев. Вынужденные скрываться в беднейших крестьянских и рабочих семьях, бывшие военные «академики» стали понимать, что революция делается не в «казармах», а среди народа. Они познакомились с коммунистами и студентами и перед ними открылись «новые горизонты».

В конце 1961 года лейтенант Алехандро де Леон, «мозг» группы, был случайно схвачен на улице столицы и убит полицейским патрулем. Это было тяжелым ударом для революционеров, и их возмездие было молниеносно. Была расстреляна прямо на улице машина начальника секретной полиции Равнульеро Гонсалеса. В этой акции участвовали Ён Соса, Турсиос и Трехо. В столице правительство сразу же объявило «осадное положение». Члены «MP‑13» переправились в провинцию Изабель, где находились плантации североамериканской кампании «Юнайтед Фрут», и уничтожили их. Затем двинулись к военному гарнизону «Закапа», главному военному форту страны, надеясь на то, что к ним присоединятся их бывшие соратники по оружию. Но рассеянные группы не смогли соединиться у гарнизона и отдельно вернулись в город.

Их акция способствовала развязыванию первого, после контрреволюции 1954 года, народного наступления. В декабре 1961 г. прошли выборы в Конгресс, в которых принимало участи «Движение Национального Освобождения» и «левая» коалиция. Выборы выиграла правительственная коалиция. Революционная партия пыталась поднять народ на демонстрацию протеста, но не получила поддержки. Следующие попытки были предприняты в 1962 году. В ответ на террористическую политику правительства в стране весной 1962 г. возродилось революционно–демократическое движение, и началась партизанская война с участием ГПТ.

В феврале 1962 г. повстанцы активизировались на востоке страны. Партии «левой» коалиции срочно стали формировать свой партизанский отряд под командованием полковника Пас Техады. В Мексике формировался отряд из эмигрантов во главе с братом Ёны Соса. В марте студенты столичного университета провели «похоронную» демонстрацию под лозунгами «Смерть демократии», которая была разогнана силой. В течение года проходили рабочие забастовки. Несмотря на то, что первые партизанские отряды в двух районах были разгромлены, «революционное насилие» сыграло определенную роль.

В сентябре 1962 года делегация «МР‑13» побывала на Кубе и встретилась с Че Геварой. Гватемальские коммунисты (Гватемальская партия труда) определили вооруженный путь как «главный путь» гватемальской революции. Как отмечает Дебре, «в Гватемале первыми «фокистами», так сказать, были коммунисты».

ГПТ срочно подготовила группу в 30 человек и отправила в горы в расположение отряда полковника Техады (80 км. от столицы), но группа была обнаружена и уничтожена местной полицией. Другая группа, сформированная из коммунистов, под командованием брата Ёны Соса, перешла границу из Мексики и двинулась открыто, не скрываясь даже днём, вглубь страны. В одной из деревень кто–то из отряда забыл гранату в крестьянском доме, которая взорвалась и погибла семья. Тогда крестьяне догнали отряд, разоружили и сдали полиции.

Как считает Дебре ГПТ и «МР‑13» шли «параллельными курсами опрометчивости и поражений, веря в неминуемость скорой победы».

В декабре 1962 года общим решением Политбюро ГПТ и национальным руководством «МР‑13» были созданы первые «Повстанческие вооруженные силы» (FAR). В 1962 г. FAR объединили три революционные организации: «20 октября» (коммунисты), «13 ноября» (военные) и «12 апреля» (студенческая молодежь), на основе которых было создано три партизанских «фронта»: «13 ноября» (ком.: Йон Соса), «Эдгар Ибарра» (ком.: Турсиос Лима, после его гибели в 1966 г. — Сесарь Монте) и фронт FAR (ком.: Пабло Монсанто).

ГПТ сформировала «Единый Фронт сопротивления». Предполагалось, что ФАР будут «вооруженной рукой» Фронта, но он так и не состоялся. Поэтому ФАР остались одни: «рука превратилась в целое тело». Ён Соса поручил своему другу Родольфо Чакону перебраться с отрядом в тридцать человек (в основном крестьяне) на базу близ порта Барриос. Отряд провёл ряд успешных операций и обосновался в, казалось бы, недоступном месте в горах. Но захваченный армейским отрядом партизан показал место расположения отряда, который был застигнут врасплох и уничтожен.

Трехо приступил к организации своего Фронта в феврале 1963 года в сотрудничестве со студентами–членами Коммунистического союза молодежи. Состав отряда был весьма разношерстный: от студентов до бывших военных. Первый командир отряда Б. Эрнандес вскоре дезертировал и начал сотрудничать с возглавившим антипартизанскую борьбу генералом Арана Осорио (будущим президентом страны). При первых же авиабомбежках отряд разбежался, крестьяне вернулись по домам, а «ветераны» — в столицу. Трехо был отстранен от руководства.

Третья группа, возглавляемая Турсиосом и Рикардо Рамиресом, сформировала отряд, который в горах Сьерра де лас Минас, пересекавшими страну с запада на восток протяженностью 100 км. (максимальная высота 2000 м.), создал два «фронта»: «Алехандро де Леон» и «Эдгара Ибарра». Горы Сьерра де Минас — дикие и трудные для выживания места: холод и высокая влажность, — создавали проблемы с обеспечением питанием из–за отсутствия населения. В столице полиция обнаружила в одном доме документы и карты расположения отряда, списки партизан и их сотрудников. При этом раненный Турсиос чудом избежал ареста. Таким образом, был сорван продуманный план снабжения отрядов.

Ядро отряда «Эдгара Ибарра» первоначально составляли 21 человек (8 коммунистов). Отряд быстро превратился в одну из политически наиболее влиятельных партизанских движений в Латинской Америке. После того, как были собраны люди, оружие и провизия, отряд вошел в дикую сельву. Единственным контактом с внешним миром был лодочник, который доставлял их по реке до берегов озера Изабель. С декабря по август 1964 года отряд был изолирован, без связи с партией. Партизанский лагерь начался обустраиваться и защищаться. Установились отношения с индейцами, жившими на берегу озера. В сентябре 1964 года отряд начал военные действия, захватив на несколько часов городок–речной порт Панзос. Но его действия приостановились, так как мобилизованные крестьяне разбежались.

В конце концов, «заброшенность», в которой оказался партизанский фронт «Эдгара Ибарра», отражала кризис политического руководства на национальном уровне. Разделение военного и политического аппарата ГПТ, — ни один руководитель не возглавлял какой–нибудь партизанский отряд, партизаны не получали никакой политической ориентировки, — вытекало из определенной концепции борьбы, которая сводила роль партизанского фронта к выполнению политического решения. Несмотря на свою официальную линию вооруженной борьбы, в действительности партия, накануне президентских выборов, следовала путём поисков «демократических» решений.

Но государственный переворот полковника Энрике Перальта Азурдиа в марте 1963 года развеял этот «мираж». Теперь партия возложила свои ожидания на националистический военный государственный переворот. «Герилья была элементом давления без стратегической функции, некоей силой поддержки», — отмечает Дебре. Это совпало с намерениями старых военных–участников «МР‑13», для которых главным было восстание, и военный государственный переворот быстро решил бы вопрос о власти: «герилья была для них лишь детонатором». Так партизаны остались одни: «ни для какой из этих двух политических сил герилья не стоила того, чтобы ради неё жертвовать временем, людьми и деньгами».

Бойцы и руководители ФАР были раздражены этими политическими расчётами за их спиной. Они постепенно теряли веру в партию. Поэтому не оказалось никого, кто бы взял на себя руководство военными операциями. Ён Соса направил одного из гватемальских троцкистов, у которого были связи в IV Интернационале, за границу для закупки оружия, с чем тот успешно справился. С этого началось проникновение троцкистов в партизанское движение в форме «братской солидарности». Троцкисты установили связь с внешним миром и оказали материальную помощь. Так незаметно в 1964–1965 годы ФАР превратились в полувоенную пропагандистскую организацию и журналистский центр. В июле 1964 года появилась газета «Социалистическая революция» как официальный орган революционного «Движения 13 ноября», которая провозглашала неизбежность мировой войны, призывала к восстанию, но осуждала партизанскую войну. В конце концов, герилья, благодаря новым «друзьям», обрела руководство и международную известность.

В этом странном «браке» между изолированной «туземной» герильей и международным аппаратом «интеллектуалов», каждый нашёл то, что хотел: Ён Соса — концепцию и контакты, которых ему не хватало, а троцкистские публицисты — «ореол» знаменитого партизанского командующего и материал для «фабулы» своей международной пропаганды.

Герилья фронта «Эдгара Ибарра», которая достигла за год выживания и боев единства, решила выступить против такой узурпации руководства и вернуть себе политическую инициативу. В октябре 1964 года было направлено письмо–документ одновременно в Центральный комитет ГПТ и национальной Директории «МР‑13». Турсиос встретился с Ёном Соса. Во время переговоров его уговорили согласиться с письмом «Декларация из Минас». В ответ он заявил о своем выходе из руководства «МР‑13» и приступил к организации новых ФАР (без «МР‑13»).

В январе 1965 года Рикардо Рамирес прибыл в столицу для обсуждения документа с руководителями ГПТ, которые первоначально были непреклонны, особенно после появления «Заявления» с фальшивой подписью Турсиос. Но после того как на конференции компартий в Гаване в декабре 1964 года, где ГПТ была обвинена в «фракционизме», переговоры пошли успешно. Инициатива Турсиоса имела, таким образом, в качестве результата создание в марте 1965 года новых ФАР, где объединились планы молодежи ГПТ, «региональные» ФАР и герилья «Эдгара Ибарра». Новые ФАР возглавлялись Временным Центром Революционного руководства, который назначил Исполнительную комиссию с тремя членами: Альварадо Мензон (генсек партии), Габриэль Салазар (секретарь Коммунистического союза молодежи) и Луис Турсиос (командующий герильей). Координатором был назначен Габриэль Салазар.

Вмешательство троцкистов в 1966 г. привело к расколу FAR, из которых вышли «13 ноября» и «12 апреля», а затем FAR порвали с PGT (компартией).

Затем последовал «разгром».

Режи Дебре описывает электоральную конъюнктуру и внутренний кризис 1966 года.

Когда проблемы руководства казались окончательно решенными на основе договора, электоральная конъюнктура заставила герилью войти в долгий период неопределенности, отсрочек и путаницы. В марте 1965 года вооруженное движение играло определенную роль в политической жизни страны и обладало всеми условиями для взятия инициативы на военном поприще. Менее, чем за год оно начало терять политическую инициативу, еще до выборов 1966 года, а военную — чуть позже. Почему? — спрашивает Дебре. Потому что герилья поставила свою политическую линию и военную активность в зависимость от электорального процесса и отреклась от собственных перспектив. «Это был тот ложный шаг, который, как сегодня кажется, был причиной всех её последующих поражений. Электоральное перемирие, мгновенная и тактическая сделка, которая могла, и должна была, превратиться в стратегический вираж».

«Электоральная ловушка», в которую попало революционное движение в 1966 году, в действительности была подготовлена в предыдущие годы.

На март 1966 года были назначены новые выборы и принятие новой Конституции (под давлением США). Руководитель «Революционной партией» Марио Менендес Монтенегро, — ярый антикоммунист, кандидат от этой партии в президенты, — был убит полицией. Его брат университетский преподаватель Хулио Сезарь, — более либеральный, — занял немедленно его место и пошел на объединение с националистическими «левыми». Демократический ореол кандидата ввел в заблуждение партии и некоторых заметных личностей. Как, например, известного писателя Мигеля Ангела Астуриаса, который, живя во Франции, поверил в то, что новый режим положит конец репрессивному беспрецедентному террору, развязанному в стране (менее чем за десять лет в стране было убито 15000 человек). На следующий день после своей инаугурации Менендес Монтенегро пригласил в страну североамериканских военных советников.

«Но, когда заблуждения касаются марксистской рабочей партии, они приобретают характер политического уклона, и их последствия являются чрезвычайно дорогими», — пишет Дебре.

В Мексике Виктор Мануэль Гутьеррес, глава секции ГПТ в эмиграции, заявил о своей поддержке Менендеса Монтенегро и предложил партии порвать с ФАР. Это разделило партию на три части. Именно группа Гутьерреса прибыла на конференцию «Триконтиненталь» в Гавану в январе 1966 года. В феврале 1966 года партийная конференция ввела в состав ЦК некоторых партизанских руководителей. ФАР (в отсутствии Турсиоса) и приняла решение поддержать кандидатуру Менендеса Монтенегро. Эта неожиданная электоральная ситуация поколебала тезис о том, что революционное насилие является единственно возможным средством выхода из кризиса. «Мирный переход показал свое рыло на горизонте», — заметил Дебре. Партизаны вновь столкнулись со старой проблемой: что должна делать «революция» перед лицом «реформизма», когда он имеет реальную базу в массах («несётся ветром в задницу») и его иллюзии являются популярными.

Выборы должны были состояться в марте 1966 года, а 4‑го и 5‑го марта произошел «улов 28‑ми»: двадцать восемь руководителей компартии и «МР‑13» были схвачены полицией. После допросов и пыток они были расстреляны и их трупы были выброшены в море. Режим хотел иметь свои руки свободными в будущем правительстве.

Эти руководители были выслежены и уничтожены тайно в расчете на то, что их исчезновение в предвыборной суматохе будет не замечено. Но этот расчет не оправдался. Во–первых, партия не оказалась обезглавленной, как предполагалось. Когда полиция окружила дом, где скрывались Турсиос, Сезар Монтес и Габриэль Салазар, она предполагала, что окруженные попытаются скрыться через черный ход, где их ждали снайперы. Но они предприняли попытку вырваться через главную дверь и Турсиос с «макаровым» в руках вырвался из окружения. Ёна Сосы вообще не было в городе.

Впервые гватемальские партизаны прибегли к «экономическому» похищению для получения выкупа в 1963 году (ФАР получили тогда 80 тысяч долларов, хотя руководство ГПТ было против). Сейчас, также впервые, гватемальские революционеры применили «политическое» похищение с целью обмена. По приказу Турсиоса городские партизаны захватили секретаря администрации Президента, председателя Верховного Суда и вице–президента Конгресса с целью заставить правительство объявить о судьбе «задержанных» (которые были уже мертвы). О судьбе убитых руководителей стало известно только 16 июля от захваченных двух полицейских. Новое правительство Монтенегро отказывалось признать это убийство.

С мая по октябрь 1966 года герилья казалась «победившей» и практически без противника. В мае она унизила армию, разгромив военную колонну в 80 человек. Армия закрылась в своих гарнизонах. Приняв это политическое перемирие за стратегическое отступление, партизаны забыли об элементарных мерах безопасности. Лагеря устанавливались вблизи посёлков, партизаны передвигались по дорогам, не скрываясь. Журналисты, в том числе американские, беспрепятственно шныряли среди вооруженных партизан. «…Герилья стала в этот момент туристическим аттракционом», — пишет Дебре. — «Такая популярность вскружила голову. …Но враг не терял времени. Не следовало забывать, что журналисты, каждый третий, особенно североамериканские, — шпионы и агенты ЦРУ».

Пока революционеры праздновали и «слышали только самих себя», американские спецслужбы работали упорно, методично и молчаливо, как они это умеют делать. По стране бродили археологическая (которая искала остатки цивилизации майя, которой никогда в этой части континента не было), «натуралистические» и «геологические» экспедиции североамериканских «учёных». Дебре описывает, как один бывший «зелёный берет» Хорнбергер из североамерикаснкого штата Огайо, нелепо переодевшись туристом «в стиле Робин Гуда», прибыл в партизанский район в кампании североамериканского сенатора, проводившего здесь свой отпуск. Они забыли в крестьянском доме свои документы, которые и были переданы партизанам. После этого они были схвачены и расстреляны.

Вступив в должность, президент Менендес Монтенегро заключил соглашение с Вооруженными силами, предоставим им свободу действия по отношению к партизанам. В то же время он призвал к «умиротворению страны» и предложил партизанам сложить оружие, обещая, что его правительство готов осуществить, более или менее, ту же политическую программу. Для того, чтобы дать время армии подготовиться, он предложил партизанам направить своих эмиссаров для установления контактов на самом высоком уровне. Министр иностранных дел встретился с представителями Временного Центра Революционного руководства для обсуждения условий перемирия. Договорились о второй встрече специального представителя Президента с Луисом Турсиосом.

После долгих колебаний Турсиос понял, что готовится ловушка, и попытался изменить ситуацию. Но было уже поздно. 15 июля 1966 года Центр руководства опубликовал примирительную декларацию под заголовком: «Мы берёмся с непреклонной решимостью защищать интересы народа», в которой объявлял о прекращении военных действий герильи в виду новой политической ситуации, созданной усилиями правительства, появившегося в результате народного выбора. Это заявление разобщило бойцов ФАР, и многие выступили с протестами. ФАР превратилось в тяжелый, неподвижный аппарат, который ограничился пропагандой. «МР‑13» избежало этого националистического «экстаза», не отменило вооруженной борьбы.

Для того чтобы вытащить своих товарищей из этой исторической ситуации, Турсиос выпустил в сентябре конфиденциальный документ с названием: «Наши фундаментальные задачи в актуальной ситуации и наша готовность для неизбежной кампании в будущем». То намерение, которое имеет современное правительство, предупреждал он, это политическое наступление, используя демагогию реформ и революционные лозунги, которые скрывают суть и классовый характер режима, затем последует военное наступление. В связи с этим он призвал быть готовым к неожиданным переменам, укреплять организацию, увеличивать запасы оружия и пр. Он предупреждал: «Итак, благодаря нашим недостаткам они убили и запугали важные секторы населения, нейтрализовав большую часть порыва революционной борьбы и спровоцировав спад войны. Ну ладно, если мы перестроимся вовремя, мы вызовем поражение их наступления, народные массы выйдут укрепившимися испытанием и развитие народной революционной войны сделает качественный скачек».

2 октября 1966 года Турсиос погиб, когда возвращался на своем спортивном автомобиле со встречи с крестьянами близ столицы. Его машина неожиданно резко свернула в сторону и загорелась. Это событие «трудно оценить», считает Дебре. «Из–за его известности в течение долгого времени, необычной для такого подпольщика, как он, и из–за его демонстративно публичного характера в центре столицы, похороны Турсиоса означали апогей того поразительного modus vivendi (взаимоотношений) между революционными силами и реакцией». Больше тысячи человек, среди них все партизанские руководители, сопровождали гроб пешком или на машинах на всём пути между полицейскими машинами. Когда гроб пронесли мимо Военной школы, откуда Турсиос вышел в 1958 году лейтенантом, по приказу дежурного офицера ему были отданы воинские почести. «Авторитет Турсиоса был не только военным, как у Ёна Соса, то также политическим. Твёрдый в своем личном авторитете и своей популярности в апреле, Турсиос занимал, таким образом, позицию арбитра между командующими. Отсюда его политическое значение», — пишет Дебре.

Через несколько часов после его смерти собрался Руководящий центр ФАР. Все присутствующие были единодушны в назначении Салазара Монте, помощника Турсиоса, командующим партизанским фронтом «Эдгара Ибарра», который находился в горах и узнал о своем назначении по радио. Он явился в столицу с группой товарищей, намеренно не снимая формы, и с оружием в руках. Это назначение было результатом сложной игры. Руководство ФАР полагало, что оно легко сможет манипулировать Салазаром Монте, т. к. он слабо разбирался в обстановке в стране.

5 октября, сразу после похорон партизанского командующего, началось генеральное наступление Вооруженных сил правительства на Сьерра де Минас. По мнению Дебре, это было неслучайно. В октябре 1966 года регулярные Вооруженные силы находились в наиболее «высокой точке» своей психологической и военной готовности для перехода к генеральному наступлению, а Революционные вооруженные силы, с упавшей моралью, находились в наиболее «низкой точке», в защищающейся позиции, уже несколько месяцев политически и военно «демобилизованные». Десять месяцев позже герилья была рассеяна и партизанский фронт «Эдгара Ибарра» перестал существовать.

Дебре оценивает «состояние сил», состояние военного аппарата, гватемальской революции после смерти Турсиоса и накануне наступления Вооруженных сил правительства следующим образом:

В целом ФАР представляли ядро постоянных кадров около 300 человек, военноорганизованных, натренированных и вооруженных. Но «потенциальная периферия» была намного более важная. Ён Соса вынужден был привлечь около 3000 крестьян. Фронт «Эдгара Ибарра» имел 2000 крестьян и более (половина находилась в тренировочных лагерях или из–за нехватки оружия вернулись по домам).

Этот подсчет вызывает у Дебре два фундаментальных наблюдения:

300 человек — это немного, но больше, чем имел Фидель Кастро, когда оказался на вершинах Сьерра — Маэстра на ограниченно защищённом пространстве, и разгромил большое военное наступление Батисты летом 1958 года (против 10 000 солдат). Дебре считает, что революционная вооруженная борьба в Гватемале никогда не была прямой угрозой репрессивной опоре государственной власти. В этом она отличается от борьбы кубинских повстанцев. Но в сентябре 1966 года партизанское движение было долгосрочной политической опасностью, которая превращала его в «альтернативу», и ещё в возможного кандидата власти. С 1963 года политическая инициатива находилась в его руках, и избранный президент должен был считаться с ним для того, чтобы быть уверенным в том, что он не потеряет своего поста. Эта политическая благосклонность предполагала некий военный вес. Таким образом, если атаковать непосредственно ядро, — главный партизанский очаг, которым был очаг в Сьерре де Минас, — репрессивные силы могли рассчитывать на то, чтобы «стереть мифическую ауру» ФАР. «Решающий стратегический фактор находился поистине в горах».

Но в Гватемале ядро ФАР не было раздавлено военным путем: военное наступление вызвало ускорение скрытой политической дезинтеграцией изнутри. Ни одно латиноамериканское партизанское движение, за исключением колумбийского, не имело столь большой опорной базы в самом регионе операций. Но эта поддержка не смогла быть использована герильей должным образом, ни даже организована. «Абстрактный вопрос союза рабочих и крестьян имеет конкретно выраженный вопрос союза между «грамотными» и «туземцами». …Интеграция туземцев к разработке, к задачам исполнения и руководству революционной борьбой есть проблема № 1 гватемальской революции, но также наиболее трудная в решении», — отмечает Дебре.

Наступление правительственных Вооруженных сил развивалось по предварительному плану. В первые дни октября в Сьерре де Минас были замечены на земле и в воздухе военные передвижения, которые исчезли через несколько месяцев. Маневры проводились под наблюдением гватемальского военного атташе в Вашингтоне полковника Карлоса Арана Осорио. Они сопровождались активной разведывательной деятельностью и засылкой диверсионных отрядов в регион. В это время партизаны устанавливали свои лагеря рядом с крестьянскими посёлками, почти на виду. Партизаны и полиция сосуществовали рядом. Это позволило армии за короткий срок схватить около сотни крестьян, сотрудничавших с партизанами. В течение многих месяцев партизанские отряды открыто передвигались в униформе по дорогам, не зная, чем им заняться в горах, навещая свои семьи в столице. «Золотое правило: постоянное недоверие, бдительность и мобильность были принесены в жертву победной эйфории», — пишет Дебре.

«Военное наступление захватило партизанский фронт неожиданно, несмотря на то, что большие подготовительные маневры происходили у них под носом, под открытым небом, едва замаскированные дымовой завесой правительственных предложений амнистии и национального примирения». Президент посетил все военные гарнизоны и заверил их командиров в его дружбе и доверии. Полицейский корпус был увеличен на 1500 новобранцев на кредит в 6 миллионов долларов от США. В страну прибыли два представителя Госдепартамента, посол США встретился с министром обороны для обсуждения вопроса об «установлении порядка в стране». Армия получила современное оружие, авиация — напалмовые бомбы. Американские десантники высадились в аэропорту «Марискос» (департамент Изабель) в центре партизанской зоны.

Третье военное наступление, которое началось 3 октября 1966 года, отличалось от двух предыдущих (1964 и 1965 годов), закончившимися поражениями, не только тем, что было предпринято против неорганизованной и деморализованной герильи, но новыми задействованными методами. Впервые была методически применена противоповстанческая тактика, с «двойным лицом», гражданским и военным. «Её формула резюмируется в двух словах: противогерилья = демагогия + террор».

Демагогия: следуя рекомендациям «Союза ради прогресса», гватемальское руководство запустило в ход проект «гражданского действия» среди населения. Армия построила школы, мосты, улучшила дороги, находившиеся в плохом состоянии, или проложила новые в сельве, участвовала в работах по осушению болот. Обустроила новые источники воды в посёлках в зоне операций. Добровольные медицинские посты предлагали бесплатную помощь людям, которые никогда не видели ни врача, ни дантиста. По ночам на открытом воздухе показывали населению кино. 22 декабря 1966 года была провозглашена «аграрная реформа» как «срочно национальная». Правительство ускорило раздачу государственных земельных участков крестьянам, прежде всего, в «опасных» зонах. Около тысячи крестьянских семей были, таким образом, облагодетельствованы именно в партизанском регионе, где лично президент вручал свидетельства на владение землей и просил облагодетельствованных поддержать армию в её усилиях «умиротворения» и вступать в местную антипартизанскую милицию. Полмиллиона долларов было выделено на «развитие» только двух департаментов: Изабель и Закора. «Все эти средства достигли, без сомнения, цели, которой стремились: противопоставить крестьян герильи, нейтрализовать середняков и вовлечь бедных», — считает Дебре.

Террор: Такие великодушные и «прогрессивные» реформы явились неотделимыми от другой их стороны — «огня и крови». Массовый террор, чья первая волна прошла с октября 1966 по март 1968 года, был направлен и спонсирован североамериканской военной миссией, главным образом, неким Мэтьюсом Д. Смитом. С 1965 года его центральной идеей было сделать так, чтобы репрессии казались исходящими не «сверху» — от государства, а «снизу» как народная стихийная гражданско–религиозная реакция, которая запустила бы в ход традиционные католические идеалы «против Антихриста». В стране появились гражданские ассоциации за «установление атмосферы порядка, безопасности и труда». «MANO» (букв.: «рука» или «Белая рука») — «Организованное Национальное Антикоммунистическое Движение» во главе с землевладельцем Радием Лорензана — выступило «за Гватемалу преуспевающую и свободную от коммунизма» и сотрудничало с. «NOA» («Новая Антикоммунистическая Организация), девизом которой было: «увиденный коммунист — коммунист мертвый», и с «CADEG» («Антикоммунистический Совет Гватемалы»), провозгласившим «смерть предателям». Эти организации действовали в координации с армией и полицией.

В планы «MANO» входило: «Срочно принять энергичные меры, чтобы положить конец царящей аморальности. Гангрена требует ампутации больных органов, а рак — вырывание его корней… Ни одна страна не может выжить, когда в ней преобладает анархия под маской демократии…» Из экономической программы: «Капитал должен иметь социальную функцию. Для того, чтобы было так, и для достижения истинного равновесия между капиталом и трудом, трудящиеся должны участвовать в прибылях предприятий».

В 1966 году американский сенатор Вайн Моро решил, что в Гватемале грядет «другое Санто — Доминго», и пригрозил вторжением североамериканских солдат, если «беспорядки» будут продолжаться. США направили в страну от 1 до 2 тысяч «зеленых беретов».

В регионах правительство предоставило оружие землевладельцам, дав (специальным указом) им право стрелять в любого «подозреваемого», установив одновременно сеть шпионажа и доносительства. Дебре свидетельствует, что никогда реакционное насилие не достигало в Гватемале такой высоты жестокости. В стране был развязан военный террор (был похищен архиепископ Марио Касариего). К 1967 г. в стране было убито 28 тысяч человек (крестьяне, студенчество, интеллигенция). «Вашингтон пост» писала в 1968 г.: «Из 60 тысяч человек, ежегодно погибающих в Гватемале, 30 тысяч — дети. Уровень детской смертности в Гватемале в сорок раз превышает уровень в Соединенных Штатах». Трупы оставлялись у дверей хозяев домов для устрашения. Террор охватил и членов легальных партий и организаций. Между 1966 и 1967 годами были убиты 4 депутата и 7 местных секретарей правящей партии. Насчитывают 6000 жертв террора этой первой волны (из них только 80 «партизан» и 500 «симпатизирующих»).

В проведении военных операций был заметен «качественный скачок». Армия ограничилась контролем над главной дорогой, соединявшей столицу с атлантическим побережьем, и окружением Сьерра — Маэстра и основных населенных пунктов вблизи гор, изредка посылая свои патрули в горы. Таким образом, вокруг гор было создано плотное кольцо окружения, и партизаны не могли сделать движения, чтобы не быть замеченными. Мобильные и хорошо вооруженные отряды «зачищали» районы гор один за другим. Как только партизанский отряд был установлен, вызывалось «подкрепление», которое окружало этот отряд, отрезая пути отступления. Авиация начинала бомбить этот район для запугивания гражданского населения.

Таким образом, герилья вынуждена была разделиться на мелкие группы, чтобы проскочить установленную сеть. Это усложнило снабжение и связь. Эта тактика, применявшаяся в течение двух лет, в 1967 году принесла успех. Фронт «Эдгара Ибарра» был разбит на два ещё до начала военного наступления. Это привело к неконтролируемому распаду, когда армия начала свои серьёзные операции. В ноябре из–за предательства крестьянина отряд под командованием «Арнольдо» был обнаружен и уничтожен минометным огнем. Отделившись, одна группа прорвала кольцо окружения и ушла в сельву.

Герилья оказалась изолированной и оторванной от руководства ФАР. Но на океанском побережье герилья сохраняла активные действия. В сельских районах публиковали списки тех, кто был приговорен к смерти за связь с партизанами. Правительство объявило «осадное положение» и отрыто перешло к террору. Наступление армии сопровождалось «большими политическими маневрами». Армия сконцентрировала свое главное наступление против фронта «Эдгара Ибарра» и ФАР, отведя «МР‑13» второстепенное значение.

Попытка партизанского «контрнаступления» потерпела провал.

В январе 1967 года Сезарь Монте перебрался из столицы в горы и попытался объединить партизанские отряды. Руководство ФАР предприняло попытки реорганизации и сохранения контроля над ситуацией. Но безрезультатно. Герилья находилась на грани удушения. Крестьянство, «припёртое к стене», повернулось против партизан, так как испытывало от террора армии больше, чем герилья. Партизаны приняли решение прорываться на Север, но по пути отряды были локализованы и уничтожены. В июле 1967 года партизанский фронт «Эдгара Ибарра» перестал существовать.

Та же судьба постигла и отряд Ёны Соса, который раненным был вынужден покинуть горы и перебраться в столицу. Армия разгромила все крестьянские комитеты и зоны «самообороны». Отряды «МР‑13» лучше выдержали террористический наскок, чем ФАР, благодаря тому, что Ён Соса больше уделял внимания военной подготовке, чем политическим дискуссиям, предоставляя своим «интеллектуалам» говорить в столице и заграницей всё, что они хотели. Единственным человеком, которому он доверял, был Алехандро де Леон, после убийства, которого полицией, он лично принял участие в захвате его убийцы, начальника секретной полиции Идиграса Рудольфо Гонсалеса.

«МР‑13» за свою историю прошло всю политическую гамму: от союза с коммунистами через союз с «Революционной» партией (партия национальной буржуазии) до отчуждения. Ён Соса симпатизировал рабочей борьбе, но в глубине души идентифицировал себя не с ней, а с крестьянской борьбой, и чувствовал себя своим именно среди крестьян. Отсюда он склонялся к Китайской революции и умалчивал о своем отношении к Советскому Союзу. Эта крестьянская ориентация делала неискренним его союз с троцкистами, который был, по выражению Дебре, как «вода и масло». Троцкисты эксплуатировали его отношения с Латиноамериканским бюро IV Интернационала. И его разрыв с троцкистами не был следствием идеологических, а скорее моральных разногласий (из–за пропажи собранных заграницей денег для «МР‑13»). После этого «МР‑13» пребывало в состоянии неопределенной политической ориентации.

Ён Соса не очень беспокоился о теории. Его девиз был прост: «против власти богатых, за землю и родину». Его классовый анализ: «богатые против бедных». Его стратегия состояла в объединении всех лозунгов и тактических инициатив, которые могли бы сагитировать массы. Сознавая, что необходимы политические союзы вовне, он позволил заниматься этим «интеллектуальным кадрам», которые он имел под рукой. Единственно, что его интересовало, это его земля и крестьяне, которые его окружали. Он был патриархальным каудильо (вождем), социальным агитатором, который вращался как «рыба в воде» среди масс, которые его обожали.

Но в этом были одновременно его сила и слабость. Влияние «Эль Чино» (прозвище: «Китаец») было неистребимо, но оно было местным, личным больше, чем политическим, и поэтому непрочное как «жизнь человека». В его лагерь крестьяне приходили просто поговорить с партизанами и затем возвращались к своим работам. Его отряд насчитывал несколько бойцов, но пользовался огромной поддержкой населения. Поэтому в его лагере не выставлялись сторожевые посты и ночные патрули (явление уникальное для Латинской Америки). Ён Соса был уверен в том, что, если армия приблизится, его предупредят вовремя. И это было так. Когда крестьяне предупреждали его о приближении войск, он принимал меры для защиты (его тактика была принципиально оборонительной). Но когда началось наступление армии, обстановка изменилась, и его отряд не раз был застигнут врасплох и понёс серьезные потери. Тем не менее, ему удавалось выйти из опасного положения.

«Этот успех, неимоверно преувеличенный восхищенными слухами, которые мгновенно распространялись по стране, сделали из «Эль Чино» персонаж народных легенд», — пишет Дебре.

Оказавшись в столице, он установил связь с ФАР и согласился выехать на конференцию ОЛАС в Гавану. Но, заметив, что североамериканские секретные службы за ним следят, вынужден был вернуться на родину, не полетев в Гавану (гватемальская делегация представляла только ФАР).

В марте 1967 г. появляется документ, призывающий к объединению революционных сил.

Камило Санчес попытался восстановить разрозненные силы ФАР исключительно военными методами, руководствуясь только одним идеологическим принципом; верности партии (ГПТ). Партийное руководство при этом возлагало надежды на раскол между правительством и армией и заняло выжидательную позицию. Во главе городского «сопротивления» был поставлен молодой Хакобес де Леон (в прошлом люмпен–грабитель). Камило реорганизовал ФАР под себя, убрав старые кадры, и выдвинул простую стратегию: все силы должны быть сосредоточены на формировании «материнской колонны герильи», которая должна располагаться в труднодоступном районе Севера страны (около 200 человек). «Главный лозунг, — «все на борьбу и сейчас же», — проявил сам по себе очевидную милитаристскую и субъективистскую аффектацию, которая не могла трансформироваться в делах, не прибегая к экстремальному принуждению», — замечает Дебре.

В конце 1967 года руководители, которые находились заграницей, среди них Сезарь Монтес и Рикардо Рамирес, выразили Камило свои возражения. В ответ он отправил на их имя публичный «Манифест» о разрыве с ГПТ. Выезжая из страны, Монтес, который тогда был главным ответственным за ФАР, дал распоряжение комиссии разобраться с Камило до его возвращения и отстранить его от командования герильей. Камило затаил обиду против него. Монтес был согласен с тем, чтобы снять с ФАР название политической организации, но при условии, чтобы это решение исходило от самих военных, с тем, чтобы ФАР могли быть реальной альтернативой, а не на какое–то время. Для реализации этого проекта преобразования Камило предложил формальное соглашение объединения с «МР‑13», но это скорее было объединение между штабами. Ён Соса проявил добрую волю к объединению, хотя «МР‑13» теряло свою идентичность в составе ФАР. Соса был единственным, кто вошел в объединенное командование, но не получил реальной власти. Сезар Монтес был назначен его заместителем, но без его согласия.

Перед этим шумным скорым объединением ФАР с «МР‑13» ЦК компартии созвал в марте 1967 года Пленум для реорганизации своих органов управления и пересмотра своей политической линии. Было принято решение создать из оставшихся военных кадров свои собственные ФАР, но фактически партия оказалась вне вооруженной борьбы, запуганная слепым террором и обманутая реформисткой демагогией правительства.

«…К августу 1967 года уже не существовала больше организованная герилья в Гватемале», — констатирует Дебре.

«Не всегда было легко распутать запутанные линии гражданской демагогии и военного террора, потому что иногда они противоречили сами себе и сеяли беспорядок вплоть до правительства», — замечает Дебре. Террор достиг своего кульминационного пункта, когда 11 января 1968 года появился на берегу реки труп Рогелии Круз, студентки архитектурного факультета, члена ФАР и экс — «мисс Гватемалы». Её схватила особая полицейская команда за несколько дней до этого, её изнасиловали и потом убили. Волнение было всеобщим. Её друг Леонардо Кастаньо Джонсон, сын крестьянина, в возрасте 21 года назначенный региональным ответственным герильи на Западе страны, самовольно прибыл в столицу и в течение двух дней организовал серию покушений, которые стоили жизни двум из самых высоких военных советников США. «Неистовое безрассудство, с которым он себя вёл, заставляет думать, что он сознательно прибегнул к самоубийству», — так считает Дебре.

В марте 1968 года были высланы из страны как «подрывные агитаторы» три североамериканские католические священника. Все это было сделано для того, чтобы показать бессилие гражданского правительства. Церковь хранила молчание, но Президент не терял времени. Он предупредил посольство США, что это уже перебор и отстранил министра обороны и начальника полиции, как слишком себя скомпрометировавших. Арана Осорио (министр обороны) был направлен послом в Никарагуа и тут же был назван кандидатом на предстоящие президентские выборы 1970 года. «Вспышка достоинства и независимости гражданского правительства перед военными не продлилась в общем больше, чем несколько месяцев».

В это время герилья пытается предпринять «маленькие военные маневры».

Организация похода на Север столкнулась сначала с вопросами, показавшимися второстепенными, но в действительности оказавшимися существенными. В словесных перепалках среди командования Ён Соса оказался в меньшинстве. В глубине личных противостояний лежал политический вопрос. Для утверждения своего плана Соса должен был бороться против реальности объективных обстоятельств. Он понимал, что пришло время объединяться, чтобы возродить движение. Но враждебность Камило к собранной группе, которая была подготовлена заграницей, увеличивалась из–за опасения увидеть эту группу, высаживавшуюся на атлантическом побережье или сброшенной на парашютах прямо в горы. Этой операции было бы достаточно, чтобы разрушить его личные позиции.

Предварительные обследования зоны операции были скорыми и поверхностными. Возобладала идея возложить на партизанскую колонну проведение разведки на марше, вовлекая в это население. На тех, кто, как Ён Соса, предлагали начать с подпольной работы, прежде чем переходить к военным операциям, не обратили внимания. «Понадобились первые поражения, чтобы они были приняты в расчет».

Камило Санчес, с целью отвлечения и дезинформации, направил партизанскую колонну под командованием Нестора Ванье для установления «очага» в северо–восточной части страны, в той зоне, где в начале 1963 года был разбит отряд Луиса Трехо, и которая была насыщена войсками. Колонна была выслежена и уничтожена, Ванье погиб.

Когда прибыли на место операций, был опознан и убит полицией Марио Вотзос, единственный, кто знал местность и «туземный» язык. Это создало языковой барьер с населением. Партизанский отряд (200 человек) находился под командованием Ёна Соса, так как Камило Санчес был в городе. Обеспокоенный возможной изоляцией и невозможностью достичь назначенного пункта соединения, Соса принял решение развернуть колонну и вернуться в столицу. Из–за этого он попал на «скамью подсудимых». Оказавшись в одиночестве, он вынужден был передать командование Камило и согласиться с его решением сместить Сезаря Монтеса, исключив его из ФАР. Обговаривалась возможность его захвата в случае возвращения в страну.

Но в августе 1968 года Камило Санчес был арестован прямо на улице столицы, катаясь на своем автомобиле. Городское «сопротивление» отреагировало моментально, в 24 часа захватив североамериканского посла с целью обмена на Камило. Но дипломат оказал сопротивление и был убит. ФАР, желая спасти Камило, взяли ответственность на себя и пригрозили повторить то же самое. Но было уже поздно, Камило был расстрелян.

Смерть американского посла фатально затронула авторитет правительства, так как он лично наблюдал за антипартизанской борьбой и был арбитром в межфракционной борьбе в правительстве. Он говорил: «свободу надо защищать везде, где она в опасности, а свобода в опасности сегодня в Гватемале». Для оправдания перед Вашингтоном правительство Монтенегро развязало ещё невиданный террор. Столица была закрыта со всех сторон и подвергнута операции систематической чистки, квартал за кварталом, дом за домом, с поддержкой грузовиков и вертолетов.

Полиция, установив на чьё имя был взят автомобиль, в котором был арестован Камило, вышла на след француженки Мишель Фирс, бывшего члена французской компартии. В Гаване на конференции «Триконтиненталь» она встретилась с гватемальской делегацией. Позже она познакомилась с Ён Соса и Камило, стала его подругой, и в 1968 году вступила в ФАР. Полиция блокировала дом Мишель. По официальному сообщению, она покончила с собой.

Со смертью Камило Санчеса ускорился распад ФАР. «МР‑13» выступило против отстранения Сезаря Монтеса. Последователи Камило в опубликованном письме обвинили Сосу в фракционизме. Он покинул ФАР и со своими старыми соратниками восстановил «МР‑13». В ФАР обострилась борьба между сторонниками «города» и «деревни». В марте 1968 г. на IV съезде ГПТ объявлен курс на вооруженную борьбу. В конце 1968 года вооруженное революционное движение распалось на четыре непримиримые фракции.

Период 1969–1970 гг. Дебре назвал «под гору».

Ни один из командующих не пытался заменить Камило Санчеса на посту руководителя ФАР. Было принято промежуточное решение, так что в течение нескольких месяцев послания ФАР выходили с его подписью, поскольку его смерть не была установлена, так как армия не признавала её публично. В действительности единственным человеком, который был способен реорганизовать ФАР, был Ариэль Гонсалез, командующий западным фронтом, где партизаны продолжали действовать. К несчастью, он часто должен был спускаться с гор в столицу для согласования вопросов с руководством, и однажды полиция его захватила и ликвидировала.

Вместо того, что объединить свои силы и сочетать городское сопротивление с сельской герильей, каждое направление старалось противопоставить себя другому. В начале 1969 года командующим герильи был назначен Монзано и отправлен в горы. В качестве политического руководителя в городе остался Рамиро Диас. Партизанская колонна бродила по горам без снабжения и поддержки, без плана в течение нескольких месяцев. После атаки на североамериканский рудник, армия смогла установить её местонахождение и преследовала по пятам. Монсано принял решение покинуть горы и вернуться в столицу, обвинив Рамиро в саботаже помощи партизанам.

В действительности, с 1969 года, центр притяжения вооруженной борьбы переместился в город. Рамиро Диас укрепил свой авторитет рядом успешных захватов, в том числе министра иностранных дел, за несколько месяцев до президентских выборов 1970 года. Однако все говорило о наличии разногласий внутри ФАР. Рамиро потребовал созыва конференции для изменения руководства. Манзано, почувствовав опасность для себя, обвинил Рамиро в плохом использовании фондов. Рамиро пошел на сближение с коммунистами и публично объявил о разрыве с ФАР. Тогда последовали обвинение в предательстве и угроза смертного приговора. Он покинул страну и выехал в Мексику. Здесь он был выслежен и схвачен, его труп был найден на гватемальской территории на берегу пограничной реки.

После налетевшего в 1970 году «торнадо» террора ГПТ выжила, заявив о расколе с ФАР и объявив своим главным врагом «левых». Вместе с тем, после того как отказалась от партизанской борьбы, она признавала во всех своих документах неизбежность вооруженной борьбы. Ещё на IV Съезде (1969 год) партия продекларировала в своей «Программе народной революции»: «Революционная война народа будет длительной потому, что народ еще не имеет собственной армии и необходимо, чтобы он ее создал, чтобы завоевать власть». Рабочему классу отводилась руководящая роль, крестьянству роль «фундаментальной силы», а «средним наёмным слоям» — роль «силы поддержки». В это время ФАР окончательно порывает с сельской герильей ради исключительно операций городских командо. Но в 1971 году обе организации решили забыть прошлое и вновь объединиться «без критики и возражений».

Подготовка к президентским выборам началась за год. Реформистское правительство Мендеса Монтенегро сочетало социальную демагогию и полицейский террор. Карлос Арана Осорио выдвинул свою кандидатуру, поддержанную правым крылом «Движения Национального Освобождения», и призвал к умиротворению страны и к национальному согласию. В то время как коммунисты и «МР‑13» призывали голосовать против Араны, ФАР поддержали Арану, считая, что открытая военная диктатура вызовет народную мобилизацию. «От подобной гипотезы до политического бандитизма, очевидно, не более чем один шаг», — замечает Дебре.

Буржуазные партии поняли это по–своему: «Тот, кто говорит об умиротворении, думает о войне. Эта нескончаемая спазматическая гражданская война заставляет увидеть ясно, что чередование или комбинация демагогии и репрессий не могут покончить с существующими социальными антагонизмами».

1 марта 1970 года Христианско–демократическая партия и «Революционная» партия (Монтенегро) набрали вместе больше голосов, хотя ДНО получило относительное большинство. К избирательным урнам пришло 49 % выборщиков, и Арана победил с 17 %. Правые пришли к власти в Гватемале, хотя против них проголосовало свыше 1 млн. человек. «Это правильно, если иметь в виду этимологию слова олигархия — социальная база диктатуры», — замечает Дебре. «Издалека, белый террор есть, таким образом, политическая необходимость, насущная для поддержания у власти столь урезанное меньшинство».

Электоральная победа полковника Араны означала решающий поворот в гватемальской и даже центральноамериканской истории. Впервые крайне правые пришли к власти по конституционным нормам, без государственного переворота. «То, что военноначальник, обвиненный в пытках и убийствах более 3000 человек, становится во главе правительства легально, это ясно демонстрирует применение североамериканской империей «местных» вооруженных сил в поддержке новой стратегии господства: «модернизированный авторитаризм («дессаролизм») или союз мультинационального частного предпринимательства и национального аппарата государства, под эгидой военной власти», — пишет Режи Дебре.

В это время ФАР (Рамиро) захватили посла ФРГ графа Карла фон Спратти и потребовали освобождения политзаключенных. Правительство склонялось к переговорам, но еще действующий президент Монтенегро и армия были против. Немецкое правительство предложило требуемый миллион долларов для затягивания времени до приезда министра иностранных дел. Монтенегро публично заявил об отказе выпустить политзаключенных. Внутри ФАР начались разногласия при участии ГПТ. Наконец, фон Спратти был казнен. Министр иностранных дел узнал об этом в самолёте и заявил протест правительству. Арана предоставил самолет Монтенегро, чтобы он мог вылететь в Испанию «отдохнуть и подумать на досуге».

Случай с фон Спратти ввёл в действие новую организацию «Око за око» и начало второй волны террора. Жертвами его стали преподаватели и студенты, журналисты. Когда в 1966 году герилья, доверие крестьян к которой стало постепенно возрождаться, создала у олигархии впечатление, что она находится от власти на «расстоянии винтовки», власть прибегла к террору как «последнему доводу». Армия создала и вооружила банды для расправы с крестьянами, поддерживавшими партизан (с 1966 по 1970 гг. было создано 27 экстремистских организаций).

Правительство объявило о «состоянии гражданской войны на ограниченное время» и установило осадное положение по всей стране. Аресты проводились ночью во время комендантского часа, во время которого было запрещено передвижение по городу даже скорой помощи и пожарных машин. Столица была окружена войсками. В первые недели было произведено 4000 арестов, 483 человека пропали без вести. Университет был занят войсками. Жертвами становятся известные в стране интеллигенты, которых никак нельзя было заподозрить в связи с революцией. По мнению Дебре, «то, чего добивалась, прежде всего, эта волна террора, было уже не физическая ликвидация революционного движения, а затыкание кляпом рта последним проявлениям свободы слова и обезглавливание легальной оппозиции».

Арест полицией, пытки и убийство почти всего Политбюро ГПТ — случай беспрецедентный в анналах международного комдвижения. Для празднования годовщины основания ГПТ (28 сентября 1949 года) коммунистические руководители, присутствовавшие в стране, стали собираться заранее один за другим в ночь с 25 на 26‑е сентября в доме, находившемся в нижних кварталах столицы. Но это подпольное укрытие было раскрыто и полицейские агенты, переодетые в гражданское, наблюдали за ним уже несколько дней из соседних домов. На утро 26 сентября десять хорошо вооруженных полицейских агентов проникли вовнутрь дома вместе с домашней прислугой, возвращавшейся с рынка с продуктами, тихо вошли и застигли собравшихся в салоне членов политбюро. Трое были вооружены, но все были застигнуты врасплох и не оказали сопротивления. Возможно, это произошло, как предполагает Дебре, потому, что накануне один из членов ПБ был арестован, а затем отпущен.

В правительстве несколько дней обсуждали, что делать с арестованными. Некоторые предлагали их выслать из страны или устроить показательный процесс. Арана поддержал тех, кто предложил их уничтожить, одним ударом обезглавив левое движение. Так «исчезли» бесследно Бернардо Альварадо Мензон и его товарищи. Считается, что их трупы были выброшены в море с самолета в марте 1966 года, по другим сведениям их закопали живыми. Для того чтобы террор добивался эффекта запугивания, он должен изобретать все новые средства, — отмечает Дебре. «В Гватемале завтра без сомнения будет применена казнь сажания на кол».

Представители правительства отвечали на запросы родственников, что о них ничего не известно, так как очень много людей считалось «пропавшими без вести». Правда стала известна только в ноябре 1972 года от капитана полиции, взятого в плен герильей. Но было уже поздно. ГПТ был нанесен самый тяжелый удар в истории. Нелегко было сформировать новую группу руководителей столь опытных и способных. Тем временем репрессии продолжались. Не проходило недели, ни месяца, чтобы вокруг столицы не находили бы горы трупов и тайные захоронения. «Исчезновения», покушения неизвестного происхождения перешли в разряд ежедневной хроники.

Предшествующее «затишье» явно имело целью выявить главарей политической оппозиции и очагов сопротивления, чтобы разом покончить с ними. Волна террора покончила с последними сельскими отрядами «МР‑13». В июне 1970 года Министерство обороны Мексики известило о смерти Ёна Сосы в столкновении с военным патрулем, вместе с ним погибли еще два человека. Были слухи, что Соса был убит после захвата (медики не нашли на его теле никаких боевых ранений). Правда заключалась в том, что Соса установил свой лагерь на Севере страны вблизи границы с Мексикой. Во время столкновения с армией он перешёл границу. Он попросил крестьян о временном убежище, но был замечен и схвачен мексиканской армией обезоруженным (но с большой суммой денег при нём). По приказу армейского капитана он и двое его товарищей были расстреляны в спину. Капитан был повышен до генерала.

Против террора выступила организация университета в Сан — Карлосе «Фронт против насилия». С начала 1970 года университетские студенты приняли практически на себя сопротивление, но вынуждены были последовательно отступать перед жестокостью репрессий. Подпольное вооруженное сопротивление отступило к самому себе, занявшись задачами внутренней реструктурализации, ассимиляции прошлого опыта, подготовки. Арана в своей инаугурационной речи предложил программу национального экономического развития для уничтожения причин насилия и добавил, что борьба против революционного насилия должна быть «миротворческой акцией с уважением к закону». В результате в августе 1970 года Высший университетский совет призвал к диалогу с президентом.

Со вступлением в должность Арана производил впечатление желающего развенчать свою свирепую репутацию. Действительно, за первые четыре месяца его правления было не более 107 политических убийств в стране. Американская компания никелевого рудника выделила 50 миллионов долларов в год правительству на содержание министров и на проведение «экономических реформ». Комендантский час был отменен в феврале 1971 года, но осадное положение осталось.

В это время режим призывает к «умиротворению», объявляя партизанское движение ликвидированным. Но он «забегает вперед». Движение не только не капитулировало, но спокойно и осмотрительно готовится все начать заново. ФАР, после бесплодных «фокистских» опытов, осуществили новый поворот. В 1971 году они попытались создать в глубине страны партизанскую колонну — «мать», но она была быстро локализована армией, окружена и уничтожена в январе 1972 года. Так закончилась шестая попытка создания партизанского очага. ФАР отступили в город и сблизились с ГПТ. Они призвали все революционные силы к объединению для заложения базы народной войны.

В 1972 г. — раскол UGN. (в 1978 г. выделяется «Ядро Национального руководства»). В этом году из–за границы в страну проникает первый отряд ORPA, возвращаются руководители FAR и формируют EGP.

Этот поворот спровоцировал раскол ФАР и в их «левом» крыле возникла критика союза с ГПТ. В конце концов, появилась подпольная организация, которая работала эффективно с 1972 года. В ней видели будущее возрождение партизанской борьбы. Это — «NORC» («Новая Революционная боевая организация»). После периода безволия и застоя, готовились условия для вступления в действие новой партизанской силы, выстраиваемой в среде крестьянских масс, и избегая в то же время привычных ловушек публичных заявлений о преждевременной победе. Делая ставку на сельскую герилью, тем не менее, руководство уделяло внимание ослабленному городскому сопротивлению, расширяя путь борьбы. Эта группа не являлась ни партией, ни партизанской колонной, а авангардным ядром, открытым для сотрудничества.

«Позволительно думать, пишет Дебре, — что коллективное размышление и тщательное выполнение на всех уровнях о прошлой истории гватемальского партизанского движения позволит этим товарищам извлечь уроки из десятка жертв, и найти практические методы для вовлечения массовым порядком угнетенных в процесс их собственного освобождения, расового, национального и социального».

Поводом для возвращения к террору стало убийство в ноябре членами «МР‑13» на улице столицы четырех военных в память о 10‑й годовщине восстания 13 ноября.

«Когда военная диктатура выполняет легальные формальности «правового государства», террор приобретает из–за этого респектабельность общественного института. Хотя варвар подлаживается под цивилизацию, он не исчезает в ней», — пишет Дебре.

После того как «MANO» захватила ультрареакционного епископа Гватемалы, полиция арестовала и казнила её руководителя. В 1972 году вооружённая группа расстреляла в ресторане главу организации «Око за око». Это армия давала понять, что нельзя вторгаться на её «территорию». «Для фашистского режима, который желает вступить на путь промышленного роста, интегрироваться в общий рынок и улучшить свой имидж в международном свете, чистота старых фаланг есть разве что парализующий архаизм и неприятное бесчестие», — замечает Дебре.

Казнь командующего проправительственной террористической организации «Око за око» вселяла надежду на прекращение репрессий. Но последующие события напомнили тем, кто принял свои желания за действительность, насколько нереальны были их ожидания.

Например, пресса сообщила беспристрастным тоном о том, что с 15 по 21 июля 1973 года найдено 69 мертвых тел, в большинстве «по неизвестным причинам». «Чёрный юмор породил популярную шутку: во время последней переписи населения будет подсчитано, не сколько нас есть, а, сколько нас осталось», — воспроизводит Дебре настроение того времени.

«Террор, осуществляемый в сильных дозах и в течение долгого времени, вынужденно анестезируется. Превратившись в систему…, он вызывает двойное следствие, противоречивое и негативное. Обыватель, у которого апатия соседствует с согласием, прекращает реагировать на эту мерзость потому, что со временем перестает различать грязное от бесцветного, аморальное от морального. И среди революционеров, включая лучших, способствует самоубийственным порывам и отчаянию героизма, подавляя ярость и превращая ее в манеру жертвенной галлюцинации. Это возможность для некоторых партизан покончить со своей жизнью в качестве безрассудных бандитов». В результате — нарастает дезорганизация и деполитизация народа.

Анализируя итоги, Дебре пишет: «В своем источнике, герилья не была «развязана», а была привита. Рожденная политическим решением, в разгар национального кризиса с марта по апрель 1962 года в среде средних и городских слоев, она была перенесена в деревню. Революция, как известно, не происходит стихийно, и этот «волюнтаристский» подъем не имеет ничего общего с врожденным дефектом. Если это политическое предложение исходит от наиболее передовых секторов радикальной мелкой буржуазии, оно не должно было бы найти в крестьянстве, туземном или грамотном, историческую благоприятную почву, никогда не смогло пустить корни в нём. … Потому, если даже герилья периодически распадалась, стремление каждый раз возродится из пепла и реорганизоваться, было всё еще сильным. Народная поддержка, рассеянная, скрытная, неровная, но не покорённая, единственно, что может объяснить эту парадоксальную жизненность».

Арана приобрел мощную поддержку национальной «экспортной» буржуазии и североамериканского правительства и, кроме того, воспользовался массовым притоком капитала, благодаря новой благоприятной экономической конъюнктуре.

Начиная с шестидесятых, во всей Центральной Америке имела место модернизация экономических структур. В Гватемале американские инвестиции в промышленность с 21 миллиона в 1961 году увеличились до 121 миллиона в 1968 году (нефть, никель, «Юнайтед Фрут К»).

Ясно, пишет Дебре, что этой трансформации экономической структуры, должна была соответствовать трансформация политических суперструктур. В Центральной Америке ещё не пробил час государственного капитализма, но он уже «забрезжил» для военных во власти, а пока государство нужно было поддерживать. Скрытым «маршем в сельву» и экономической «интеграцией» национальной территории, раздуваемой официальной пропагандой, создавались условия для аккумуляции капитала в аграрном секторе. Главным агентом этой аккумуляции, на котором покоилась вся экономическая система, был военный «истеблишмент». Потому что милитаризм также модернизировался в эти годы. «Классический агропасторальный тиран начала века уступил дорогу военной техноструктуре бразильского типа, более анонимной и коллегиальной. Ключевой камень господствующей идеологии не есть уже Святой Крест или Чистота Расы (призывы террористических милиций землевладельцев), а оценка роста и сумма прибылей».

В Гватемале армия была уже не только политическим аппаратом внутренних репрессий, какой она была всегда, но «инструментальным агентом» экономических и геополитических интересов имперской метрополии. В то же время армия превращалась в финансовый институт. Арана создал «Армейский Банк». Военное преобладание увеличивалось с увеличением иностранных инвестиций. Таким образом, различные классовые и фракционные интересы нашли точку компромисса в военном «истеблишменте».

В 1960 году по инициативе США был создан центральноамериканский Общий рынок, а в 1964 году — Совет по обороне, который тут же был связан с Южным Командованием США в Панаме. Мексика, Сальвадор, Никарагуа и Гватемала подписали секретное соглашение, по которому службы безопасности могли преследовать повстанцев за пределами национальных границ. В 1972 году гватемальские летчики бомбили повстанцев в столице Эль Сальвадор, тем самым спасли режим Сальвадора от падения. В мае 1980 г. в Вашингтоне прошло совещание лидеров латиноамериканских и европейских христианских демократов, Г. Коля и других, с участием Госдепартамента США о сотрудничестве в борьбе против «недружественных США» режимов. На Программу «Аутентичного гватемальского национализма» США выделило 80 млн. дол. и 10 млн. дол. — на реорганизацию армии.

Террор правительства и репрессивная политика не изменилась и при генерале Кхеле Лаугеруде, ставшем президентом в марте 1974 г. 20 декабря был арестован и убит новый Генеральный секретарь ГПТ писатель Уберто Альварадо. К 1981 г. было убито 13 500 человек. В 1979 г. EGP, FAR, Nucleo de DN объединились, позже присоединилась ORPA.

Три революционные организации Гватемалы:

— Вооруженные повстанческие силы (FAR), (1962 г.), командующий с 1972 г. — Пабло Монсанто.

— Партизанская армия бедных (EGP), командующий с 1967 г. — Роландо Моран.

— сектор Гватемальской партии труда (Ядро Национального руководства), с 1979 г., — командующий — Марио Санчес, позже (1980 г.) вошел в Организацию Народа с оружием (ORPA), командующий. — Гаспар Йом

Гватемальская партия труда не вошла в эту структуру. В интервью немецкой журналистке Марте Харникер, озаглавленном «Путь к вооруженной борьбе», генеральный секретарь Карлос Гонзалез в сентябре 1982 года сказал:

«Если вчера реактивация движения масс была формой «заставить продвинуться революционный процесс после поражений, испытанных на партизанских фронтах, сегодня конкретная форма воссоздать этот ответ, эту реактивацию, есть посредством импульса к вооруженной борьбе…»

Он высказал убеждение в том, что успешная работа в этом направлении приведет к тому, что будут созданы «лучшие условия» для нанесения более жестких и серьезных ударов «правящей военной диктатуре». Необходимо создать такие «внутренние» условия, что народные массы могли широко выразить свое «неудовольствие».

Командующий ORPA Гаспар Йом в 22 года университетским студентом вступил в сельскую герилью в 1962 году. До этого был вовлечен в военный заговор (Йона Сосы и Турсиоса Лимы). После ликвидации партизанского отряда (Конкуа) провел два года в заключении. Затем выехал за границу. Вернулся после через 7 лет после призыва FAR возобновить партизанскую борьбу в 1969 г. В Западном регионе страны возглавил партизанский отряд и в 1972 г. порвал с FAR

В интервью той же Харникер Гаспар Йом вспоминает:

«Надо было быть мечтателем, чтобы верить, в этих 8, 15 человек, босых, голодных, нищих, которые шли ради того, чтобы найти тех людей, которые могли дать им люди еду для того, чтобы не умереть, некоторые уже с туберкулезом, с оружием самым разнообразным, в некоторых случаях древним, которые говорили об освобождении и развитии войны и организации народа. Но люди верили в нас и нас поддержали».

В течение двух лет, с начала действий в октябре 1979 г., ORPA понесли потери, которые можно «пересчитать по пальцам». Это Йом объясняет тем, что самое уязвимое звено в революционной борьбе — это городская герилья. Здесь враг имеет лучшие условия для действия, кроме прочего, для того, чтобы развивать свои «механизмы контроля» и своей разведывательной работы, благодаря которым он наносит удары революционному движению. «Ясно, что также нормы и метод конспирации, средства контрразведки вступают в противоречие с нуждами работы. Это есть проблема, которую нужно предусмотреть любой организации для того, чтобы перегружать свои городские кадры».

Пабло Монсанто, — 19 лет партизанской жизни и 11 лет в качестве командующего FAR, — начал борьбу в 1963 г., почти с самого начала создания фронта «Эдгар Ибарра» (Турсиос Лима). В своем интервью Марте Харникер он заявил:

«Ленинская партия, которая убеждена в том, что только посредством оружия возьмет власть, имеет обязательство готовить свои кадры военным образом, еще до того, как начнет развиваться процесс войны».

Вопрос не в том, есть ли военно–политическая организация. Революционная организации должна иметь военную организацию и политическую организацию. И нельзя их смешивать. «Потому что военные решения принимают военные кадры, а политические решения принимают политические руководители… Политические руководители могут решать судьбу войны, без того, чтобы быть военными». Для партизанской войны главное — это поддержка населения. «…Армия, которая не рассчитывает на поддержку населения, которая не имеет социальной базы, и которая не имеет базы поддержки, есть армия легко уничтожаемая». Здесь важно снабжение. «…Партизанская армия, если не имеет, что есть, если не имеет, кто ей помогает, кто ее оберегает, кто ее информирует, есть армия, которая ликвидирована заранее».

И это есть работа партии. Потому что военная работа не есть только оружие, униформа, бойцы, а более «глобальная» проблема — создать социальные базы для содержания этой армии, этих партизан.

Опыт его научил тому, что для того, чтобы массы вступили в войну, «первое — необходимо чтобы эти массы достигли определенного «радикального» состояния и были убеждены сами в том, что нет другой возможности победы, нет другой возможности взять власть, как только посредством оружия».

«Сейчас, эта самоубежденность масс не достигается герильей только лишь своим примером».

«Ошибочно думать, что мы будем вооружать весь народ Гватемалы, или что весь народ Гватемалы примет участие в войне с оружием в руках. Это не так, массы должны иметь другую форму участия. То есть, опираясь на военную силу, которая ликвидирует, которая выведет из боя, или нейтрализует вражеские силы, массы определенно должны брать власть». Он был убежден в том, что массы не поднимутся на восстание, пока не будут рассчитывать на военную силу, которая будет способна нейтрализовать репрессивные силы врага «И когда вражеская военная сила почти разбита, массы поднимутся и возьмут власть».

В 1982 г. был создан «Широкий фронт национально–патриотического единства» (пять партий). В 1982–1983 гг. были осуществлены два военных переворота с целью «уничтожения марксистско–ленинского вмешательства».

В 1986 г. избранный президент Винисио Сересо Аревало (адвокат), христианский демократ, провёл ряд социально–экономических реформ при поддержке «Фонда Конрада Аденауэра» и правительства США В августе 1987 г. на совещании президентов стран Центральной Америки было заключено «Гватемальское соглашение» о «мерах по установлению прочного и длительного мира в Центральной Америке». В октябре 1987 г. с Испании состоялась встреча правительственной делегации с лидерами революционного движения…

Итак, ограничив исторический экскурс в революционную ситуацию некоторых стран Латинской Америки 60–70‑ми годами XX века, Режи Дебре даёт достаточно полную характеристику революционного движения того времени. Его компетентность, подтверждаемая другими источниками, не вызывает сомнения. Что касается его оценок, то при вполне допустимой их субъективности (политическом приоритете), они не меняют общей картины латиноамериканского революционного процесса, и могут быть вынесены «за скобки».

В результате можно сделать самые общие выводы.

Во–первых, следует обратить внимание на то, что «революционная ситуация» во многих странах Латинской Америки сложилась ко второй половине XX века исторически объективно, как неизбежное следствие агрессивной экспансионистской политики США, пренебрегавшей социально–экономическими потребностями развития стран, попавших в сферу их «национальных интересов». Это породило антисевероамерикаснкую тенденцию «сопротивления», имевшего глубокие корни в истории антиколониальной борьбы.

Во–вторых, во многих странах Латинской Америки сменявшие друг друга военно–олигархические режимы, поддержанные правительством (и армией) США и своим коллаборационистским «электоратом», исключали возможность «демократического» политического выбора. Государственная власть опиралась на армию и полицию, как репрессивные органы подавления «оппозиции». Как следствие: во всех странах «революционный террор» был вынужденной реакцией на массовый террор правительства.

В-третьих, факты свидетельствуют, что не следует в развитии «революционной войны» на континенте преувеличивать значение «кубинского фактора». Безусловно, победа Кубинской революции сыграла роль «катализатора» (точнее: «взрывателя») для революционного движении в ряде стран Латинской Америки. И в дальнейшем кубинское руководство пыталось держать под контролем и «координировать» континентальную «партизанскую войну». Но «кубинский фактор» сыграл скорее трагически–негативную, чем действенно–позитивную роль. Учтя «кубинский опыт», США и военно–олигархические правительства ряда латиноамериканских стран успели выработать жесткую, хотя и достаточно «гибкую», тактику антиповстанческой («антитеррористической») борьбы, в результате которой «партизанские отряды» были сначала изолированы от населения, блокированы армией и, в конечном счете, уничтожены.

Латиноамериканская революция продемонстрировала тот трагический урок, что копирование революционной тактики неизбежно приводит к ее поражению. Революции не делаются под копирку. Побеждает только та революция, которая выбирает свой собственный путь.

Часть третья. Никарагуанская революция

ИСТОРИЧЕСКИЙ ОЧЕРК

24 июня 1823 г. Национальная учредительная ассамблея Центральной Америки объявила об абсолютной независимости бывшего испанского генерал–капитанства Гватемала, в которое входили Гватемала, Гондурас, Сальвадор, Никарагуа, Коста — Рика и Чьяпас (ставший впоследствии мексиканским штатом). Новое государство получило название Соединенные провинции Центральной Америки (1300 тыс. жителей, 550 тыс. км. площади). После принятия 22 ноября 1824 г. Конституции оно стало называться Федеральная республика Центральной Америки и её первым Президентом в 1825 г. был избран Мануэль Хосе Диас. Но каждая провинция имела своего президента. Первым Президентом Никарагуа (207 тыс. жителей) стал Мануэль Антонио де ла Серда.

31 мая 1838 г. Национальный Конгресс принял решение, объявлявшее федеративные республики «свободными». Первой вышла из Федерации Никарагуа. 1 февраля 1839 г. истек срок президентства Франсико Морасана, Федерация прекратила свое существование.

В 1848 г. на западном побережье Северной Америки, в Калифорнии, в долине Сакраменто, было обнаружено золото и туда устремились авантюристы из Америки и Европы. В 1849 г. правительство Никарагуа подписало договор о строительстве межокеанского канала через территорию страны с североамериканским бизнесменом Карнелиусом Вандербильдом. В 1851 г. Виндербильдом и Дж. Уайтом в Никарагуа была создана транспортная кампания «Акассори транзит компании» для доставки пассажиров и грузов с одного океанского побережья на другое, используя реки и озера Никарагуа. В 1854 г. был подписан договор о праве США проводить свои войска через территорию Никарагуа в случае угрозы интересам кампании.

На президентских выборах 1853 г. победил кандидат «консервативной» партии Ф. Чаморро. Его соперник от «либеральной» партии Ф. Кастельон организовал военное вторжение в страну. Началась гражданская война. В поддержку «либералов» в 1855 г. в порту Реалехо высадился вооруженный отряд североамериканцев под командованием авантюриста У. Уокера. Армия «консерваторов» капитулировала, и президентом стал «либерал» П. Ривас. Уокер был назначен командующим «никарагуанской» армии, а в 1856 г. провозгласил себя президентом страны. Тогда объединенные войска Сальвадора, Гватемалы и Коста — Рики вторглись с севера и юга на территорию Никарагуа и Уокер вынужден был покинуть страну на американском военном корабле.

Начало гражданской войны в США и спад «золотой лихорадки» отодвинули планы строительства никарагуанского канала. В 1879 г. французский инженер Ф. Лессепс начал строительство межокеанского канала по территории Панамы (северная провинция Колумбии), но, не получив поддержки правительства, его фирма разорилась и строительство приостановилось. В 1903 г. США недорого приобрели права на канал (территория Панамы была отторгнута от Колумбии). Интерес к строительству никарагуанского канала отпал (кампания Виндербильда была разорена).

Президент Никарагуа Хосе Сантос Селайа (1893–1909) стал проводить самостоятельную национальную политику. Он ликвидировал индейскую «монархию» марионеточного государства Москитии (восточное атлантическое побережье страны), находившегося под протекторатом Англии, имевшей здесь свои рудники и плантации. В 1901 г. по его инициативе в Никарагуа была проведена конференция стран Центральной Америки. В 1907 г. на конференции Центральноамериканских стран в Вашингтоне был подписан Договор о мире и дружбе. Ещё в 1901 г. США прекратили переговоры в Никарагуа о строительстве канала. В то же время Англия и Япония проявили интерес к строительству этого канала и начали переговоры с Никарагуа, которые обеспокоили США. Правительство Никарагуа получило в 1909 г. большой заём в 1,5 млн. ф. ст. от Англии. С 1907 г. Селайа ограничил монополию некоторых американских кампаний в стране (например, на ввоз спиртных напитков и на вырубку лесов). «Юнайтед фрут» (15 % банановых плантаций в стране) резко снизила цены на закупку бананов. В октябре 1909 г. губернатор провинции Селайа (бывшая Москития) генерал Хуан Эстрада поднял антиправительственный мятеж, к которому присоединился вторгшийся из Гватемалы военный отряд эмигрантов под командованием Эмилиано Чаморро. Мятежники создали свое правительство во главе с Эмилио Эспиносой (брат никарагуанского посланника в США). Атлантическое побережье (100 тысяч населения) было отрезано от столицы, но предпринять наступление мятежники не могли из–за неблагоприятных географических условий (болота и джунгли). Правительство контролировало положение в стране. «Армия» мятежников пополнялась эмигрантами и североамериканскими «советниками». Мятеж финансировался кампанией «Юнайтед Фрут». США передали мятежникам 600 тыс. долларов. 29 октября 1909 г. на реке Сан Хуан подорвался на установленных минах корабль с 500 солдатами правительственных войск. Госсекретарь США Нокс предъявил президенту Никарагуа ультиматум с обвинениями в нарушении демократических прав в связи с расстрелом двух североамериканцев–диверсантов, осуществивших минирование фарватера реки. Военные корабли США блокировали порты Никарауга. 7 декабря в своем послании Конгрессу президент США В. Тафт обвинил президента Никарагуа в «совершении неописуемых актов варварства и угнетения». 17 декабря 1909 г. Селайа обратился с просьбой о посредничестве к президенту Мексики П. Диасу, который, после консультаций с госдепартаментом США и руководителями центральноамериканских республик, посоветовал Селайе подать в отставку. 17 декабря Хосе Сантос Селайа подал в отставку и покинул страну.

В 1910 г. президентом избран Х. Мадрис, при котором были проведены успешные военные действия против мятежников. 19 мая был блокирован их опорный пункт город–порт Блуфильдс. США потребовали снятия блокады и высадили со своего военного корабля отряд морской пехоты. Мадрис подал в отставку и 19 августа президентом стал Хосе Долорес Эстрада (брат Хуана Эстрады, который во главе мятежников вступил в столицу). 13 сентября США признали правительство мятежников, и начался разгром администрации и сторонников Селайи. В результате военного заговора, во главе с генералом Луисом Меной (поддержанного США), в мае 1911 г. Хосе Эстрада вынужден был передать власть вице–президенту Адольфу Диасу. США выделили Никарагуа два крупных займа (1,5 млн. долл. и 755 тыс. долл.).

Смещенный с поста военного министра генерал Луис Мена, в союзе с бывшим военным министром в правительстве Селайи генералом Селедоном, поднял мятеж на севере страны, объявив себя сторонником свергнутого президента Селайи. 11–12 августа 1912 г. войска повстанцев окружили столицу. Это дало США повод высадить со своего военного корабля десант морской пехоты, который занял столицу. Но восставшие продолжали успешные операции. Однако Мена вступил в переговоры с американским командованием и в январе 1913 г. разоружил и распустил свои войска. Морская пехота США покинула страну.

9 февраля 1913 г. с США был подписан договор Диего Чаморро — Джорджа Вейцеля (министр иностранных дел Никарагуа и посол США), по которому США получали территории для своих военной и морской баз (залив Фонсеки на границе с Сальвадором и Гондурасом). Этот договор вызвал протест в Центральноамериканских странах. В результате 5 августа 1914 г. был подписан новый договор Уильма Бриана — Эмилиана Чаморро (госсекретарь США и никарагуанский посланник в Вашингтоне), в котором были сделаны некоторые географические «уточнения», но закреплялось право США иметь свои вооруженные силы на территории Никарагуа.

В 1917 г. генерал Эмилиан Чаморро сменил Адольфо Диаса на посту президента, получив в стране прозвище «жалкий чиновник вашингтонского госдепартамента» (9 мая Никарагуа объявила о вступление в войну против Германии и Австро — Венгрии). В 1921 г. президентом страны стал его дядя Диего Чаморро (умер в 1923 г.). На выборах 1924 г., по договоренности с либералами, «победил» кандидат консервативной партии Карлос Солорсано. Вице–президентом стал либерал Хуан Б. Сакаса. Было сформировано коалиционное правительство. 25 октября 1926 г. Эмилиано Чаморро совершил военный переворот, власть перешла вновь к Адольфу Диасу (ставленнику США). Оппозиционную «Либеральную» оппозицию возглавил Хуан Сакаса.

В 1926 г. вооруженный Сакасой (находившемся в эмиграции) отряд высадился в никарагуанском порту Пуэрто — Кабэсас, где было создано «конституционное» правительство, получившее поддержку патриотической средней и мелкой буржуазии, крестьянства. В стране началась «вялая» гражданская война между правительством «консерваторов», партии крупных землевладельцев и скотоводов, пользовавшейся поддержкой США, и армией «либералов», не затрагивавшая интересов североамериканских кампаний в стране («Куйямель фрут компани» и др.). Англия объявила США о намерении защитить своих «соотечественников» в Никарагуа и направила военный корабль к атлантическому побережью страны. США объявила о вмешательстве в «дела» Никарагуа. В мае 1927 г. при посредничестве США между воюющими сторонами было подписано «Типитапское соглашение», по которому противоборствующие армии должны быть разоружены и следующие президентские «выборы» 1928 г. должны быть проведены под контролем военной миссии США. Единственным генералом армии «либералов», не подписавшим соглашение, оказался крестьянский предводитель в провинции Нуева Сеговия (на севере страны) Аугусто Сесар Сандино.

Аугусто С. Сандино (1895–1934) родился в поселке Никиномо (близ Манагуа) и провел детство с матерью в бедности. В юности был вынужден покинуть страну и работал механиком на нефтяных предприятиях в Мексике. Вернулся в Никарагуа в 1926 г. и принял участие в гражданской войне на стороне «либералов», возглавив отряд горняков и крестьян. После «соглашения» 1927 г. он назвал свой отряд (30 человек) «Армией защиты национального суверенитета Никарагуа» и 16 июля 1927 г. начал партизанские военные действия против североамериканской морской пехоты, оккупировавшей страну. 2 сентября 1927 г. он обратился к своим бойцам и к народу Никарагуа: «Главнокомандующий Революции клянется перед лицом Родины и Армии защитников суверенитета Никарагуа не заключать ни с кем политических компромиссов и подчинить все свои действия высоким идеалам патриотизма, неся ответственность за них перед Родиной и историей». 6 декабря 1927 г. президент США К. Кулидж назвал армию Сандино «несколькими небольшими группами скитающихся по горам преступников». Однако вскоре эта армия под красно–черным знаменем насчитывала 800–1000 человек, главным образом, крестьян и ремесленников. Осенью 1927 г. американскими войсками было предпринято большое наступление на партизанский район Лас Крусес (г. Чипоте), которое вынудило сандинистские отряды отступить вглубь сельвы. Американцы развязали жестокую расправу над крестьянами района, используя авиацию и уничтожив 70 деревень.

В ноябре 1928 г. президентом страны стал «либерал» генерал Хосе Мариа Монкада, получивший имя «предателя Родины», (председателем «избирательной комиссии» был американский генерал Франк Маккой). В 1929 г. Сандино находился в Мексике, где пользовался покровительством президента Портеса Хила, который, однако, отказал ему в военной помощи. В 1930 г. Сандино начал второй этап партизанской войны (его армия насчитывает 1500–2000 человек), перейдя к активным военным операциям против американской армии. Его отряды прошли по атлантическому побережью, где уничтожали собственность североамериканских горнорудных и лесоразрабатывающих кампаний и захватывали небольшие города. Другие партизанские отряды успешно действовали на северо–западе страны. В октябре 1932 г. сандинисты приблизились к столице Манагуа (землетрясение 31 марта 1931 г. разрушило город, который уже не восстанавливался). Кандидат в президенты США Франклин Д. Рузвельт выступил за прекращение «необъявленной войны в Никарагуа». Поддержка Сандино в латиноамериканских странах. Личным секретарем Сандино был сальвадорский коммунист Агустин Фарабундо Марти.

Американцы срочно создали Национальную гвардию Никарагуа, «директором» которой был назначен выпускник американской военной академии Анастасио Сомоса. В 1932 г. президентом страны был избран «либерал» Хуан Сакаса («улыбающаяся посредственность»). 8 января 1933 г. американские войска покинули Никарагуа. 2 февраля Сандино подписал соглашение о прекращении военных действий, его армия была разоружена: «…Генерал Аугусто С. Сандино в лице своих делегатов и представители обеих партий заявляют, что в связи с выводом иностранных войск начинается эпоха полного обновления нашей политической жизни, что этот факт имеет жизненное значение для судеб нашей Родины и что, наученные горьким опытом, они считают своим долгом всячески поддерживать и укреплять суверенитет, который так дорог всем никарагуанцам».

Сандино с отрядом в сто человек отправился в провинцию Нуева Сеговия для организации кооператива. Здесь его люди подвергались постоянным преследованиям и постепенному истреблению. В феврале 1934 г. Сандино прибыл в Манагуа по приглашению президента Сакасы для переговоров, после которых 21 февраля он вместе с ближайшими своими соратниками по приказу Сомосы был арестован и расстрелян. Кооператив «Вивили» был разгромлен, сподвижники Сандино уничтожены. В декабре 1936 г. в своем партизанском лагере был убит один из последних сподвижников Сандино генерал Педро Альтамирано. Последний сандинистский генерал Хуан Грегорио Колиндрес погиб в бою в 1948 г. Имя Сандино оказалось под запретом на несколько десятилетий.

Но, как пишет советский латиноамериканист Н. С. Леонов, «имя Сандино осталось навечно символом величайшего патриотизма, беззаветной любви к своей родине, бескомпромиссной борьбы против американского империализма».

После убийства Аугусто Сандино дважды, в 1934 и 1935 гг., были предприняты заговоры в Национальной гвардии против Анастасио Сомосы, возглавленные лейтенантом Абелардо Квадра, но потерпели поражение. В 1936 г. в результате военного переворота Национальной гвардии президент Сакаса был смещен и президентом был «назначен» Карлос Бренес Харкин, затем в 1937 г. его на время сменил З. Аргуэльо. Наконец 1 января 1937 г. президентом Никарагуа стал Анастасио Сомоса Гарсия (его дед Анастасио Бернабе Сомоса был казнен в 1849 г. как убийца и вор).

В 1940‑е годы в стране зародилось студенческое революционное движение. В 1944 г. были созданы Независимая либеральная партия (PLI) и Никарагуанская социалистическая партия (PSN). 26 июня 1944 г. была расстреляна студенческая демонстрация в Манагуа. 4 июля состоялись студенческие демонстрации протеста в Леоне и Манагуа. Победивший на президентских выборах в мае 1947 г. Аргуэльо потребовал от Сомосы покинуть страну, но был смещен Национальной гвардией. Конгресс назначил президентом Сакасу, который продержался 80 дней. Последовала волна репрессий и терактов. 15 августа президентом стал Виктор Мануэль Ромен и Рейес. Эмилиано Чаморро возглавил «консервативную» оппозицию. 13 сентября был раскрыт заговор генерала Алехандро Карденаса. 1 мая 1951 г. президентом страны вновь стал Анастасио Сомоса Гарсиа.

Многочисленный клан Сомосы не упускал власти вплоть до революции 1979 г. Ему принадлежало большинство промышленных предприятий, треть обрабатываемой земли и сеть роскошных отелей. Семейное состояние — 2 млрд. долларов — равнялось объему внутреннего валового продукта страны. США контролировали 90 % лесоразработок, 80 % горнорудной промышленности (золото, серебро, никель, цинк, вольфрам, медь, уголь, нефть и пр.), 40 % обрабатывающей промышленности. Сельское хозяйство давало на экспорт хлопок, кофе, мясо, сахар. 33 % экспорта шло в США, 28 %‑в ФРГ и Японию, остальное — в страны Центральной Америки.

4 апреля 1954 г. жестоко подавлен заговор офицеров Национальной гвардии против Сомосы.

21 сентября 1956 г. во время дипломатического приема Анастасио Сомоса был убит молодым поэтом Ригоберто Лопесом Педро. Президентом страны стал его старший сын Луис Сомоса, младший — Анастасио — стал командующим Национальной гвардии. В 1957 г. провалился заговор офицеров авиации, а в 1958 г. потерпело неудачу военное вторжение из Гондураса под командованием капитана Риваса Гомеса. В этом же году была разгромлена вооруженная группа, вторгшаяся из Гондураса, которая состояла, главным образом, из студентов, и которую возглавлял сандинистский ветеран Рамон Раудалес, погибший в этом бою. В конце 1958 г. в Коста — Рике «консервативная» партия Никарагуа (Педро Хоакин Чамморо) создала военный отряд «Революционное движение», но не получила поддержки со стороны Фиделя Кастро и Че Гевары, что привело к расколу руководства. В феврале 1959 г. был создан Объединенный фронт Никарагуа, объединивший никарагуанских эмигрантов в странах Латинской Америки. Во главе стал Эдельберто Торрес. Внутри страны образовался Национальный союз оппозиции буржуазных партий, но консервативная партия вскоре вышла из него.

31 мая 1959 г. группа в 65 человек во главе с Ривасом Гомесом на самолете вторглась из Коста — Рики в Никарагуа, вторая группа в 34 человека перешла сухопутную границу страны. Вторгшиеся отряды были настигнуты и уничтожены Национальной гвардией. Ривас Гомес погиб в бою, Педро Хоакин Чаморро сдался в плен.

23 июня 1959 г. на гондурасско–никарагуанской границе в местечке Чапарраль гондурасской армией был окружен и расстрелян вооруженный отряд никарагуанской молодежи (подготовленный по инициативе Че Гевары) под командованием Рафаэля Самаррива. В этом бою был ранен и попал в плен молодой студенческий лидер Карлос Фонсека Амадор. 11 ноября 1959 г. отряд Индолесио Пасторы (Леонель Кабесас) был разгромлен на коста–риканской границе. Братья Чаморро создали в Коста — Рике «Движение 11 ноября».

«Эти попытки ещё раз подтвердили бесполезность, а часто и вред авантюристической политики «прямых действий», — считает Н. С. Леонов.

В 1961 г. был создан Фронт Национального Освобождения им. Аугусто С. Сандино. Его руководителями стали Карлос Фонсека Амадор, Томас Борхе и Сильвио Майорга. В 1963 г. эта организация заявила о себе нападениями на банки, захватом радиостанции, с которой была зачитана Программа фронта. Первый военный бой произошел в октябре 1963 г. в районе рек Босай и Коко. В 1964–1965 гг. партизаны активизировались в центральных провинциях страны.

В 1967 г. умер Луис Сомоса и президентом был «избран» его младший брат Анастасио Сомоса, который ознаменовал начало своего правления расстрелом молодежной демонстрации в Манагуа (200 убитых).

В 1967 г. во время боя в горах Панкасан погиб Сильвио Майорга и партизанский отряд был разгромлен. В 1969 г. в Коста — Рике революционерами был захвачен самолет с заложниками. Активизация военных выступлений в горах. 15 июля в бою погиб член руководства Фронта Хулио Буитраго. 10 октября 1970 г. захвачен самолет с требованием освобождения из тюрем арестованных руководителей Фронта, среди которых — Карлос Фонсека и Умберто Ортега. Требования были выполнены. Опубликована Программа СФНО. Позже были освобождены другие руководители: Х. Бенито Эскобар, Р. Моралес Авилес, Герман Помарес. В горах в районе Зиника были созданы партизанские базы.

В 1973 г. погибли Риккардо Моралес Авилес и Оскар Турсиос. Партизанское движение в горах было разгромлено. В 1974 год «накапливание сил в молчании», — восстановление партизанского движения, — завершилось успешной операцией 27 декабря по захвату заложников в Манагуа (американский посол Тернер Шелтон и много правительственных чиновников) и освобождением из тюрьмы 18 политзаключенных (среди них — Даниэль Ортега и Ленин Серна). Группой захвата руководил Эдуардо Контрерас. Как сказал впоследствии один из участников операции Хоакин Квадра, «эта операция должна была показать нашему народу, что только языком оружия можно говорить с Сомосой и покончить с диктатурой». 1975–1977 гг. — годы жестоких репрессий, в северных провинциях было убито 2000 крестьян. В 1976 г. в бою погиб Карлос Фонсека Амадор и другие руководители Фронта, среди них Эдуардо Контрерас.

Фронт раскололся на три течения: GPP — «Длительная народная война» — (победить диктатуру можно лишь в длительной партизанской войне); «Пролетариос» (диктатура может быть свергнута лишь в результате вооруженного восстания в городах); «Терсеристас» — «Третий путь» (попытка достигнуть соглашения между двумя группировками), с 1979 г. эта группа стала называть себя «инсуррексионистами», то есть сторонниками восстания.

В начале 1977 г. Сандинистский Фронт, изменив свою тактику, начал военные действия по всей стране, которые не прекращались до конца года.

18 октября 1977 г. был опубликован Манифест «группы 12-ти» (крупные предприниматели и представители церковных кругов), объявивший о признании Сандинистского Фронта, и был образован Широкий оппозиционный фронт из нескольких партий во главе с Хоакином Квадра Чаморро. Архиепископ Манагуа Мигель Обандо Браво отправил послание Анастасио Сомосе с требованием его отставки.

Член национального руководства СФНО Джейм Вилок, после победы Сандинисткой революции, вспоминал в 1983 году:

«…Осью нашей политики союзов не была буржуазия, а народ, и это не демагогический разговор, это было точно так. Наша программа и наша схема сил были основаны на конкретной реальности: что мы имеем оружие в руках и имеем народ с нами, и это было антидиктаторским, народным и революционным союзом. …Затем, буржуазия попыталась организовать здесь силу, которая называлась FAO (Широкий Оппозиционный Фронт), который имел свои собственные проекты, и который, как продолжение UDEL, хотел бы сомосизма без Сомосы. …Когда Сандинистский Фронт планировал участвовать в FAO, он не планировал идти в хвосте буржуазии или делать уступки, а искал возможность избежать, чтобы кризис диктатуры мог быть использован фракциями буржуазии и мелкой буржуазии, которые хотели бы превратиться в альтернативу Сомосы для империализма».

10 января 1978 г. полицией был убит лидер оппозиции, журналист Педро Хоакин Чаморро. 11 января произошла Национальная забастовка, во время которой был создан Национальный исполнительный совет, потребовавший отставки Сомосы. 27 января Сомоса объявил в стране Чрезвычайное положение. В июле 1978 г. буржуазные партии опубликовали «Манифест УДЭЛ» (Демократический союз Свободы), к которому присоединились профсоюзы и «левые» партии, призывавший к объединению оппозиционных сил против режима Сомосы.

В 1977–1978 гг. сандинистами были предприняты нападения на военные гарнизоны. 21 февраля 1978 г. произошло вооруженное восстание в пригороде Манагуа (Монимбо), во время которого погиб Камило Ортега Сааведра. Затем произошли восстания в городе Масайя и в индейском поселке близ Леона. 22 августа отрядом в 25 человек во главе с Эденом Пасторой был захвачен на некоторое время Национальный дворец в Манагуа во время заседания Конгресса, и по требованию захвативших были освобождены 59 политзаключенных, вылетевших в Коста — Рику. Джейм Вилок писал: «Операция 22 августа еще сильнее ударила по диктатуре и означала приказ открыть по ней огонь». Позднее, в июне 1983 года, он будет вспоминать: «Начиная с 1970 года, борьба начала развиваться и расширяться и Сандинистский Фронт, начав с маленькой военной силы, начал превращаться в органическую силу, которая развивалась среди масс. …Накопленное качество было продемонстрировано в акции 27 декабря 1974 г.; захват дома Чемы Кастильо для достижения освобождения политических заключенных. Эта антидиктаторская акция была широко поддержана массами. Ее главное значение было не военным, а политическим: некая революционная организация была способна бросить последовательно военный вызов, в смелой манере, армии диктатуры и всей диктатуре. Успешное завершение этой акции вызвало национальный праздник в Никарагуа. И это Сомоса и другие почувствовали».

27 августа произошло вооруженное восстание в г. Матагальпа. 9 сентября началось национальное вооруженное восстание в пяти городах, подавленное Национальной гвардией лишь 21 сентября (десятки тысяч убитых и раненных, разрушены города Леон и Масайа).

Положение в Никарагуа обсуждалось в ОАГ и ООН. Некоторые латиноамериканские страны выступили с протестом против «сомосовского геноцида». В феврале по инициативе СФНО был создан Национальный патриотический фронт, включивший группу «12-ти» и Никарагуанскую соцпартию. 7 марта 1979 г. в Коста — Рике (порвавшей дипотношения с Никарагуа) было подписано соглашение об объединении трех направлений Фронта. В Объединенное национальное руководство СФНО вошли Даниэль Ортега, Умберто Ортега, Виктор Тирадо — «тересеристы», Генри Руис, Томас Борхе, Байардо Арсе — от GPP, Луис Каррион, Джейм Вилок, Карлос Нуньес — «пролетариос». В опубликованном совместном Заявлении говорилось: «Объединение сандинистов явится последним ударом по сомосовской тирании и первым шагом, чтобы вернуть солнце, землю для строительства будущего народа Никарагуа, который завоевал право быть хозяином, архитектором своей новой истории». «Государственный переворот — нет! Сандинистское восстание — да!» Была принята программа демократизации страны.

11 апреля — захват революционными отрядами г. Эстели (продержались 5 дней). 16 апреля Национальная гвардия разгромила штаб Фронта в г. Леон. 11 мая Национальное руководство СФНО призвало к национальному восстанию, Этот призыв был поддержан всеми оппозиционными партиями. 20 мая при захвате г. Хинотега погиб Герман Помарес. 4 июня началась всеобщая национальная забастовка, за которой последовало восстание.

16 июня в Коста — Рике была сформирована Хунта Правительства Национального Возрождения Никарагуа. 23 июня в Каракасе (Венесуэла) проходит Международная конференция солидарности с борьбой народа Никарагуа. В июле Национальная гвардия покидает города Леон и Эстели (после 43-дневной осады). 17 июля Анастасио Сомоса Девалье объявил о своей отставке и бежал из окруженной восставшими столицы, выехав в США (затем жил в Парагвае, где был убит в сентябре 1980 г.). 19 июля отряды СФНО вступили в Манагуа. Национальная гвардия начала сдаваться. 20 июля в столицу прибыли члены Правительственной Хунты и Национального руководства Фронта.

Сандинистская революция свершилась!

Как следствие восстания погибло 40 тысяч человек, было ранено 150 тысяч, разрушено 80 % предприятий. В сентябре США оказало Никарагуа «чрезвычайную помощь» в 8 млн. долларов. В мае 1980 г. был создан Государственный совет Никарагуа во главе с Карлосом Нуньесом, в который вошли шесть представителей СФНО. В июле был создан Патриотический фронт революции с участием СФНО, Независимой либеральной партии, Социал–христианской партии, Социалистической партии. В сентябре состоялась III национальная конференция СФНО, избравшая новое руководство. Была принята «Программа Руководящего совета правительства национального освобождения». Началось восстановление производства. Были национализированы внешняя торговля, банки, энергетика, связь, транспорт, лесное хозяйство и деревообрабатывающая промышленность. Были объявлены программа ликвидации неграмотности и аграрная реформа. Принято решение о проведении всеобщих парламентских и президентских выборов в 1985 г. Еще 21 июля 1979 г. было принято решение о создании Сандинистской народной армии.

18 октября 1979 г. было подписано Заявление об установлении дипломатических отношений с СССР, что произошло в начале 1980 г. В марте 1980 г. состоялся визит никарагуанской правительственной делегации (в составе Томаса Борхе — министра внутренних дел и Умберто Ортеги — министр вооруженных сил) в Москву. В Никарагуа нанес официальный визит президент Мексики Х. П. Портильо. В феврале–марте 1980 г. в Манагуа прошла Международная конференция солидарности с участием представителей более чем 20 партий. В июле 1980 г. страну посетил Фидель Кастро. В 1981 г. руководители Сандинистской революции осуществили ряд важных визитов. Даниэль Ортега выступил на сессии Генеральной Ассамблеи ООН. В ноябре Умберто Ортега вновь посетил СССР.

В это же время начались военные провокации на границе. 10 января 1980 г. произошла антиправительственная демонстрация в Манагуа. В стране было введено Чрезвычайное положение. Началось создание отрядов народной милиции (к 1981 г. в неё вступили 200 тысяч человек). Сандинистская армия и полиция насчитывали 40 тысяч человек.

Масштабное вторжение военных отрядов «контрас» началось 12 ноября 1981 г. из Гондураса. Еще в апреле 1981 г. США прекратили финансовую помощь Никарагуа, но активно помогали «контрас». Если в начале 1982 года их насчитывалось на территории Гондураса около 2 тысяч, то уже через год — более 10 тысяч. На это Конгресс США в 1981 г. выделил 19,9 млн. долларов, а в 1983 г. — еще 22 млн. доллара. С 1983 г. США стали регулярно проводить на территории Гондураса регулярные военные маневры «Биг пайн» (за три года в них приняли участие более 70 тысяч американских военнослужащих) и увеличили гондурасскую армию вдвое. Генеральный штаб контрреволюционных сил, располагавшийся в столице Гондураса, возглавил бывший полковник Национальной гвардии Никарагуа Энрике Бермудес Варела (бывший телохранитель Сомосы, бывший военный атташе посольства в США), его помощниками ЦРУ назначило сомосовцев Риккардо Лау и Эулио Эчеверрия. Вдоль гондурасско–никарагуанской границы были созданы военно–тренировочные базы, где работали североамериканские инструкторы. В марте 1983 г. бывший управляющий никарагуанским филиалом кампании «Кока–кола» Адольфо Робело Портокарреро создал (находясь в Майями) организацию «Никарагуанские демократические силы», в руководство которой, по рекомендации ЦРУ, вошли Энрике Бермудес Варела, Эдгард Чаморро Коронель (священник–коммерсант), Индалесио Родригес. В марте 1986 г. эти руководители «контрас» были официально приняты в Конгрессе США и «Белом доме.

Некий Стэдман Фагот, бежавший из страны, когда был уличен как агент сомосовской полиции, возглавил военную организацию индейцев МИСУРА. Операция ЦРУ «Красное рождество» предполагала отторжение Селайи (Атлантического побережья, населенное, главным образом, индейцами), от Никарагуа. Индейцы со своими семьями насильственно перегонялись через границу в

Гондурас, где поселялись в специальные лагеря «беженцев». Здесь мужское население проходило военную подготовку, после которой индейцы направлялись в составе отрядов «контрас» в Никарагуа (семьи оставались заложниками). В течение 1981–1982 гг. основные контрреволюционные банды в Селайе были разгромлены, революционное правительство провело широкую кампанию преобразования жизни индейцев на побережье (дороги, электричество, школы, больницы и др.). В октябре 1983 г. военный катер, ворвавшись в рыбацкий порт Пуэрто — Кабесас, обстрелял причал и посёлок, но получил отпор от местного ополчения. После этого было захвачено рыболовецкое судно и уведено в Гондурас. В августе 1985 г. Фагот был арестован в Гондурасе и осужден.

Одновременно в Коста — Рике («центральноамериканская Швейцария») была создана военно–тренировочная база «контрас». В 1982 г. в этой стране сменилось правительство (президентом стал Луис Альберто Монхе), которое объявило о своей «нейтральной непричастности» к событиям в соседней стране. Однако на территории Коста — Рики никарагуанские контрреволюционные силы имели несколько военных лагерей, один из которых располагался в личном имении Анастсио Сомосы «Летучая мышь». Эти лагеря снабжались вооружением самолетами США. В Коста — Рике братья Эдмундо и Фернандо Чаморро Раппачиоли создали контрреволюционный «Никарагуанский демократический союз», а 16 декабря 1981 г. был объявлено о создании контрреволюционная организация АРДЕ («Демократический революционный альянс»), которую возглавили никарагуанский латифундист Альфонсо Робело Кальехас и эмигрировавший из Никарагуа, бывший вице–министр обороны революционный «команданте серо» Эден Пастора (погиб в результате покушения во время своей пресс–конференции с Сан — Хосе 30 мая 1984 г.).. 1 мая 1985 г. на границе с Никарагуа произошла военная провокация, в которой правительство Монхе обвинило революционное правительство.

Бои в приграничных районах страны шли в течение пяти лет. «Контрас», пользовавшиеся значительной поддержкой извне и внутри страны («либеральная» оппозиция и церковь) развернули кампанию террора (погибли и пропали без вести 12 тысяч никарагуанцев), но не смогли продвинуться вглубь страны.

В феврале 1983 г. из Гондураса в Никарагуа вторгся отряд в 1200 человек (район Хинотеги) и группа 200 человек (район Матагальпы). Проникновение было осуществлено на несколько километров вглубь территории и его последствия были очень тяжелыми. Задачей вторжения было создание «освобожденных зон», куда готовы были быть переброшены несколько тысяч вооруженных «контрас» из Гондураса. Отряды народной милиции несли большие потери (подвиг батальона 30–62: мальчишки и девчонки, студенты, не пропустили отряд «контрас» через перевал ценой своих жизней). С огромными жертвами вторгшиеся отряды были остановлены.

Команданте Джейм Вилок по поводу этого контрреволюционного военного вторжения в Никарагуа заявил в интервью немецкой журналистке Марте Харникер:

«Итак, мы можем сказать, что мы не разгромили историческое желание империализма иметь привязанной Никарагуа, а что выиграли лишь очень важную битву, разгромив его местную армию, Национальную Гвардию, но эта армия не исчезла, ни тем менее исчезло желание империализма искать восстановления утраченной территории. … Мы не уничтожили эту армию, ликвидировав его физически, но оставив ей способность достичь стратегических целей».

Страну покинуло около 6 тысяч гвардейцев, которые осели в соседних странах.

Команданте объяснил причины глубокого проникновения «контрас» в страну:

Первое — большая протяженность северной границы, которую невозможно контролировать. Второе — военная поддержка вторгшихся отрядов в Гондурасе, где они имеют лагеря и базы. Третье — использование с помощью армии США средств связи, информации и разведки. Кроме того, он отмечает, что многие члены НГ имеют своих родственников в зоне военных действий, которые оказывают им материальную и информационную поддержку.

«Весь народ борется, это тот же народ, что производит, тот же, что учится. Все никарагуанцы должны реализовать в то же время различные задачи революции: воевать, строить, производить, совершенствоваться, развиваться».

В июле–сентябре 1983 г. вновь была предпринята попытка военного вторжения. Осенью этого года началась операция ЦРУ «Сьембра». 8 сентября бомбардировке подвергся аэропорт Манагуа и один из столичных районов. На другой день бомбили порт Коринто. В октябре 1983 г. военными катерами был осуществлен налет на никарагуанский порт Коринто и подожжены цистерны–хранилища нефти. В марте были заминированы подходы к никарагуанским портам (21 марта в Пуэрто Сандино взорвался советский танкер). Пресса США («Нью — Йорк таймс» и др.) писала о том, что минирование никарагуанских портов осуществлено специалистами ЦРУ, что, в конце концов, признал директор ЦРУ Уильям Кейси. Самолеты без опознавательных знаков десятки раз нарушали границы страны, обстреливая и сбрасывая бомбы на города и деревни. Разведывательные военные самолеты США летали постоянно. Затем «контрас» были проведены операции «Сьерра» и «Луна негра». Целью первой был захват территории страны на севере (департаменты Халапа и Чинандега). В 1984 г. госдепартамент США выделил ЦРУ на проведение операций в Никарагуа 74 млн. долларов. В этом году были раскрыты четыре крупных диверсионных заговора.

Министр внутренних дел революционного правительства Томас Борхе тогда сказал: «Наша революция потому и имеет столько врагов, что она настоящая, народная революция. Нет революции без контрреволюции!»

В 1983 г. Революционное правительство приняло закон об обязательной военной службе, который вызвал возмущение буржуазной оппозиции. Архиепископ Манагуа Мигель Обандо–и–Браво выступил с требованием переговоров революционного правительства с «контрас» (в правительство входили два католический священника: Мигель Д’Эското — министр иностранных дел и Эрнесто Карденаль — министр культуры).

С 1979 по 1985 гг., по свидетельству начальника управления государственной безопасности МВД Никарагуа Ленина Серна, было установлено более двухсот попыток покушения на руководителей революционного правительства.

В 1983 г. на острове Контадора в Панамском заливе была создана «Контадорская группа» в составе представителей Венесуэлы, Колумбии, Мексики и Панамы для содействия урегулированию «военного напряжения в Центральной Америке». В поддержку Никарагуа выступил Социнтерн. В феврале 1984 г. Глава революционного правительства Даниэль Ортега объявил об амнистии контрреволюционеров в случаи их отказа от борьбы, которой воспользовались несколько сот человек. Индейцы стали возвращаться в Никарагуа.

Манагуа посетил папа Иоанн Павел II, который в центре города на площади революции призвал революционное руководство Никарагуа «примириться» с «контрас», что вызвало массовое возмущение присутствующих на площади тысяч народа. В результате папа был вынужден срочно покинуть площадь в тесном кольце сопровождавших его священников.

4 ноября 1984 г. в Никарагуа прошли первые после революции парламентские выборы, в которых участвовали все семь легальные политические партии, среди которых активную контрреволюционную позицию занимали Консервативная партия, возглавляемая «доктором» Клементо Гидо, и Независимая либеральная партия, возглавляемая «доктором» Вирхилио Годоем.

Лозунг консерваторов: «Мы привлечём в страну иностранный капитал, миллионы долларов! И тогда все, и богатые, и бедные, заживут несравненно лучше. Потому что янки, может быть, и плохи, зато доллары хороши!» Либералы обещали «никарагуанскому народу встать на защиту частной собственности, священного права каждого человека». Вирхилио Годой заявил на одном из предвыборных митингов: «В первый же день после принятия власти президента республики я прикажу посадить всех русских, кубинцев, чехов и прочих по самолетам и убрать их из Никарагуа. Я спасу страну от марксизма!» Оппозиционная газета «Ла Пренса», принадлежавшая Виолетте Чаморро (вдове Педро Хоакина Чаморро, убитого Сомосой в 1978 г.) активно участвовала в предвыборной кампании. США были готовы признать выборы «недемократическими».

СФНО выступил с программой экономического возрождения страны и мира.

Даниель Ортега был избран Президентом, набрав 67 % голосов, СФНО получил в Национальной Ассамблее 61 место из 96. В парламент прошли еще шесть партий, в том числе и Никарагуанская социалистическая партия. 10 января 1985 г. Даниель Ортега вступил в должность, и была созвана Национальная ассамблея. 31 декабря 1985 года президент Никарагуа Дениэль Ортега обратился к народу с речью: «В 1985 году, наша революция продвинулась в создании правительства, которое первый раз в истории нашей страны было избрано народом, в установлении первой Национальной Ассамблеи с присутствием большинства рабочих, крестьян, трудящихся и с присутствием других политических и социальных секторов, для консолидации, также первый раз в нашей истории, Национальной Ассамблеи истинно плюралисткой и демократической».

Правительство США (Рональда Рейгана) выдвинуло правительству Никарагуа ультиматум прекратить военные действия против «контрас», который был отвергнут. Тогда США в мае 1985 г. объявило экономическую блокаду Никарагуа и провело через Конгресс решение о предоставлении 27 миллионов долларов на «гуманитарную помощь» «контрас». Генеральная сессия ООН потребовала от США отмены блокады Никарагуа. Никарагуанское правительство заявило в апреле 1986 г. о готовности подписать «Акт мира» с «Контадорской группой» латиноамериканских государств, выступавших за мирное урегулирование военной ситуации в Никарагуа, и нормализовать отношения с США. Эти предложения госдепартаментом США были проигнорированы.

В апреле 1985 г. никарагуанская делегация во главе с Даниэлем Ортегой была принята в Москве М. С. Горбачевым.

Выступая на 500-тысячном митинге, посвященном шестой годовщине революции, 19 июля 1985 г. Даниэль Ортега, заявил: «Свои завоевания никарагуанцы готовы защитить с оружием в руках от бандитских вылазок террористов ЦРУ и американских интервентов, если они осмелятся вторгнуться на нашу землю. Наш народ будет сражаться за каждую пядь своей земли».

Политической программой никарагуанской революции был объявлен «сандинизм», то есть политическая программа национального лидера антисевероамериканской борьбы 30‑х годов Аугусто С. Сандино.

Глава первая

АГУСТО СЕЗАР САНДИНО

Имя Аугусто С. Сандино (1885–1934) «двадцатый век навсегда занес в почетную книгу истории». (Григулевич)

Его политическая мысль выражена в документах и его письмах. В эпистолярном наследии Сандино поражают необыкновенная эрудиция и незаурядный аналитический ум человека, фактически не получившего даже среднего образования и не вращавшегося в политической среде. Для его писем и документов характерны грамотный язык и чёткая форма выражения. Его политические взгляды, достаточно определённые уже в тридцатилетнем возрасте, отражают вполне современные для того времени идеи. Между тем им свойственна национальная и личная специфика, что позволяет отличить их как особую идеологическую доктрину — «сандинизм».

В одном из писем 1921 года Сандино рассуждал о том, что «люди, кому Бог дал великий ум, становятся часто высокомерными» и забывают, что они смертны, спекулируя правосудием и обращаясь с людьми как «со стадом свиней». По его мнению, «хорошие доктрины» используются лишь для получения «синекуры», не «интересуясь ни Человечеством, ни Богом». «В итоге, по переработанным мною знаниям, я пришел к выводу, что человек не сможет никогда жить с достоинством, сбившись с пути здравого смысла и законов, которые обозначают честь».

Вероятно, эти гуманистические идеи и подвигли Сандино вступить в борьбу за справедливость, как только ему представилась такая возможность.

Из его «Манифеста» от 1 июля 1927 года:

«Я ремесленник, но мой идеализм выходит на широкий горизонт интернационализма, который даёт право быть свободным и совершать справедливость, хотя, чтобы достичь её будет необходимо создать её на основе крови».

После «типитапской» капитуляции «либералов» не сложивший оружие «генерал свободных людей» (так его назвал Анри Барбюс) заявил, что «либеральная революция» для него и его товарищей по борьбе, которые её не предали и не капитулировали, прочно «стоит на ногах», потому что с ней остались только те, которые способны к переоценке ценностей и самопожертвованию.

«Перед Родиной и перед Историей клянусь, что моя сабля защитит национальное достоинство и даст освобождение угнетённым». «Я не наемник, а патриот, который не позволит оскорблять наш Суверенитет». «Я желаю свободной Родины или умереть».

В своем обращении «К моим никарагуанским согражданам» (1927) он заявил: «Я ни на что не претендую, лишь желаю освобождения рабочего класса».

«Понимая, что Никарагуа не должна быть патронирована определенной группой или партией, клянусь перед символом Родины умереть до того, как продаться или уступить предложениям завоевателей, олигархов и предателей, которые столько лет спекулировали честью Нации», — писал Сандино в одном из программных документов.

В своих письмах он повторял, что патриотизм не связан с борьбой за общественные посты, а проявляется в делах, жертвуя жизнью в защиту суверенитета родины, так как «предпочтительнее умереть перед тем, как принять унизительную свободу раба». «Без сомнения, нас очень мало, чтобы победить пиратов и двурушников янки, но, тем не менее, эти убийцы не могут отрицать, что наша решимость основана на святом принципе защиты нашей суверенности». «Мы законные дети страны», — заявлял Сандино. «Никарагуа не должна быть владением олигархов и предателей, ни тем менее, мы должны принимать унижающие нас доллары пиратов–захватчиков…»

На первом этапе своей борьбы Сандино ставил задачу утверждения суверенитета страны и изгнания североамериканских оккупантов. Это было понятно не столько в контексте никарагуанской

политической ситуации, сколько в виду его мексиканского опыта. В Мексике, в которой политически сформировалось мировоззрение Сандино, недавно произошла социальная, по сути крестьянская, революция, которая к тому времени ещё не завершилась. В этой стране были распространены не только социалистические и марксистские идеи, но и широкие антиамериканские (антиянки) настроения, вызванные недавними агрессивными аннексиями США. Так что Сандино, которого можно назвать никарагуанским Панчо Вилья, вполне ясно представлял себе социально–политические последствия военного присутствия США в Никарагуа.

В письме Президенту Мексики Эмилю Пертесу Гилю (30 июля 1930) Сандино писал:

«Заявляю Вам, сеньор Президент, что в моей позиции перед североамериканскими захватчиками, я не сделал ничего другого, как следовал примеру мексиканских патриотов, в чьих славных делах мой дух и мой идеал находили всегда источник неисчерпаемых ресурсов и изобилие могучего вдохновения для борьбы. И вплоть до того, что я стал думать, что сияющий дух Бенито Суареса, Отца Америки, осветил мои шаги по горам и скалам Сеговии, и что его голос, который свободная Америка услышала однажды провозглашающий справедливость и свободу перед завоевателями, мне сказал: «Имей веру и продолжай».

О Мексике он отзывался с симпатией. «…Мексика идет в авангарде других народов нашего континента и это благодаря тому, что в Мексике намного чаще бывали популярными революционеры, чем в любой другой стране нашей Америки. …Мексика есть революционный народ…, наша борьба в Никарагуа есть не что иное, как дочь мексиканской революции».

Принимая на себя ответственность за свои действия, Сандино надеялся, что «беспристрастная история оценит их должным образом». «…Большая любовь к моей родине и мое желание видеть её свободной, как и вера в Бога, смогут вдохновить мою армию и меня для продолжения борьбы против захватчиков моей родины, до наказанья их кровью и выдворения их из нашей территории».

В «Манифесте к народу Никарагуа» от 6 октября 1927 года в связи с предстоящими президентскими выборами под контролем морских пехотинцев США Сандино заявлял, что «горький опыт» обязывает отказаться от «каудилизма» [вождизма] и искать другую тропу». Правительство, которое испытывает истинную любовь к своей стране, должно «с гордостью презирать унизительные предложения, которые затрагивают суверенитет нации»».

Прогресс и цивилизация не должны быть прекращены, но не в форме насилия. Народ должен хорошо подумать перед своим выбором над тем, что если он выберет диктатуру, то она продолжит держать страну в состоянии рабства и нищеты. «Народ суверенен и должен уважать свое право выбирать своих правителей и за это я буду бороться без отдыха до тех пор, пока не станет действительным право, сегодня растаптываемое завоевателями. …Жизнь приносится в жертву свободе Родины… Каудильос [вождям] не нужно шампанское, им следует ввести в вены патриотизм».

Свою борьбу за национальный суверенитет он понимал как революцию, которая «учит нас чести и совести». «Революция есть синоним очищения! И мы должны бороться без отдыха, до тех пор, как увидим себя свободными от империализма янки, потому что он и его правительство являются врагами расы и языка… Там, где находится североамериканец, будет находиться вероломство и предательство. Они эгоисты и обжоры!»

Современное никарагуанское поколение», считал Сандино, не будет больше терпеть «рабовладельческую политику» предателей и олигархов, которые ввергли страну в «кровавое бесчестие». Но: «Свобода не завоевывается цветами! Врага нужно уничтожать силой пуль!»

Он хотел видеть Никарагуа свободной и суверенной, страстно желал увидеть свободно развивающийся над ней двухцветный бело–голубой флаг. «…Родина и Свобода. Эти слова воплощают мой идеал и дух, и нет золота в мире, которое заставило бы меня разменять их… Вперёд! Всегда вперёд! Победить или умереть, это лозунг Защитников Национального Суверенитета».

Таким образом, к 1928 году Сандино ясно определился в своей антиимпериалистической позиции. «Родина и Свобода — это мое кредо. Я желаю абсолютной свободы для моей родины и должен обрести её для неё даже ценой моей крови. Моя армия сильна верой в дело справедливости, и в Бога, который нам поможет освободиться от империализма янки».

В своем Послании участникам VI Панамериканской конференции в Гаване, которая с участием Президента США Кальвина Кулиджа обсуждала вопрос о вторжении в Никарагуа (январь 1928 г.), Сандино писал: «Наши голоса должны быть услышаны в Гаване. Людям не хватает смелости сказать правду о народе Никарагуа, который мужественно борется и страдает и готов на любые жертвы, вплоть до своего полного истребления ради защиты своей свободы. …Гавана будет иметь нулевой результат, если идеалы испаноязычных народов не сблизятся, и если они позволят, чтобы мы все будем убиты до последнего человека, мы будем иметь утешение знать, что выполнили наш долг».

Сандино угнетала мысль о политическом одиночестве. Он с болью говорил: «Вашингтона называли отцом родины, то же произошло с Боливаром и Идальго, я же лишь бандит, согласно мерке, которой вымеряют сильного и слабого».

В одном из своих писем Сандино писал: «Когда мы бросили призыв: Родина и Свобода! мы находились в полной изоляции, далекие от любой партийной пристрастности и любой личной амбиции. В силу этого, мы никогда не верили, что наши братья, центроамериканцы, поймут наш идеализм, уже потому что коррупционное золото подточило сознание и подорвало интеллект Латинской Америки. Более того: люди, не лишенные сердца, стали всего бояться, перенеся на новое поколение вирус трусости. У нас было девять месяцев борьбы между изоляцией и индифферентностью со стороны наших братьев из Центральной Америки и испанским Континентом, поэтому мы не деморализованы, понимая наш высокий долг, как законные дети Никарагуа, нам вменяется отдать нашу кровь на алтарь свободы. Дела, великие и трагические, убедят весь мир в том, что в Никарагуа, среди тысяч рабов и хозяев, есть люди, которые глубоко любят землю, которая увидела их родившимися».

Сандино не был преемником прежних гражданских войн между «консерваторами» и «либералами». Изначально он придал социально–патриотический характер своему движению.

В письме контр–адмиралу Сейерсу, «представителю империализма в Никарагуа», (декабрь 1928 года) Сандино писал: «Не думайте, что эта борьба имеет своим источником и базой прошлую революцию; сегодня никарагуанский народ в целом борется за то, чтобы вышвырнуть иностранцев, вторгнувшихся в мою страну… Единственный способ положить конец этой борьбе есть немедленный вывод вторгнувшихся сил с нашей территории, заменив, одновременно, настоящего президента каким–либо никарагуанским кандидатом… и чтобы следующие выборы были сверхнаблюдаемы представителями Латинской Америки, взамен американских морских пехотинцев».

В марте–феврале 1928 г. Сандино встречался с американским корреспондентом Карлстоном Биасом, который опубликовал в прессе США требования Сандино:

Первое, — эвакуация с территории Никарагуа американских морских пехотинцев. Второе, — назначение гражданского президента, который был бы приемлем для всех партий. Третье, — выборы под наблюдением представителей Латинской Америки.

При этом Сандино заявил, что в тот день, как только будут выполнены эти условия, он прекращает военные действия и распускает свои вооруженные силы. Кроме того, он отказывался принять какой–либо пост в правительстве и от каких–либо наград, но был готов принять «пенсию» или «зарплату».

«Я никогда не приму общественный пост! Я буду зарабатывать на скромную жизнь, для меня и для моей жены. Моя специальность — механик, и если необходимо, я вернусь к ней. Я не возьму вновь оружие ни против либералов, ни против консерваторов, ни тем менее в гражданских войнах. Лишь только в случае иностранного вторжения».

Вместе с тем он понимал, что борьба против США как носителя империализма в Латинской Америке не может быть результативной без латиноамериканской солидарности. Он считал, что, так как Соединенные Штаты вмешиваются в дела Никарагуа в течение многих лет, вся Центральная Америка «обязана помочь нам в этой борьбе». Завтра каждая из этих стран должна будет вести ту же борьбу. Поэтому вместо того, чтобы вступать в союз с завоевателями, страны Центральной Америки должны объединиться против них.

Сандино писал: «Высший идеал нашей Армии — это выбросить завоевателей с нашей территории и способствовать формированию исключительно национального правительства. Мы уже говорили, что, достигнув этого, мы вернёмся к частной жизни». В виду угрозы каудилизма Армия предоставляет полную поддержку национальному правительству, так же как и против любой агрессии». И далее: «Латинская Америка объединенная спасется, разъединенная, пропадет».

Себя он называл «сыном Боливара».

Он писал о том, что нужно сделать так, чтобы «народ Латинской Америки понял, что между нами не должно быть границ, и что все мы должны быть озабоченными судьбой каждого из народов Испанской Америки, потому что испытываем ту же судьбу перед колонизаторской и высасывающей политикой империализма янки».

«Янки», считал он, являются «худшими врагами наших народов», так как они «глубоко вмешиваются в наши нерешенные вопросы», таким образом, «разжигая ненависть среди нас, и мы продолжаем быть разъединенными и слабыми, и потому легкими для колонизации нас».

В XX веке всему миру уже ясно, что янки извратили свой лозунг: «Америка для американцев». «Хорошо сказано», — заметил Сандино. — «Все, кто родились в Америке, являются американцами». Но ошибка империалистов заключается в том, что они интерпретировали доктрину Монро так: Америка для янки. Тогда, чтобы «белокурые бестии не продолжали обманывать», следует изменить эту фразу следующим образом: «Соединенные Штаты Северной Америки для янки. Латинская Америка для индолатинов».

«Янки» могут прийти в Латинскую Америку как гости, но ни как хозяева и господа. Поэтому Сандино предупреждал: «Не будет странным, что меня и мою армию встретят в какой–нибудь стране Латинской Америки, где завоеватель янки закрепится в результате завоевания».

В августе 1928 года Сандино обратился с письмом «К правителям Америки»:

«Колонизация янки быстро надвигается на наши народы, не встречая на своем пути стен из поднятых штыков, так как каждая из наших стран, до которой дойдет очередь, окажется завоеванной малыми усилиями завоевателей, уже потому, что до сегодняшнего дня каждая защищается сама по себе. Если бы правительства наций, которые станут во главе Латинской Америки, возглавлялись бы каким–нибудь Симоном Боливаром, каким–нибудь Бенито Хуаресом или каким–нибудь Сен Мартином, другой была бы наша судьба, потому что они знали, что, когда Центральная Америка будет подчинена белокурым пиратам, она последует вслед за Мексикой, Колумбией, Венесуэлой и т. д.».

Он обращался напрямую к народам Латинской Америки, считая, что когда правительство не отвечает надеждам своих сограждан, те имеют право сделать так, чтобы их представляли «люди мужественные с идеями действенной демократии, а не бесполезные властолюбцы, лишенные нравственных ценностей и патриотизма, которые унижают гордость нации».

«Мы девятнадцать миллионов испаноамериканцев должны думать лишь о нашем единстве и понимать, что империализм янки есть наиболее жестокий враг, который нам угрожает и единственный, который готов покончить, путем завоевания, с нашей расовой честью и свободой наших народов.

Тираны не представляют нации, и свобода не завоевывается цветами».

Таким образом, антиимпериалистические взгляды Сандино, которые формировались в русле борьбы за национальный суверенитет, обретали черты континентального интернационализма.

Однако его представления о самом национальном суверенитете были, в определенной мере, абстрактно–гуманистическими. Так, например, в своем Обращении к никарагуанским либералам (1929 г.) он заявлял: «…Наша деятельность не прекратится до того, как мы увидим нашу Нацию свободной от завоевателей и предателей родины».

Под суверенитетом нации он понимал её «абсолютную автономию». Обращаясь к своим генералам, он писал: «Мы достигли кульминационного момента нашей освободительной борьбы, и уже история лишь отсчитывает минуты для того, чтобы дать нам окончательный триумф в Деле нашей абсолютной Автономии.

Наша абсолютная Автономия состоит в том, что никакая иностранная власть, ни прямая, ни непрямая, не могла бы вмешиваться в наши вопросы Свободной Нации.

Наша абсолютная автономия состоит в том, что бы наши правители не представляли марионеток банкиров Северной Америки».

Далее он заявлял: «Мы подошли к финалу Кампании с удовлетворением, исполнив свой долг перед Родиной и поколениями, которые за нами последуют.

Мы сделали Родину свободной и великой, товарищи, это есть наиболее прогрессивная задача, которая может предпринять человек, и мы выполнили наш долг».

Добиваясь суверенитета своей Родины, Сандино, вероятно, не представлял себе ясно её дальнейшей судьбы.

Его личная неприязнь к США, как государству, была откровенна и понятна.

В своем открытом письме Президенту США Гуверу (6 марта 1929 г.) он писал: «Мы готовы наказывать непреклонно любое зло Соединенных Штатов Северной Америки в вопросах нашей Нации.

Никарагуа не должна ни одного сентаво Соединенным Штатам Северной Америки, но они нам должны за потерянный мир в нашей стране с 1909 года, когда банкиры из Уолл — Стрит внедрили сорняк доллара в Никарагуа.

Из–за каждой тысячи долларов, которые вложили в мою Родину банкиры янки, умер один никарагуанец и вызваны были слёзы боли наших матерей, наших сестер, наших жён и наших детей.

…Если всю пролитую кровь и все трупы никарагуанцев, которые вызвали доллары из Уолл — Стрит, с той эпохи и до настоящего времени, можно было собрать, для того, чтобы 4 июля империалистические североамериканцы Вашингтона и Нью — Йорка ели бы эти трупы и запивали кровью моих сограждан, все присутствующие на празднестве независимости Соединенных Штатов Северной Америки, отмечаемой в этот день, не закончили бы ни есть, ни пить.

…М-р Гувер,

…Сегодня Демократия Соединенных Штатов Северной Америки находится на краю пропасти, и вы можете удержать её или подтолкнуть её.

Деятельность вашего правительства в эти моменты есть деятельность ни на жизнь, а на смерть для вашей страны.

…Я не игнорирую материальные ресурсы, которыми располагает ваша Нация. Всё у вас есть, но вам «недостает» Бога.

…На Разум, Справедливость и Право опираюсь я в своей позиции против политики, которую вы проводите на моей Родине».

Вместе с тем Сандино был реалистом и понимал, что США — эта та сила, которой суверенная Никарагуа в одиночку не может противостоять. В письме Президентам стран Центральной Америки (12 марта 1929 г.) он ещё раз повторял:

«Архимед мог перевернуть мир, мы вместе могли бы не быть уничтожены янки.

Если Никарагуа не найдет в этом братском народе точку опоры, которую ищет, может быть, эта записка найдет место в её истории».

Сандино обратился ко всем правительствам латиноамериканских стран, а также Соединенных Штатов Америки, с приглашением провести конференцию их представителей, с его участием от Никарагуа, в Буэнос — Айресе. На этой конференции он был готов представить свой проект об открытии канала через Никарагуа, в котором должны участвовать все страны Латинской Америки. А если США сделают это на свои деньги, то они должны обещать уважать свободу и независимость всех стран Латинской Америки. Если США откажутся, то Сандино был готов нанести «сокрушительный удар» врагу так, что он ни останется на территории Никарагуа «ни одного дня».

Предложение о конференции он сделал также в личном письме к Президенту Мексики:

«Конференция будет иметь целью представление оригинального проекта нашей Армии, который, если будет реализован, упрочит Суверенитет и Независимость наших двадцати одной Индо — Испанской Республики и дружбу нашей расовой Америки с Соединенными Штатами Северной Америки на основе равенства».

Вопрос об открытии канала между двумя океанами должны решать не только Никарагуа и США, так как это есть «дело высокой значимости для обитателей всего земного шара». Не должна повториться ошибка, допущенная при решении вопроса о строительстве Панамского канала.

Этот проект Сандино назвал: «План реализации высшей мечты Боливара» (20 марта 1929 г.)

Во Вступлении было записано: «Мы глубоко убеждены, что присутствуем при том, как североамериканский капитализм достиг последнего этапа своего развития, трансформируясь, как следствие, в империализм; и, что он уже не признаёт концепцию права и справедливости, переступая без колебания через непоколебимые принципы независимости секторов Латиноамериканской Национальности. Мы считаем бесспорным, более того, безотлагательным, Альянс наших Латиноамериканских Государств для сохранения неприкосновенности этой независимости перед притязаниями империализма Соединенных Штатов Северной Америки или перед какой–либо силы, в чьих интересах нас пытаются закабалить».

В то же время в документе отмечалось, что молчание, с которым правительства Латинской Америки наблюдают «центральноамериканскую трагедию», означает безмолвное согласие с агрессивной и наглой позицией Соединенных Штатов Америки, которая означает, одновременно, потерю этими государствами права на самоопределение.

Сам «Проект» содержал несколько пунктов, из которых следует выделить следующие:

1. «Конференция Представителей двадцати одного государства, входящих в Латиноамериканское гражданство, объявляет упраздненной доктрину Монро и, как следствие, аннулирует её действие, на которое указанная доктрина претендует для вмешательства во внутреннюю и внешнюю политику Латиноамериканских государств».

2. «Конференция Представителей двадцати одного государства, членов Латиноамериканского Гражданства, объявляет ясно признанным право Альянса, который будет содействовать двадцати одному государству континентальной и островной Латинской Америки в установлении одного лишь Гражданства, называемого Латиноамериканским Гражданством, сделав, таким образом, действенным Латиноамериканскую Гражданственность».

Далее Сандино предлагал создать: «Латиноамериканский Верховный Суд, как последнюю инстанцию решения проблем»; общую армию («состоящую из 5250 граждан, принадлежащих к «студенческому классу» в возрасте от 18 до 25 лет»); отдельно — «Морские и сухопутные силы» под единым командованием (Главнокомандующий) на шесть лет; «Комитет Банкиров Латинской Америки». А также: унифицировать таможенные пошлины, установить обмен учебными программами для студентов экономических и социальных наук, способствовать развитию туризма между латиноамериканскими странами, объявить конкурс среди учёных о возможности включения Панамского канала в «собственность Латиноамериканского Гражданства», установить памятник Симону Боливару в Почетном зале Латиноамериканского Верховного суда, как «кузнецу свободных народов».

В этом проекте Сандино следовал букве и духу проекта Симона Боливара, не осознавая того, что, если в XIX веке проект Боливара был преждевременен, так как полученная латиноамериканцами независимость ещё не стала осознанным статусом созданных ими новых государств, то в начале XX века его проект был уже запоздалым, так как североамериканский империализм набрал достаточно сил для подавления латиноамериканского суверенитета. Однако Сандино был приемником великих освободителей Латинской Америки и всё–таки многие его «проекты», если не обращать внимания на некоторую наивность терминологии, предвосхитили программы политической и экономической интеграции стран Латинской Америки на рубеже XX и XXI вв.

По мере того, как Сандино понимал, что империализм экспансируется в странах Латинской Америки, используя и опираясь на интересы национальной элиты, его взгляды претерпевали социально–политическую трансформацию.

В его послании Второму Международному Антиимпериалистическому Конгрессу (Франкфурт, Германия, июль 1929 г.), на котором присутствовал представитель Сандино, он уже отмечал:

«Империализм янки в Никарагуа, как и во всех странах нашей расовой Америки, в которые он вторгся вопреки любой международной морали, принялся создавать мелкую и порочную олигархию, составленную из покорных людей, которые никогда не могут представлять мнение никарагуанского народа…

Никарагуанский народ абсолютно не признает и отвергает со всем достоинством, ценой собственной крови, договора, пакты и соглашения, проводимые между правительством Соединенных Штатов и олигархами, навязанными ими Никарагуа.

…Народ Никарагуа поднял оружие и сражался год против жалкой олигархии».

В Резолюции было записано, что Второй Мировой Антиимпериалистический Конгресс:

«…Считая:

…что вооруженное вторжение Соединенных Штатов Севера в Никарагуа, кроме того, что было жестоким нападением против автономии и независимости маленького народа, насиловало наиболее элементарные человеческие права, …

Решает:

1. Энергично осудить эти акты варварства, использованные силами армии Соединенных Штатов Севера на службе империализма в Никарагуа и считать их как достойными всеобщего осуждения, поскольку они противоречат всем принципам Справедливости и Права, которые фальшиво заявляют перед лицом мира правители Вашингтона для скрытия своих диких и варварских целей, используемых на слабых народах Латинской Америки.

2. Предоставить широкую и действенную поддержку Армии Защитнику Национального Суверенитета Никарагуа, которой командует генерал Аугусто Сезар Сандино».

В «Манифесте к никарагуанцам» (6 сентября 1929 г.) Сандино писал:

«Пока Никарагуа имеет сыновей, которые её любят, Никарагуа будет свободной».

В процессе борьбы в среде рабоче–крестьянского пролетариата формируется социально–политические взгляды Сандино. Так, например, в одном из своих писем он писал: «Ни крайне правые, ни крайне левые, но Единый Фронт, есть наш лозунг. …В нашей борьбе мы стремимся к кооперации всех социальных классов, без классификации «исты».

Он полагал, что представленная им программа поможет Никарагуа решить её социальные проблемы, будет содействовать тому, чтобы «неопытные рабочие, которые позволяют обманывать себя амбициозным людям, поняли свою позицию в национальной борьбе». Без ориентации в своих реальных проблемах, они всегда будут «стадом пресмыкающихся политиков».

При этом Сандино всегда стремился отделить свой патриотизм от «фальшивого патриотизма».

В письме генеральному секретарю компартии Мексики Сандино писал:

«…Никарагуанский народ имеет право в такие дни, как сейчас, на гражданскую войну… Никарагуанский народ стремится разорвать, ценой своей собственной крови, узы, которыми повязаны агенты империализма янки в Никарагуа, и никарагуанский народ страстно желает заменить олигархический режим, который сегодня претендует управлять им, общим режимом народа и для народа. …Внутри плана антиимпериалистической борьбы в форме Единого Фронта мы должны видеть все классы, которых коснулась борьба в защиту тех интересов, которые находятся в противоборстве с интересами империализма…, но к несчастью, большая часть социальных классов, из которых состоит Америка, — за исключением рабочего класса, — уклоняется от борьбы и отрицает имеющееся у нас право защищаться».

Вместе с тем, по поводу этого письма, Сандино отмечал в письме Анри Барбюсу (6 февраля 1930 г.) то, что «наша борьба против империализма янки в Никарагуа примет характер антиимпериалистической борьбы в твердом революционном действии масс в континентальном и мировом масштабе», потому частью этой борьбы станет «сдергивание масок с латиноамериканских правительств, включая правительство этой Республики», имея в виду Мексику. Это было вызвано тем, что Сандино не удалось получить, в конце концов, действенной поддержки его борьбы, как от правительства, так и от компартии Мексики.

В своем заявлении для газеты «Нью — Йорк Уорлд» генерал Сандино достаточно жестко отозвался о народе США: «Североамериканский народ есть столь же империалистический, как и его представители во власти…

Если Соединенные Штаты Северной Америки хотят избежать катастрофы и своего неминуемого падения, они должны иметь больше уважения к слабым нациям с меньшими ресурсами.

Экс–президент Кулидж и экс–государственный секретарь Келогг, несмотря на их империалистические авантюры, являются парой потерпевших поражение… Эти два моральных оборванца в начале вооруженной борьбы в Никарагуа думали, что Сандино был каудильо дешевого патриотизма. Но по прошествии времени справедливость нашего дела продемонстрировала им, что мы были предназначены для того, чтобы служить уздой и карой их разнузданным преступлениям и их последователей».

В «Обращении к рабочим Никарагуа и всей Латинской Америки» (26 февраля 1930) Сандино писал:

«Товарищи,

Рабочий класс всей Латинской Америки испытывает сегодня двойную эксплуатацию: империализма, главным образом янки, и родной буржуазии, будь–то национальные капиталистические эксплуататоры, которые, в своих желаниях обрести благожелательность ненасытного завоевателя, ежедневно всё больше и больше усиливают разрушение революционного движения, преследуя его руководителей, заключая и изгоняя их».

В этой «преступной работе» империализм рассчитывает не только на поддержку латиноамериканских диктатур, но и на лидеров так называемых «профсоюзных директорий, купленных за хлебную похлёбку с кровью колониальных народов», заражающих профсоюзные движения «микробами коллаборационизма».

Кроме этих врагов рабочего класса существуют «левые националистические шарлатаны», которые своими демагогическими жестами и фразеологией сдерживают «кристаллизацию истинного антиимпериалистического движения», опирающегося на эксплуатируемых рабочих и крестьян Америки.

Сандино был признателен тем революционерам, которые оказывали поддержку его Армии в её борьбе, но он понимал, что по мере того, как эта борьба будет обостряться, «колеблющиеся, напуганные характером, который примет борьба, нас покинут, потому что только рабочие и крестьяне пойдут до конца, лишь их организованная сила достигнет триумфа».

Он обращался ко «всем честным людям нашего Континента»: «…Спасение нашей Латиноамериканской Нации вверено молодежи, рабочим и крестьянам, наиболее энергичной силе, на которую рассчитывают наши народы, уже уставшие от несправедливости и обмана, подлости и эксплуатации».

Несмотря на непонимание и отсутствие поддержки Сандино был оптимистом: «Мы верим полностью в конечную победу».

«Я верю в то, что, наконец, мы добьемся того, что очистим Никарагуа от пиратов с помощью винтовки и народов от земли, которые симпатизируют нашему делу и дают нам моральную и либеральную поддержку. Никарагуа должна быть свободной, несмотря на недоверчивых и трусливых».

В своих обращениях к руководителям латиноамериканских стран он заявлял:

«Наша позиция перед общим врагом должна быть определенной и ясной. Резоны достоинства и чести обязывают нас не вступать в соглашения, не искажать миссию, которая нам вменена судьбой, в момент, в который империализм атакует нагло, как в Никарагуа, или лицемерно, как в других странах, где его внедрение вызывает тревогу. Сражаться, сражаться и только сражаться, здесь наша единственная миссия, наш наиболее высокий долг. Покорность и покой нам могут принести лишь потерю доверия и исчезновение как автономных народов».

И далее: «Поддерживать честь и достоинство нашей Америки в борьбе против завоевателя янки, есть наша единственная и святая обязанность, наш нравственный долг».

Сандино повторял слова Боливара: если элементы [обстоятельства] против нас, мы будем против элементов [обстоятельств], если бог против нас, мы будем против Бога. Но тут же добавлял: «Если Бог — это Справедливость, он будет на нашей стороне».

«Истинные и подлинные «бандиты» находятся в пещерах Белого Дома Вашингтона, откуда они управляют грабежом и убийством нашей испанской Америки»

«Не важно, что предатели умножаются в Никарагуа. Наша Армия прочно проникнута своей высокой исторической ролью, предназначена для того, чтобы стереть метлами на штыках всю эту социальную гниль!»

Итак, начав свою личную борьбу как националист–антиимпериалист, Сандино в ходе этой борьбы приходит к социально–интернациональной программе. Безусловно, его социально–политические взгляды нельзя назвать марксистскими, ещё менее — коммунистическими. Это, можно сказать, был латиноамериканский тип социал–революционера.

Вместе с тем, у Сандино была своя философия, наивно дуалистическая, близкая к пантеистическим идеям.

В своих записях он фрагментарно пытался её сформулировать:

«Первой субстанцией, существовавшей в той бесконечности, был Эфир, но раньше, чем эфир, существовала великая воля, так сказать, великое желание быть тем, чем не было, более ясно, вечная любовь.

Эфир уже есть материя, и есть жизнь, демонстрируемая электричеством, как есть жизнь людей, так сказать, весь свет (дух). Дух есть сущностный отцу, творцу универсума».

«…Несправедливость идёт от незнания божественных законов, когда человечество было ещё в зародыше, и потому, несправедливость имела смысл быть, потому что она против закона любви, единственная, которая царствовала на земле, когда человеческое братство придёт, и люди будут освещены светом, как посланием бога–творца.

Для того чтобы продвинуться от одного пункта до другого, необходимо начать идти, потому что, если никогда не начнёшь, никогда не достигнешь.

Для разрушения несправедливости необходимо было атаковать её, и поэтому был замечен приход многих с этой миссией на земле, среди них Иисус. И любой человек, который борется за Свободу Народов, есть продолжатель тех учений.

…Таким образом, чтобы несправедливость исчезла с земли, нужно лишь только, чтобы победила справедливость»

«Но уже будет справедливостью то, что война угнетателей свободных людей будет уничтожена войной Освободителей, и после этого будет справедливость и как следствие будет мир на земле».

Далее: «Будучи любовь первым, что существовало сверх того, что создано, и что можно создать, есть естественно и логично, что до невидимого атома Универсума существует там его электрон любви, потому что Бог находится во всех частях».

«…Наша надежда (идеал) есть божественная справедливость».

В 1931 г. Сандино написал «Манифест Света и Правды», которым он как бы «благословлял свою борьбу: «Божественный импульс есть то, что нас вдохновляет и защищает нашу Армию с самого начала и так будет до её конца».

Он утверждал, что несправедливость не имеет никакого смысла существовать в Универсуме, и она рождена завистью и антагонизмом людей до того, как они поняли свой «Дух». Но непонимание людей есть только переход из универсальной жизни; и когда большинство человечества узнает, что живет Духом, закончится навсегда несправедливость, и будет царствовать лишь «Божественная Справедливость: единственная дочь любви».

Для Окончательной Справедливости мира должно быть понято царствование Духа, Света и Правды, или Любви.

Эти спиритуалистские идеи определили гуманистические взгляды Сандино.

Во время беседы испанского писателя Рамона Белаустегиготия с Сандино в его партизанском лагере в феврале 1933 года генерал произвел на него впечатление человека «высокого духовного уровня», «ученика Востока». «Генерал Сандино — человек тонкой и деликатной души, человек действия и проницательный, …не имея достаточного образования, он — экстраординарная личность, помимо своей роли освободителя».

На вопрос, как он относится к религии, последовал ответ:

«…Религии — это вещи прошлого. Мы руководствуемся разумом. То, что необходимо нашим индейцам, это образование и культура для того, чтобы узнать себя, уважать себя и любить себя».

На вопрос, верит ли он в «сверхжизнь», — ответ:

«Да, в Духа, конечно; дух сверхживет, жизнь не умирает никогда. Можно предположить с самого начала существование некоей большой воли».

«…Каждый исполняет свое предназначение; я имею убеждение в том, что мы солдаты и выполняем то, что нам указано. Здесь нас объединила эта высшая воля для достижения свободы для Никарагуа. …Каждый из нас реализует то, что должен сделать в этом мире».

Далее, на вопрос о Наполеоне Бонапарте, Сандино ответил:

«О, Наполеон! Он был невероятной силой, но в нём не было ничего, кроме эгоизма. Много раз я принимался читать об его жизни, и каждый раз отбрасывал книгу в сторону. Наоборот, жизнь Боливара всегда меня волновала и заставляла меня плакать».

Далее, Сандино рассказал о своих «телепатических» способностях (предчувствие событий, опасности, решений):

«Магнетизм мысли переносится. Волны живут и обволакивают тех, кто готов их принять. В боях с напряженными нервами, голос с магнетическим чувством имеет невероятный резонанс. …Души воюют воплощенные или без воплощения…».

Сандино признавался в том, что ему «интересно изучать Природу и наиболее глубокие связи между вещами». Поэтому ему нравилась философия.

Об Испании 1933 года в своем интервью Сандино заявил, что ей принадлежит «универсальная комуникативность в будущем»: «…Испания имеет славное прошлое. …Установление Республики было нечто знаменательное. … Испания дала нам свой язык; свою цивилизацию и свою кровь. Мы, мы считаем себя испанскими индейцами Америки».

Первоначально, довольно долгий период, Сандино рассматривал свою борьбу вне политики, вне классовой борьбы. «…Мы воюем за свободу нашего народа, за завоевание нашей автономии и потому, чтобы наша Родина вновь испытала уважение суверенной страны, как это было много лет тому назад». Он считал её «войной Освободителей», которая ведётся для того, чтобы покончить с «войной угнетателей». Но эта борьба не подразумевала «освобождение пролетариата».

«…Это неправильно, что основы свободы Никарагуа закладывают те люди, которые маршируют, завернутые в лохмотья. На этом основании многие ничтожества дают нам прозвище «бандитов», но история возьмет на себя обязательство отдать нам справедливость, если, главным образом, понятно, что капиталисты грабители являются первыми и напрямую ответственными в том, что, появившись в Никарагуа, они завезли торговцев янки на национальную территорию».

В это время Сандино пытался быть над межпартийной борьбой в стране. В январе 1932 г. в своем «Манифесте» Сандино призывал никарагуанцев не участвовать в фарсе выборов. В специальном бюллетене он предупреждал, что в его армию принимаются все никарагуанцы, «заинтересованные в освобождении Никарагуа», но «несвязанные с партийными знаменами», потому что армия не поддерживает отношения ни с одной из партий, участвовавших в выборах.

В августе в заявлении «Для истории Никарагуа» он утверждал: «Никарагуа будет освобождена только выстрелами и ценой нашей собственной крови, сказали мы, и эта кучка политических каналий, которые оспаривают кнут завоевателя, по своей вине будут ликвидированы в не столь далеком будущем и народ возьмет бразды Национальной Власти».

В «Циркуляре» от 31 августа он заявлял: «…Наша армия готовится взять бразды правления национальной власти для того, чтобы затем приняться за организацию больших кооперативов никарагуанских рабочих и крестьян, которые будут использовать наши собственные естественные ресурсы во благо никарагуанской семьи вообще».

Так что на заключительном этапе своей борьбы Сандино всё–таки предполагал возможность захвата власти в стране, но, очевидно, не имел в виду применить при этом военные методы.

В 1933 г. Сандино говорил о необходимости сохранения мира в стране: «Я считаю наиболее высоким долгом любого добропорядочного никарагуанского гражданина обеспечить мир Никарагуа, но мир, который бы был достойным, а не миром раба».

В предложенном «Протоколе мира» (20 января) Сандино выражал готовность признать Программу правительства Президента Сакасы при условии невмешательства иностранной стороны в управление страной. При этом он выдвигал требование создать особый Департамент «Свет и Истина», которому будет сдано оружие повстанцев, и «где мы будем готовы отразить любую агрессию, которую захотело бы предпринять Установленное Правительство Никарагуа».

2 февраля 1933 г. в «Договоре о мире», подписанном Сандино, было записано:

«…Генерал Аугусто Сесар Сандино, через своих делегатов, и представители обеих партий заявляют, что в связи с освобождением родной территории иностранными войсками, открывается без сомнения эра основательного обновления в нашем публичном существовании; что это происшествие имеет жизненную значимость в наших национальных судьбах; и что, выученные горьким опытом, считают своим непременным долгом укреплять коллективное чувство автономии, которое с объединяющим энтузиазмом волнует никарагуанцев. С целью умножить столь благороднейшее стремление, те, кто подписывают настоящий акт, согласны указать, как главный пункт своих соответствующих политических программ, уважение к Конституции и основным законам Республики и в поддержании всеми разумными средствами, адекватными и юридическими, сияние во всем своем блеске, суверенитета и политической и экономической независимости Никарагуа».

Сандино выдвинул требование представления бывшим участникам его Армии участков земли на Севере страны для создания кооперативов, гарантии безопасности для всех участников освободительной войны и выделение личной охраны в 100 человек для него.

После подписания этого договора в своем интервью журналисту в Президентском дворце 3 февраля Сандино заявил:

«Я хочу мира для Никарагуа, и я пришел, чтобы добиться этого. Год за годом мои товарищи по оружию и я вели жизнь в лагерях, преследуемые с воздуха и на земле, иногда оклеветанные нашими собственными согражданами, чьей свободы мы добивались, но мы всегда были наполнены верой в победу дела автономии, которое есть дело справедливости. После ухода военных янки с национальной территории, я хотел бы установить мир на следующий день, но непонимание, недоверие и пессимизм препятствовали этому».

После переговоров с Президентом Сакасой и получения от него гарантий, Сандино отдал приказ о роспуске своей Армии и сдаче оружия.

Он всегда подчеркивал: «…Мы не военные. Мы из народа, мы вооруженные граждане».

13 марта был опубликован «Манифест к народам мира и в частности к народу Никарагуа», в котором Сандино сделал краткий экскурс в историю Никарагуа, начиная с 1821 года до убийства генерала Бенжамина Селедона (1912) во время американской оккупации страны. «Генерал Бенжамин Селедон возглавил народное сопротивление, превратившись, таким образом, в предвестника антиимпериалистической борьбы в Никарагуа». Затем Сандино описал ход борьбы в Никарагуа с 1926 года до пакта Брайана — Чаморро (1927) и разоружения американцами никарагуанской армии либералов.

«… Интервенция янки имеет место во всех странах Испанской Америки и даже мира, и что трудно распустить посредине невода один узел без того, чтобы не увидеть другой узел. Тот, кто имеет уши, чтобы услышать, тот, кто имеет глаза, чтобы увидеть Будущее нашей расовой Америки, и чтобы по этой причине свяжет союз внутри наших народов испанского языка, более или менее в форме нашей армии имеет спроектированным в «Плане реализации высшей мечты Боливара».

В заключении Сандино подчеркнул, что сандинисты вели свою семилетнюю войну за восстановление национальной автономии Никарагуа, «не получив никакой поддержки, ни заключив с нашей стороны политических компромиссов ни с кем».

После этого в одном из последних писем Сандино неожиданно написал: «…Я заявляю всей Вселенной, со всей силой моего бытия, что являюсь рационалистическим коммунистом». (!)

Он задумал создать новую для Никарагуа политическую партию, которую он назвал «Автономной», то есть, которая должна была бороться за суверенитет страны во имя цели социальной справедливости.

Один из своих документов Сандино назвал «Застенчивая Никарагуа»:

«Никарагуанцы по природе являются бесстрашными политиками, даже поэты, однако, конгломерат, который формирует наша национальная жизнь, представляет Никарагуа застенчивой, будучи героической».

Считая, что современная Конституция страны (принятая в 1911 г.) «по прямой линии есть законная дочь Североамериканского Вторжения в Никарагуа», он, однако, соглашался с тем, что «она лучше, чем любая другая в эти моменты». Но лишь новая «Автономная партия» могла бы провести плебисцит по Конституции Никарагуа «для никарагуанцев».

Из письма: «…Я …хочу вложить свою песчинку песка за освобождение и социальное благополучие рабочего класса, который… всегда был эксплуатируем и презираем буржуазной бюрократией».

Это «обращение в коммуниста» свидетельствует о глубоком разочаровании Сандино в достигнутых целях его борьбы. Но и здесь он опередил время: в Никарагуа ещё долго не будет социально–политических условий для появления рабочей партии коммунистического типа.

В одном из писем Сандино признавался: «Я согласен в неуместности продолжения попыток организовать третью партию, и мы ограничимся поддержкой сандинизма со всем его влиянием морального авторитета, для того, чтобы стать решающим фактором в судьбах нации, при первом же случае, который представится».

Но главным вопросом для него стал мир. В беседе 15–16 февраля 1934 года он сказал: «Многие призывали меня к революции, и я говорю, что, кто хочет войны, пусть воюет, мир необходим стране, и это буду не я, кто его нарушит».

В интервью 18 февраля он заявил: «Я не хочу войны, ничто не заставит меня прибегнуть к ней. Повторяю, я покину страну до того, как залить кровью родину и покрыть слезами многие очаги».

Одними из последних его слов в предчувствии смерти были: «Я не проживу долгое время, но здесь находятся эти мальчики, которые продолжат начатую борьбу, они смогут достичь реализации великих вещей…».

Оценивая классовое и идеологическое содержание политических взглядов С. А. Сандино, один из «командантес» Никарагуанской революции 1979 г. Сергио Рамирес отмечает, что в 20–30‑е годы в стране не было ещё ни собственной национальной буржуазии, ни национального рабочего класса. Были лишь «пеоны» (батраки) и сборщики на кофейных плантациях, а также мелкие сельскохозяйственные предприниматели, слабые мелкая буржуазия и «средний класс». Существовал лишь государственный аппарат и торговая буржуазия. Население сосредотачивалось на тихоокеанском побережье, где располагались города. В малонаселенных районах атлантического побережья находились рудники и шахты, а также банановые плантации и скотоводческие поместья. Здесь не было никаких рабочих организаций, ни профсоюзов, ни партий. Это обстоятельство снимает вопрос, почему Сандино «не защищал интересы рабочего класса», — потому что его в стране не было.

Это определяет и проблему «национальности» в контексте сандинистской борьбы. Отсутствие национальной буржуазии ослабляло смысл «национальности» как ценности, которую надо защищать.

Борьба Сандино приобрела антиимпериалистический и одновременно антиолигархический характер. «Действительно Сандино добился отступления янки после шести лет борьбы потому, что смог вписать борьбу внутрь конституционного контекста, поместить её над множественной конъюнктурой, распространить своё знамя восстания, которое достигло стать за границей, больше чем в Никарагуа, континентальным знаменем…»

Сандино был не теоретик, а человек действия, «тактик» партизанской войны, который перевёл «в слова» свой революционный опыт. Три основополагающие черты были присущи сандинистской мысли: её антиимпериалистический характер, её антиолигархический характер, и как следствие, её концепция социальной справедливости. Это объясняет то, что в последние дни своей жизни, когда прекратились военные действия, и Сандино перешел к политической деятельности, он стремился создать «Автономную партию», по сути лейбористскую (рабочую) партию Никарагуа.

Идея латиноамериканского союза присутствует постоянно в концепции антиимпериалистической борьбы Сандино.

Глава вторая

КАРЛОС ФОНСЕКА АМАДОР И САНДИНИЗМ

Возрождение «сандинизма» как идеологии национального освобождения в 70‑е годы связано, прежде всего, с именем Карлоса Фонсеки Амадора, «оживившего фигуру и мысль Сандино не столько теоретически, сколько на практике».

В своем интервью 1970 г., опубликованном уже после победы никарагуанской революции, Фонсека рассказал о себе. О своем детстве в Матагальпе. Жил с матерью (отец был управляющим делами в имении семьи Сомосы). Поступив в университет (1955 г.), организовал революционную группу. Впервые был арестован в 1956 году в связи с покушением на Анастасио Сомосу–старшего, но вскоре выслан из страны и жил в Коста — Рике. В 1957 году он посетил Советский Союз (Московский фестиваль молодежи и студентов), ГДР, Чехословакию, Польшу.

По возвращению (через Коста — Рику) в мае 1958 г. он был арестован прямо в аэропорту Манагуа. 22-летний Фонсека написал два письма Анастасио Сомосе, в которых потребовал вернуть ему изъятые книги (в том числе книгу Юлиуса Фучека «Репортаж с петлёй на шее») и описал обстоятельства его задержания. Книги были ему возвращены, условия содержания в тюрьме были изменены.

В своих показаниях при допросах Фонсека откровенно рассказал об обстоятельствах и ходе своей поездки на фестиваль молодежи и студентов в Москве. Затем он подробно описал свой «путь» к марксизму… через библиотеку, где он нашел книги «классиков».

На вопрос: является ли он коммунистом?

Фонсека ответил:

«Нет, сеньор, но я не ненавижу коммунистические идеи, я согласен с марксистской философией. Не думаю, что было бы возможна в современных исторических условиях Никарагуа реализация социалистического или коммунистического общества. Я думаю, что решение проблем, которые испытывает никарагуанский народ, может быть достигнуто посредством режима, который реализует политику, которая сделает экономически независимой страну от североамериканского империализма и освободит её от проимпериалистических никарагуанских сил. …Я верю, что этого может достичь государство Никарагуа, без необходимости устанавливать диктатуру пролетариата, как это было в России, когда победила Октябрьская революция 1917 г. В этом государстве, которое я желаю для Никарагуа, часть составит национальная буржуазия».

На вопрос: симпатизирует ли он коммунистам?

Фонсека ответил:

«Это зависит… Если коммунисты представят программу, которая желает освобождения Никарагуа от всякого империализма, тогда я буду симпатизировать им. …Как я сказал, мои симпатии к коммунистам относительны».

На вопрос: что Вы понимаете под коммунизмом?

Ответ: «Я понимаю под коммунизмом социальную систему, в которой не существует классов, в которой исчезла эксплуатация человека человеком, в которой не существует также никакое государство, и, наконец, общество, в котором каждый индивид, согласно формуле, данной Марксом в прошлом веке, каждый индивид должен дать обществу то, что позволяет его способность, и получить от общества всё, что может удовлетворить его потребность».

Вопрос: верит ли он в победу коммунизма в Никарагуа?

Ответ: «Я думаю, что коммунистическое общество не может быть построено в современных исторических условиях, как в Никарагуа, так и в других странах Латинской Америки…, но думаю, что, когда Никарагуа, как и другие страны, подчинённые империалистам, преодолеют современный исторический этап, только тогда будет возможно строительство коммунистического общества. В данный момент, я думаю, что роль коммунистов в современности должна свестись к сотрудничеству с другими националистическими силами для достижения экономического освобождения Никарагуа».

«В действительности думаю, что коммунизм в целом слаб в Никарагуа».

Предлогом, который был использован прессой для обвинения Фонсеки в марксизме, явилась его брошюра «Никарагуанец в Москве», написанная им после поездки по социалистическим странам. Он сам называл этот предлог «абсурдным». «Признать определенные успехи советского режима не является серьезным аргументом для того, чтобы считать человека коммунистом».

В своей брошюре, изданной в 1958 г., он указывал на случайный характер его поездки в Москву из Коста — Рики. Тогда он имел весьма смутные представления о том, что такое Советский Союз и социализм вообще. «В Никарагуа, в Соединенных Штатах, во всей Америке, вообще нет даже идеи о русской реальности», — писал он. Он описал свое впечатление о Москве и Советской России, которое у него сложилось по книгам, радио, американским голливудским фильмам и даже песням. «Через посредство этих средств, мне рисовалась Москва, как город, купающийся в крови. Город с миллионами жителей, которые, столько испытав, забыли улыбаться. В Никарагуа мне рисовали Москву с населением истощенных рабочих. Без права заявлять о своих правах. Мне рисовали Москву, наполненную танками и штыками для того, чтобы убивать мужчин и женщин, которые осмеливались протестовать. Весь этот ад мне рисовали в Никарагуа».

И всё–таки он сомневался. «В Никарагуа я думал, что янки не могут говорить правду о Москве, если меньше того, они говорят её о преступных диктатурах Латинской Америки».

Однако когда самолёт приземлился в Москве, он с трудом поверил в то, что это не сон. Он посетил Большой театр (балет «Лебединое озеро» с Улановой), города Ленинград, Киев (после фестиваля), встречался и разговаривал со студентами и рабочими. Фонсека представлял Никарагуа на молодежном фестивале один. Он описал Москву: автомобили, велосипеды, Кремль, Красную площадь, Мавзолей («Ленин — Сталин»). По поводу памятников Сталину и речи Хрущева на XX съезде, он записал: «Однако Сталина помнят как великого человека. Когда он был жив, его считали полубогом. Сейчас нет. Сейчас просто его считают великим человеком». Он описал свои впечатления от речи Хрущева на праздновании 40‑й годовщины Октябрьской революции, речей Долорес Ибаррури, Тольятти, М. Тореза, Хо — Шемина. Он изложил свой разговор с венгром о событиях 1956 года.

Затем описал свою поездку в Германию, Прагу, Польшу (сильное впечатление произвело на него посещение концентрационного лагеря Аушвиц — Освенцим). Затем он вернулся в СССР и посетил Ленинград. На этот раз он побывал на Пескарёвском кладбище и рассказал о «ленинградской блокаде». В заключение он писал:

«Мое путешествие в Советский Союз и другие социалистические страны, этот прыжок через воображаемый железный занавес лишь означал свершение в моей скромной персоне переворота обманутой никарагуанской судьбы»

Поездка в Советский Союз и другие соцстраны, безусловно, значительно повлияла на формирование политического мышления Фонсеки. Тогда он определял свое мировоззрение как сплетение «народной сущности различных идеологий: марксизма, либерализма, социал–христианства».

«Марксистская интерпретация социальных проблем, его враждебность к богатым, применима, хотя бы отчасти, — писал он позже. — Марксизм должен иметь некую правоту для того, чтобы быть способным завоевать доверие широких масс миллионов человеческих существ в определенной части мира. Марксизм должен иметь некую правоту, когда существуют многие люди, которые жертвуют жизнью, защищая свои принципы».

Вместе с тем можно использовать либеральную интерпретацию политических явлений, её защиту личности, для подталкивания «богатых» к участию в борьбе против сомосовского правительства и во благо революционного процесса. Он также считал, что нужно извлечь «народную суть» из социал–христианской доктрины. «…Если мы примем в расчет социалистическую доктрину, в данном плане как марксизм и либерализм и любую другую идеологию, мы воспрепятствуем тому, чтобы быть поверженными умирающими контрреволюционными силами».

В 1958–1960 гг. Фонсека сотрудничал с либеральными и молодежными организациями страны. Он вспоминал 1958 год., когда партизанское движение на Кубе всколыхнуло политический процесс в Никарагуа и напомнило о забытом на четверть века Сандино первой партизанской акцией во главе с ветераном–сандинистом Романом Раудалесом. Затем был «Чапаррал». Тогда Фонсека, раненный в грудь, был арестован и доставлен в Тегусигальпу (столица Гондураса) и оттуда выслан на Кубу.

После возвращения с Кубы (через Коста — Рику) Фонсека принял решение организовать революционную группу. Но потерпел неудачу, был арестован и выслан в Гватемалу, где был вновь арестован. В письме от 22 апреля 1959 г. Фонсека описывал обстоятельства его высылки в Гватемалу: «Никогда, как сейчас, когда силой меня отделили от моего народа, я не чувствовал так близко страдания этого народа. Ничто во вселенной не заставит меня покинуть героические и славные ряды борцов за благо человечества. Всю мою жизнь я отдам полностью этому делу. Чувствую себя гордым, когда отдаю себе отчет, что вручаю человечеству, никарагуанскому народу, лучшее, что можно иметь, молодость, потому что жизнь — это молодость». Из лагеря он бежал и вернулся в Никарагуа.

Из этого трагического партизанского опыта, он сделал вывод о том, «что вооруженная борьба есть единственный путь, который может привести к революционным изменениям в Никарагуа», что необходимо объединить и организовать никарагуанские революционные силы.

«Борьба против диктатуры, возглавляемой семьёй Самосы, есть борьба за то, чтобы достичь трансформации Никарагуа. Это равно тому, чтобы сказать, что мы предлагаем ликвидировать экономическую и политическую систему, которая господствует в нашей стране, для того, чтобы заменить её новой и лучшей системой». Сомосистская диктатура, которая функционирует как агентство североамериканского Государственного Департамента в Никарагуа, опирается на полуколониальную и полуфеодальную экономическую структуру, капитал которой находится в Вашингтоне. Её главная сила есть Национальная гвардия, то есть армия, которая была создана североамериканскими оккупантами, вынужденными освободить страну в результате борьбы сандинистских патриотов. Диктатуру контролирует тот, кто контролирует Национальную гвардию. Поэтому легальная борьба народа не может привести к победе, так как «абсурдно, чтобы народ поднял закон против силы, кодекс против штыка». «Лишь восставший вооруженный народ способен ликвидировать диктатуру».

Необходимость вооруженной борьбы была воспринята в Никарагуа после победы кубинской революции. «…Эта народная партизанская война против Национальной гвардии есть продолжение борьбы, которую против той же армии и против завоевателей поддерживал великий патриот Сандино со своей Армией — Защитницей Национального Суверенитета». Основную народную базу Революционной Армии составляют крестьяне, для которых эта война должна быть «аграрной» войной. Но вооруженная борьба без помощи других форм борьбы не может привести к победе. «Легальные двери, сколь узкими бы они ни были, должны быть использованы для связи с народом». Вместе с тем подпольная деятельность есть важнейшая помощь вооруженной борьбе. Для достижения победы в войне, несомненно, нужна естественная храбрость, но её недостаточно. «…Никто в мире не должен настолько принимать в расчет реальность, как солдат революции».

В 1962 г. были созданы СФНО (FSLN) и партизанская база на севере страны между реками Коко и Бокай, в изолированной зоне с индейским населением. Но первая военная акция потерпела поражение. Погибло много студентов. Фонсека был арестован при переходе границы с Гондурасом.

В своей речи перед судьей 9 июля 1964 г. в Манагуа Фонсека подробно рассказал о своей революционной деятельности в СФНО от его создания в 1962 году в Гондурасе четырьмя молодыми никарагуанцами, прибывшими с Кубы. Он назвал всех руководителей и членов партизанского отряда, как погибших, так и находившихся в эмиграции. В конце он заявил: «Как известно, наша организация приняла на себя работу, которая состоит в вооруженной народной борьбе. Она единственная, которая может решить победу революционного правительства».

Тогда Фонсека написал памфлет «Из тюрьмы я обвиняю диктатуру».

«…Я могу обвинять Анастасио Сомосу Д., Луиса Сомосу Д. и других членов семьи, которая возглавляет угнетение, также как политиков и военных, которые им служат соучастниками. Я могу обвинять их, говорю, не в том, что они имеют прямые планы для покушения на жизнь честных граждан, а в использовании систематической формы убийств патриотов и достойных людей».

Далее следовало перечисление дат и имен погибших, а также кампаний и преступлений семьи Сомосы, разорявшей страну.

В этом памфлете он вновь заявил о своей неприверженности к «марксизму–ленинизму». «…Я не являюсь марксистом–ленинистом, и это — не только сегодня».

В тюрьме. Фонсека написал Манифест «Это правда», в котором он отвергал обвинение в «планировании абсурдных террористических актов». «В этой ситуации правительство распространяет ужасную ложь, которая состоит в связывании революционеров с русскими подлодками, курсирующими в Тихом океане».

«…Народ знает, кто является виновным в том, что Никарагуа находится в жалких условиях колонии империализма янки».

«Мы, сандинистские бойцы, утверждаем, что не Фидель Кастро, а сомосовский режим своей жестокой антинародной политикой подготовил нас к борьбе в защиту свободы!»

В сентябре 1967 года в латиноамериканском мире произошло кульминационное событие: гибель Че Гевары. Впоследствии погибли Камило Торрес, Фабрисио Охада, Турсиос Лима. и другие руководители латиноамериканской революции.

В то время Фонсека отмечал, что эти события вызвали появление определенной склонности преувеличивать трудности вооруженной борьбы. И всё–таки «идея о том, что горы есть наиболее благоприятная почва для войны, превращается в проекты для её превращения с каждым днём в реальность». Опираясь на исторический опыт борьбы никарагуанского народа, он рассуждал о преимуществах войны в горах, по сравнению с городом (политическое формирование можно осуществлять там же на «курсах»). «Рабочий, перебравшийся в горы, определенно превращается в опасность для сомосовского режима и его системы, в опасность большую, чем экономическая забастовка, которую могут реализовать сотни рабочих в рабочих центрах…»

Находясь в Гаване в 1968 г. Фонсека написал документ «Сандинисткий Фронт Национального Освобождения», в котором определяет начало освободительной войны в Никарагуа с 15 сентября 1821 г. «Никарагуа, вместе с братскими странами, которые вместе называются Центральной Америкой, разбили вековое иго испанского господства». Но это означало лишь смену «другого угнетателя не менее жестокого и свирепого: североамериканского».

«Сто пятьдесят лет, прошедших с изгнания испанских колонизаторов до сегодняшнего дня, являются также сто пятьдесят лет североамериканских агрессий любого типа. Легко можно увидеть, что Никарагуа находится среди первых жертв могущества янки, которое по прошествии времени превратилось в большую угрозу человечества и в частности народов Азии, Африки и Латинской Америки».

В то время как эксплуататорские классы полностью сдались завоевателю, народные массы поднимались беспрестанно в защиту национальной чести. «На вершине этих коллективных восстаний сверкают собственным светом основные партизанские отряды простых крестьян, возглавленных наиболее достойным сыном Никарагуа: Аугусто Сезарем Сандино, гения народной битвы и символа традиционного сопротивления континента против империализма янки».

Вместе с тем, он заметил, что в то время отсутствовало проникновение идей научного социализма в страну, отсутствовали организованные революционные силы, поэтому «тысячи сандинистских ветеранов были представлены своей судьбе, в то время как традиционные партии продолжали быть хозяевами «публичного спектакля».

Но Фонсека предвидел новую эпоху в Америке. «Славное движение кубинского народа во главе с Фиделем Кастро и Эрнесто Че Гевара осветило путь всем. И в его свете в Никарагуа появилась вновь сила, которая возобновила попытку 30‑х годов: Сандинистский Фронт Национального Освобождения родился как верное выражение боевой решимости новых никарагуанских поколений».

Лишь народ и его революционное движение, которое объединяет рабочих и крестьян, молодежь и женщин, в решающем наступлении может обеспечить будущее Никарагуа. «Сандинистский Фронт заявляет, что богатства нации, включая подземные и межокеанский потенциал, должны быть возвращены самому народу, а не быть добычей клики национальных и международных эксплуататоров. Также СФНО желает, чтобы никарагуанская территория была бы братским очагом для преследуемых, а не североамериканским трамплином для усиления агрессии против других народов».

Одним из наиболее глубоких аналитических политических рефератов Фонсеки явились его записки под названием «Никарагуа. Час Ноль», написанные, вероятно, в конце 1969 г.

«Народ Никарагуа испытывает порабощение камарильи, поставленной империализмом янки практически с 1932 г., года, когда Анастасио Сомоса Г. был назначен командующим–директором так называемой Национальной Гвардии (GN), пост, который раньше занимали офицеры янки. Эта камарилья привела Никарагуа к условиям неоколонии, которую эксплуатируют монополии янки и капиталистический класс страны», — писал Фонсека.

Он проанализировал ситуацию во всех сферах экономики и общества. Обратил внимание на то, что только 1,1 % населения страны имели образование. «Для понимания современной политической ситуации Никарагуа необходимо принимать в расчет определённые черты, которые проявились через посредство национальной истории. Никарагуа — это страна, которая испытывала на протяжении четырех веков иностранную агрессию и угнетение».

Фонсека сделал экскурс в историю XIX — нач. XX веков и затем до 1968 года.

«Вместе с грабежом национальных богатств, соединенноштатский империализм был намерен использовать по своей прихоти географическое положение Никарагуа и использовать страну как базу агрессии против различных народов Латинской Америки». Здесь он имел в виду, прежде всего, договор Чаморро — Брайана о канале через Никарагуа, который фактически превратил США в хозяина страны.

«Идеологический обскурантизм», унаследованный от колониальной эпохи, продолжал оказывать давление на народ с целью воспрепятствовать его борьбе за социальное изменение. В связи с этим Фонсека считал уместным напомнить слова Карла Маркса, которые он написал об Испании: испанский народ был традиционно мятежным народом, но не был революционным народом.

Национальные и международные условия, преобладавшие в тот момент, по его мнению, позволяли начать вооруженную борьбу в Никарагуа с целью добиваться не просто смены людей во власти, а изменения всей системы, поражения эксплуататорских классов и победы эксплуатируемых классов.

«Сандинистское сопротивление, которое превратилось в героический авангард народа, представляло почти абсолютно крестьянский состав, и именно в этой детали заключается слава и трагедия того революционного движения»..

Значительную роль в прекращении антиимпериалистической борьбы сыграла Вторая мировая война. «Империализм янки, традиционный враг народа Никарагуа, превратился в союзника антифашистского мирового фронта». Сомоса в полной мере использовал это для укрепления своей власти. В течение этих лет влияние марксистов в оппозиции режиму было особенно слабым. Никарагуанская социалистическая партия родилась 3 июля 1944 года на митинге в поддержку Президента Сомосы. Единственной оппозицией была «консервативная» партия.

«В течение многих лет в Никарагуа революционный интеллигент был редким исключением. …Вследствие этого в Никарагуа интеллектуальное движение стало монополией католического элемента, который в течение некоего периода достиг открытой идентификации с фашизмом. Таким образом, дверь мысли оказалась закрытой для революционного движения».

Период от убийства Сандино в 1934 году до победы Кубинской революции в 1959 году был характерен перерывом в вооруженной борьбе как систематической тактики для атаки на господствующий режим. Другой главной характеристикой этого периода было почти тотальное преобладание консервативного сектора в антисомосовской оппозиции.

Вооруженная борьба возобновилась в Никарагуа еще до победы Кубинской революции (партизанский отряд сандинистского ветерана Р. Раудалеса был создан в горах в октябре 1956 г.).

В связи с этим Фонсека отмечал, что в первые годы нового этапа революционное руководство вынуждено было брать в руки оружие, не рассчитывая на командиров, которые во многих случаях были лишены политических убеждений, адекватных для руководства борьбой за национальное освобождение. Другим очень важным фактом явилось отсутствие на первых этапах этого периода революционной организации, которая была бы связана с народными массами и, особенно, с крестьянскими массами. Состав революционных групп был представлен ремесленниками и рабочими с очень низким политическим и идеологическим уровнем. Участие университетского студенчества в то время было исключением.

Первые поражения показали, что было ошибкой прекращать «повстанческую работу». До 1962 г. отдельные вооруженные акции осуществлялись разными группами. «…Это отражало полную анархию, которой был подвержен повстанческий революционный сектор».

СФНО (FSLN) преодолел эту проблему, объединив политический и военный «сектора». С 1959 по 1962 гг. среди членов СФНО преобладали иллюзии, что возможно добиться изменения примиренческой линии Социалистической партии. В результате из Фронта выделилась группа, которая придерживалась идеи объединения с Соцпартией. Необходимо время, заметил Фонсека, чтобы «молодежь и народ Никарагуа начал отличать фальшивых марксистов от истинных марксистов» В это время была необходима работа в массах, и особенно среди крестьянства.

«Наш опыт показал, что революционная вооруженная сила (городская и сельская) есть мотор революционного движения в Никарагуа. Вооруженная борьба есть единственная, которая может вдохновить революционного борца в Никарагуа выполнить задачи, которые революционное руководство приняло, будь то вооруженные или другое революционное качество».

После фарса президентских выборов 1963 г. Фронт приступил к подготовке герильи в горах Панкасан. Но тогда была допущена серьёзная ошибка в мобилизации крестьян, которые были смешаны с рабочими и студентами. Они представляли низкий уровень политического сознания, что создавало много проблем (вплоть до дезертирства). Другой ошибкой было упущение других форм политической работы (кроме военной). Но ошибкой также была пропаганда, проводимая людьми, не знавшими, что такое герилья. Всё это привело, по мнению Фонсеки, к «сектантству».

Он настаивал на том, что в условиях Никарагуа, как и в других странах Латинской Америки, центром революционных военных акций должно было стать «кампо» (сельская местность). Однако особую роль должен был играть и город уже потому, что на первом этапе войны город должен снабжать «кампо» наиболее подготовленными кадрами для руководства военной и политической организацией отряда. В «революционные элементы» города входили рабочие, студенты и определенные группы мелкой буржуазии. Как подчеркивал Фонсека, «найти народ еще не достаточно, необходимо вовлечь его в участие в революционной войне».

СФНО развивал параллельно политическую и военную работу с целью реорганизации партизанской борьбы. После «Панкасана» авторитет Фронта среди масс вырос. Поражение не поколебало решимости революционеров, уверенных в том, что они соучаствуют в решающей «битве против империи доллара», «непокоренной вершиной» которой стал Вьетнам, отбивший агрессию «белокурых бестий».

Фонсека воспроизводил слова революционной клятвы:

«Перед образом Аугусто Сезаря Сандино и Эрнесто Че Гевары, перед памятью героев и жертв Никарагуа, Латинской Америки и всего Человечества, перед историей. Кладу мою руку на черно–красное знамя, которое означает «Свободная Родина или Смерть», и клянусь защищать с оружием в руках национальное достоинство и бороться за избавление угнетенных и эксплуатируемых Никарагуа и мира. Если выполню эту клятву, освобождение Никарагуа и всех народов будет наградой; если предам эту клятву, смерть позорная и бесчестие будут моим наказанием».

В 1969 г. Фонсека возглавил СФНО, сформулировав его программу, в основу которой был положен тезис о народной вооруженной борьбе как единственно представлявшей значение в процессе борьбы. В 1969 г. последовали новые жестокие репрессии правительства.

Фонсека был арестован в Коста — Рике, (позже он был освобожден вместе с другими сандинистами после захвата сандинистами самолета «Юнайтед Фрут Компании»). Находясь в тюрьме в Сан — Хосе, Фонсека в интервью иностранным корреспондентам заявил: «Мы хотим социалистического государства в стиле Никарагуа». Здесь он признался, что лично познакомился с Че Геварой на Кубе.

В «Воззвании СФНО», написанном тогда в Коста — Рике, было заявлено:

«Социалистические требования и национальное освобождение, объединяются в Сандинисткой народной Революции. Мы идентифицируемся с социализмом, не испытывая недостатка в критическом взгляде на социалистический опыт.

В основополагающем социализм отвечает надеждам, которые история и человечество вкладывало в него».

В интервью 1970 года на вопрос: можно ли исключительный метод победы Сальвадора Альенды в Чили перенести на другие страны?

Фонсека ответил:

«Без сомнения мы чувствуем большое удовлетворение от важной победы, которую обрел народ Чили. …Но мы не можем перенести этот пример на другие страны Латинской Америки. В Центральной Америке только в этом веке достигло значения классическое движение за социальное преобразование, пролетарского предъявления своих прав, но мало продвинувшееся вперед. Мы придерживаемся нашей позиции, что фундаментальная гарантия революционного триумфа являются вооруженные угнетенные и эксплуатируемые. Насилие есть фундаментальное средство достичь трансформации нереволюционного общества. Для нас это бесспорно».

Далее: «Не может быть революционного движения, если нет революционеров, и не может быть революционеров, пока нет личностей, которые посвящают всю свою жизнь, всё время, свой сон, свою бессонницу, страданию народа».

На вопрос, что мотивировало его вступление в революционное движение, Фонсека ответил:

«Убеждение в том, что в этих странах личность, которая имеет привилегии получить определенное образование, имеет долг вручить эти знания, какие бы они ни были скромные, судьбе большинства, которое не имело возможности притронуться к бумаге, потрогать книгу. Поступление в университет есть полномочие, которое умножает нашу обязанность участвовать в стремлении осуществить освобождение путём революционного изменения, путём социального изменения».

В другом интервью 1970 года он заявил, что причиной того, что в течение «четверти века» (после убийства Сандино) не было ни революционного сознания, ни революционной организации в Никарагуа, явилось то, что «по различным причинам в течение многих лет марксизм не проникал в Никарагуа». Марксизм начал проникать и укореняться в народе и среди никарагуанской молодежи с победой кубинской революции.

«Я оптимист относительно будущего революционной борьбы в Никарагуа, это не значит, что я не вижу больших трудностей, больших препятствий, которые у неё впереди. Борьба будет долгой и трудной, будет кровопролитной.

…Мы намереваемся следовать революционной борьбе, ведомые наиболее передовыми принципами, марксистской идеологией, команданте Эрнесто Че Геварой, Аугусто Сезарем Сандино. Мы сознаем то, что социализм есть единственная перспектива, которую имеют народы для достижения глубокого изменения в его условиях жизни. …И хотя мы думаем, что фундаментальным путём должны быть принципы научного социализма, мы готовы идти вместе с людьми самых различных верований, заинтересованными в уничтожении тирании и в освобождении нашей страны».

В «Послании народу Никарагуа» (1970 г.) было сказано:

«Сандинистский Фронт, во главе народных масс Никарагуа, жертвует собой не для получения жалкой крошки для народа, а для достижения радикальной социальной и национальной трансформации… Только партизанским огнём мы можем разбить цепи рабов; лишь партизанским огнем мы в Никарагуа [сделаем] народ свободным и признанным братом других народов».

Позже, определяя тактику борьбы, Фонсека писал: «Революционная борьба народа есть борьба качества против количества. Смысл есть качество, а пулемет есть количество. Побеждает не революционное оружие, а его ясный смысл. …Партизан есть избранный солдат». В «революционной морали» залог победы над диктатурой. Решающую роль в победе играет единство, которое достигается определенностью целей революционной борьбы.

Вместе с тем, победа не может быть обеспечена «скрытностью» революционной программы. Для победы над сомосовской диктатурой нужна поддержка народа, которой невозможно достичь, если «мы будем скрывать наши цели во благо крестьянина и за свершение революционной аграрной реформы».

Для быстрого свершения этой исторической задачи естественно подходит, прежде всего, молодежь. «В значительной мере нашему поколению выпало начать революционную борьбу, которая с убийства великого Сандино оказалась почти прекращённой. …Мы можем победить. …Мы являемся поколением кубинской революции, фиделевским поколением… Мы потомки Сандино… Мы боремся, как он боролся, чистосердечно, не скупясь на жертвы, для того чтобы его мечты о Свободной Родине и о счастливом народе сделались реальностью».

Фонсека указывал на фашистский характер режима в Никарагуа, отметив, что неслучайно в кабинете Сомосы–старшего (до вступления США во Вторую мировую войну) висели портреты Гитлера, Муссолини и Хирохито.

Проанализировав опыт вооруженной и политической борьбы против диктатуры в стране, Фонсека сделал следующие выводы:

Электоральная борьба есть не более чем «лицемерный фарс». Лишь вооружённое народное восстание является сутью борьбы против диктатуры. «Борьба, согласно с географическими обстоятельствами нашей страны и огромной материальной силой армии диктатуры, должна быть партизанского типа, типа, который принёс столько побед славному генералу Аугусто Сезарю Сандино, когда он воевал в Сеговиа против морской пехоты Североамериканских Соединенных Штатов. Сандинистская борьба окончательно продемонстрировала, что наш народ может проводить славные бои против врагов, более сильных материально». Никарагуанская молодежь больше всех ощущает свою связь с борьбой против диктатуры, так как понимает, что будущее Никарагуа есть будущее её молодежи. Поэтому никарагуанская молодежь «атакует диктатуру, не жалея ни жертв, ни сил», возлагая свои устремления на славный девиз Аугусто Сезаря Сандино: «Свобода или Смерть».

В написанном им «Обращении Сандинистского Фронта Национального Освобождения (FSLN) к революционным студентам» Фонсека, вспомнив имена студентов, погибших в революционной борьбе, отметил, что трудности, с которыми столкнулось революционное вооруженное движение в его развитии в Никарагуа, составляют часть процесса, который происходит в Латинской Америке.

«Наши братья студенты должны принимать в расчет, что страна, в которой они живут, называется Никарагуа. В этой стране неисчислимое большинство населения живёт в тумане безграмотности. Личности, которые поднялись к среднему и университетскому образованию, должны считаться привилегированными. Этот сектор меньшинства населения, который имеет доступ к среднему и высшему образованию, не может повернуться спиной к угнетенному народному большинству. Молодые образованные люди обладают большей лёгкостью для познания причин, которым подвержена нация. Можно сказать, что образование есть условие, которое увеличивает долг, который имеют молодые студенты для участия в народной борьбе». Поэтому в определенный период студенты должны быть силой, которая должна возглавить народную борьбу. «Революционные студенты пролетарского сознания» должны быть связаны с рабочим классом и крестьянским классом, включая «скрупулёзное изучение» их проблем.

«Университет поддерживается потом трудящегося народа. Культура происходит из тысячелетней работы народов. Таким образом, законным хозяином университета является народ», — считал Фонсека и призывал революционных студентов к тому, чтобы «они выполнили свой священный патриотический долг, свой революционный долг».

Один из активных участников революционной борьбы, вступивший в нее со студенческой скамьи в 1968 г., Омар Кабесас после победы революции (1981 г.) издал свои воспоминания «Горы это нечто больше, чем огромная зеленая степь». В этой книге он пишет о том, что, вступая в СФНО, не представлял себе, как и многие его друзья–студенты, какие испытания его ждут. «Я знал, что однажды это должно было случиться, потому что уже слышал бесчисленное число раз, прежде всего от социал–христан, от преподавателей, от родителей детей, которые говорили своим сыновьям и дочерям, которые приезжали в Леон учиться…, чтобы они не вмешивались в политику, потому что политика лишь оставляет тюрьмы и кладбища, потому что политика есть лишь для взрослых, а не для незрелых сопляков, которые не имеют ни кола, ни двора, чтобы не связывались с ФЕР [Федерация революционного студенчества], ни с КУУН [Профсоюзная конфедерация национального университета], потому что они симпатизируют русским и Фиделю Кастро и что, кроме этого, коммунисты — атеисты… Что бы не связывались ни с КУУН, ни с ФЕР потому что здесь хозяйничают люди из Фронта [СФНО], которые являются коммунистами и прибыли из России и Кубы и что они лишь посылают людей в горы умирать как дураков».

Лидеры Фронта, используя легальные студенческие организации, проводили агитацию через дискуссионные встречи прямо в студенческих аудиториях. Как вспоминает Кабесас, «звездой» студентов в то время был только что погибший Эрнесто Че Гевара, «вошедший на революционный пьедестал».

Он пишет о том, что никарагуанские «социалисты» называли их «авантюристами» и обвиняли в мелкобуржуазности, приводя в качестве аргумента в спорах книгу Ленина «Детская болезнь левизны в коммунизме». Сам он отдавал тогда себе отчёт в том, что «если эта борьба не достигнет уровня масс или если мы не добьемся превратить её в войну вооруженных масс, то мы, те, кто работает на революцию сейчас, должны отнести себя уже к мёртвым в будущем».

Омар Кабесас откровенно описывает свое разочарование, когда после шести лет работы в городском «подполье», он попал в «горы» с той идеей, что «горы» — это власть. «…В городе горы были мифом, горы были символом…»

Вхождение в «горы» длилось несколько дней тяжелого для городского юноши похода, ужасы которого Кабесас описывает откровенно. «…С каждым днём становилась всё больше это таинство, таким образом, если одна вещь давала мне счастье во всём том аду грязи, в том кошмаре грязи и язв на теле, и усталости, и неудобств, то это была мысль о том, что в конце моими собственными ногами я приближался, шёл, чтобы узнать лично этих знаменитых мужчин, партизан, людей как Че».

С трудом достигнув цели, молодой студент испытал психологический шок.

«И ясно, что реальность бьёт в упор, почти на уровне деморализации, когда достигаешь гор, и тебя встречают лишь Модесто [легендарный партизанский руководитель Генри Руис] и ешё пятнадцать человек, разделенные на маленькие группки». Первое желание — «спуститься вниз» (вернуться в город). «Ты чувствуешь себя вляпавшимся в дело, не имеющее будущего».

И, тем не менее, пишет Кабесас, «я пришел в горы с непоколебимой верой». «Потому что это не было романтическое чувство…, а за этим уже был политический опыт, организационный опыт, боевой опыт …мобилизации масс». За этим решением были шесть лет революционной пропагандисткой работы. И всё–таки, «мы не были подготовлены к этому психологически, потому что, кроме Дневника Че, статей о Вьетнаме, о революции в Китае, серии рассказов о партизанской войне в Латинской Америке и в других местах…, идея, которую мы имели, была очень общая…, мы не знали, что это есть конкретно».

Но сверстники Кабесас понимали, что это — не «кино», когда в конце все актеры остаются живыми, включая «мертвых». Они знали, что многие из них не вернуться обратно, но они не знали самого главного — «как долго продолжиться это кино».

Затем началось важное испытание — курс «молодого партизана», изнуряющие тренировки, которые проводил опытный революционер Рене Техадо, известный под именем Тельо. Тельо имел военную подготовку, он был лейтенантом Национальной гвардии и прошёл суровую тренировку у «палестинцев». Его метод подготовки тех, по его мнению, «дегенератов», которые пришли в горы прямо со студенческой скамьи, соединял в себе опыт военной академии и задачу приспособления к тем условиям, которые Кабесас назвал «непостижимым и невообразимым адом для нас».

«Я был из тех, включительно, — о которых я рассказывал много раз в герилье, уже после месяцев нахождения в ней, когда уже адаптировался и превратился в партизана, — для кого самым тяжелым является не кошмар ущелья, не ужас гор, не пытка отсутствием еды, не преследование врага, не то, что передвигаешься с немытым телом, не то, что шагаешь, истощая зловонье, не то, что должен быть постоянно мокрым, … а тоска, ничего из этого не является настолько тяжелым, как тоска.[36] Тоска есть нечто ужасное, чувство тоски неописуемо, а там было много тоски… Тоска по компании друзей, по отсутствующей целой серии вещей, которые исторически человек из города привык иметь рядом с собой, жить с ними, тоска по шуму машин, который ты начинаешь забывать. …Тоска по хорошим песням, которые тебе нравились… тоска по женщине… тоска по сексу, тоска по образу твоей семьи, твоей матери, твоих братьев, тоска по товарищам по колледжу, тоска не видеть преподавателей, не видеть рабочих, не видеть соседей, тоска по автобусам города, тоска не ощущать запах города, его пыль… Эта изоляция, эта тоска есть самое ужасное, есть наиболее тяжелое, есть то, что убивает больше».

Герилья, как писал Че Гевара, это ежедневный бой с самим собой. Омар Кабесас натуралистично описывает невыносимые для нормального человека повседневные условия партизанской жизни. Он жёстко отмечает, что постепенно большинство людей в герильи превращались в «других существ»», со всей своей «интеллигентностью», они становились «подобными животным». «Мы становились столь же опасными как змеи, столь же свирепыми как тигр… Потому что, как говорят христиане, мы там отринули самих себя». Но «это одиночество мы превратили в братство между нами самими».

Со временем Кабесас понял, что такое «новый человек», который рождался в СФНО. «…Новый человек начинал зарождаться с мозолями, с искусанными ногами, новый человек начинал зарождаться с одиночеством, новый человек начинал зарождаться в зловонье. Это то, что было снаружи, потому что внутри, в силу повседневных наносимых ударов, приходит рождение человека с горной непринужденностью, человека, и это покажется невероятным, столь наивного, без эгоизма, человека, который уже не ощущает себя несчастным, человека мягкого, который принесет себя в жертву ради других, который отдаст все для других… Там, в горах рождался новый человек, как рождался подпольщик в городе, как партизан в «кампо».

В связи с этим Кабесас пишет: «Таким образом, я лишь вспомнил о Че, о новом человеке Че, и теперь понял значение того, что Че хотел сказать, когда говорил о новом человеке: человек, который дает больше людям, чем нормальный человек может дать людям, но ценой жертв, ценой преодоления своих недостатков, своих пороков… Поэтому мы все хотели быть как Че… И к середине дня я нёс в голове фильм о новом человеке, быть как Че, быть как Че…»

Омар Кабесас завершает свои воспоминания словами:

«Там я отдал себе отчет в том, что Сандинистский Фронт формировал своих членов в большой революционной стойкости, в революционном упорстве, в большом чувстве достоинства и боевитости, но что эти принципы не были новыми, не были изобретены СФНО, а что это было историческое наследие, было сокровищем, которое мы там открыли. И это было наибольшим достижением Карлоса Фонсеки, воспринять эту историю, присвоить эту стойкость, эту непреклонность ради достоинства и независимости».

«Я был молодым студентом, который знал Сандино посредством книг, пришел к Сандино через изучение сандинизма, но ещё не достигнув корня, истинного отцовства нашей истории, — продолжает Кабесас. — …Сейчас я чувствую себя сыном сандинизма, чувствуя себя сыном истории, понимая моё собственное прошлое, моё убежище, имею родину…»

Карлос Фонсека отмечал в качестве «одного из дефектов» студенческого революционного движения в Никарагуа его колебание в создании революционной программы, которая «провозгласила без обиняков идеалы великих революционеров в истории: Карла Маркса и Аугусто Сезаря Сандино, Камило Торреса и Эрнесто Че Гевары».

По его убеждению, именно «благородные принципы Карла Маркса» ведут в поиске новой жизни, к национальной независимости, уничтожению иностранного империализма, что являются условиями для построения «нового мира, наполненного счастьем». «Современная история демонстрирует, что марксистские принципы являются компасом наиболее решительных защитников униженных, оскорбляемых, порабощённых человеческих существ».

«Жертва Эрнесто Че Гевары, отождествившего себя с марксистским идеалами, должна была показать, что эпоха конформистов, которые рядятся марксистами, принадлежит прошлому. Марксизм есть уже идеология наиболее яростных защитников латиноамериканского человека. Уже наступил час для того, чтобы мозг никарагуанских революционеров воспринял марксистский идеал пролетарского освобождения». Вместе с тем марксистские убеждения не препятствуют религиозным верованиям, читал Фансека, приводя в качестве примера колумбийского священника–революционера Камило Торреса.

Борьба никарагуанского народа с целью достичь революционной победы, должна принимать в расчет опыт современного национально–освободительного движения, в той части, которая касается руководящего положения «пролетарского класса» в развитии борьбы. «Революционная программа должна скинуть маску с социал–христианской демагогии, которая перед безжалостной борьбой капиталистического класса против пролетарского класса претендует достичь согласия социальных классов. Исторический опыт, постигнутый народами мира ценой героических жертв, учит, что не может быть мира между богатыми и бедными, между миллионерами и трудящимися».

Фонсека буквально процитировал слова Режи Дебре о том, что народные массы без оружия будут разгромлены, также как будет разбито оружие без масс. «Путь победы должен быть параллельным укреплением борьбы масс и борьбы оружия».

В своем обращении к конференции «Tricontinental» (1972) на Кубе Фонсека назвал Сандино «пролетарским партизаном» и провёл линию преемственности между Сандино и Эрнесто Геварой. «Эрнесто Че Гевара, Аугусто Сезар Сандино вчера, обозначают героизмом несомненный партизанский путь, который поведёт народы–жертвы империализма к абсолютному овладению своими собственными судьбами».

Национальное освобождение Никарагуа будет достигнуто посредством вооруженной борьбы, поддержанной народными массами и направляемой наиболее передовыми революционными принципами. В новое время многие народы поднимутся против империализма янки, что бы все вместе в партизанской войне разгромить «армию доллара». «В этой новой битве, молодое никарагуанское поколение, верное завету Аугусто Сезаря Сандино, доказывает своей кровью, что занимает достойное место».

В другом документе 1972 года Фонсека записал:

«Победа Кубинской революции как кульминация народной борьбы, возглавляемой партизанами гор и равнины; колоссальное сопротивление непокорного вьетнамского народа, являются теми высокими событиями, которые определяют начало нового. исторического этапа в Латинской Америке, в которой наш континент вступает в современную универсальную битву против худшего врага человечества: североамериканского империализма».

В одном из своих писем 1973 г. он писал: «Битва, которую более чем десять лет подряд предпринял Сандинистский Фронт, бросив вызов из подполья наиболее безжалостному террору, стремится и предполагает создание новой Никарагуа, в которой справедливость и свобода достигнут полного расцвета».

По поводу тактики террора Карлос Фонсека высказывался весьма определенно:

«Мы решительные противники изолированного террора бомбами и саботажем как основы борьбы против диктатуры». Он предупреждал, что «…необходима осторожность в применении индивидуального террора против врага». Не отрицая той роли террора, которую он сыграл во время войны в горах, он призывал к необходимости «быть более гибким в применении террора в городе».

«Очень важно ставить на первый план политическую сообразность, которой измеряется акция, …будет ли это способствовать фундаментальному развитию нашей борьбы. Также целесообразно не терять из виду предпосылки революционного террора с определенным участием народных масс…»

Вместе с тем он отмечал: «Известно мнение великих классиков теории и революционной практики в связи с решающей ролью, которую играют вооруженные «успехи», какими бы маленькими и скудными они ни были, в час наступления за взятие власти. Они относятся к важности таких боев для подрыва военной морали врага».

Далее, заметив, что «подпольные методы» преобладают в деятельности Сандинистского Фронта, Фонсека предостерегал от того, чтобы «подпольные методы» чрезмерно не ограничивали политическую жизнь организации.

При этом он настаивал на том, чтобы в политическом образовании членов движения и народа в целом должно использовать «революционные тексты». «Все позитивное, что мы находим в этих текстах, мы должны углубить». «Мы должны быть ограждены от псевдомарксистской болтовни, которая имеет обыкновение производить впечатление марксизма, но которая в глубине своей есть лишь экономический материализм; фальсификация марксизма».

Он призывал к «осмотрительности» в связях с социалистическими странами, исходя из признания революционного движения. «В продвижении солидарности вовне уместно, чтобы мы не ограничивались контактами связи лишь с определенным политическим сектором, а умножали также контакты, по мере того, как это позволит почти единодушие в [требовании] отречения Сомосы. Если мы не будем осторожны в этом аспекте, мы прибегаем к риску превратиться в ещё одну фразу в революционной фразеологии вовне. Адекватное внимание к этому пункту будет возможным, если мы подумаем об экстраординарной важности, которую будет иметь солидарность перед усилением империалистических маневров».

В своих «Заметках о горах и некоторых других темах» Фонсека обратился к теме, традиционной для латиноамериканской революции со времен выхода книги Дебре «Революция в революции?».

«Нам мало известно о намёках по поводу суждения Че Гевары, трактовавшего процесс, который между равниной (городом) и горами имел место в повстанческий период на Кубе: он говорил, что возникали расхождения внутри гармонии».

По поводу противопоставления понятий «война» и «политика», Фонсека напомнил, что: «Война есть продолжение политики другими средствами». И революционная война есть продолжение революционной политики. Необходимо преодолевать старое политическое наследие. Необходимо знать «определенный опыт братских народов». Нельзя игнорировать этот опыт и не уметь его использовать. Это игнорирование подвергает опасности совершать ошибки в решении элементарных проблем, не говоря о проблемах более глубоких.

«Казалось, это известно, чтобы не напоминать ещё раз». Но в Никарагуа впервые лишь в 60–70‑х гг. XX века началось проникновение научных революционных принципов, что отличается, по мнению Фонсеки, от «обладания в нескольких немногих руках какой–либо марксистской книги». «Однажды Че сказал, что до победы кубинской революции Латинская Америка была забытым континентом», — заметил он. По его свидетельству, когда в 1957 г. он посетил Советский Союз, о Никарагуанской соцпартии там никто ничего не знал. В 1964 г. он неожиданно выяснил, что некоторые руководители НСП не читали даже «Коммунистического Манифеста». В Никарагуа не было ни одной рабочей организации. В университете Манагуа в 1960 г. был лишь один преподаватель, знавший марксизм.

Фонсека вспоминал, что для интеллектуальных кругов страны были характерны «запущенность политической культуры и литературная односторонность». Так что в 60‑е годы политический уровень, который унаследовал Сандинистский Фронт, явился «максимальным пределом». Но «политическое отставание» не определяло укрепления революционного движения. Парадоксально политическое отставание заключало в себе определенный позитивный момент. «В Никарагуа не было надлежащей почвы для стерильной политики, которая, в конце концов, приводит к плагиату жарких полемик, которые были бы резонными в других исторических контекстах».

Коснувшись, в связи с этим, вопроса отношения «партия–герилья», к которому первым обратился Режи Дебре, Фонсека считал, что в любом случае революционная акция должна планироваться без «партийного чванства». «Любая истинно революционная партия рождается в бою… Любое упрощение ошибочно. Жизнь редко представляет вещи в излишней простоте».

Он подчеркивал, что заявления во имя социализма и цитирование известных революционных теорий, «одним словом; революционная фразеология не гарантирует глубину перемены и более того, напротив, может затруднить и вплоть до того, что воспрепятствовать ей, заводя на ошибочный путь».

«Кузнецом» Сандинистского Фронта назвал Фонсеку после победы Сандинистской революции один из ее «команданте» Джеймс Вилок. «Его авторитет передался организации в таком смысле и глубине, которые члены организации чувствовали с самого начала, как органическую субстанцию, не связанную с личностью. Карлос жил, одержимо ради продолжительности борьбы FSLN».

Другим, собственно идеологическим, лидером сандинистского движения 60–70‑х годов был Риккардо Моралес Авилес, чьё политическое кредо было определенно коммунистическим.

Моралес родился 11 июня 1939 г. Много времени провел в эмиграции. В 1966 г. вступил в революционную борьбу в Никарагуа. Был арестован и провел в сомосовской тюрьме три тяжелых года (1969–1971). После освобождения продолжил борьбу как член руководства СФНО. Он был революционером–поэтом. Из тюрьмы он писал: «Сейчас я нахожусь здесь, заключенный потому что борюсь за справедливое дело. Какова моя судьба? Важно то, что мы находимся рядом с народом, и делаем его историю». «Наше дело не есть наше личное дело, а дело народа».

В тюрьме он писал поэмы и стихи. В одном из стихотворений он написал:

«Если меня убьют, хочу, чтобы знали, что я жил

В борьбе за жизнь и за человека,

Мир всех для всех».

Свое стихотворение «Панкасан» он посвятил Карлосу Фонсеке и своим «сандинистским братьям»: «Мы находимся на острие ночи и покидаем бесполезное благодушие, готовые к завоеванию власти посредством оружия».

Его революционная позиция была принципиальна. Он считал, что недостаточно называть себя марксистом–ленинцем для того, чтобы быть им. Для того чтобы быть революционером, не достаточно также зваться социалистом или коммунистом. Это необходимо продемонстрировать в борьбе.

Из «Мыслей, записанных в заключении»:

«Вопрос не просто в том, чтобы быть рожденным в этом мире, а в осознании значения оскорбления классовой эксплуатацией».

«Мы такие революционеры, какие есть. Мечтательные архитекторы истории, мы, по меньшей мере, изобрели инструменты для подъема головы».

Он называл марксизм «ясной концепцией сознательного пролетариата», для которой характерно единство теории и практики.

Он утверждал, что революционеры должны «расстаться с любой иллюзией относительно борьбы и путей, по которым она проходит», «расстаться с любым утопизмом о целях и идеалах». То, что разворачивается в стране, есть борьба классов и антиимпериалистическая борьба. С одной стороны, буржуазия, которая находится во власти, связанная с империализмом, и с другой стороны, рабочие, крестьяне, студенты и «революционные интеллектуалы», объединенные в их борьбе с революционными силами мира. «То, куда мы идем, — это социализм, исторический способ производства, конкретное, а не утопическое общество «царства человека» или «царства ангелов».

Моралес призывал «выслушать сердце нашего народа», «вместить силу народных масс и превратить её в собственную силу». «Исторические образы Сандино и Че есть необходимое измерение для создания революционного бойца».

Только научное понимание реальности дает понимание средств и методов революционной борьбы. «Мы, революционеры, знаем, что эффективные тактики соответствуют и подкрепляются в корректной стратегии, и что никакая конкретная стратегия не может быть начерчена без научной теории революции».

Свобода должна быть завоевана на баррикадах. Речь идёт не только об антисомосистской борьбе, а об антибуржуазной и антиимпериалистической борьбе за «общество, в котором власть находится в руках рабочих и бедных крестьян».

В одном из своих писем Моралес объяснял свою позицию относительно религии:

«Я однажды сказал, что верю лишь в труд и разум человека, так сказать, в его способность понять и изменить мир. Но я не являюсь атеистом, последователем теоретической доктрины, называемой атеизмом. Я отождествляю себя с марксизмом, и это не есть атеизм, потому что не есть религиозная доктрина. Марксизм как научная теория теоретически атакует любую теоретическую претензию религии; как оружие идеологической политической борьбы атакует идеологически и политически любое религиозное направление. И всё это вместе и в процессе борьбы классов».

«Мы, марксисты, признаем достижение и ценность критики, которая «молодая церковь» подвергает капитализм, и оцениваем как очень близкую к нам повстанческую деятельность и борьбу, которую некоторые элементы из её лона предприняли против господствующей социальной системы. В определённой манере и в определённой части мы являемся наследниками ценностей общественного протеста и исторической критики, которую выражало христианство, также как и другие идеологии. Но мы не обманываем себя, мы являемся радикально другими».

Моралес шёл дальше Фонсеки и был убежден в необходимости взорвать фундамент «системы», устранить частную собственность на средства производства, положить конец классовой эксплуатации и «серии зол, которые ей присущи». Вопрос выживания народа, это вопрос избавления от классового господства буржуазии и империализма. Нужно понять, что «революционное сознание есть революционная способность». «Нужно изучать нашу историю и нашу реальность как марксисты и изучать марксизм как никарагуанцы».

«Социалистическая революция есть единственная сила, способная положить конец капиталистическому миру, абсурдному миру, который препятствует со своими угнетающими структурами свободному движению человеческого творчества».

Он считал, что «революционная деятельность есть искусство дать собственной жизни ценность исторической миссии».

«Общими целями нашей революционной борьбы являются освобождение, демократия и социализм. Освобождение от господства буржуазного класса, эксплуататорского господства империализма и креольской олигархии. Установление народной демократии, власти трудящихся, рабочих и крестьян; демократии для трудящихся. Построение социализма, общества свободных людей…»

Поляризация сил, по его мнению, есть объективный процесс развития классовой борьбы. И насилие есть классовая борьба в её самой высшей точке. На одном из полюсов находится реакционные силы, а на другом — революционные силы, которые действуют в союзе со всеми прогрессивными силами.

Оценивая роль различных социальных групп в революции, Моралес обращал внимание на то, что определенному способу производства соответствует определенный способ образования. Любое общество представляет собственную структурно образовательную деятельность. Так, в Никарагуа господствующая «агроэкспортная» олигархия была озабочена тем, чтобы «образовательная работа содействовала улучшению аграрного производства во благо олигархической гегемонии», то есть, в конечном счете, в «развитии способностей и человеческих сил в функции необходимостей капиталистического развития и интересов буржуазии». Но это не та «ответственность», которую требует от образования народ. Ему необходимо такое образование, которое способствовало бы изменению, которое привело бы к более справедливому обществу. Речь идёт о «технической компетенции» и «социальной солидарности». «Убеждение в том, что образованный человек для того, чтобы быть им вполне, должен быть, прежде всего, человеком своего времени и своей земли. …Идея ответственности выражает, таким образом, связь образованных с их социальной реальностью».

В связи с этим Моралес обращался к вопросу о «революционном участии интеллектуалов».

«Можно наблюдать в современной литературе нашей страны, могучее вторжение тем о проблемах, поставленных социальной и политической реальностью. Темы глубокой человеческой озабоченности имеют то же происхождение». Он имел в виду «политизированную литературу», которая выражает определенную позицию и оценку, которые легко внедряются в сознание, так как совпадают с повседневной реальностью. Поэтому «борьба за культуру не может быть над революционной борьбой, ни даже параллельна ей, она есть интегрированная часть её, есть один из фронтов революционной борьбы».

Когда народ предпринял военно–политическую борьбу за своё освобождение, культура и культурное производство меняют свой смысл. «Создавать культуру — это устанавливать идеи, которые должны кристаллизовать народную волю для боя. Делать интеллектуальную работу — это объединиться с народом в его борьбе и в его движении. Отсюда ответственность революционного интеллектуала и вызов, который ему бросила реальность страны. Отсюда также фундаментальная задача, которую он должен выполнить, продвигаясь к народу».

«Установить живой мост между интеллектуалом и народом в моей стране, с более чем половиной безграмотным населением, в которой крестьяне и рабочие находятся за пределами культуры, есть задача, которая заслуживает ввести в игру творческое воображение». Интеллектуалы втянуты в «империалистическую культурную орбиту». Поэтому «революционный интеллектуал» должен организоваться и интегрироваться в организованное революционное движение. «Лишь через посредство организованного революционного участия интеллектуалы смогут достичь рационального понимания хода и целей революционного движения и участвовать сознательно в изменении мира, которое осуществляется перед нашими глазами».

Фигура Эрнесто Кардинала, священника–поэта, явилась для Моралеса примером революционного интеллектуала, «поэта–соучастника, связавшего себя с освобождением народа». В 1972 г. он писал: «Эрнесто Кардинал есть из тех людей, которые отличаются ясным пониманием своего призвания и своей социальной миссии. Боец за свободу никарагуанского народа, он отдает весь огонь своей поэтической энергии, всю страсть и отвагу своей интеллигентности работе…» Он цитировал слова Кардинала: «Земля, где уничтожена эксплуатация», «коммунизм или царство Бога на Земле, что есть одно и то же».

«Поэт чувствует необходимость соединиться с болью народа», — отмечал Моралес. — «Наше будущее начертано знаменем и оружием Сандинистского Фронта Национального Освобождения, революционными силами народа. Мы завоюем достоинство, справедливость, благополучие для народа. Мы освободим от эксплуатации людей. И поэты не впустую сложили свою песню».

Но уважение к поэту Кардиналу не помешало Моралесу вступить с ним в заочную дискуссию (находясь в тюрьме) в связи с выступлением последнего на конференции в Национальном университете в Манагуа на тему «социализма»:

«Социализм есть вещь, отличная от универсального проекта христианства. Социалистическое общество есть этап, как коммунизм, исторически определенной социально–экономической формации…, не есть статический идеал, к которому нужно дойти, не идентифицируется с Божьим градом. …Эрнесто Кардиналь хочет социализма, спроецированного назад».

С той же принципиальностью выступал Моралес против догматизма руководителей Соцпартии Никарагуа (мы защитим чистоту революционной мысли, марксизма–ленинизма).

«Политический праксис есть критерий истины политических намерений. Мы продолжаем называть и объявлять коммунистическими те партии, которые, называя себя марксистско–ленинскими, социалистическими или коммунистическими, на практике не перестают быть наиболее радикальной ветвью буржуазно–демократического реформизма. Мы будем объявлять всегда о предательствах, которые совершаются по отношению к марксизму–ленинизму и интересам народа».

Для Моралеса была ясна необходимость пролетарского авангарда для руководства и осуществления революции. Но авангард, для него, это не обязательно социалистическая или коммунистическая партия. «Пролетарский характер не дает с необходимостью рабочее происхождение. Пролетариями являются те, кто принимает позицию пролетариата, мысли и принципы пролетариата, кто борется за доведение до результата исторической миссии пролетариата». Авангард есть организация, которая демонстрирует глубокое понимание исторического развития, опосредованной и непосредственной целей революции, нужные средства для свершения революции, та, которая демонстрирует большую решимость, твердость, ясность и целостность в «пролетарском деле».

Его антиимпериалистическая позиция была очевидной и, исходя из нее, он формулировал конкретные стратегические задачи никарагуанской революции.

«Никарагуа испытывает новый поворот в исторической борьбе народа за разрушение ига олигархии, вскормленной империализмом янки, с целью построить независимую страну и жизнь справедливую и гуманную».

Эрнесто Че Гевара был для него самым высоким авторитетом.

Моралес оценивал происходящее в Никарагуа, и вообще в странах Латинской Америки, как «кризис политической гегемонии буржуазного господства», а с другой стороны, как «поиск альтернативного пути народных сил для достижения их освобождения». «Этот кризис господства, этот кризис политической гегемонии буржуазии, мы могли бы понять, как неспособность буржуазного класса превратить, воспринять интересы, свои особые классовые интересы, как общие интересы всего общества, как общие интересы существующих классов в стране».

В результате «армия утверждается как вооруженная буржуазия во власти». Для буржуазии, стремящейся сохранить свою власть и защитить свои интересы, Сомоса становится опасным как «повышенно взрывоопасный элемент». Перед народными силами стоит альтернатива: либо «приклеиваться к фалдам реформизма», то есть поддерживать буржуазное господство, «вручать народное движение практически в руки буржуазии», либо организовать независимые народные силы чтобы разрушить эту вооруженную силу, создать народную армию, развернуть народную войну.

«Народная армия есть сам народ… Армия народного движения есть не вооруженная рука, а сам вооруженный народ».

Моралес заявлял, что между организациями «различной философской ориентации» возможно единство «политической ориентации». Например, существует философское различие между марксизмом и христианством. «Но христианские революционны силы и марксистские революционные силы имеют стратегические цели, политико–стратегические общие цели, тактические общие цели, и, включительно, они, начиная с анализа реальности, придут к планированию как цели созидания социалистического общества, с научным смыслом, научным умом. Понимая социализм с научной точки зрения». Так что, в философии могут быть различия, однако, в политической борьбе идеологические различия не препятствуют борьбе за общность стратегических целей.

17 сентября 1973 г. Рикардо Моралес был схвачен в Манагуа, и 18 сентября было объявлено о его смерти. 19 сентября произошла грандиозная демонстрация молодежи, которая сопровождала их похороны.

Позже «команданте» Джейм Вилок напишет: «История Риккардо Моралеса Авилеса, с любого возможного угла зрения, есть собственная история революционной организации, в которой он участвовал до последнего его часа. …Рикардо Моралес является тем, кто с лучшими условиями до сегодняшнего дня достиг синтеза мысли наиболее передовой и наиболее полной в панораме революционной культуры Никарагуа».

После знакомства с политическим наследием Карлоса Фонсеки Амадора и Риккардо Моралеса Авилеса, как лидеров сандинистской революции на её последнем этапе, становится ясно, что политическая эволюция этой революции, в определенной степени, отразилась на эволюции её руководства. Революционное движение в Никарагуа началось на рубеже 50–60‑х годов c того пункта, на котором она закончилась в начале 30‑х со смертью Сандино. Карлос Фонсека и другие молодежные вожди сандинистской революции прошли свой путь от либерально–христанских иллюзий до марксистско–социалистических идей. Этот путь они прошли не в схоластических дискуссиях, (которые были характерны для «комдвижения» в странах послевоенной Западной Европы), а через партизанские лагеря и сомососовские тюрьмы, через поражения и смерть своих соратников. Наконец, через трагический опыт партизанских движений в странах Латинской Америки 60‑х годов и социалистического правительства в Чили. Фонсека пришёл окончательно к марксизму после пребывания на революционной Кубе, сделавшей свой социалистический выбор. И всё–таки он не был коммунистом, коммунистическая теория для него оставалась, прежде всего, европейским феноменом. Он был уверен в возможности «третьего пути» в латиноамериканской революции, которая реализовала бы идеал национального христианского социализма.

Карлос Фонсека Амадор погиб в бою 7 ноября 1976 года.

Узнав об этом, находившийся в тюрьме Томас Борхе, «одержимый богом ярости и дьяволом нежности», написал очерк «Карлос, рассвет уже не есть напряженное ожидание» (опубликован после победы сандинистской революции), в котором он подробно описал политическую биографию Фонсеки.

«Сегодня для нас и для нашего народа, рассвет перестает быть напряженным ожиданием; завтра, однажды, вскоре засветит неизвестное солнце, которое осветит землю, которую нам обещали наши герои и мученики. Земля с изобильными реками молока и мёда, где расцветут все плоды, за исключением плода бесчестия, и где человек будет братом человеку, и на которой воцарит любовь, великодушие и героизм, и у чьих ворот наш народ, будучи ангелом с охраняющим огненным мечом, воспрепятствует возвращению эгоизма, высокомерия, тщеславия, коррупции, насилия и жестокой и агрессивной эксплуатации одними людьми других.

За это мы боролись, за это проливали кровь Аугусто Сезар Сандино, Карлос Фонсека и сотни никарагуанских патриотов и революционеров».

После победы народного восстания 19 июля 1979 г. в речи на торжественном (символическом) захоронении Карлоса Фонсеки Амадора на площади Революции 7 ноября (в третью годовщину его гибели) Томас Борхе сказал:

«Карлос живет в организации революционной партии, которая называется сейчас и будет называться всегда Сандинистский Фронт Национального Освобождения, которая приведет в свои ряды всех достойных и честных мужчин и женщин Никарагуа. …Карлос «есть солнце нового рассвета».

Среди девяти «командантес», кторые возглавили руководство СФНО лосле победы Никарагуанской революции в 1979 г., — Томас Борхе был единственным человеком, оставшимся в живых из основателей Сандинистского Фронта.

«Томас, Томас! Ни шагу назад!» кричали ему люди. Команданте Томас Борхе, основатель Сандинистского Фронта, наиболее смелый и способный, не обращается к толпе, а говорит вместе с ней. Его речи являются, можно так сказать, созданными всеми, являются не уроками, а беседами. Будучи кусочком народа, от которого он питается, революционный лидер обращает к народу слова,

идеи и свой пыл, которые от народа исходят, и таким образом, продвигается вперед, освящая память, реалии, пути: когда нет дистанции между властью и народом, речь превращается в большую церемонию объединения и составляется так, как действие творчества, непрекращающийся процесс коллективного творчества революции на марше», — пишет о нём бразильский писатель Эдуардо Галеано в предисловии к сборнику речей и выступлений Томаса Борхе «Первые шаги Сандинистской народной революции».

«Мы являемся, по существу, антидогматиками, потому что мы являемся реалистами», — говорил Томас. — «…Вооруженный народ есть истинная демократия».

Выходец из самых низов народа он разговаривал с ним на понятном ему языке, популярно излагая историю и программу Сандинистской революции, её цели и её проблемы. В своей речи на праздновании II годовщины Сандинистской Народной Революции и XX годовщины основания Сандинистского Фронта Национального Освобождения 19 июля 1981 г. он говорил о неотделимости СФНО от никарагуанского народа. «И когда мы говорим о народе, мы не имеем в виду аморфную сумму индивидов, а сознательно организованный народ. Невозможно укреплять революционную власть без развития качественно и количественно народных организаций. Без трудового народа как протагониста и мастера перемен революция останавливается и загнивает, так сказать, перестает быть Революцией».

Никарагуа перестала быть неизвестной точкой на мировой карте, она «интегрировалась в революционный поток нашей эры». Она завоевала авторитет не только в Центральной Америке, не только в Латинской Америке, но и во всём мире. «Мы уже гордимся быть никарагуанцами». Революция перешла границы Никарагуа. «Латинская Америка находится в сердце никарагуанской Революции, и никарагуанская Революция также находится в сердце Латинской Америки».

«Мы создаем новое общество, — говорил Борхе, — в котором с каждым днем будет стыдно быть индивидуалистом, где человек не будет товаром; общество, где трудящиеся будут основной силой развития…»

В других своих выступлениях Томас Борхе разъяснял политическую суть СФНО, основной целью которого является «упразднить до последних остатков эксплуатацию и создать новое общество».

«Революционная партия нового типа не похожа ни в чём на старые и разлагающиеся партии прошлого. Партия, которая не приручена ни страхом, ни оппортунизмом, ни сектантством, ни элитаризмом, ни личными амбициями кого–либо. Партия, которая одновременно имеет гибкую тактику, способна быть непреклонной перед несправедливостью и эксплуатацией и быть нетерпимой с оппортунизмом и другими отклонениями, в которые имеют обыкновение впадать некоторые революционные организации».

Но, кроме всего прочего, это партия, которая умеет действовать.

«Сандинист есть тот, кто заботится больше о народе, чем о себе самом», — считал Борхе. — «Мы должны иметь высшую мораль для того, чтобы быть детьми Сандино».

Сандинистская революция была совершена не только для того, чтобы решить собственные проблемы страны, но и для того, чтобы «сделать шаг вперед в освобождении Латинской Америки».

«Умереть за родину и революцию не есть жертва: есть самая большая привилегия… Жизнь революционера есть вода, превращённая в вино… Жизнь революционера есть солидарность с народом, дисциплина, верность… Народ есть, должен быть для сандинистов как божественный огонь, столь же жизненный как воздух, как вода, как пища. Народ есть для сандинистов корень и горизонт, начало и конец».

Одной из болезненных тем Сандинистской революции, раздуваемой на страницах оппозиционной прессы, стала проблема соблюдения «прав человека». Томас Борхе по этому поводу выступал ни один раз в разных аудиториях, в том числе и за рубежом.

«И политическое руководство этой революции, и правительство, которое сформировало это руководство, приняли непоколебимое и необратимое решение быть на стороне достоинства человека, прав человека», — заявлял он. — «Революция приняла историческое решение никого не расстреливать; в том числе в течение войны, а тем более после победы…»

По поводу оппозиции он считал так: «Традиционные партии этой страны …хотят продолжать жить и упрямо отказываются помещаться в музей. Мы не препятствуем им продолжать жить, они вымрут естественной смертью, чтобы уступить место появлению современных, новых, отличных партий… Они не являются противниками, которые нас беспокоят. Это они обеспокоены».

Отношение «команданте» к культуре и искусству было истинно «пролетарское». Выступая перед писателями 18 февраля 1981 г. он говорил:

«…Лишь присутствие революции придает искусству новую ценность и, что то же самое, превращает его в ересь, ересь, которая, может быть, завтра будет догмой, но которая сегодня есть революционное выражение».

Революционер есть мечтатель и поэт, потому что «невозможно быть революционером без слёз в глазах, без маски в руках».

«Поэты сегодня, истинные поэты сегодня — это те, которые набрасывают эскизы завтра; художники конструируют словами, глиной, акварелью, макетами то, что будет служить основой обществу будущего».

На Международном юридическом семинаре в 1981 г. Борхе вновь говорил о революции и «правах человека».

«Революционная борьба нас научила, что революция, которая боится народа, которая не верит в народ, не есть революция, что революция есть народ, что народ есть революция».

«Мы определенно хотим сказать, что общественные классы во власти устанавливают свои нормы. Не может быть, если не перестать быть объективными, говорить о юстиции, праве и законе вообще. Есть право, юстиция и закон рабовладельцев против рабов…, есть право, юстиция и закон эксплуататоров против эксплуатируемых, так же как есть право, юстиция и закон революционных классов против реакционных классов: право революции, юстиция и закон революции».

Борхе отвечал на обвинения в нарушении прав человека, цитируя классика испанской литературы Мигеля Сервантеса: «Лают, Санчо, это сигнал того, что мы продвигаемся вперёд». Сигнал, скажем, того, что мы находимся в процессе свершения революции, сигнал, что мы идем правильной дорогой. …Это первая революция без расстрелов, без слезоточивых бомб и с habeas corpus, в истории человечества».

Борхе неоднократно подчеркивал, что революция не может ни совершать ошибок, но для этого существует народ, который не есть «стадо», не «группа дураков»: «Революции совершаются людьми, и люди могут ошибаться, виденье народа есть глобальное виденье, есть глубокое виденье и может помочь людям революции допустить меньше ошибок».

Но в связи с этим он обращал внимание на идеологический смысл так называемой «свободы слова». «Свобода слова есть свобода говорить правду, свобода слова есть свобода корректной и справедливой критики. Свобода врать не может быть свободой слова, …необходимо бороться против атак вражеской идеологии…»

Это — идеологическая борьба, и против клеветы на революцию необходимо распространять правду о революции.

Основополагающей целью революции Борхе определял достижение «освобождения человека». Достичь освобождения человека означает не только достичь социальной справедливости, не только означает покончить с невежеством…

«…Ключ освобождения человека: пока мы не покончим с эгоизмом, мы не сможем достичь освобождения человека, и пока мы не достигнем освобождения его, мы не завершим наши революционные мечты. Основополагающим будет то, когда человек будет жить для человека, когда человек живет не для себя самого, а будет способен открыть двери сердца и вручить его другим. В этот день мы свершим революцию».

Революция есть «ответ отчуждению» человека, но одновременно революция производит свою контрреволюцию. В истории нет ни одного случая, при котором совершалась революция без того, чтобы одновременно не происходила контрреволюция.

«Наша революция совершена не для того, чтобы поддерживать эксплуатацию человека человеком, не для того, чтобы поддерживать привилегии миллионеров, она совершена для того, чтобы высвободить право униженных и бедных…»

Однажды Борхе сказал: «Мы, никарагуанские революционеры, не спрашиваем, по кому звонят колокола. Мы знаем, что колокола звонят в солидарность народов, когда народы борются, потому что человек имеет призвание к солидарности. …Мы являемся народом, маленьким народом, и мы не можем выжить перед атаками наших врагов, не рассчитывая на поддержку других народов».

«Клевета и контрреволюционная агрессия есть исторический закон. Более того, для измерения качества революции, необходимо сосчитать число клевет и контрреволюционных агрессий».

Какова в Никарагуа социальная база контрреволюции? — задавал вопрос Борхе и отвечал: «Вытесненные или поражённые революционной властью классы, вчерашние и сегодняшние паразиты, преступники, криминальные эксгвардейцы и идиоты. Я не встречал до сих пор, — я встречался со многими, — хотя бы одного преступника, который симпатизировал бы революции, не встречал хотя бы захудалого поэта, который симпатизировал контрреволюции».

Какова социальная база Революции? — продолжал он. «Рабочие, крестьяне, наиболее значимые никарагуанские интеллигенты, широкие сектора средних групп населения, лучшие журналисты на стороне Революции».

Отвечая на обвинения в интернационализме, Борхе заметил, что «мы имеем наследие и усвоили уроки Сандино и Фонсеки». Поэтому «человеческая солидарность есть наше принципиальное богатство».

Ещё в своем очерке о Фонсеке он писал: «Победа вооруженной борьбы на Кубе, более чем радость, явилась раздвижением неисчислимых занавесов, вспышкой выстрела, которая осветила далеко за наивные и скучные догмы момента. …Фидель был для нас воскресшим Сандино, ответом на наши скрытые мысли, оправданием еретических снов за несколько часов раньше. …Победа вооруженной борьбы на Кубе разбудила энтузиазм никарагуанского народа и стимулировала борьбу против тирании».

На вопрос, являются ли народы Америки реально независимыми и суверенными, он отмечал, что в Латинской Америке не произошла промышленная революция, она потерпела крушение именно из–за аграрной олигархии, которая остается «хозяйкой» средств производства на латиноамериканском континенте. «Эта олигархия… контролирует армию горилл в Латинской Америке, которая ей служит и служит наиболее реакционным интересам Соединенных Штатов».

Выступая в Народном автономном университете Мехико (24 сентября 1981 г.) на церемонии присвоения ему звания почетного доктора, Томас Борхе сказал:

«Революция принуждала нас к учёбе, и учёба принуждала нас к революции». «Наша революция — это героическое творчество… Это, как любая революция, — река, которая течёт по неизвестному руслу; поэтому никарагуанская Революция совершена не для того, чтобы её переводить под копирку на другие опыты, а для того, чтобы её принимали в расчет как пример, как объект изучения».

Как политик Томас Борхе обладал трезвым взглядом на политическую реальность. Выступая перед студентами университета в Амстердаме в октябре 1983 г., он признавал:

«Наши страны подчинены международному экономическому порядку, который, в сущности, есть диктатура нищеты, обязательного наследия наложенного отсталостью и рабством. …Североамериканский империализм есть защитник этого естественного порядка». Поэтому, не имея официального характера колонии, Никарагуа превратилась в то, «чем являются все колонии: в кладбище и в публичный дом». Как следствие этого, борьба национального освобождения неизбежно стала социальной революцией. Революция дала народу «коллективную надежду», потому что он понял, что с революцией появляется конкретная возможность развития, которая противопоставлена «постоянной цепи нищеты, которой нас заковали». «Но Никарагуа уже нашла дверь, чтобы выйти из ада и имеет в своих руках ключи от рая».

Здесь он вновь объяснял, как трудно трансформировать «зависимую» капиталистическую экономику. Говорил о необходимости «смешанной экономики», о «политическом плюрализме».

На теологическом Конгрессе в Мадриде он говорил о христианстве и сандинизме: «Некоторые моральные принципы христианства являются моральными принципами революции, приложенными к конкретной реальности Никарагуа». Но «нельзя служить Богу и богатству», так как «богатые являются ворами или сыновьями воров». Он напомнил, что в Латинской Америке священники «всегда идентифицировались с бедными».

В Барселоне (сентябрь 1983 г.) он задал вопрос: европейцы ли открыли Америку?

Создается впечатление, сказал он, что 1492 год — это дата открытия Америки европейцами.

«Но, после почти пяти веков Европа не закончила открывать Америку». Латиноамериканец сегодня требует быть признанным равным. Когда Европа поймет это и оценит, тогда возможно можно будет утверждать, что «открыт, наконец, континент, который обнаружил Христофор Колумб».

«Цель нашей революции есть гармония человека как индивида и человека как социального существа». Команданте Томас Борхе был убежден в том, что общество «авторизует» и требует полной реализации человека, без «вреда для социальной реализации в целом».

Эту мысль развил в своем интервью Марте Харникер в июне 1983 года, названном «Никарагуа: Большой вызов», член революционного правительства «команданте» Джейм Вилок:

«Мы, следуя строго национальным интересам, начали развивать проект, который попытается построить действительно страну, во–первых, гарантируя ее суверенитет: чтобы страна была суверенной, чтобы существовала как таковая, и, во–вторых, чтобы ее ресурсы были эксплуатируемы ради национальных интересов, а не иностранных интересов. …Мы хотим сформировать в Никарагуа реальную и истинную социальную систему и завершить ее. Хотя бы в определенном смысле начать делать это».

В связи с этим одной из первых проблем, с которыми столкнулось сандинистское руководство, он назвал вопрос: возможно ли сосуществование буржуазии как таковой с революционной властью? Он лично считал это невозможным, так как «главный и характерный элемент капиталистического общества есть власть делать то, что должно делать, разрывая все правила игры, когда это необходимо сделать».

Буржуазия привыкла быть воинственной и господствующей силой в идеологическом, культурном и социальном смысле, а сейчас не она являются господствующей. «Здесь финансовая буржуазия, которая имела господство над остальной экономической структурой, была вырезана под корень». Олигархия исчезла. «То, что осталось, это секторы не организованной промышленной буржуазии и аграрной буржуазии местного значения…»

На вопрос: считает ли он, что возможен стратегический союз с христианами, и в частности, с католической церковью, Вилок ответил в том смысле, что действительно определенные религиозные «сектора» участвовали и поддерживали революцию. Но: «Когда Сомоса был способен сохранять порядок, Церковь находилась с Сомосой. Почти все епископы, до Обандо Браво включительно, в первые годы были сомосовцами, но в один определенный момент, в который Сомоса превратился в препятствие для спасения порядка, и буржуазия ищет другой выход, превращается в антисомосистскую, но для сохранения буржуазного порядка. Это и есть то поведение, которое принимает эклезиастская иерархия».

Такую же жесткую позицию Вилок, который студентом находился в Чили во время драматических событий 1973 г., выразил и по отношению критики революционного правительства Никарагуа в «либеральной» печати.

«Свобода печати, как ее понимает буржуазная демократия, при всей критики, которую содержит, не ставит вопрос изменения режима. Когда информация или орган прессы угрожают системе, их просто устраняют».

По поводу контрреволюционной агрессии против Никарагуа Вилок подчеркнул: сандинисты знали, что борьба против Сомосы была борьбой против «империи». Никарагуа была страной, которая принадлежала к «схеме власти», создаваемой в течение долгого времени, большим трудом и многими ресурсами США.

«Мы представляем опасность для Соединенных Штатов не только потому, что являемся страной, которая имеет независимую внешнюю политику, которую они оценивают негативно для их интересов, не только потому, что являемся для них «советской базой», но в основном потому, что представляем разрыв классической схемы господства для Латинской Америки». Эта схема представлена в согласовании трех систем власти: олигархия, эклезиастская реакционная иерархия и военные, — с которой порывает Сандинистская революция.

Вилок говорил о том, что никарагуанская революция, разобьет «общую модель власти империализма», приблизит ее к финалу, она есть «начало конца империализма».

«И возможно мы будем бороться против Соединенных Штатов еще раз, и именно не потому, что мы следуем большевистской революции или следуем кубинской революции, а потому есть нечто существенное в борьбе за свободу и независимость в Латинской Америке: необходимо противостоять империализму для того, чтобы быть свободными».

«Если мы хотим, что бы однажды Латинская Америка стала свободной, независимой, что бы следовала своим собственным путем, чтобы могла иметь право на свое собственное развитие, на свое собственное благополучие, необходимо бороться против североамериканского империализма».

Итак, знакомство с политическими записками и высказываниями основателей СФНО и руководителей Сандинистской революции, позволяет сделать вывод о том, что «сандинисты» считали себя «марксистами», но не называли себя «коммунистами» (кроме Р. Моралеса) и избегали употреблять слово «социализм». Марксизм для них был «научным проводником никарагуанского революционного процесса». Они признавали его как научное учение, адекватно отражающее социально–экономическую сущность современной политической ситуации. Между марксизмом и «сандинизмом» они видели «основополагающее сходство». Это сходство позволяло оценивать марксизм как революционную теорию, как «научное наследие», с которым «эксплуатируемые классы многих народов мира, поняв социальные условия эксплуатации, шли на борьбу, что бы изменить их». Как говорил Риккардо Моралес Авилес: «Нужно изучать нашу историю и нашу реальность как марксисты и изучать марксизм как никарагуанцы».

Изучать марксизм, «как никарагуанцы», означает использовать его как научную модель, интерпретирующую трансформацию реальности, как «некий теоретический образец, предназначенный быть проводником революционной практики» Теоретическое изучение марксизма и революционного опыта предполагает, что это должно быть творчески приложимо к «реальности собственной истории».[37]

«Марксизм в сандинизме» опосредован двумя традициями национальной борьбы эксплуатируемых и угнетенных классов Никарагуа: борьба Аугусто Сезаря Сандино и двадцатилетняя революционная борьба, «в которой народ и авангард влияли друг на друга в диалектической манере». «Таким образом, речь идёт о марксизме, по своему традиционному характеру, предшествовавшему сандинистской борьбе в Никарагуа, который был воспринят не только в его классических текстах, а также в революционном опыте, научной систематизацией которого были эти классические тексты, и который, в свою очередь, продолжил, обогатив, наследие классиков».

«Сандинисты» 60–70‑х годов XX века утверждали, что «модель связи» между марксизмом и сандинизмом будет наилучшим образом понята по мере того, как в Никарагуа будет создаваться «лучшая революционная теория». Однако история распорядилась иначе: никарагуанская «революционная теория» так и не была реализована. В 1990 году «сандинисты» потерпели поражение на президентских и парламентских выборах и уступили власть буржуазным партиям.

Сандинистская революция осталась в анналах истории Латинской Америки XX века, как уникальная революция, пришедшая к завоеванию власти вооруженным путем и потерявшая ее мирным (электоральным) путем.

Весной 2007 года в результате очередных президентских выборов в Никарагуа Даниэль Ортега вернулся к власти. Его победа, как и возвращение к власти Уго Чавеса в Венесуэле, свидетельствует о том, что, несмотря на трагические перипетии, антиимпериалистическая «латиноамериканская революция» продолжается. Она все больше приобретает свои специфические «континентальные» черты, отличающие ее от классической, европейской, модели «революции».

Заключение

ГОСУДАРСТВО И РЕВОЛЮЦИЯ

Латиноамериканская революция как особый феномен Новейшей истории может быть адекватно понят и оценён лишь при условии рассмотрения его вне европоцентристской парадигмы политического мышления. Несмотря на то, что история народов Латинской Америки, начиная с XVI века, интегрирована в историю Европы, это — континентально разные истории, истории разных цивилизаций.

В Латинской Америке существенно иной является роль государства, исторически сформировавшегося иначе, чем в Европе. Это особый латиноамериканский тип государства, специфическим признаком которого является не совпадение «политической власти» и «государства», которые здесь никогда не были тождественны. Это наложило свой особый отпечаток на всю Новейшую историю Латинской Америки и, в том числе, на специфический феномен Латиноамериканской революции.

Здесь «политическая власть» никогда не являлась «священной коровой». Борьба за власть (в том числе и вооруженным путем) традиционно считалась вполне законным правом, была легитимна, не рассматривалась как антигосударственное преступление. Напротив, посягательство на изменение государственного устройства всегда расценивалось как преступление.

Отсюда и другое значение политических «партий», также как и другая семантика политических терминов («демократия», «свобода», «право» и пр.). О какой «демократии» и Habeas corpus может идти речь в стране, в которой, например, девяносто процентов населения безграмотно, а национальная элита, которой принадлежат все ресурсы страны, составляет всего несколько процентов?! И, конечно, во всех странах Латинской Америки традиционно решающую политическую роль играла и играет армия («Национальная гвардия»), как самостоятельный институт политической власти.

В современной политологии необходимо различать понятия «политическая власть» и «государство».

Так, например, сегодня международная «Олигархия» — это современная «концептуальная власть», нанимающая своих «менеджеров» (правительство или парламент) для осуществления своей политической власти. Это и есть политика.

Но политическая власть не может существовать без своего объекта — народа. Власть без народа — это исторический нонсенс! Политическая власть — это форма общественных отношений между субъектом и объектом власти, своеобразный «общественный договор» между государством и народом.

Французский мыслитель XVIII века Ж. — Ж. Руссо называл это «суверенитетом власти», а его последователь американский мыслитель начала XIX века Т. Джефферсон — «народным суверенитетом», утверждая, что никто не может быть лишён права участвовать в создании государственной власти и контроля над нею, если же власть попирает права народа, последний вправе переменить правительство и заменить его таким, которое наилучшим образом служит его интересам. Его современник Т. Пейн называл это право «верховной властью народа».

Государство («государственная машина») является лишь реализатором политической власти. Государство делает политическую власть фактом общественной жизни. Государство в узком смысле есть «Администрация» политической власти. Таким образом государство становится субъектом политической власти, а политика («общественное управление») становится одной из функций государства. Сегодня главная роль государства в политической системе — контроль над национальными ресурсами, а осуществление политической власти означает максимальный доступ к ним, который принадлежит современной «олигархии».

Так называемые «политические элиты», как писал немецкий социолог М. Вебер, «включают лиц, осуществляющих в государстве власть на основе гегемонии, принимающих в рамках политической системы главные решения, отдающие приказы и контролирующих посредством бюрократического аппарата их выполнение. …Элиты представляют собой относительно организованные меньшинства, осуществляющие политическую власть над обществом в целом…, они выполняют посредническую функцию и функцию управления государством».

Сегодня ни один президент страны не может повторить слова Людовика XV: «государство — это я!» Напротив, в современных странах нередки случаи, когда «правители» (президент, королева или глава правительства) не имеют никакой политической власти. Не обладают политической властью и многие парламенты или конгрессы, через посредство которых она осуществляется политическими «партиями», то есть фактически — определенными общественными группами («финансово–экономическими кланами»).

Ещё американский мыслитель XVIII в. А. Гамильтон рассматривал государство как «полезное орудие», которое во имя законности и порядка должно служить интересам властей предержащих и сдерживать активность тех, кто власти лишён. Критерий силы государства заключается в его способности защищать привилегии меньшинства от анархии большинства. «В наиболее общем виде концепция глобализации мирового сообщества заключается в концентрации мировых ресурсов под управлением единого субъекта; стандартизация политических, экономических, социальных и других институтов и процедур, а также в формировании единых стереотипов восприятия действительности».[38]

В свете всего вышеотмеченного, становится понятным то, что латиноамериканский континент (и страны Карибского бассейна) стал первым плацдармом «революционной» войны против экспансии «мирового правительства» (прежде всего США) — центра действительной «политической власти» в странах Латинской Америки, где «правительства» («государственная машина»), созданные «национальными» элитами, выполняли (и выполняют) лишь роль её Администрации. Поэтому имеет смысл подчеркнуть, что «Латиноамериканская революция» сегодня является политическим процессом, который на рубеже XX и XXI веков отражает актуальные проблемы кризиса современного общества в его глобальном измерении. Вместе с тем она представляет собой не локальные и временные «очаги» «партизанского движения», а континентальный перманентный («латентный») процесс, истоки которого находятся глубоко в истории континента.

Особый феномен «Латиноамериканской революции» обусловливает необходимость концептуального уточнения самого понятия «революция», стереотипно закрепившегося в европейском политическом сознании соотвественно марксистской парадигме. На протяжении всего XX века именно В. И. Ленин считался в «марксистских кругах» мира величайшим (и единственным) теоретиком и стратегом революции. Этот миф привел к многочисленным трагическим «ошибкам» революционного движения XX века во многих странах мира, в том числе и в Латинской Америке, и стоил цивилизации XX века огромных человеческих жертв. Между тем нигде и никогда революции не совершались по ленинскому сценарию, в том числе и в России в 1917 году.

Современный политолог С. Кара — Мурза пишет сегодня: «В данном случае исключительно узкое и ограниченное марксистское понятие служит фильтром, который не позволяет нам увидеть целые типы революций, причем революций реальных, определяющих судьбу народов. Большинство образованных людей… не видят даже революций, которые готовятся и происходят у них прямо на глазах — они считают их не слишком существенными явлениями. Тем более они не могут почувствовать приближения таких революций. Значит, общество теряет саму возможность понять суть того исторического выбора, перед которым оно оказывается в момент революции».[39]

Жан — Жак Руссо в свое время писал: «Сильнейший никогда не бывает достаточно силён, чтобы быть постоянно господином, если только он не превращает свою силу в право, а повиновение в долг…»

Политическая власть во многих современных государствах (прежде всего, в Латинской Америке) сегодня все чаще переходит допустимую грань государственного насилия, тем самым провицирует насильственное сопротивление, которое в конечном счете, рано или поздно, приводит к революционной смене политической власти и типа государства.

Ещё Мартин Лютер провозгласил, что, когда правительство вырождается, порождая тирана, нарушающего законы, его подданные освобождаются от обязанности повиноваться. Французская Декларация прав человека сформулировала следующий принцип: «Когда правительство нарушает права народа, восстание является для народа самым священным его правом и самой важной его обязанностью».

Современная теория революции, в том числе Латиноамериканской революции, должна исходить из понимания того, что субъектом революции всегда является народ.

И за народом остается последнее слово в истории!

Библиография

1. Белят М. Никарагуа: портрет в чёрно–красных тонах. — М.: АПН, 1987. — 392 с.

2. Галеано Эдуардо Вскрытые вены Латинской Америки — М.: Прогресс, 1986. — 400 с.

3. Горнов М. Ф., Ткаленко В. Г. Латинская Америка. Опыт народных коалиций и классовая борьба. — М.: ИПЛ, 1981. — 120 с.

4. Горнов М. Ф., Смирнова Н. Ю. Никарагуа: возрождённая земля Сандино — М.: ИПЛ, 1986. — 158 с.

5. Григулевич И. Р. Эрнесто Че Гевара и революционный процесс в Латинской Америке. — М.: Наука, 1984. — 302 с.

6. Зорина А. М Камило Сьенфуэгос — герой кубинской революции — М.: Наука, 1966. — 72 с.

7. Идейное наследие Сандино (Сборник документов и материалов) /род ред. И. Р. Григулевича и др. — М.: Прогресс, 1985. — 360 с.

8. Кара — Мурза С. Г. Манипуляция сознанием. — М.: ЭКСМО-Пресс, 2002. — 832 с.

9. Кара — Мурза С. Г. Революции на экспорт. — М.: Алгоритм, ЭКСМО, 2006. — 528 с.

10. Кастро Фидель История меня оправдает — Гавана, «Сиенсиас социалес», Кубинский институт книги, 1975. — 215 с.

11. Колесов М. С. Философия и культура Латинской Америки — Симферополь: Симферопольский государственный университет, 1991. — 143 с.

12. Леонов Н. С. Очерки новой и новейшей истории стран Центральной Америки — М.: Мысль, 1979. — 328 с.

13. Листов В., Жуков В. Тайная война против революционной Кубы — М.: ИПЛ, 1966. — 180 с.

14. Монтефиоре Симон С. Сталин: двор Красного монарха — М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2005. — 767 с.

15. Прието Альберто Герои борьбы за освобождение Латинской Америки. — Гавана: Изд. «Хосе Марти», 1985. — 104 с.

16. Сармьенто Доминго Фаустино Цивилизация и варварство. Жизнеописание Хуана Факундо Кироги, а также физический облик, обычаи и нравы Аргентинской республики — М.: Наука, 1988. — 272 с.

17. Сеа Леопольдо Философия американской истории. Судьбы Латинской Америки — М.: Прогресс, 1984. — 352 с.

18. Сериков А. Никарагуа: солнце из огня — М.: Советская Россия, 1986. — 112 с.

19. Уоддис Джек «Новые» теории революции — М., Прогресс, 1975. — 521 с.

20. Фонер Филипп С. История Кубы и ёе отношения с США. 1492–1845. (от завоевания Кубы до «эскалеры») — М.: ИЛ, 1963. — 326 с.

21. Фонер Филипп С. История Кубы и ее отношения с США 1845–1895 (от «аннексизма» до второй войны за независимость) — М.: ИЛ, 1964. — 368 с.

22. Хименес Антонио Нуньес В походе с Фиделем, 1959 — Гавана: Изд. Хосе Марти, 1986 — 273 с.

23. Чемшит А. А. Государственная власть и политическое участие. — Киев: УЦДК, 2004. — 528 с.

24. Borje Tomas La axioma de la Esperanza — Spain: Deslee de Brauwer, S. A., 1984. — 181 p.

25. Borge Tomas Los primeros pasos. La Revolucion popular Sandinista. — Mexico: Siglo vientiuno editores, 1981. — 302 p.

26. Cabezas Omar La montana es algo mas que una inmensa estepa verde — Managua: Editorial Nueva Nicaragua, 1982. — 259 p.

27. Cueva Agustin y otros La filosofia y las revoluciones sociales, Mexico, DF.: Ed. Grijalbo, SA., 1979.

28. Chile. Libro negro — Koln: Pahl — Rugenstein, 1974. — 228 p.

29. Debray Regis Revolucion en la Revolucion? / «Cuadernos de la revista Casa de las Americas» № 1, — La Habana, Enero de 1967. — 111 p.

30. Debray Regis La critica de las armas — Espana: Siglo Veintiuno editores. SA., 1975. — 291 p.

31. Debray Regis Las pruebas de fuego. La critica de las armas 2. — Espana:.Siglo veintiuno editores. 1976. — 339 p.

32. El Diario del Che en Bolivia, noviembre 7, 1966 a octubre 7, 1967 — La Habana: Instituto del libro, 1968. — 346 p.

33. Guevara Ernesto Che Pasajes de la guerra revolucionaria. — La Habana: Ediciones UNION, Narraciones, 1963. — 127 p.

34. Morales Aviles Ricardo Obras. No pararemos de andar jamas, 2 ed. — Managua: Nueva Nicaragua, 1983. — 172 p.

35. Sandino Augusto C. El pensamiento vivo, Tomo I, Segunda edicion. — Managua: Nueva Nicaragua, 1984. — 409 p.

36. Sandino Augusto C. El pensamiento vivo, Tomo II, Segunda edicion. — Managua: Nueva Nicaragua, 1984. — 514 p.

37. Teoria y practica revolucionarias en Nicaragua. Curso breve de marxismo. V. I. — Managua: Ediciones Contemporaneas, 1983. — 492 p.

38. Torrijos Omar La batalla de Panama — Buenos Aires: Editorial Universitaria, 1975. — 125 p.

39. Fonseca Carlos Obras. Tomo I. Bajo la bandera del sandinismo. — Managua: Nueva Nicaragua, 1982. — 440 p.

40. Fonseca Carlos Obras. Tomo II. Viva Sandino. — Managua: Nueva Nicaragua, 1982.. — 199 p.

Примечание: книга Эрнесто Че Гевары «Партизанская война: один метод» использована в электронном издании [http.//nbp–info.com/new/lib/gev_pv/].

Примечания

1

В русском издании название книги Эрнесто Гевары было переведено некорректно: «Эпизоды…», что не соответствует ее содержанию. Здесь и далее — перевод с испанского автора.

2

Обстоятельства гибели Камило Сьенфуэгоса до сих пор остаются неясными. Имея в виду короткий маршрут из Камагуэйя в Гавану, пилоту незачем было сворачивать к морю. Ясно, что неожиданная смерть Камило, была связана с его участием в расследовании «мятежа» Умберто Матоса, которого фактически не было. Но выступление Матоса могло иметь серьёзные последствия для авторитета Фиделя в определённых либерально–буржуазных кругах. Обвинение Матоса к гибели Камило Сьенфуэгоса на суде даже не прозвучало. Но зато оно публично неоднократно прозвучало на площадях Гаваны. Любимец народа Камило был убит. Его «убийца» — Умберто Матос должен быть наказан. Is fecit cui prodest — говорили древние — «сделал тот, кому это выгодно»!

3

Через восемь лет то же самое о нём скажет Фидель.

4

Следует напомнить, что в то время (1953 г.) в СССР был свой политический кризис, связанный со смертью Сталина и арестом Берия.

5

Впоследствии Н. И. Леонов стал известным советским латиноамериканистом. Сегодня он — генерал–лейтенант КГБ в отставке

6

Следует обратить внимание на эти две даты, между которыми — полгода (!). Вряд ли его работа по подготовке «боливийской операции» требовала столь глубокого и долгого конспирирования. свою правоту». Читая внимательно содержание письма, в котором немало «странных» намёков, нельзя ни задаться вопросом, почему его последние письма близким полны разочарования и безнадежности? Они явно свидетельствуют о том, что Че не собирался возвращаться на Кубу, что разрыв с Фиделем окончательный, что прощание с детьми последнее… Однако Че не был фаталистом, напротив он всегда был неиссякаемым оптимистом. Зачем нужно было отказываться от кубинского гражданства, званий и клясться в любви к Фиделю, если Че собирался жить и продолжать борьбу? Зачем надо было прощаться с детьми и перепоручать их государству, если бы он был уверен, что останется жив? Такие письма пишут люди, которые з н а ю т, что они должны умереть.

7

Однако этот факт, который относится к 1964 году, подтверждает лишь то, что Че, действительно, занимался подготовкой революционного подполья в странах Латинской Америки, и, как известно, далеко не только в Боливии. Но это отнюдь не означает, что сам Че намеревался лично отправиться именно в Боливию. Напротив, не было никакого ни политического, ни военного смысла в том, что бы Че возглавил лично небольшую группу партизан в Боливии на начальном этапе её организации.

8

Здесь и далее перевод с испанского «Дневника Че в Боливии» осуществлен автором по первому кубинскому изданию 1968 года.

9

Отколовшаяся от компартии группа Масетти, командира партизанского отряда, погибшего в горах Аргентины.

10

Этот разговор примечателен в том смысле, что свидетельствует об отсутствии предварительного согласования организации партизанского отряда в Боливии с революционным руководством страны. Это подтверждает версию о скоропалительности «боливийской командировки» Че. Это имело роковые последствия для исхода операции.

11

«Мачетес» — длинные ножи для рубки сахарного тростника.

12

Это ещё раз наводит на мысль о том, что «боливийская операция» была «личным делом» Че Гевары, поэтому он взял с собой лишь «добровольцев», лично преданных ему людей.

13

Рене Баррьентос Ортуньо (род.1919 г.) — сын испанского эмигранта и индианки. Учился в военно–авиационном училище, но был арестовывался и сидел в тюрьме. В 1952 г. вступил в армию в качес исключен за участие в националистическом движении. В 1946–1950 гг. тве лейтенанта авиации. В этом году Националистическое революционное движение (НРД) пришло к власти в результате поддержки вооруженных шахтеров. Новый президент Пас Эстенсоро отправил его на учебу в США. Вернувшись на родину, он вскоре стал генералом и командующим авиацией. После четырехлетнего перерыва Пас Эстенсорио в 1960 г. вновь был избран президентом. НРД расколось, левое крыло возглавил лидер шахтеров Хуан Лечин. Эстенсоро обратился за поддержкой к армии. Баррьентос стал вице–президентом. 4 ноября 1964 г. Пас Эстенсоро был свергнут, и власть поделили Баррьентос и Овандо Кандия (командующий сухопутными войсками). Баррьентос создал собственную партию «Боливийский революционный фронт». Под давлением США Овандо устранился от власти, но остался командующим армией. В 1966 г. Баррьентос был избран президентом страны.

14

Здесь остаётся непонятным, зачем нужно было вызывать «Таню» (и аргентинца Бустоса) в отряд, что имело трагические последствия. Опять же создаётся впечатление, что Че сам лично руководил «боливийской операцией» без координационной помощи из Гаваны.

15

Это была группа Хоакина: тогда погибли «Маркос», кубинский врач майор Антонио Санчес Диас («Негро») и боливиец Касильо Кондори Варгас («Виктор»).

16

Речь идет о высадке на берегах Венесуэлы интернационального отряда, подготовленного на Кубе, в поддержку Че. Отряд попал в засаду и был уничтожен, в нём оказались кубинцы. По этому поводу правительство Венесуэлы заявило протест Кубе и обратилось в ОАГ.

17

На самом деле группа «Хоакина» кружила вблизи старого лагеря, ожидая возвращения отряда. Между тем боливийское командование разработало план окружения и уничтожения группы. 23 мая дезертировал боливиец «Пепе», который сообщил армии всё, что он знали об отряде. Кольцо вокруг группы сужалось. Но партизаны об этом не знали, так как у них не было радиосвязи. Не было еды, лекарств и боеприпасов. Группа продолжала двигаться в поисках главного отряда..

18

Министр внутренних дел А. Аргедас Мендиета жестоко подавлял забастовки и демонстрации. 25 июня 1967 г. войска устроили погром в «свободной шахтерской зоне» Катави — Уануни (убито 80 шахтеров, ранены сотни).

19

**«Тума» был рядом Че Гевара в Сьерра — Маэстра, в Санта Кларе, в Конго как его неотлучный ординарец.

20

На самом деле так была названа операция по ликвидации группы «Хоакина».

21

Но это была правда. 30 августа отряд «Хоакина» вышел на берег реки Рио — Гранде к хижине крестьянина Онорато Рохаса, который согласился быть проводником, но вывел партизан на засаду и 31 августа во время переправы через реку они были уничтожены. Вместе с «Хоакином» погибли кубинцы «Алехандро», «Браулио», боливийцы «Пандивино», «Гевара», «Эрнесто» (боливийский врач Фредди Маймуро). Труп «Тани» был обнаружен позже и привезен в Вальегранде в сопровождении самого президента генерала Баррьентоса. В живых остался только раненный кубинец «Пако» (Хосе Кастильо Чавес). Крестьянин Рохас позже был убит. Капитан Варгос, который командовал уничтожением отряда, впоследствии сошел с ума. Об обстоятельствах гибели группы «Хоакина» стало известно только в 1971 г.

22

Речь идет об уничтоженной группе «Хоакина»

23

Автор слышал это выступление Фиделя Кастро по кубинскому телевидению, которое вызвало у него некоторое недоумение… Во–первых, это было пафосное выступление, но явно лишенное столь характерных для него эмоций, индеферентное сообщение о случившемся. Во–вторых, рефрен его речи: Че сам виноват в своей гибели, так он всегда отличался неуравновешенным характером. В-третьих, в речи ясно присутствовал намёк на то, что Че заслуживал бы большего в своей исторической значимости, если бы ни его «реакция на определенные обстоятельства».

24

В Советском Союзе «Боливийский дневник» был опубликован в октябре 1968 г. в качестве приложения к журналу «Новое время».

25

Для автора, который в это время находился на Кубе, исходя из анализа «сопутствующих обстоятельств», (которые никогда не были освещены в советской печати), можно с большой долей вероятности предположить, что после возвращения Че из последней поездки за границу между ним и Фиделем весной 1965 года произошел какой–то «серьезный» разговор. Именно в это время (после отставки Н. С. Хрущева) Фидель был намерен изменить отношения с партийным руководством Советского Союза и переориентироваться на Китай. Это и произошло позже. В 1967 г. в Гаване прошли показательные судебные процессы над старыми руководителями НСП (коммунистами) как «агентами Москвы». В документах на этих процессах и в выступлениях «обвинителей» имели место инсинуации в адрес Советского Союза, ГДР и Чехословакии (с называнием конкретных имён). Это имело следствием «охлаждение» дипломатических отношений с СССР и замену советского посла А. Алексеева–личного друга Фиделя. Очевидно, что Че (хотя и критически относился к «советскому коммунизму») не поддержал бы такой «новый курс» Фиделя. Конфликт между ними мог расколоть кубинское руководство. Вероятно, Че было сделано предложение, от которого он не смог отказаться. Он не был ни фанатиком, ни «романтиком». Он был достаточно трезвым политиком, способным адекватно оценить не только реальную политическую ситуацию, но и свои собственные возможности.

26

Автор познакомился с электронной публикацией Александра Тарасова «44 года войны ЦРУ против Че Гевары» уже после написания своей книги, и рекомендует ее читателю, который может познакомиться в ней с современными материалами биографии Эрнесто Че Гевары. [http://scepsis.ru/library/id_539.htm]

27

Пампа — равнинная лесостепь, среда обитания аргентинских «гаучос» — скотоводов.

28

*«Монтонера» («монтонерос») — повстанческое партизанское движение в горах («монтаньяс»).

29

Бананы, привезенные из Панамы, (куда они попали из Индии), впервые появились в США в 1876 г. на выставке в Филадельфии, в честь 100-летия независимости.

30

В Европе до сих пор мало кто знает, что гражданская («партизанская») война в Мексике не прекращалась на протяжении всего XX века.

31

Эту обстановку перманентной гражданской войны в Колумбии описал Габриэль Гарсия Маркез в своём романе «Сто лет одиночества».

32

О «философии освобождения» см.: Колесов М. С. Философия и культура Латинской Америки, — Симферополь, 1999.

33

Интервью Марты Харнекер цитируются по публикациям в никарагуанских газетах «Barricada» и «El Nuevo Diario» (1983–1985 гг.) из личного архива автора.

34

Здесь Дебре говорит о той речи Фиделя, о которой упоминает Эрнесто Гевара в своём «Боливийском дневнике» (и которую автор слышал в Гаване).

35

Этот побег лёг в основу сценария советского фильма «Это сладкое слово — Свобода».

36

Испанское слово «soledad» означает как одиночество, так и — тоска, томление

37

Здесь цитируется университетский учебник программы революционного правительства: Teoria y practica revolucionarias en Nicaragua. Curso breve de marxismo. V.I. — Managua: Ediciones сontemporaneas, 1983.

38

См.: Чемшит А. А. Государственная власть и политическое участие. — УЦДК, Киев:2004.

39

Кара — Мурза С. Г. Революция на экспорт — М.: Изд. Алгоритм, Изд. Эксмо, 2006.

40

Content

Колесов Михаил От Симона Боливара до Эрнесто Че Гевары. Заметки о Латиноамериканской революции

МИХАИЛ КОЛЕСОВ ОТ СИМОНА БОЛИВАРА ДО ЭРНЕСТО ЧЕ ГЕВАРЫ ЗАПИСКИ О ЛАТИНОАМЕРИКАНСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

ИМЕЙ ВЕРУ И ПРОДОЛЖАЙ

ЗАПИСКИ О ЛАТИНОАМЕРИКАНСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Часть первая. Кубинская революция

ИСТОРИЧЕСКИЙ ОЧЕРК

Глава первая ФИДЕЛЬ

Глава вторая РЕВОЛЮЦИЯ В РЕВОЛЮЦИИ? (РЕЖИ ДЕБРЕ)

Глава третья ПОСЛЕДНИЙ БОЙ КОМАНДАНТЕ ЧЕ

Часть вторая. Латиноамериканская революция

ИСТОРИЧЕСКИЙ ОЧЕРК

Глава первая КОНЦЕПЦИЯ ЛАТИНОАМЕРИКАНСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ (РЕЖИ ДЕБРЕ)

Глава вторая ТРАГИЧЕСКИЕ УРОКИ ЛАТИНОАМЕРИКАНСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Часть третья. Никарагуанская революция

ИСТОРИЧЕСКИЙ ОЧЕРК

Глава первая АГУСТО СЕЗАР САНДИНО

Глава вторая КАРЛОС ФОНСЕКА АМАДОР И САНДИНИЗМ

Заключение ГОСУДАРСТВО И РЕВОЛЮЦИЯ

Библиография

Примечания